Джеймс Форд Родс

История Гражданской войны в США. 1861–1865

«Я считаю, что… союз этих штатов вечен… мы не можем разделиться… Доверенные мне полномочия будут использованы для того, чтобы контролировать, занимать собственность и территории, принадлежащие правительству, и владеть ими».

Авраам Линкольн. Первая инаугурационная речь

(пер. А. Семенова)

© Rhodes James Ford, 1917

© Бавин С. П., перевод на русский язык, 2017

Предисловие

Это не сокращенная версия трех моих томов о Гражданской войне, а новое исследование темы, в котором я использовал свою прежнюю работу как один из многих источников. Во всех случаях, когда я заимствовал предложения, параграфы и страницы из нее, я делал это потому, что после изучения первоисточников оказывалось, что мне не удастся изложить свое мнение лучше, чем в предыдущей работе.

После публикации трех томов, соответственно в 1895, 1899 и 1904 годах, на свет появилось множество новых оригинальных материалов и новые важные характеристики определенных периодов Гражданской войны. Считаю своим долгом особо отметить «Официальные документы флотов Союза и Конфедерации» (Official Records of the Union and Confederate Navies); «Дневник Гидеона Уэллса» (The Diary of Gideon Welles); книгу «Жизнь Джона А. Роулинса» (The Life of John A. Rawlins), которую Дж. Уилсон великодушно позволил мне прочитать в рукописи до ее публикации; письма и дневники Джона Хэя; «Черты личности Авраама Линкольна» (Personal Traits of Abraham Lincoln) мисс Николай; «Жизнь и письма генерала Мида» (The Life and Letters of George Gordon Meade); «История Гражданской войны» (Story of the Civil War) У. Ливермора; «Кампания при Чанселорсвилле» (The Campaigne of Chancellorsville) Д. Биджелоу-мл.; «Жизнь Джона Хэя» (The Life of John Hay) У. Тэйера; «Воспоминания Карла Шурца» (The Reminiscences of Carl Schurz).

Я благодарен моему сыну Дэниэлу П. Родсу за литературное редактирование этого тома. Считаю своим долгом выразить благодарность Д. М. Маттесону за ценную помощь в исторических изысканиях, внимательное чтение рукописи и за замечания. Признателен за помощь моей секретарше мисс Уаймэн, а также библиотекарю Чарлзу К. Болтону, мисс Уайлдмэн и мисс Каттанач – сотрудникам Boston Athenaeum.

Бостон, 1917

I

Важнейшей предпосылкой уничтожения рабства стало избрание в 1860 году Авраама Линкольна президентом от Республиканской партии.[1] Он выступил против распространения рабства на территориях. Территориями назывались административные единицы в пределах национальных границ, которые не обладали необходимыми качествами для образования штата в силу малочисленности населения или иных препятствий и находились под управлением конгресса и президента. Республиканцы были против любого вмешательства в институт рабства в тех штатах, где оно существовало, но требовали свободы для огромных неорганизованных территорий к западу от реки Миссури. О том, как проходили выборы Линкольна, я уже подробно писал в своей «Истории Соединенных Штатов от Компромисса 1850 года до окончательного восстановления самоуправления на Юге в 1877 году»[2] и более кратко – в первой из моих Оксфордских лекций.[3] Это была частичная победа, поскольку Линкольн не получил ни одного голоса выборщиков в десяти из одиннадцати штатов, которые впоследствии отделились и образовали Конфедерацию. Чарлстон (Южная Каролина), где были крайне сильны рабовладельческие настроения и стремление к сепаратизму, наравне с городами Севера радовался победе Линкольна, но в то же время приветствовал Южную Конфедерацию.[4] В этом его жителей поддерживало население всей Южной Каролины, которое видело в избрании Линкольна атаку на оберегаемый институт рабства и было совершенно не заинтересовано в союзе с теми, кто намеревался избавить их от уже привычного зла. Они рассматривали своих рабов как имущество и полагали, что имеют такое же конституционное право брать это имущество на общие территории, как и северные поселенцы, которые гонят с собой лошадей и мулов. Линкольн, став президентом, намеревался лишить их этой привилегии; иными словами, он собирался отказать им в равноправии. В своих выступлениях он клеймил рабство; считая его злом, он должен был бороться с ним там, где оно существовало, и безусловно ограничивать его распространение. Могут ли свободные люди, спрашивали южане, терпеть столь откровенную несправедливость? Разве они все не привержены духу 1776 года и не должны выступать против любого явного акта агрессии? У всех на языке было слово «революция». Кризис был сопоставим с тем, что описывал Фукидид: «Изменилось даже привычное значение слов в оценке человеческих действий. Безрассудная отвага, например, считалась храбростью, готовой на жертвы ради друзей, благоразумная осмотрительность – замаскированной трусостью, умеренность – личиной малодушия, всестороннее обсуждение – совершенной бездеятельностью. Безудержная вспыльчивость признавалась подлинным достоинством мужа».[5] На волне огромного энтузиазма народ Южной Каролины почти единодушно требовал отделения своего штата от Федерального Союза. Ее власти отреагировали незамедлительно. Надлежащим образом был созван конвент и принято постановление о сецессии, провозглашена Декларация независимости штата Южная Каролина.[6] Этот акт в глазах жителей этого и других хлопковых штатов был основан на праве, отнесенном к компетенции штата «по договору, делегированному конституцией». Принятие постановления о сецессии сопровождалось военными маршами, кострами, оружейной стрельбой, фейерверками, иллюминацией, криками радости и ликования. Население Чарлстона праздновало начало революции в таком же приподнятом настроении, как в 1776 году.[7]

Тем временем сенат Соединенных Штатов в лице деятельного и представительного Комитета тринадцати работал над компромиссом в духе прежних дней. По словам Джефферсона, в 1820 году над идеей Союза прозвучал похоронный звон; вопрос о рабовладении, говорил он, «подобно пожарному колоколу в ночи разбудил меня и наполнил ужасом». Но Союз был спасен Миссурийским компромиссом.[8] В 1850 году, когда Север и Юг столкнулись в жестком противостоянии по тому же вопросу о рабовладении и южане в открытую угрожали распадом Союза, противоречие вновь разрешилось Компромиссом Клея.[9] Теперь, в 1860-м, северяне и жители пограничных рабовладельческих штатов, ратующие за сохранение Союза, надеялись, что конгресс каким-то образом разрешит спор, как это ему уже дважды удавалось ранее. Сенатский Комитет тринадцати тут же принял единственное решение, которого следовало ожидать для сохранения шести хлопковых штатов в составе Союза.[10] Им стал Компромисс Криттендена, названный по имени его автора, сенатора от Кентукки; тот его пункт, который должен был примирить разногласия, касался существования рабовладения в территориальном смысле. Криттенден предложил конституционную поправку, смысл которой заключался в том, что давняя линия Миссурийского компромисса по 36°30' северной широты должна стать границей между рабством и свободой на территориях; к северу от нее рабство должно быть запрещено, к югу – защищено законом. Статья удовлетворила как сенаторов-демократов от северных штатов, так и представителей пограничных рабовладельческих штатов, которые вместе занимали шесть мест в комитете. Два сенатора от хлопковых штатов тоже согласились бы с ней, осознав, что защита рабовладения распространится на все территории, которые будут приобретены в будущем южнее линии компромисса. Пять сенаторов-республиканцев выступили против территориальной статьи, а поскольку существовала договоренность, что для утверждения любого предложения требуется согласие большинства из этих пяти, комитет не смог принять это необходимое для компромисса предложение. Несомненно, что Уильям Г. Сьюард,[11] один из тринадцати, лидер республиканцев в конгрессе и будущий глава кабинета Линкольна, поддержал бы эту статью, если бы заручился поддержкой Линкольна, но тот, готовый идти на компромисс по всем прочим дискуссионным проблемам, не проявил гибкости в территориальном вопросе, а именно в отношении земель, которые могут быть присоединены в будущем. Он вовсе не считал, что территории, принадлежащие Соединенным Штатам в 1860 году, должны были, выражаясь словами Уэбстера, оставаться свободными в соответствии с «законами природы» и «волей Божьей»; он готов был дать рабовладельцам возможность создать политическое рабовладельческое государство в Нью-Мексико – территории, находившейся южнее линии Миссурийского компромисса.[12] Но он опасался, что, если эта географическая параллель будет признана официальным актом как граница между свободой и рабством, «вопреки нашим стремлениям, южане загорятся стремлением к разбойным захватам и созданию рабовладельческих штатов». «Не пройдет и года, – написал он позже, – как принятие Кубы станет условием того, чтобы они, хлопковые штаты, согласились оставаться в Союзе». Таким образом, Линкольн, используя свое косвенное влияние как избранного президента, призвал сенаторов-республиканцев провалить в комитете Компромисс Криттендена; они были вынуждены заявить, что не могут согласиться с предложенным планом урегулирования. После этого Криттенден призвал поставить план на всенародное голосование. Желание сохранить Союз было столь велико, что, если бы предложение прошло, подавляющее большинство проголосовало бы за компромисс; пусть даже это голосование было бы неофициальным, оно стало бы указанием, против которого сенат не смог бы устоять. Сенат не поставил на голосование предложение Криттендена, решительно настроенного добиться выражения общественного мнения. Сенаторы-республиканцы просто тихо саботировали его. Таким образом, последний шанс сохранить шесть хлопковых штатов в составе Союза оказался упущен.[13]

С 9 января по 1 февраля 1861 года конвенты штатов Миссисипи, Флорида, Алабама, Джорджия, Луизиана и Техас приняли постановления о сецессии. В начале февраля были образованы Конфедеративные Штаты Америки (КША). Делегаты шести хлопковых штатов[14] собрались в Монтгомери и должным образом сформировали правительство, краеугольным камнем которого стало убеждение, что «великая истина… в том, что рабство – естественное и нормальное состояние негров». Они избрали президентом Джефферсона Дэвиса[15] и приняли конституцию по образцу Соединенных Штатов, но отошли от этого документа прямым признанием рабства и права на отделение.[16]

4 марта состоялась инаугурация президента Линкольна. Он столкнулся со сложной ситуацией. Избранный Союзом тридцати трех штатов, президент тут же лишился лояльности семи. Будучи убежденным, что «ни один штат не может никаким образом законно выйти из Союза без согласия остальных и что долг президента… управлять всем механизмом»,[17] он должен был определить линию поведения в отношении штатов, которые объявили себя Южной Конфедерацией. Но выработка политики осложнялась желанием сохранить в составе Союза пограничные рабовладельческие штаты – Мэриленд, Виргинию, Кентукки и Миссури, а также Северную Каролину, Теннесси и Арканзас, которые имели тесные связи с четырьмя пограничными штатами. Все семь тяготели к Северу в силу теплого отношения к Союзу, к Югу – благодаря общности интересов в отношении рабовладельческой системы. Одна из задач Линкольна состояла в том, чтобы любовь к Союзу перевесила симпатию к отделившимся рабовладельческим штатам.

Трудно представить, как бы Линкольн мог тоньше проводить политику, тон которой он задал в инаугурационной речи. «Я считаю, – сказал он, – что союз этих штатов вечен… мы не можем разделиться… Доверенные мне полномочия будут использованы для того, чтобы контролировать, занимать собственность и территории, принадлежащие правительству, и владеть ими».[18] Эта последняя декларация, пусть и неизбежная для президента в его положении, перевесила все его слова умиротворения и лишила смысла недавний патетический призыв к «недовольным согражданам» не доводить страну до гражданской войны.[19]

В процессе сецессии все форты, арсеналы, таможни и прочая собственность федерального правительства в границах хлопковых штатов перешли во владение этих штатов и, со временем, в собственность Южной Конфедерации. Таким образом, к четвертому марта под контролем Линкольна осталось четыре военных форта, из которых самым важным был форт Самтер, господствующий над Чарлстоном.[20] С самого начала процесса сецессии внимание Севера было приковано к Южной Каролине. Многие годы, находясь в составе Союза, она проявляла своенравный характер; ее главный город Чарлстон был свидетелем раскола демократического национального конвента[21] и последовавшего разделения партии, что обеспечило определенный успех республиканцам в 1860 году, который, в свою очередь, привел к сецессии штата и образованию Южной Конфедерации. Форт Самтер привлек особое внимание Севера событиями декабря 1860 года. Майор Андерсон с небольшим гарнизоном армии Соединенных Штатов занял форт Молтри; однако, будучи уверенным, что не сможет удержать форт в случае нападения со стороны Чарлстона, в ночь после Рождества тайно перевел свои силы в более мощный форт Самтер. Наутро, когда передислокация была обнаружена, Чарлстон вскипел от ярости, в то время как Север, услышав эту новость, торжествовал и провозгласил Андерсона героем.[22] Линкольн признал важность владения фортом Самтер, но в то же время предложил использовать все средства, за исключением компромисса, для сохранения в составе Союза пограничных рабовладельческих штатов, а также Северной Каролины, Теннесси и Арканзаса. Три последних были настроены против Виргинии, где в данный момент проходила сессия конвента, готового принять любые действия, которые потребует складывающаяся ситуация. Возникла фундаментальная сложность. Для Линкольна удержать форт Самтер было священным долгом; для виргинцев он был гарантией против применения насилия, а насилие в данном случае означало принуждение желающего отделиться штата остаться в составе Союза. Если бы Виргиния почувствовала проявление подобного насилия, она бы присоединилась к Южной Конфедерации. Конфедеративные Штаты уже рассматривали старый Союз как иностранную державу, и владение ею фортом с развевающимся американским флагом на своей территории воспринимали как ежедневное оскорбление. Конфедераты попытались завладеть фортом Самтер, вступив в непрямые переговоры с правительством в Вашингтоне. Определенные надежды им подавал Сьюард, государственный секретарь и наиболее доверенный советник Линкольна. Если бы Линкольну стало известно о намеках Сьюарда на то, что Самтер может быть эвакуирован, которые звучали почти как обещание, он бы возмутился и потребовал прекратить переговоры и не вводить в заблуждение эмиссаров южан. 1 апреля дополнительное беспокойство ему доставил документ под названием «Некоторые мысли на рассмотрение президента», который Сьюард неофициальным образом представил ему как набросок коррекции политического курса. Вкратце она сводилась к следующим шагам: эвакуация форта Самтер; укрепление других позиций на Юге; немедленное истребование объяснений от Испании и Франции и, в случае их неудовлетворительности, созыв специальной сессии конгресса для объявления войны этим странам; объяснения также должны быть запрошены у Великобритании и России. С тем же опрометчивым пренебрежением к своему шефу и слепой верой в собственные представления о ведении государственных дел, демонстрируемые им в переговорах с судьей Кэмпбеллом, через посредство которого велись переговоры с посланцами Юга, направленными в Вашингтон Дэвисом, Сьюард дал президенту недвусмысленный намек на то, что реализация этой политики должна быть делегирована определенному члену кабинета – и этим членом является он сам. Предлагаемая внешняя политика была необдуманной и абсолютно неуместной. Наши отношения с названными четырьмя державами были совершенно мирными; можно вспомнить слова самого Сьюарда, сказанные менее трех месяцев назад: «Нет ни одной нации на Земле, которая не вызывала бы у нас восхищения и дружеского интереса».[23] Сьюард взял себе в голову, что если наша страна развяжет войну с иностранным государством, то хлопковые штаты объединятся в согласии с Севером и как братья выступят против общего врага под старым флагом. Линкольн, разумеется, понял все безрассудство и нелепость предлагаемой политики, но не стал на это указывать в своем тактичном ответе на «Некоторые мысли…»; он сохранил в строгом секрете само существование документа;[24] он не потребовал отставки госсекретаря; у него даже не нашлось для последнего ни слова упрека или сарказма.

Президенту приходилось тратить время и силы на нескончаемую борьбу за должности. «Этажи, холлы, лестницы, кабинеты Белого дома, – писал Сьюард, – заполонили искатели мест»; Линкольн говорил: «Я словно сижу во дворце, распределяя апартаменты назойливым претендентам, в то время как все здание в огне и вот-вот обратится в пепел».[25] Президенту было необходимо сосредоточенно обдумать правильное отношение к отделяющимся штатам, и как же ему мешали бесконечные корыстные требования сторонников и иррациональные предложения руководителя его кабинета!

Главной проблемой теперь оказался Самтер. Как с ним следовало поступить? На следующий день после инаугурации президенту передали – Андерсон считает, что для обороны форта требуется дополнительно 20 000 человек.[26] Их необходимо перебросить морем и с боем пробиться к форту. Власти Южной Каролины настойчиво занимались размещением на островах бухты Чарлстона артиллерийских батарей и укреплением фортов, стоящих напротив Самтера. Более того, запасов провианта у Андерсона хватало не более чем до середины апреля. Главнокомандующий генерал Скотт выступал за эвакуацию Самтера в качестве логичного шага в рамках той политики в отношении Юга, защитником которой выступал он и другие влиятельные лица и которую он определял фразой «упрямые сестры расходятся миром».[27] На заседании кабинета 14 марта президент поинтересовался у советников, возможно ли обеспечить продовольствием форт Самтер и разумно ли будет попытаться это сделать. Четверо поддержали Сьюарда и сказали «нет»; только двое ответили утвердительно. Линкольну, несомненно, уже приходила в голову мысль о неизбежности эвакуации форта.[28] Имея в виду Виргинию, конвент которой, как он надеялся, мог воздержаться от действий, он мог пообещать одному из ее представителей, что уберет Андерсона, взамен чего конвент Виргинии, продолжающий угрожать отделением, разошелся бы на неопределенный срок. Свидетельства слишком противоречивы, чтобы что-то положительно утверждать, но если такое предложение и было сделано, оно никогда не было передано конвенту и не рассматривалось им.[29]

Для принятия окончательного решения необходимо было учитывать и настроения северян. Оставление Самтера могло быть воспринято как готовность к мирному разводу, как победа принципа суверенности штатов и сецессии. В итоге при активной поддержке кабинета Линкольн принял мудрое решение. Посылка подкреплений была непрактична с военной точки зрения – прорываясь к форту, Север мог совершить «первый выстрел». Но в качестве политической меры президент решил «послать Андерсону хлеб»,[30] чтобы форт не пришлось эвакуировать из-за нехватки продовольствия. В соответствии со своим прежним обещанием[31] он сообщил о своем намерении губернатору Южной Каролины. Борегар, командующий войсками Конфедерации в Чарлстоне, ознакомленный вместе с губернатором с официальным извещением, телеграфировал об этом военному министру Конфедерации в Монтгомери и через два дня, 10 апреля, получил приказ требовать эвакуации форта Самтер и – в случае отказа – вынудить гарнизон к этому.

Требование было предъявлено. Андерсон, написав отказ подчиниться ему, заметил представителям Конфедерации, которые доставили ноту Борегара: «Если вы не разнесете форт на куски вместе с нами, мы все равно через несколько дней перемрем с голоду».[32] Борегар, проявляя осторожность, передал это признание в Монтгомери. В ответе была продемонстрирована аналогичная осторожность и стремление не проявлять поспешной враждебности: «Мы не желаем без необходимости бомбардировать форт Самтер. Если майор Андерсон укажет сроки, в которые… он эвакуирует Самтер… вы вольны избежать кровопролития». 11 апреля в без четверти час ночи адъютанты Борегара вновь потребовали эвакуации и вновь получили отказ, но Андерсон написал: «Я… эвакуирую форт Самтер ровно в полдень 15-го… если не получу до этого времени руководящие указания от моего правительства или дополнительное продовольствие».[33] Адъютанты расценили эти оговорки как «явно несерьезные»[34] и, действуя в соответствии с письменными приказами, отдали приказ форту Джонсон открыть огонь; первый снаряд был выпущен в половине пятого утра 12 апреля. Этот выстрел – сигнал к началу бомбардировки – вызвал глубокое возбуждение в Соединенных Штатах и фактически обозначил начало четырехлетней Гражданской войны.[35]

Бомбардировка не была необходимой. Самтер мог быть взят и без нее. Борегар напрасно встревожился отправлением экспедиции, которая везла хлеб для Андерсона. Он опасался приближения к берегам Южной Каролины «флота Соединенных Штатов, который расположился у входа в гавань», поскольку полагал, что перед ним стоит задача укрепления форта Самтер. Один из его адъютантов сообщил, что «четыре больших парохода открыто стоят за молом». Жители Чарлстона говорили, что дальше от берега находится шесть военных кораблей.[36] В связи со всеобщей тревогой на берегу любопытно отметить реальную неудачу отправленной на помощь форту экспедиции. В ее состав должны были входить четыре боевых корабля, три паровых буксира и грузовой пароход «Балтик». Командующий экспедицией Г. В. Фокс, находившийся на борту «Балтика», прибыл к Чарлстону за полтора часа до начала бомбардировки, но обнаружил там лишь один военный корабль.[37] Второй[38] подошел в 7 утра; но без «Поухатана»,[39] самого мощного из кораблей, загруженного необходимым снаряжением, ничего сделать было нельзя, и никаких попыток доставить в форт провизию предпринято не было. Причиной неудачи экспедиции стали административная неэффективность и безграмотное вмешательство Сьюарда, а также сильный шторм. Фокс и его спутники наблюдали за бомбардировкой, досадуя на свое бессилие оказать помощь братьям по оружию.

Перед тем как покинуть Самтер, посланцы Борегара письменно уведомили Андерсона и его офицеров, что через час их батареи откроют огонь по форту. Андерсон, сопровождаемый офицерами, спустился в казематы, где спали солдаты, разбудил их, сообщил о предстоящей атаке и о своем решении не открывать ответный огонь до рассвета. Первый снаряд был выпущен из форта Джонсон; в половине пятого «он высоко взмыл в воздух и, пролетев по крутой дуге, разорвался почти прямо над фортом».[40] Следующий выстрел был произведен батареей на Каммингс-Пойнт. Как говорят, его лично сделал известный сецессионист из Виргинии, давно мечтавший о таком счастливом дне. Официальные сведения не подтверждают это распространенное мнение, но подполковник, командовавший батареей, писал, что «энтузиазм и личный пример» этого старого виргинца, который оказался на одной из батарей Каммингс-Пойнт «во время самого активного периода бомбардировок», «сильно подействовали» на его людей.[41] После выстрела с Каммингс-Пойнт все батареи открыли беглый огонь; Самтер оказался «в огненном кольце».[42] Тем временем защитники форта, взбудораженные невиданной сценой, наблюдали за тем, как вокруг рвутся снаряды, пока не осознали опасность нахождения на открытом пространстве и не скрылись за стенами, где стали ждать обычной переклички и сигнала к завтраку. Хлеба у них не было; на завтрак подали свинину и подпорченный рис. В 7 утра Андерсон отдал приказ, и из Самтера выпустили первый снаряд по Каммингс-Пойнт; далее был открыт интенсивный огонь. Через полтора часа огонь был открыт по форту Молтри, и с этого момента «интенсивная и непрерывная перестрелка… продолжалась в течение дня».[43] Для жителей Чарлстона, которые заполнили крыши домов и набережную, эта артиллерийская дуэль представляла величественное зрелище. Они утратили последние остатки любви к Союзу; они ненавидели американский флаг примерно так же, как венецианцы ненавидели австрийский; испытывая тревогу за своих мужей, сыновей и братьев, предвкушали приближение момента, когда противник больше не сможет удерживать форт, господствующий над гаванью и городом.

В середине дня огонь Самтера ослабел; стала ощущаться нехватка снарядов, «хотя шесть стволов в форте постоянно использовались» до тех пор, пока не были использованы вся «лишняя одежда батарейцев, вся грубая бумага и лишние госпитальные простыни».[44] С наступлением темноты Самтер прекратил огонь. Батареи конфедератов продолжали стрелять, но с большими интервалами. Были опасения, что с наступлением темноты и под прикрытием штормовой погоды «флот Соединенных Штатов почти наверняка попытается высадить десант на острова или перебросить войска в форт Самтер на лодках», а потому бдительность на островах Моррис и Салливан была усилена.[45] Рано утром в субботу 13 апреля бомбардировка возобновилась. Защитники форта доели последнюю свинину с подпорченным рисом и снова рьяно взялись за дело. «Форт Самтер рано возобновил жестокую канонаду и уделил особое внимание форту Молтри», – записал комендант Молтри.[46] Но вскоре от огня форта Молтри и других батарей в офицерских казармах начался пожар. Опасности подвергся пороховой склад. Андерсон приказал переместить пятьдесят бочек с порохом в казематы, двери снарядного погреба запереть и присыпать землей. Когда огонь охватил деревянные казармы, угрожая распространиться на казематы, он приказал сбросить в море все бочки с порохом, кроме пяти. В час дня был перебит флагшток и упал флаг, но его вскоре водрузили вновь. Это событие, наряду с дымом и огнем пожара, дало основание конфедератам полагать, что положение Андерсона бедственно. С Каммингс-Пойнт к нему был направлен парламентер с белым флагом. Еще троих из города направил Борегар. На последовавших переговорах сошлись на почетных условиях. «Я покинул форт в воскресенье, 14 апреля, ровно в полдень, – сообщал Андерсон, – с распущенными флагами и под барабанный бой, взяв с собой казенное и личное имущество, отсалютовав моему флагу из пятидесяти ружей».[47]

В этом историческом сражении с обеих сторон не погиб ни один человек. По сравнению с военными сводками, появлявшимися два года спустя, неприкрашенность сообщений и свидетельств об этом моменте чрезвычайно важна, ведь в них говорится о мальчишках, осваивающих азы войны, – мальчишках, которые вскоре станут опытными ветеранами, поднаторевшими в методах уничтожения. Это была трудная школа, и началом ее стала артиллерийская дуэль в гавани Чарлстона.

Подчиненные Борегара взяли на себя слишком большую ответственность, отдав распоряжение открыть огонь; им следовало довести до сведения начальства ответ Андерсона. Нет никаких сомнений, что Конфедеративные Штаты могли мирным путем приобрести в понедельник то, что захватили силой в воскресенье. Если бы Борегар получил последний ответ Андерсона, он, бесспорно, взял бы паузу и запросил у Монтгомери дальнейшие указания. Присутствие флота Соединенных Штатов, разумеется, вызывало беспокойство, однако опасность с этой стороны, даже преувеличенную в сознании Борегара, можно было нейтрализовать оборонительными усилиями с тем же успехом, как и бомбардировкой форта Самтер.[48] Но Южная Каролина страстно хотела завладеть фортом, и адъютанты, которые отдали приказ о враждебных действиях, оказались в плену этой страсти.

В апреле 1861 года война уже была совершенно неизбежна. Палата представителей, расколотая изнутри, устоять не могла. Неотвратимый конфликт дошел до критической точки; словами уже было не помочь. При таких обстоятельствах для Линкольна стало большой удачей то, что агрессором выступил Юг. Тщательно продуманные оправдания Дэвиса[49] и документы, на которые они опирались, ни в коей мере не могли ответить на вопросы, которые задавали северяне солдатам Юга, когда они встречались под флагом перемирия или в других случаях, когда конфедератам и федералам представлялась возможность словесной перепалки: «А кто начал войну? Кто первый ударил? Кто стрелял по стенам форта Самтер?»[50]

«Одним взмахом президент призвал к оружию всю нацию», – писал Генри Адамс в 1861 году, будучи в Вашингтоне.[51] Он имел в виду заявление, призывающее 75 000 добровольцев, чьей первоочередной задачей должно было стать «возвращение фортов, городов и собственности, захваченных у Союза». Линкольн написал его в то самое воскресенье 14 апреля, когда Андерсон покинул форт Самтер. В согласии с актом от 28 февраля 1795 года президент своей властью призвал это количество ополченцев, распределенное среди 27 штатов, чтобы в семи хлопковых штатах изменить ход событий, справиться с которым стало невозможно путем «обычного юридического делопроизводства», и объявил о созыве специальной сессии конгресса 4 июля. В разъяснениях, направленных военным министерством некоторым губернаторам, указывался предполагаемый срок призыва – три месяца, но это никоим образом не отражает мнения президента о вероятной продолжительности войны; он просто действовал в согласии с актом 1795 года, который определял, что ополчение может быть использовано лишь в течение тридцати дней после следующего заседания конгресса.

После двух дней гневного возмущения оскорблением флага жители Севера прочитали призыв президента к вооруженным силам. «Тот первый выстрел по Самтеру, – написал Лоуэлл, – заставил все свободные штаты подняться как одного человека». «Вереск в огне, – сказал Джордж Тикнор. – Я никогда раньше не представлял, каким может быть народное воодушевление. На Севере никогда ничего подобного не происходило».[52] Губернаторы, легислатуры штатов, проводившие сессии, рядовые граждане действовали в тесном сотрудничестве. Люди забыли, демократы они или республиканцы; партийные пристрастия уступили место патриотизму. Нависла угроза захвата Вашингтона войсками южан, вдохновленных своей победой над Самтером; для обороны требовались вооруженные и экипированные солдаты. Первым отреагировал 6-й Массачусетский полк, выступив из Бостона 17 апреля и через два дня прибыв в Балтимор. Единственный путь в Вашингтон по железной дороге проходил через Балтимор, где активное стремление к сецессии создавало угрозу того, что войскам северян, нацеленным на вторжение в южные штаты, не дадут возможности пройти по улицам города. Командир 6-го полка, проинформированный в Филадельфии о ситуации, решил прибыть в Балтимор утром 19 апреля. Приезжающие из Филадельфии обычно делали пересадку: в конных экипажах пассажиров доставляли на другой, отстоящий на милю, вокзал, чтобы оттуда следовать в вагонах компании «Балтимор – Огайо», которой принадлежал сорокамильный отрезок одноколейной железной дороги до столицы страны. Семь рот быстро проехали через город, прежде чем разъяренная толпа перекрыла железную дорогу и возвела баррикаду, чтобы не допустить переброски остальной части полка. Обнаружив это, командиры четырех оставшихся рот решили отправиться на вокзал пешим маршем; однако не успели они начать движение, как толпа с флагом сецессионистов преградила им путь и грозила перебить всех «белых ниггеров», если будет сделана попытка пройти по улицам. Капитан, командовавший подразделениями, отдал приказ выступать; впереди колонны шел полицейский. На солдат, начавших движение, обрушился град булыжников, вывернутых из мостовой, и обломков кирпичей. Через сотню метров они подошли к мосту, который оказался частично разобран. «Нам пришлось попрыгать, как при игре в “классики”», – рассказывал капитан. Был дан приказ двигаться ускоренным маршем. Толпа решила, что у солдат либо нет патронов, либо они не осмеливаются стрелять. Из разъяренной толпы раздались выстрелы по колонне, один солдат оказался убит. Капитан дал команду «огонь»; несколько человек из толпы упало. В этот момент прибыл мэр Балтимора и встал во главе колонны. «Толпа смелела, – записал он впоследствии, – и нападала все ожесточеннее. Несколько человек с обеих сторон были убиты или ранены». Присутствие мэра не способствовало умиротворению страстей, и он покинул голову колонны, но четыре роты продолжили путь, огнем пробиваясь к своим товарищам. Их поддержали начальник городской полиции и пятьдесят полицейских, прикрывавших тыл колонны. На закрытые окна поезда «Балтимор – Огайо», в котором разместился полк, обрушился новый град камней, и один из солдат в ярости выстрелил, убив известного горожанина, находившегося там просто в качестве наблюдателя. Наконец поезд двинулся в путь и во второй половине дня прибыл в Вашингтон. Полк понес потери: четверо убитых и тридцать шесть раненых. Потери среди нападавших оказались значительнее.

В Балтиморе сохранялось возбужденное настроение. «Улицы красны от мэрилендской крови», – отметил начальник полиции. Сецессионисты и сторонники южан неистовствовали, сочувственные настроения к северянам в городе были задушены. «Волнения опасны. Больше не направляйте сюда войска», – сказано было в совместном обращении мэра Балтимора и губернатора Мэриленда к президенту. Возмущение оказалось столь сильным, что стали формироваться вооруженные отряды города и штата; граждане вызывались добровольцами и, более или менее снабженные оружием, зачислялись в отряды обороны под руководством полиции. На Монумент-сквер состоялся массовый митинг, главным мотивом которого стал решительный протест против любых попыток применения силы в отношении Конфедеративных Штатов. Предчувствуя «жестокий бой и кровопролитие» в случае прохождения новых воинских подразделений северян через город, мэр и начальник городской полиции отдали распоряжение сжечь несколько железнодорожных мостов на линии Филадельфия – Уилмингтон – Балтимор и на Северной Центральной линии, идущей на Гаррисберг; на каждой из дорог было сожжено по три моста, что полностью прервало железнодорожное сообщение с Севером.[53]

Семь дней после эвакуации Самтера оказались наполнены событиями чрезвычайно зловещего характера. 17 апреля конвент Виргинии, заседавший втайне, принял ордонанс о сецессии. Власти в Вашингтоне узнали об этом на следующий день. В качестве ответа на призыв Линкольна о мобилизации 75 000 добровольцев Джефферсон Дэвис объявил о раздаче каперских свидетельств и репрессалиях против торгового флота Соединенных Штатов. Президент, в свою очередь, 19 апреля объявил о блокаде южных портов от Южной Каролины до Техаса включительно и заявил, что каперы, действующие под «мнимой властью» Конфедеративных Штатов, будут считаться пиратами. 18 апреля командующий военным арсеналом Соединенных Штатов в Харперс-Ферри, посчитав свою позицию необороноспособной, покинул город, предварительно уничтожив арсенал и здания оружейных мастерских. 20 апреля северяне частично уничтожили государственную военную верфь в Госпорте и оставили ее в распоряжении виргинцев. В тот же день Роберт Э. Ли, которого генерал Скотт считал способнейшим из офицеров своего окружения и которому неофициально было предложено принять командование армией северян, отказался от предложения, показав, что намерен связать свою судьбу с Югом. Сложность ситуации усугублялась прекращением сообщения между столицей страны и Севером из-за обстановки в Балтиморе.[54] В ночь на воскресенье 21 апреля перестал функционировать телеграф. Единственным способом связи правительства с лояльными территориями и народом стали частные курьеры; им с большими трудностями приходилось пробираться через Мэриленд, где в тот момент преобладали недружественные настроения. Было нелегко получить достоверную информацию, в воздухе носились слухи самого разного рода. Правительство и горожане не исключали штурма столицы. Они опасались, что войска из Южной Каролины под командованием Борегара могут быть быстро переброшены на Север по железной дороге и, подкрепленные в Ричмонде виргинскими частями, с легкостью захватить Вашингтон. Начались приготовления к осаде. Искателей государственных должностей охватила паника, погнавшая их на север. Многие граждане, разделявшие сецессионистские настроения, из опасения, что все мужское население города будет призвано на его защиту, уезжали на юг. 22 апреля генерал Скотт записал: «[Вашингтон] в данный момент частично в осаде, и есть опасность, что он будет атакован со всех сторон в ближайшие два-три дня». Прибытие 8-го Массачусетского и 7-го Нью-йоркского полков в Аннаполис, которого они достигли по воде, подтолкнуло губернатора штата направить телеграмму президенту с предложением «дать распоряжение не направлять больше войска через Мэриленд»; он также настаивал «обратиться к английскому посланнику лорду Лайонсу с просьбой стать посредником между соперничающими партиями в нашей стране».[55]

Джон Хэй, в то время один из личных секретарей президента, оставил в дневнике впечатляющий отчет об этих днях. Шестой Массачусетский полк был расквартирован в Капитолии; эта сцена не была оставлена незамеченной: «Резкий контраст между седовласыми джентльменами, заполнявшими палату Сената, когда я ее видел в последний раз, и нынешней толпой ясноглазых молодых янки, речь и манеры большинства из которых несут на себе печать сельской Новой Англии, расположившихся на столах, в креслах и коридорах. Некоторые бездельничают, многие медленно пишут письма. У одних руки, загрубелые от сельского труда, у других – быстрые и резвые пальцы конторских клерков. Гроу, представитель от Пенсильвании, который позже станет спикером палаты, терпеливо стоит у стола и каждому франкирует письма… Сегодня вечером (20 апреля) все полно тревожными слухами о планируемом наступлении на город… Сегодня утром (21 апреля) мы возвели стену с бойницами у резиденции президента, и Старец (Линкольн) долго высматривал войска, которые должны прибыть через форт Монро, Чесапикский залив и по реке Потомак. Перехваченная телеграмма в Балтимор констатирует, что наши Янки (8-й Массачусетский полк) и Ньюйоркцы (7-й Нью-йоркский полк) высадились в Аннаполисе (22 апреля). Уставшие, со сбитыми ногами, но очень желанные, они, вероятно, будут приветствовать нас завтра… Домохозяева уже начинают опасаться голода. Цена на муку внезапно подскочила до 18 долларов за бочку».[56]

Президент остро ощущал важность удержания столицы и чрезвычайно переживал за ее безопасность. Прошел вторник, 23 апреля, а солдаты еще не появились. Он беспрестанно мерил шагами свой кабинет и с тревогой поглядывал в окно на Потомак, надеясь увидеть долгожданные суда; размышляя в одиночестве, он с тоской восклицал: «Почему же они не подходят?! Почему же они не подходят?!» В тот же день пришла почта из Нью-Йорка, отправленная три дня назад. В ней были газеты, которые писали, что патриотический подъем на Севере продолжается с нарастающей силой и безудержным энтузиазмом, что 7-й Нью-йоркский полк уже отбыл, выступили и воинские части из Род-Айленда. Следующий день (24 апреля), по словам Хэя, был «днем уныния и сомнений. Похоже, все охвачены смутными подозрениями и чувством безысходности. Кажется, что-то подобное испытывает и сам Линкольн. Разговаривая этим утром с добровольцами (из 6-го Массачусетского), он сказал: “Не верю, что Север вообще существует. Седьмой полк – миф! Род-Айленд больше неизвестен в нашей географии. Вы – единственная северная реальность”».[57]

Тем временем 7-й Нью-йоркский и 8-й Массачусетский маршем прибыли на вокзал Аннаполиса, где нашли поезд, который быстро доставил их в Вашингтон. 7-й полк прибыл первым – 25 апреля. Высадившись из вагонов, солдаты двинулись по Пенсильвания-авеню к Белому дому. Для людей, которые обратили внимание на их воинственный дух, и для президента, который проводил смотр, это было хорошим знаком. Их прибытие означало, что путь с лояльного Севера к столице открыт, что другие полки тоже в скором времени появятся и что Вашингтон в безопасности.[58] Впрочем, войска северян не рисковали проходить через Балтимор вплоть до 9 мая; прибыв из Перривилла, они высадились на берег под прикрытием пушек таможенного парохода, затем под плотной охраной полиции миновали южную часть Балтимора. Нападений не последовало. Четверо суток спустя (и 24 дня после прекращения сообщения) в столицу прибыл первый поезд из Филадельфии, а вскоре после этого было восстановлено регулярное сообщение с городами Севера, которым пользовались как воинские контингенты, так и обычные пассажиры.[59]

Жители Конфедеративных Штатов восприняли призыв Линкольном 75 000 добровольцев как объявление войны, предполагающей вторжение на их территорию, покушение на них самих и на их собственность. Воодушевление на Юге было не меньшим, чем на Севере. Народ клялся сопротивляться правительству Линкольна до последнего человека и последнего доллара. Сплочение губернаторов и граждан с Дэвисом не уступало сплочению северян вокруг Линкольна. Если бы европеец, не разбиравшийся в названиях наших штатов и именах публичных деятелей, читал в 1861 году официальные обращения, он мог бы понять, о какой стороне идет речь, только по редакционным заголовкам вроде «как сообщают из Конфедерации» («из Союза»).

Первыми ставками, которые должны были разыграть Линкольн и Дэвис, были штаты Мэриленд, Виргиния, Северная Каролина, Кентукки, Теннесси, Миссури и Арканзас. Несмотря на эксцессы в Балтиморе, главном городе Мэриленда, в этом штате были влиятельные элементы, чью любовь к Союзу разделял и губернатор; под его руководством и при тактичной помощи президента штат решил связать свою судьбу с Севером.

За два дня до начала бомбардировок Самтера виргинский сецессионист Роджер А. Прайор, выступая в Чарлстоне со страстной речью, заявил: «Я скажу вам, джентльмены, что́ меньше чем за час – по шрусберскому времени – приведет Виргинию в Южную Конфедерацию – нанесите удар!» Он знал своих соотечественников. Возбуждение в Виргинии было сопоставимо со всеми хлопковыми штатами. Губернатор выразил общее мнение, категорически отказавшись заполнить квоту, назначенную штату в соответствии с призывом Линкольном 75 000 ополченцев. В Монтгомери уже слышали, что Виргиния «кипит от возмущения в связи с призывом Линкольна».[60] 17 апреля конвент штата 103 голосами против 46 принял ордонанс о сецессии, который должен был вступить в силу после ратификации его на всеобщем голосовании во вторник, 4 мая.[61] Власти не сомневались в исходе голосования и намеревались связать судьбу Виргинии с Конфедеративными Штатами. Губернатор телеграфировал в Монтгомери о всеобщем желании и незамедлительно получил сообщение от Дэвиса: «Резолюция за альянс принята. Предложение сердечно принимается. Специальный уполномоченный будет направлен следующим поездом».[62] Во исполнение этого обещания в Ричмонд прибыл Александр Г. Стивенс, вице-президент Конфедеративных Штатов. Хотя он и написал о «препятствиях и трудностях» при оформлении договоренностей, общая цель и взаимные симпатии были столь очевидны, что он договорился о заключении военного альянса между Конфедеративными Штатами и Виргинией, передавшей управление ее военными силами Дэвису.[63] 7 мая Конфедеративный конгресс принял Виргинию в состав Конфедерации и, принимая предложение ее конвента (27 апреля), сделал своей столицей Ричмонд (21 мая).[64]

Губернатор Северной Каролины ответил военному министру: «Я считаю вербовку в войска, назначенную администрацией с целью подчинения южных штатов, нарушением конституции и серьезной узурпацией власти. Я не могу участвовать… в этой войне против вольностей свободного народа. Вы не получите войск от Северной Каролины».[65] Пока Линкольн не выступил с требованием солдат, две трети населения Северной Каролины были против сецессии,[66] однако теперь, как только удалось созвать конвент, ордонанс о сецессии был принят единогласно, и Северная Каролина вошла в состав Конфедеративных Штатов.[67]

6 мая конвент штата Арканзас принял ордонанс о сецессии при одном голосе «против». Вскоре после этого штат присоединился к Южной Конфедерации.

В ответ на призыв Линкольна к набору ополченцев губернатор штата Теннесси сказал: «Теннесси не даст ни единого человека для осуществления насилия».[68] Штат не принял ордонанс о сецессии, но в течение мая его законодатели заключили военный союз с Конфедеративными Штатами, а на народном голосовании 8 июня большинством почти в 58 000 голосов граждане высказались за отделение от Союза и присоединение к Южной Конфедерации.[69]

«Кентукки, – телеграфировал губернатор штата, – не даст никаких войск для безнравственной цели покорения братских южных штатов».[70] Но он не смог вовлечь штат в движение сецессионизма. Равновесие противоположных сил некоторое время сохранялось, но Линкольн хорошо знал свой родной штат и, благодаря такту и терпению, поддерживал сторонников Союза так, что их влияние постоянно росло, так что в августе в новом законодательном собрании они получили почти по три четверти мест в каждой из палат.[71]

Губернатор Миссури также был склонен поддержать сецессию и на призыв предоставить ополченцев ответил: «Ваше требование, по моему мнению, незаконно, неконституционно и революционно по сути, бесчеловечно и внушено дьяволом… Штат Миссури не даст ни одного человека для участия в этом нечестивом походе».[72] Однако у него был решительно настроенный противник в лице Фрэнсиса П. Блэра-младшего, человека необычайной физической и моральной отваги, занимавшего высокое общественное положение в Сент-Луисе и лично весьма популярного. Блэр четыре месяца вел против губернатора политические и воинственные маневры, в результате которых восторжествовал и штат Миссури остался в Союзе.[73]

Теперь картина сложилась. Двадцать три штата против одиннадцати; двадцать два миллиона человек против девяти, а из этих девяти – три с половиной миллиона рабов. У каждой стороны были свои преимущества.[74] Ни одна из сторон не понимала другую. Если бы Юг сознавал, что сецессия должна привести к войне и что противником будет объединенный Север, сомнительно, чтобы он довел ситуацию до такой крайности. Еще более сомнительно, что Север начал бы войну, если бы знал, что придется противостоять единому Югу. «Покорить свободное население численностью в три миллиона? Невозможно!» – это высказывание Питта-старшего было усвоено английской расой как аксиома, но ведь теперь Север столкнулся с пятью с половиной миллионами убежденных и смелых людей, которых поддерживали три с половиной миллиона слуг, производивших продукты питания и заботившихся о женщинах и детях дома, пока мужчины были заняты на поле боя. Север боролся за Союз, будучи уверен, что сильное и беспринципное меньшинство подавило большинство южан, которые не хотели отделяться, не желали гражданской войны и – при надлежащей защите и поддержке – вполне могли бы склониться к сохранению лояльности национальному правительству. Линкольн понимал настроения северян и никогда не выражал публичной поддержки любому мнению, которое он искренне не разделял. И вот в послании специальной сессии конгресса 4 июля он заявляет: «Вполне можно усомниться, действительно ли сегодня большинство правомочных выборщиков в любом штате, за исключением, возможно, Южной Каролины, выступает за разъединение. Есть веские основания полагать, что сторонники Союза представляют собой большинство во многих, если не во всех так называемых отделившихся штатах».

Я в деталях рассматривал этот вопрос в своей «Истории…» и не считаю необходимым вновь исследовать его так же подробно. Тем не менее, возвращаясь к этой теме спустя двадцать лет после того, как я впервые занялся ею, и просмотрев еще раз оригинальные документы, должен отметить, что еще больше, чем раньше, убедился в единодушии Конфедеративных Штатов, возникшем после призыва президента к набору ополченцев. Цитаты из дневника Уильяма Г. Рассела и его корреспонденций в лондонской Times, которые я приводил в третьем томе, авторитетно подкрепляют прочие свидетельства. Этот интеллигентный и беспристрастный человек, ненавидевший рабство и симпатизировавший Северу, убежденный, что обращение к теме прав штатов делалось для «защиты рабства, территориального расширения института рабства и свободы работорговли с внешним миром», с 14 апреля по 19 июня 1861 года совершил поездку по южным штатам и пришел к убеждению, что народ Конфедерации сплочен. Подводя итоги своего путешествия, он писал: «Все до единого поддерживают свои штаты и у всех на устах один боевой клич: права штатов и смерть тем, кто идет войной против них!»

Несмотря на высокомерный критицизм, Рассел желал победы Северу, потому что ожидал вместе с ней крушения рабства. Но не верил, что северяне могут победить! В апреле, будучи в Чарлстоне, он записал: «Я более чем когда-либо доволен тем, что Союз никогда не будет восстановлен в прежнем виде, тем, что он развалился на куски и никогда, ни при каких событиях и никакой силой не вернется к прежнему состоянию». В Новом Орлеане 31 мая он записал в дневнике: «Разделение произошло, и не существует ни в Конституции, ни вне ее такой силы, которая сцементировала бы расколотые фрагменты». На борту парохода, идущего по Миссисипи, на котором Рассел выбирался из лагеря конфедератов в Каир,[75] он встретился с англичанином, который работал стюардом и был не прочь поделиться своим мнением, которое Рассел приводит с явным одобрением. «Эта война, – сказал стюард, – исключительно из-за негров. Я шестнадцать лет живу в этой стране, и никогда не встречал хотя бы одного, кто годился на что-либо, кроме как быть рабом. Я хорошо знаю обе стороны и скажу вам, сэр, что Север не сможет заставить Юг сделать их лучше».[76]

К твердой решимости обеих сторон довести конфликт до конца примешивалось искреннее сожаление о том, что Союз должен быть разрушен. Когда пожилой джентльмен, с которым Рассел встретился в Чарлстоне, заговорил о перспективе гражданской войны, «слезы покатились по его щекам», но, считая ее «естественным следствием оскорблений, несправедливости и покушения Севера на права южан», он совершенно не опасался за результат. Миссис Чеснат написала о разделении: «Муки были ужасные». Когда конвент Виргинии рассматривал ордонанс о сецессии, один делегат, выступавший против, не совладал с эмоциями и в итоге зашелся в рыданиях. Другой, который был за, плакал как ребенок при мысли о разрыве старинных уз.[77] Вот мнение Генри Адамса, основанное на его воспоминаниях о Вашингтоне зимой 1861 года: «Ни один человек в Америке не хотел, не ждал и не планировал гражданской войны». Сходны впечатления Джона Николая, личного секретаря Линкольна, о том же периоде в Спрингфилде: «Войны никто не хотел».[78] И когда она разразилась, Д. Д. Кокс и Джеймс А. Гарфилд, в то время депутаты законодательного собрания штата Огайо, страдали о том, что «позорная, безрассудная, возмутительная… гражданская война пришла на нашу землю».[79]

Джон Т. Морз в своей биографии Линкольна, которая весома и как современный документ, и как художественное исследование великого человека, писал: «Историки риторически утверждают, что Север взялся за оружие; он действительно так бы сделал, если бы было за что браться, но ружей было так немного».[80] Сообщения в первом томе третьей серии «Официальных документов армий Союза и Конфедерации» дают многочисленные подтверждения этого заявления. Губернаторы нескольких штатов в переписке с военным министерством Соединенных Штатов запрашивают ружья и пушки; вскоре они станут умолять об этом. Огайо дает нам самый яркий пример среди штатов к западу от Аллеганских гор. Макклеллан, назначенный генерал-майором, командующим волонтерами, произвел инспекцию арсенала штата и обнаружил несколько ящиков с гладкоствольными мушкетами, ржавыми и сломанными, две или три гладкоствольные 6-фунтовые пушки, потрескавшиеся от использования для салютов, гору заплесневелой упряжи, которая когда-то предназначалась для артиллерийских лошадей. Выйдя за дверь, он отчасти иронично, отчасти грустно заметил: «Прекрасный запас амуниции для начала великой войны».[81] Губернатор Айовы, выражая пожелания всех остальных, требовал у военного министра: «Богом заклинаю, пришлите хоть сколько-нибудь оружия». Всем штатам были необходимы ружья с нарезным стволом, но правительство обладало ими в очень небольшом количестве, и когда штаты получали старинные кремневые ружья или такие же капсюльные, они чувствовали, что их потребностям не уделяется должного внимания. Мортон, губернатор Индианы, сообщил, что его штат получил лишь «старые гладкоствольные ружья в неудовлетворительном состоянии», и добавил, что во многих случаях «штыки прибиты молотком, а другие болтаются так, что готовы отвалиться». Губернатор Айовы писал: «Наши парни не готовы отправляться на поле боя со старомодными мушкетами, чтобы встретиться с людьми, имеющими лучшее вооружение». Сознавая беспомощность федерального правительства, Массачусетс отправил в Европу агента с деньгами для приобретения более совершенного оружия, а Нью-Йорк закупил в Англии винтовки «Энфилд». Губернаторы нескольких штатов выпрашивали обмундирование и личное снаряжение для ополченцев. Существовала насущная потребность в пилотках, брюках, фланелевых накидках, рубашках, ботинках, чулках, шинелях и одеялах. «Правительство, – писал военный министр Мортону, – не имеет возможности немедленно поставить униформу и одежду, необходимую для внезапно призванного на службу большого контингента».[82]

Макклеллан писал о волонтерах, записавшихся в армию в Огайо: «Никогда не видел такой массы прекрасных людей. Материал превосходный, но нет организации и дисциплины».[83] Капитан регулярной армии, прибывший отобрать часть из этого контингента в регулярную армию Соединенных Штатов, оглядев шеренгу крепких парней, одетых в красные фланелевые гарибальдийские рубашки (из-за отсутствия формы), воскликнул: «Боже мой! И такие люди должны стать пушечным мясом!»[84] «Симпатичные и энергичные молодые парни – они слишком хороши, чтобы стать пушечным мясом», – написал Джон Хэй, побывав в 6-м Массачусетском.[85] Эти же слова можно было сказать почти про всех добровольцев из каждого штата, поступивших на трехмесячную службу.

К концу апреля Линкольн уже настроился на то, что война будет долгой. Квота добровольцев, призываемых на три месяца, была заполнена быстро и, поскольку людской поток не прекращался, он решил использовать взрыв патриотизма и предлагать пришедшим в последнюю очередь трехлетний контракт. 3 мая он своим указом увеличил численность армии.[86] В своем послании от 4 июля он так охарактеризовал акции, направленные на мобилизацию: «Одна из главных трудностей правительства – как не набирать войска быстрее, чем оно может их обеспечить. Иными словами, люди спасут свое правительство, если правительство будет достаточно хорошо исполнять свою роль». Наш военный министр (Кэмерон), судя по официальной переписке первых месяцев войны, оказался добродушным, малоспособным и недальновидным – человеком узких взглядов. Линкольн, с другой стороны, живо реагируя на ситуацию, неоднократно призывал военное министерство принимать людей, которые готовы служить три года, и использовать все возможности для обеспечения их оружием, формой и ежемесячным денежным содержанием; таким образом, уже в самом начале – как и в последующие годы его президентства – он в первую очередь думал о важнейшей потребности: ему были нужны люди; что с ними делать, можно решить и после.

Неготовность южан к войне была сопоставима с неготовностью северян, только трудности с обеспечением войск оружием и боеприпасами у них были намного сложнее. Они привыкли приобретать порох на пороховых заводах северных штатов. Теперь им нужно было организовать его производство у себя. Имея меньше денег и худший кредит, они испытывали трудности с приобретением необходимого за рубежом. Более того, блокада вскоре стала серьезным препятствием для их коммерческой деятельности. 3 мая генерал Скотт написал: «Мы очень надеемся, что вскоре начнется надежная операция по полной блокаде портов Атлантики и Мексиканского залива».[87] Миссис Чеснат, которая 16 июля ужинала с Джефферсоном Дэвисом в Ричмонде, записала в дневнике: «Нам нужно больше оружия, но блокада уже начинает становиться помехой». Военному министру конфедератов Уокеру явно не хватало умения общаться с людьми, и его переписка с губернаторами содержит гораздо больше колкостей, чем было бы желательно для члена нового правительства в перспективе длительного конфликта. С другой стороны, Дэвис в административных навыках первоначально превосходил Линкольна. Его обучение в Вест-Пойнте, участие в войне с Мексикой и эффективная работа в военном министерстве на протяжении четырех лет дали возможность хорошо освоить военные тонкости, которые Линкольну теперь предстояло постигать с мучительными усилиями. Ли, как командующий виргинскими военными силами, оказался эффективным помощником губернатора штата в Ричмонде, городе, которому было предназначено стать важнейшим военным оплотом Конфедерации; будучи склонен переоценивать силы противника (что было характерно для обеих сторон), он, как и губернатор Айовы, считал, что северяне гораздо лучше вооружены.[88]

Внимательно изучая конфиденциальную корреспонденцию Юга и Севера в период между бомбардировкой Самтера и сражением при Булл-Ран, поражаешься неподготовленности обеих сторон и вообще контрастом между состоянием военной подготовки к войне в нашей стране и Европе. В 1870 году французский военный министр сообщил императору и своим коллегам о том, что Франция готова, и более чем готова, а перед комиссией законодательного корпуса заявил: «Мы готовы настолько, что даже если война продлится два года, нам не придется искать и пуговицы для гамашей». За десять дней он организовал переброску по железной дороге к границе почти 200 000 человек с пушками, лошадьми и боеприпасами. В то же время Бисмарк интересовался у Мольтке: «Каковы наши шансы на победу?» Мольтке отвечал: «Полагаю, мы им ни в чем не уступаем, с оговоркой, что никто не может предсказать исход великой битвы». Он также отметил, что «быстрое столкновение в целом для нас более благоприятно, чем его отсрочка». Меньше чем за три недели Мольтке сосредоточил на границе с Францией армию, численностью более чем вдвое превосходящую французскую.[89]

Если бы Север или Юг подготовились хотя бы столь же слабо, как Франция (не говоря уж о том, что проделал ее противник), то они смели бы все на своем пути. Если бы у Юга и Севера была такая совершенная организация, как у Пруссии, война могла оказаться намного короче. Но прусская военная система в Соединенных Штатах была невозможна, а если и возможна, то не считалась необходимой. Американцы, как афиняне времен Перикла, предпочитают «встречать опасности скорее по свойственной нам живости, нежели в силу привычки к тягостным упражнениям».[90]

В обращении к своему конгрессу Дэвис 29 апреля подчеркнул, что призыв Линкольна к набору 75 000 добровольцев был объявлением войны Конфедерации и попросил разработать меры для ее защиты. Утверждая, что каждый штат суверенен и «в конечном итоге единственный судья как своим ошибкам, так и способам и мерам по их исправлению», он оправдал сецессию и образование Конфедеративных Штатов. «Мы считаем, что наше дело абсолютно правое, – заявил он. – Мы просим лишь оставить нас в покое; те, у кого никогда не было власти над нами, не имеют права требовать подчинения силой оружия. Таким образом, мы будем, мы должны сопротивляться до последней возможности». Дэвис как президент был обязан извлечь максимум из ситуации, к которой относился с глубокими опасениями. Он был противником войны и хотел, чтобы его братья-южане вели себя менее опрометчиво. В конце июня миссис Чеснат имела с ним беседу продолжительностью около часа, в ходе которой он проявлял «печальную сдержанность». «Тон его не был жизнерадостным». Он предчувствовал длительную войну, издевался над бахвалами, кричавшими, что «каждый южанин равен трем янки. Только глупцы, – продолжал он, – сомневаются в мужестве янки или в их готовности сражаться, когда они посчитают это необходимым».[91]

Конфедераты, сказал президент в своем послании 4 июля, «навязали стране требование выбирать: “немедленное разъединение или кровь”. С глубочайшим сожалением правительство считает своим долгом использовать военную силу для защиты от насилия. Оно обязано исполнить свой долг или прекратить существовать». Используя выражение «простой народ» (the plain people), которое ему очень нравилось, он именно к нему обращался за поддержкой.

В 1861 году Линкольн больше, чем кто-либо другой, был убежден, что южане никогда бы не использовали доктрину прав штатов для оправдания отделения, если бы это не было способом предотвратить то, что они считали угрозой институту рабства; однако в его послании на эту тему нет ни слова, и легко понять почему. Сводя цель войны к восстановлению Союза, он привлекал на свою сторону демократов, сторонников Белла и Эверетта, а также республиканцев; упоминание рабства немедленно вызвало бы разногласия. Но уже в эти дни Линкольн представлял себе масштаб конфликта, открывая душу личному секретарю, который во всем его поддерживал: «Со своей стороны, я считаю основной для нас идеей, пронизывающей эту схватку, необходимость доказать, что народное правительство – не бессмыслица. Мы должны сейчас решить вопрос – есть ли при свободном правительстве у меньшинства право сменить его, когда оно того пожелает. Если мы потерпим неудачу, это подтвердит неспособность народа к самоуправлению. Есть одно соображение, которое может удержать от принятия окончательного суждения, но нам не следует торопиться; в нашем случае присутствует один важный и имеющий далеко идущие последствия элемент, которого, возможно, не будет в истории ни одной свободной страны. Впрочем, нам сейчас говорить не об этом. Работая с правительством, которое у нас есть, мы увидим, сумеет ли большинство сохранить его».[92]

Официальный документ от 1 июля оценивает силу союзной армии в 186 000 человек.[93] Газеты, в особенности New York Tribune, уже призывали к наступлению на Ричмонд. От генерала Скотта требовали не отказываться от услуг призванных на три месяца волонтеров, срок службы которых подходил к концу.[94] Политики, опасаясь, что промедление повлияет на общественные настроения, поддерживали это требование; многие опытные и рассудительные люди присоединялись к «гласу народа». Уже в мае губернатор Эндрю сетовал на «недостаток решительности» в операциях северян, а сенатор Фессенден писал: «Я каждый день надеюсь услышать о каком-то решительном ударе».[95] Уильям Г. Рассел, основывая свое мнение на европейских примерах, с которыми он близко познакомился во время Крымской войны, писал о жалком состоянии способных принять участие в кампании солдат Союза в лагерях под Вашингтоном; их численность он оценивал в 30 000 человек. «Я против национального самохвальства, – писал он, – и твердо убежден, что 10 000 регулярных британских солдат (он думал, пожалуй, что нужно сказать что-нибудь приятное англичанам), или 12 000 французских с достаточной поддержкой артиллерии и кавалерии и при компетентном командовании не только с чрезвычайной легкостью дали бы отпор этой армии, но и атаковали бы ее и пошли на Вашингтон – сквозь них или с ними, как пожелают».[96]

Народный призыв «На Ричмонд!» звучал в ушах президента, пока он не пришел к решению, что армия Союза должна дать бой в Восточной Виргинии. Победа укрепит единодушие, которое царило с момента бомбардировки форта Самтер; она станет залогом непродолжительности войны. В перспективе короткой кампании удастся удержать высокий патриотический подъем и разногласия, которые могут перерасти в оппозицию, попросту не возникнут. Более того, сохранится доброжелательное отношение Европы. Она в данный момент сочувственно относится к притязаниям президента на роль общенациональной власти, но будет неплохо показать ей и то, что правительство Соединенных Штатов, к которому ее государства направляют своих дипломатических представителей, обладает и сильными батальонами. Кроме того, если все те замечательные парни, добровольно вызвавшиеся встать на три месяца под ружье, не будут использованы в активных действиях немедленно, к концу срока их службы им может уже и расхотеться делать это. Приняв во внимание все эти соображения, президент пригласил на совещание в своем кабинете ряд генералов. Макдауэлл, выпускник Вест-Пойнта, штаб-офицер во время Мексиканской войны, в настоящее время командовавший частями на виргинском берегу Потомака, заявил, что может выступить против Борегара, расположившегося с 21 900 человек за ручьем Булл-Ран, в том случае, если Джозефу Э. Джонстону, который находился в долине Шенандоа с 9000 бойцов, воспрепятствуют соединиться с Борегаром. Генерал Скотт, который чувствовал, что армия не готова вести сражение в Виргинии, но подчинился пожеланию президента, сказал: «Если даже Джонстон соединится с Борегаром, у него на хвосте будет Паттерсон» (предполагалось, что Паттерсон с группировкой из 18 000–22 000 человек будет внимательно следить за Джонстоном и в случае необходимости вступит в бой, нанесет ему поражение или задержит в долине).

Днем 16 июля «Великая армия» Макдауэлла численностью около 30 000 человек, состоящая по большей части из волонтеров, призванных на три месяца, при поддержке 1600 солдат регулярной армии выступила в поход и 18 июля заняла Сентревилл. Из живых на тот момент американских генералов никому не доводилось командовать столь крупной группировкой войск, и в Мексике Макдауэлл как штаб-офицер имел дело с гораздо меньшими силами. Солдаты, за исключением кадровых, были необстрелянными, как и большинство офицеров; этот марш протяженностью 27 миль, который уже через год будет считаться пустячным, стал для них тяжелым испытанием. Дисциплина напрочь отсутствовала. Уильям Т. Шерман, командовавший бригадой, писал: «Несмотря на все мои личные усилия, я не мог остановить людей, покидающих строй в поисках воды, ежевики и чего им там еще вздумалось». Солдаты не умели распоряжаться своим рационом, чтобы «растягивать его настолько, насколько требовалось», сообщал Макдауэлл; более того, их возбуждение «находило выход в поджогах и мародерстве». Впрочем, эти эксцессы Макдауэлл пресек.

Джонстон, получив из Ричмонда телеграмму с указанием присоединиться, если возможно, к Борегару, сумел улизнуть от Паттерсона и в полдень 18 июля двинулся к Булл-Ран. «Разочарование опытного человека вроде меня, привыкшего к твердой поступи регулярных частей, – записал он, – от этого дневного перехода неописуемо». Из-за частых и неоправданных задержек и отсутствия дисциплины он мог вовремя и не соединиться с Борегаром. Осознав это, преодолеть заключительную часть пути он решил по железной дороге. Пройдя 23 мили пешком, последующие 34 мили его пехота проехала на поездах (кавалерия и артиллерия продолжили путь проселками). В субботу 20 июля шеститысячный отряд Джонстона соединился с Борегаром.

До Макдауэлла доходили слухи, что Джонстон соединился с Борегаром, но он им не поверил. Он продолжал придерживаться своего первоначального плана обойти конфедератов слева. На рассвете воскресенья 21 июля он предпринял наступление. Из-за неопытности солдат и офицеров, задержек на марше и маневрирования наступление задержалось на три часа, однако в десять утра войска Союза вступили в боевое соприкосновение с противником и, имея численный перевес, вынудили его к отступлению. Конфедераты отходили по всему фронту, но, когда они стали подниматься по склону холма Генри, то увидели бригаду Томаса Д. Джексона, спокойно ожидающую нападения. Генерал Би воскликнул, желая приободрить свои отступающие части: «Смотрите, Джексон стоит как каменная стена!» Прозвище Стоунволл (Каменная Стена) так и закрепилось за Джексоном на всю оставшуюся жизнь.

Паттерсон в своем воображении сильно преувеличил силы Джонстона и опасался идти в наступление; в испуге он двинулся на север – прочь от конфедератов, вместо того чтобы преследовать их. Не подозревая о его реальных намерениях, генералы конфедератов решили, что он спешит соединиться с Макдауэллом. Тем времени Борегар счел разумным атаковать силы северян своим правым флангом и по центру, не дожидаясь, пока к ним придет подкрепление. Джонстон, старший по званию, одобрил его план. Однако перепутанные приказы помешали наступлению; между тем атака Макдауэлла оказалась неожиданной. Звуки первых пушечных выстрелов подсказали, что тот пытается атаковать их на левом фланге. До места событий было четыре мили, но Джонстон с Борегаром оседлали коней и с максимальной скоростью помчались туда. «Мы прибыли в нужный момент», – говорил Джонстон. Войска конфедератов были деморализованы; началось беспорядочное отступление. Потребовались вся твердость и мужество генералов, чтобы остановить поток. Борегар остался под огнем, командуя своими войсками, а Джонстон с сожалением направился в тыл, чтобы ускорить прибытие подкрепления.

Два генерала конфедератов появились на поле боя в полдень. Сражение длилось до трех часов дня. Самые ожесточенные бои развернулись за холм Генри, который удалось захватить северянам. В два часа дня Борегар отдал приказ перейти в наступление и отбить холм. Атака была проведена лихо. Бригада Джексона пронзила центр северян штыковой атакой; другие части ринулись вперед не менее решительно, нажали на северян и выдавили их с открытого пространства холма. Но северяне собрались, восстановили ряды и согнали конфедератов с холма в лес. Макдауэлл, который видел эту стадию сражения своими глазами, посчитал последнюю атаку финальной и решил, что победа – за ним.

Джефферсон Дэвис, слишком взволнованный, чтобы оставаться в Ричмонде, отправился поездом к месту сражения. Приближаясь к железнодорожной станции Манассас, он увидел клубы пыли, которые поднимали повозки, отправляемые в тыл, и отчетливо различил звуки стрельбы. На станции собралось множество людей, которые в панике покинули поле боя. Они живо описывали Дэвису поражение своей армии. Он спросил седобородого мужчину, чье спокойное лицо и собранное поведение внушали уверенность, как прошла битва. «Наши порядки расстроены, – последовал ответ. – Все в смятении, армия отступает, сражение проиграно». Машинист поезда отказался ехать дальше, но, уступая настойчивым требованиям Дэвиса, отцепил локомотив и подвез его к штабу, где Дэвис нашел коней для себя и своего помощника. Двое офицеров вызвались проводить их к полю битвы. По дороге им попадалось множество бредущих солдат; их часто предупреждали об опасности, которая ждет впереди. Но звуки стрельбы стали стихать, что могло означать как наступление конфедератов, так и затухание сражения. Встретив Джонстона на холме, господствующем над полем, он мог бы спросить его, как король Генрих V при Азенкуре: «Не пойму, мы победили или нет?» Но Джонстон опередил его, сказав: «Мы выиграли сражение».

В три часа дня, когда Макдауэлл увидел, как войска конфедератов скрываются в лесу, он надеялся, что сражение закончено и поле боя осталось за его армией. Но надежды были жестоко развеяны – это стало ее последним отчаянным усилием. Солдаты находились на ногах с двух часов ночи; одна из дивизий совершила длинный утомительный марш. День был чрезвычайно жарким, сражение длилось четыре с половиной часа. Многие побросали свои заплечные мешки и фляги и теперь задыхались от пыли, страдали от жажды, голода и усталости. Борегар приказал выдвинуть вперед все свои наличные силы, в том числе и резерв, с намерением последним решительным усилием вернуть холм; он собирался лично возглавить наступление. Вдруг послышались громкие приветствия, встречающие прибывающие свежие части – последние части из долины Шенандоа, которые следовали за Джонстоном поездами с максимально возможной скоростью и теперь получили от него приказ атаковать правый фланг Макдауэлла. Из уст в уста передавалась фраза: «Явилась армия Джонстона». В тот же момент Борегар двинул вперед всю свою линию фронта. На войска северян «вдруг напал панический страх, которому иногда без всякой видимой причины подвержены большие армии».[97] Пехотинцы смяли ряды и в беспорядке ринулись вниз по холму. Макдауэлл и его офицеры пытались остановить их, но командам подчинились только регулярные солдаты, которые прикрывали отступление волонтеров, которые вброд пересекали Булл-Ран и выбирались на Уоррентонский тракт – огромная масса дезорганизованных, перепуганных людей. Конфедераты преследовали их очень недолго;[98] Макдауэлл вознамерился было закрепиться в Сентревилле, но это оказалось невозможно, как невозможно было остановить беспорядочное бегство в Фэрфакс-Корт-Хаус. «Большая часть солдат, – телеграфировал Макдауэлл, – обратилась в бестолковую толпу, полностью деморализованную. Они промчались через это место в полном беспорядке». Бегство прекратилось лишь тогда, когда солдаты добрались до укрепленных сооружений на южном берегу Потомака; многие из них отправились и дальше – через Лонг-бридж в Вашингтон. Вскоре они узнали, что бежали от воображаемого противника, поскольку конфедераты и не пытались их преследовать.

Линкольн в Вашингтоне тревожился не меньше, чем Дэвис в Ричмонде. Вернувшись из церкви, он жадно просматривал телеграммы, направленные ему из военного министерства и из штаба армии. Депеши направлялись с телеграфной станции недалеко от места сражения и ближе к трем часам стали более частыми и сообщали об определенном продвижении вперед и нарастающей артиллерийской канонаде. В нетерпении обсудить с кем-нибудь новости, он отправился в кабинет Скотта, где и обнаружил пожилого дряхлого генерала дремлющим после обеда. Будучи разбуженным, Скотт сообщил ему, что подобные сообщения не имеют никакого значения и, выразив уверенность в благополучном результате, собрался дремать дальше. Депеши продолжали приносить обнадеживающие вести. Сообщалось, что конфедераты отступили на две или три мили; один из адъютантов Скотта принес президенту телеграмму от лейтенанта инженерных войск в Сентревилле, в которой говорилось, что Макдауэлл гонит противника, отдал приказ резерву идти вперед и желает безотлагательно получить подкрепление. Поскольку Скотт счел сообщение заслуживающим доверия, президент, оставив все сомнения, приказал подать экипаж для обычной вечерней прогулки. В шесть вечера в Белом доме появился секретарь Сьюард – бледный и осунувшийся. «Где президент?» – хрипло спросил он личных секретарей Линкольна. «Уехал кататься», – сообщили ему. «Знаете последние новости?» – продолжил он. Ему зачитали телеграммы, возвещавшие о победе. «Никому не передавайте, – ответил он. – Это неправда. Сражение проиграно… Макдауэлл отступает и призывает генерала Скотта спасать столицу».[99] Через полчаса, вернувшись с прогулки, президент узнал о сообщении Сьюарда, прошел в штаб армии и прочитал донесение капитана инженерных войск: «Армия генерала Макдауэлла в полном составе отступает через Сентревилл. Бой проигран. Спасайте Вашингтон и остатки этой армии. Бегущие войска переформировать не удастся». «Президент этой ночью не ложился в постель; утро застало его в президентском кабинете»[100] слушающим рассказы корреспондентов газет и других лиц, которые следовали вместе с Макдауэллом до Сентревилля и после сокрушительного ответа противника, опасаясь за свою безопасность, поспешили в Вашингтон. Они начали прибывать около полуночи. Понедельник в столице начинался мрачно; ко всеобщему унынию добавился моросящий дождь. Но к полудню стало известно, что конфедераты не стали преследовать отступающие войска и не думали о немедленном штурме Вашингтона.

Катастрофа порой вынуждает даже достойных людей терять самообладание, но президент был не из таковых. Горько разочарованный результатом, он не проявлял никаких признаков упадка духа и утраты контроля. В течение недели он посещал лагеря под Вашингтоном. Во время одной поездки его сопровождающим оказался Уильям Т. Шерман. Линкольн и Сьюард, сидевшие «бок о бок в открытой коляске», узнали Шермана, стоявшего на обочине. Он поинтересовался, не в его ли лагерь они едут, и Линкольн отвечал ему: «Да, мы слышали, вы пережили большой испуг, и решили посмотреть на ваших парней». Президент пригласил Шермана в свою коляску и попросил показывать путь. Шерман, понимая чувства президента и его желание говорить с людьми, решил предостеречь его. «Прошу не поощрять никаких приветствий, шума и всякой суматохи, – сказал он. – Всего этого было достаточно перед сражением при Булл-Ран, чтобы испортить любого. Нам нужны спокойные, рассудительные, решительные солдаты. Больше никаких восторгов, никакого притворства». Главнокомандующий армией и флотом Соединенных Штатов внял совету полковника и, прибыв в первый лагерь, встал в своей коляске и произнес, как выразился Шерман, «одну из самых четких, лучших и наиболее прочувствованных речей, какие я когда-либо слышал. Он говорил о нашей последней катастрофе при Булл-Ран, высоком долге, который по-прежнему возложен на нас, и о том, что светлые дни еще впереди. Пару раз солдаты начинали хлопать, но он остановил их: “Не надо хлопать, парни. Признаюсь, я был бы рад послушать, но ваш полковник Шерман говорит, что это не по-военному, и думаю, нам лучше согласиться с его мнением”».[101] Он отправился дальше и еще несколько раз произнес перед солдатами ту же речь. Эффект от его посещения оказался положительным и доказал обоснованность того влияния, которое он вскоре приобрел в армии.

Шерман считал сражение при Булл-Ран хорошо спланированной, но плохо проведенной операцией, и Джонстон был с ним в этом согласен. «Если бы тактика федералов соответствовала их стратегии, – писал Джонстон, – мы были бы разбиты». Напротив, Ропс считал, что тактика Макдауэлла оказалась лучше стратегии. Расхождения в оценках не имели значения для простых людей, которым сражение при Булл-Ран представлялось противостоянием двух вооруженных банд в открытом поле, сошедшихся в лихой схватке, чтобы решить вопрос, который никак не могли урегулировать лучшие государственные умы.

Посторонний наблюдатель, глядя на холм Генри, мог обратить внимание, что многие батальоны и полки северян были одеты в яркую парадную форму ополченцев, которую они привыкли носить во время торжественных процессий 4 июля. Эффектные костюмы зуавов с фесками или тюрбанами, с желтыми мешковатыми штанами на многих производили сильное впечатление. Контраст между этой формой и строгими синими костюмами регулярной армии Соединенных Штатов с поразительным символизмом отражает разницу между праздничными парадами, которые проводились в духе призывов «На Ричмонд!», и суровой задачей покорения объединенного Юга.

В сражении при Булл-Ран рядовые обеих армий впервые в жизни услышали грохот пушек и мушкетов в реальном бою, увидели пушечные ядра, крушащие деревья, разрывающиеся над головой и вокруг, поражающие их друзей и братьев, увидели залитое кровью поле, усеянное трупами людей и лошадей. Солдатская кровь уже пролилась, хотя солдатские навыки еще предстояло приобрести. Количество раненых и убитых «свидетельствует о тяжелом сражении».[102]

Если не считать газет, на Юге не было особенной радости по этому поводу. Во властных структурах ни на минуту не поверили, что Север уступит без боя. Напротив, южане считали, что впереди их ждет долгая и трудная борьба.

На Севере в это время воцарилось глубокое уныние. Перенести удар достойно оказалось еще труднее оттого, что Англия, сочувствия которой так страстно желали, теперь рассматривала распад Союза как свершившийся факт. Друзья Юга видели в этой победе залог его грядущего триумфа и, чтобы приблизить его, старательно маскировали коренную проблему. Чарлз Фрэнсис Адамс, наш посланник в Великобритании, в частном письме из Лондона писал: «Даже удивительно видеть усилия, которые прилагают здесь ради создания впечатления, будто наша борьба не имеет никакого отношения к рабству, а связана исключительно с торговыми пошлинами… Не могу не обратить внимание на то, что в целом англичане довольны нашей неудачей».[103]

Через 52 года после сражения это отношение можно объяснить замечанием Ларошфуко: «Неудачи наших лучших друзей не совсем неприятны для нас», хотя во время войны такое отношение заморских родственников с горечью воспринималось людьми, рисковавшими жизнью и состоянием в борьбе, которую считали священной.[104]

II

На следующий день после сражения при Булл-Ран конгресс собрался в привычное время и занимался обычными делами. По крайней мере внешне все выглядели спокойно. Палата представителей всего при двух голосах против приняла резолюцию Криттендена, внесенную двумя днями ранее, в которой отражалось общее отношение страны к целям войны. В резолюции говорилось, что война ведется не ради завоевания или покорения, не с целью свергнуть существующие институты южных штатов или ущемить их права, а ради сохранения главенствующей роли конституции и сохранения Союза. Через три дня она была принята сенатом 30 голосами против пяти.[105]

Конгресс собрался 4 июля и, отвечая на запрос президента изыскать способы сделать войну «краткой и решительной», уполномочил его принять на военную службу 500 000 волонтеров сроком на три года, если не представится возможности более раннего увольнения, и уполномочил министра финансов «взять от имени Соединенных Штатов кредиты» на сумму 250 миллионов долларов. Конгресс не смог воспользоваться своей властью изменить налогообложение столь эффективно, как этого требовала ситуация, но тем не менее кое-что сделал и в этом направлении, увеличив некоторые тарифные пошлины, обложив прямым налогом в 20 миллионов долларов штаты и территории и введя 3 %-ный налог на доходы, превышающие 800 долларов.

Конгресс выказал огромное доверие президенту и во всем пошел навстречу его пожеланиям. Как позже написал один из его членов, во время этой сессии конгресс работал как «гигантская бюджетная комиссия». Сомнения возникли в отношении лишь двух актов с диктаторским оттенком: прокламации о призыве волонтеров на три года и увеличении численности регулярной армии и флота, и приказа главнокомандующему армией генералу Скотту, наделяющего его лично или через заместителя правом приостанавливать, если того требует общественная безопасность, действие привилегии о доставлении арестованного в суд (habeas corpus) в любом месте территории фронта между Филадельфией и Вашингтоном.[106] Поправка к законопроекту, повышающая денежное содержание рядовых солдат, принятая 6 августа (в последний день сессии), легализовала прокламацию об увеличении армии и флота, но относительно приостановления действия habeas corpus мнения сенаторов разошлись настолько, что они не смогли прийти к единому соглашению. Часть сенаторов полагала, что для этого требуется постановление конгресса, и в этом они опирались на решение председателя Верховного суда Д. Маршалла, мнения судей Д. Стори и Р. Тони и английские прецеденты двух столетий. Другие, соглашаясь с тем, что конституция наделяет таким полномочием исключительно конгресс, тем не менее желали придать законную силу распоряжению президента о приостановлении закона. Были и те, кто вообще не хотел ничего предпринимать: убежденные в том, что президент как главнокомандующий армией и флотом имеет полное право приостанавливать действие habeas corpus, они не желали ставить под сомнение его власть каким-то дополнительным актом.

Вдохновленная поведением президента и конгресса, страна вскоре оправилась от смятения, вызванного поражением при Булл-Ран. Поднялась вторая волна энтузиазма. Мужчины в массовом порядке записывались на трехлетнюю армейскую службу. Макклеллан, с учетом некоторых его успехов в западной Виргинии, 27 июля был назначен командующим войсками, дислоцированными под Вашингтоном, которые он вскоре назвал Потомакской армией.[107]

Линкольн и Дэвис в равной степени стремились завуалировать истинную причину конфликта: Линкольн не хотел, чтобы пограничные рабовладельческие штаты, северные демократы и консерваторы-республиканцы осознали, что война ведется ради уничтожения рабства; Дэвис, зная приверженность юга к институту рабства, в случае слишком явного подчеркивания этой приверженности мог лишиться шансов на признание Конфедеративных Штатов европейскими государствами, чего страстно желал. Но армии северян по мере своего проникновения на юг вступали в контакт с невольниками – и с ними надо было что-то делать. В какой-то из дней после ратификации в Виргинии (всеобщим голосованием) ордонанса о сецессии на трех чернокожих рабов, которые пришли в форт Монро, предъявил претензии представитель их владельца. Командующий фортом генерал Батлер отказался выдать их на том основании, что они принадлежат гражданину штата, оказавшему сопротивление федеральному правительству и принимавшему участие в сооружении батареи, а стало быть, подлежат конфискации как «военная контрабанда». Использование этого выражения, как признавал позже сам Батлер, не имело ни малейшего юридического основания; тем не менее «техническая неточность», как написал Морз, «не убавила силы этой сентенции, которая отражает здоровый принцип»;[108] она быстро укоренилась в общественном сознании как принцип правильного отношения. Впрочем, она не помогала решить реальные трудности. «Контрабанда» (или беглые невольники) постоянно обнаруживалась в расположении армий северян, и перед президентом встал серьезный вопрос: как ею распорядиться. Тщательно продумывая свою политику, он направил Батлеру инструкцию, которая должна была служить руководством для него и других командиров: генералу не следует противиться возвращению тех, кто сбежал от своих хозяев в рабовладельческих штатах Союза, но – в согласии с Законом о конфискации имущества мятежников[109] – он не должен удовлетворять притязания на задействованных в вооруженных силах Конфедерации. Несмотря на ропот аболиционистов и некоторых радикальных республиканцев, значительное большинство жителей Севера приняли такую политику в качестве временной меры, как вдруг в Миссури генерал Фримонт выпустил прокламацию, которая вновь заострила этот вопрос.[110]

Фримонт, любимчик и протеже Блэров,[111] как позже назвал его Линкольн, благодаря настойчивому ходатайству своих покровителей был произведен в генерал-майоры и назначен командующим Западным округом, в который входил штат Миссури. Он был своего рода романтическим героем – «храбрым следопытом», который водрузил американский флаг на предположительно самый высокий пик Скалистых гор. Он был первым кандидатом в президенты от Республиканской партии и набрал большое количество голосов избирателей и выборщиков. Линкольн, на которого, безусловно, произвела большое впечатление эта первая кампания, блестящая во многих смыслах, был о нем хорошего мнения и раздумывал над идеей представить его на должность посланника во Франции. У него предполагали наличие военных талантов, и назначение Фримонта на командную должность приветствовалось убежденными республиканцами, которые пять лет назад видели в нем борца за священное дело. Но Линкольна и Блэров ждало горькое разочарование. В первый же месяц пребывания в штаб-квартире в Сент-Луисе Фримонт проявил себя абсолютно неспособным к ответственному руководству. Слишком склонный к показухе, со стремлением занять положение европейского монарха, Фримонт окружил себя непорядочными людьми, для которых всегда был доступен, в то время как высокопоставленные военные и гражданские чиновники и вообще достойные граждане Союза вынуждены были по несколько дней ожидать у него в приемной. Причина оказалась очевидной. У последних на уме было исключительно поражение сочувствующих южанам и армии конфедератов, которые стремились взять власть в Миссури, в то время как первые были заинтересованы в получении выгодных контрактов, и просьбы такого рода Фримонт всегда был готов выслушивать, оставаясь глухим к мольбам хорошо информированных граждан Союза отдать приказ об оказании помощи способному генералу, ведущему активные боевые действия. Администрация Миссури утратила доверие достойных и влиятельных людей штата, купалась в лести спекулянтов, и не удивительно, что вскоре ей было предъявлено обвинение в том, что вся ее деятельность служит не благу государства, а приросту частных состояний. Таково было положение дел к вечеру 29 августа, когда Фримонт собирался отойти ко сну с несомненным представлением о силе антирабовладельческих настроений на Севере и необходимости как-то переключить внимание общества, чтобы сохранить свою власть. Вероятно, ночью его посетило вдохновение. Из всех возможных вариантов он выбрал обнародование прокламации об освобождении рабов. На следующий день он опубликовал ее, заявив, что рабы всех граждан штата Миссури, поднявших оружие против Соединенных Штатов, становятся свободными. Что это игра ради сохранения власти, было очевидно для всех трезвомыслящих граждан. «Суть в том, – писал Монтгомери Блэр, – что в окружении Фримонта, состоящем из мерзавцев, которые только и имели влияние на него, эта прокламация, утверждающая высший закон, все равно что накрашенная женщина, цитирующая Священное писание».

Линкольн из газет узнал о прокламации Фримонта и о его «бюро аболиционизма», созданном с целью решать проблемы освобожденных рабов. Несмотря на то что его генерал-майор, находящийся два месяца в должности, без глубокого изучения проблемы, без оценки значимых и разнообразных интересов, которые затрагивает, повинуясь внезапному импульсу, предположил, что в состоянии решить вопрос, к которому президент, его кабинет и конгресс только подступались, причем очень осторожно и осмотрительно, письмо Линкольна Фримонту от 2 сентября, отправленное со специальным курьером, было полно доброжелательности и мудрости. «Освобождение рабов от их изменников-владельцев, – писал он, – встревожит наших друзей в Южном союзе и настроит их против нас; возможно, испортит наши весьма неплохие перспективы в Кентукки. Таким образом, позвольте мне просить вас в качестве вашего собственного шага модифицировать этот параграф[112]» в соответствии с законом конгресса о конфискации. «Это письмо написано в духе осторожности, а не осуждения». Фримонт не пожелал удалить положение, которое вызвало возражение, и попросил, чтобы президент открыто дал ему указание внести изменение. Президент с удовольствием сделал это официальным порядком.

Прокламация Фримонта всколыхнула антирабовладельческие настроения в стране до самых глубин и получила активное одобрение во многих штатах. Сенатор Самнер писал: «Наш президент теперь диктатор, император – как вам угодно. Но как расточительно обладать властью бога и не распоряжаться ею по-божески!» Большое количество людей в Огайо пришло в ярость; их мнение хорошо выражают слова одного известного юриста и судьи: «Наш народ в состоянии ужаса и глубокого возмущения по поводу ссоры между Фримонтом и администрацией. Общественное мнение целиком на стороне генерала Фримонта… Если бы выборы состоялись следующей осенью, его смещение сделало бы его президентом». Херндон, давний компаньон Линкольна по адвокатской практике и впоследствии его биограф, живший в Иллинойсе, сказал: «Прокламация Фримонта была правильной. Модификация Линкольна была ошибочной». Сенатор Граймс из Айовы написал: «Народ с Фримонтом и будет поддерживать его “и в горе и в радости”. Во всех фракциях, партиях, люди разного пола и цвета кожи на Северо-Западе одобряют его прокламацию, и не дело администрации беспричинно оказывать давление на человека, который проявил величайшее нравственное мужество, чтобы опубликовать ее».[113]

Эти фразы из частных писем характеризуют период интеллигентских умонастроений, которые тревожили Линкольна, что видно из его конфиденциального письма считавшемуся консерватором сенатору от Иллинойса Браунингу, который одобрительно отнесся к прокламации Фримонта. Это угрожает потерей Кентукки, писал президент 22 сентября. «Считаю, потеря Кентукки почти то же самое, что поражение в войне. Если не станет Кентукки, мы не сможем удержать ни Миссури, ни, я полагаю, Мэриленд. Они все против нас, и задача, которая стоит перед нами, слишком сложна. С тем же успехом мы могли бы сразу согласиться на разделение и заодно на сдачу столицы». Линкольн очень заботился о мнении тех людей, которые работали с ним, и только выдержав надлежащую паузу, делал следующий шаг. У него никогда не возникало мысли уволить Фримонта из-за его прокламации, но он чувствовал, что с плохим управлением и коррупцией в Миссури надо бороться. Действуя с осторожностью, он направил в Сент-Луис Монтгомери Блэра и Мейгса, генерал-квартирмейстера армии, а затем министра Кэмерона и генерал-адъютанта Томаса. Вчетвером они провели глубокое и объективное расследование.

До Мейгса дошел слух, что Фримонт задумал проект, напоминающий заговор Аарона Бёрра. Примерно два года спустя Линкольн, пребывая в общительном настроении, разоткровенничался перед личными секретарями и двумя друзьями и сообщил, что миссис Фримонт (которая привезла письмо от генерала, оправдывающее его прокламацию)«добилась аудиенции со мной в полночь[114] и так яростно принялась обвинять меня во многих вещах, что мне пришлось применить весь свой неуклюжий такт, чтобы с ней не поссориться… Она неоднократно намекала, что если бы генерал Фримонт принял решение вступить со мной в состязание, он бы сделал это сам». На это старый иллинойский друг Линкольна, посланник Соединенных Штатов в Пруссии ответил: «Это совершенно ясно доказывает: Фримонт в тот момент пришел к выводу, что Союз окончательно разрушен и ему следует создать независимое правительство, как только он возьмет Мемфис и организует тамошнюю армию».[115] То, что Линкольн почувствовал некоторую основательность этого предположения, подтверждает документ, который Николай оставил в запечатанном конверте с надписью: «Частный документ, разговор с президентом, 2 октября 1861 года», в котором один из заголовков гласит: «Фримонт готов к бунту».[116] Тем не менее маловероятно, что Линкольн был слишком обеспокоен сообщением и оно оказало хотя бы малейшее влияние на его действия. Гораздо важнее в этом смысле то, что Монтгомери Блэр рекомендовал уволить Фримонта за неэффективность, а заключения Кэмерона и Томаса сделали это необходимым. Эти двое сообщили, что Фримонт «некомпетентен и не соответствует своей важной и влиятельной должности» и что «среди его ближайших сотрудников есть личности, прямо или косвенно заинтересованные в распределении подрядов». 24 октября президент издал указ, освобождающий его от должности. Прежде чем отставка свершилась, Э. Б. Уошберн, близкий друг Линкольна и председатель подкомитета Палаты представителей по государственным контрактам, который провел две недели в Сент-Луисе, собрал большое количество показаний, имеющих отношение к деятельности Фримонта и его приятелей, после чего написал Чейзу:[117] «Такое воровство, мошенничество, мотовство, казнокрадство, какие сформировались в департаменте Фримонта, даже трудно представить. На его глазах существовала организованная система разграбления… Он действительно узурпировал власть и требует не выполнять правительственные распоряжения. Правительство не в состоянии противостоять Фримонту и его пиратской шайке и признает свою неудачу». Линкольн должен был видеть это письмо, и если для отстранения Фримонта от должности нужны были еще какие-то доводы, этот стал решающим.

Народ в стране, конечно, ничего не знал об этих конфиденциальных письмах и докладах, хотя известно было достаточно, чтобы действия Линкольна получили активную поддержку. Но значительное меньшинство видело в Фримонте мученика в борьбе с рабством. Вот два из множества случаев, когда достойные люди оказались введены в заблуждение шарлатаном, потому что он знал, как сыграть на идее, чрезвычайно близкой их сердцу. Генри Уорд Бичер говорил в своей церкви: «Не могу не выразить глубочайшее убеждение, что наше правительство и в значительной степени общество совершили великую несправедливость в Миссури по отношению к благородному человеку, генералу Фримонту». А Ричард Смит, редактор Cincinnati Gazette, очень значимого и влиятельного издания республиканцев, в частном письме задавался вопросом: «Известно ли администрации, что Запад угрожает революцией?.. Что означает это сжигание чучела президента гражданами, которые до недавнего времени искренне и с энтузиазмом поддерживали войну?.. Откуда эта внезапная остановка набора в армию?.. Общество считает, что из Фримонта сделали мученика… Соответственно, сейчас он, когда речь идет о Западе, самый популярный человек в стране. Для Запада он то же, чем Наполеон был для Франции, а президент потерял народное доверие».[118]

Тем временем Макклеллан талантливо и энергично взялся за дело, возводя фортификационные сооружения вокруг Вашингтона и формируя Потомакскую армию. У него были хорошие организаторские способности, склонность к систематичности и благодаря крепкому здоровью огромная работоспособность. Все эти качества он без остатка отдавал службе. В седле с утра до позднего вечера, он посещал лагеря, общался с бригадами и полками и хорошо узнал своих офицеров и солдат. Прибыв в Вашингтон с чувством уважения и восхищения к этим воинам и будучи джентльменом безукоризненных нравственных принципов, он вскоре завоевал их любовь своим обаянием и вызывал преклонение, какого ни один генерал-северянин, командующий большой армией, никогда не удостаивался (за единственным исключением). Его успехи в Западной Виргинии переоценивали, называя «молодым Наполеоном»; армия, администрация и вся страна считали, что он обладает исключительным полководческим талантом. И поначалу казалось, что Макклеллан адекватно воспринимает то, что от него требуется. Например, 4 августа он написал президенту: «Военные действия правительства должны быть быстрыми и неотразимыми. Мятежники выбрали своим полем битвы Виргинию, и нас вполне устраивает дать там первое большое сражение».[119]

Прилежанием отличался не только Макклеллан, но и все остальные, сотрудничавшие с ним таким образом, чтобы дать максимально развернуться его организаторскому таланту. Президент, военное министерство и министерство финансов, государственный секретарь, губернаторы северных штатов всеми силами искренне помогали ему. Подчиненные офицеры демонстрировали рвение и полную самоотдачу. У него была власть монарха. И вначале эта полная гармония давала самые обнадеживающие результаты. Север, полный энтузиазма, присылал все новых волонтеров: 27 июля его армия насчитывала 52 000 человек; через три месяца это число возросло до 168 000.

Впрочем, довольно быстро стала очевидна одна ограниченность Маклеллана. Обладая личной храбростью, он боялся поражения своей армии. Более того, либо его разведданные о силе противника были неверными, либо он, обладая достаточно точной информацией, делал из нее кардинально ошибочные выводы. В августе его преследовала мысль, что конфедераты значительно превосходят его в численности войск, что они намереваются атаковать его позиции на виргинском берегу Потомака и заодно форсировать реку к северу от Вашингтона. Однако Джонстон в это время не планировал никаких действий; он нервничал по поводу малочисленности своих сил, нехватки продовольствия и боеприпасов, дезорганизованности и разнообразных болезней личного состава. В течение сентября и значительной части октября он стоял лагерем у Фэрфакс-Корт-Хаус с укрепленными аванпостами на холмах в шести с половиной милях от Вашингтона. Президенту и его генералу был хорошо виден флаг конфедератов. 19 октября армия была отведена к Сентревиллю и узловой железнодорожной станции Манассас – дальше от Вашингтона, но на более сильные позиции.

«Главная цель, которая должна быть сейчас достигнута, – писал Макклеллан военному министру вскоре после 27 октября, – сокрушительное поражение армии мятежников у Манассаса».[120] Численность и боевая подготовка армии северян вполне позволяли этого достичь. Все высшие руководители соглашались с тем, что организация Макклелланом Потомакской армии – практически чудо. На военную подготовку рядового солдата, способного вести активные боевые действия, обычно отводилось полгода; при Макклеллане этот процесс стал занимать три месяца. По словам Уильяма Г. Рассела, различия между «великой армией» перед сражением при Булл-Ран и Потомакской армией Макклеллана оказались поразительными. Июльские солдаты, которые, по его мнению, не имели никаких шансов против втрое меньшей численности солдат британской регулярной армии, в сентябре «как группа людей во всех телесных аспектах» стали не хуже тех, кого «могла собрать любая мировая держава».[121]

Когда Макклеллан и Макдауэлл ехали бок о бок от лагеря к лагерю вдоль южного берега Потомака, Макклеллан показывал в сторону Манассаса и говорил: «Мы ударим по ним здесь». Несомненно, строить предположения во время войны так же невыгодно, как и в любой другой области жизни, но важно отметить тот факт, что осенью и президент, и страна обоснованно стали терять уверенность в полководческих способностях Макклеллана. И для этого недоверия были веские основания. Его оправдания в докладе от 4 августа 1863 года[122] и в «Своей истории» находят мало подтверждений в безжалостных современных его деятельности документах и материалах, обнаруженных позже. По его собственным данным, 27 октября в строю насчитывалось 134 000 человек, а «годных для наступления» – 76 000;[123] у Джонстона в тот момент – 41 000 человек. Артиллерия северян превосходила противника; пехота была лучше вооружена. Со здоровьем в армии северян все было в порядке, тогда как южане болели. Погода была хорошая, сухая; вплоть до Рождества дороги были в нормальном, подходящем для военных операций состоянии. С другой стороны, у конфедератов было огромное преимущество в моральном плане после побед при Булл-Ран и Боллс-Блафф.[124] Тем не менее рядовой и офицерский состав Потомакской армии были преданы Макклеллану и рвались в бой. Они были рады идти за ним; ему оставалось отдать приказ.

Конфедераты были малочисленнее, но более дисциплинированны, чем федералы, так что их осторожный генерал был готов перейти в наступление. Дайте мне, еще 19 000 таких же хороших солдат, как те 41 000, что у меня есть, необходимый «транспорт и снаряжение для войны», говорил Джонстон президенту Дэвису 1 октября, и я «перейду Потомак и буду вести войну на вражеской территории»;[125] произнося эти слова, он знал, что армия Союза по численности его превосходит.

Когда Макклеллан писал о войне, он вынужден был опровергать намеки на свою бездеятельность как командующего. «Меня заставили поверить, – писал он генералу Скотту из Вашингтона 8 августа, – что противник перед нами держит как минимум 100 000 человек. Если бы я был на месте Борегара,[126] имея такую силу в своем распоряжении, я бы атаковал позиции на той стороне Потомака и одновременно форсировал бы с боями реку выше города».[127] Однако сам Макклеллан, имея как минимум 76 000 против 41 000 войск противника, не совершил в ноябре ничего подобного, пусть бы и не столь масштабного, как то, чего он ожидал от конфедератов в августе. Я «не такой глупец, – сказал он президенту, – чтобы выступить напротив Манассаса и сражаться в месте, выбранном врагом».[128]

Судя по частным письмам Макклеллана того времени, он, похоже, думал, что во властных структурах стремятся осложнить его задачу. «Мне мешают и сбивают с толку неумехи на каждом углу», – писал он.[129] На самом деле все, «от президента до последнего ординарца, стоящего за его дверью»,[130] помогали ему в соответствии со своими возможностями. Вина не на президенте, кабинете министров, генерале Скотте или сенаторах; это целиком и полностью его вина. Макклеллан ввел себя в заблуждение, полагая, что противник располагает стопятидесятитысячной армией. Это действительно могло бы оправдать его бездействие, но Джону Хэю после одного вечернего разговора с генералом «стало до боли очевидно», что «у него нет плана».[131]

Отношение президента к своему генералу было безукоризненным. Они печально поговорили о катастрофе при Боллс-Блафф. Вспоминая о гибели полковника Бейкера, Макклеллан сказал: «Очень много хороших парней в погонах уйдут в землю раньше, чем все это закончится. Нет потерь, которые нельзя было бы возместить. Если я получу пулю в лоб, господин президент, вы немедленно поставите на мое место другого». «Я хочу, чтобы вы берегли себя», – услышал он в ответ.[132]

Вечером 26 октября «якобинский клуб в лице его представителей сенаторов Трамбулла, Чандлера и Уэйда решил подтолкнуть администрацию к боевым действиям. Летнее возбуждение должно возобновиться, – писал Хэй. – Президент защищал осмотрительность Макклеллана». Затем «якобинцев» обсуждали в штаб-квартире генерала. «Президент был против этого нового проявления народного нетерпения, но сказал, что это реальность и ее следует принять во внимание. “В то же время, генерал, вы не должны начинать сражение, пока не готовы”. “Я ставлю на кон все, – ответил Макклеллан. – В случае поражения я больше не увижу ни вас, ни кого другого”. “У меня есть желание пойти с вами, – сказал Линкольн, – и победить или погибнуть в бою”».[133]

Скотт 31 октября добровольно покинул действительную службу, Макклеллан заменил его в командовании всеми армиями Соединенных Штатов. На следующий вечер в своей штаб-квартире генерал зачитал Линкольну и Хэю приказ об отставке Скотта и своем вступлении в новую должность. Президент сказал: «Я буду крайне удовлетворен, если это огромное увеличение ответственности не смутит вас». Макклеллан, у которого были определенные трения со Скоттом, ответил: «Это огромное облегчение, сэр! Я чувствую, словно сегодня у меня с плеч сняли несколько тонн. Теперь я буду поддерживать контакт с вами и госсекретарем. Меня не смутит ничье вмешательство». «Хорошо, – ответил Линкольн. – Опирайтесь на меня и на всю имеющуюся информацию. В дополнение к вашей нынешней должности, верховное командование армией потребует от вас огромных усилий». «Я справлюсь», – негромко сказал Макклеллан.[134]

Страна имела право ожидать наступательных действий. Поскольку Макклеллан был склонен недооценивать как численность, так и боеготовность своих солдат, его 76 000 «годных для наступления» можно легко увеличить до 100 000 человек. Он должен был либо дать бой Джонстону, либо вытеснить его из Манассаса, либо расширить блокаду конфедератов в нижнем течении Потомака, либо взять Норфолк.[135] Любое из этих действий осенью 1861 года вполне бы удовлетворило страну и сохранило уверенность президента в Макклеллане. Это стало бы очень ценным достижением. Но он не был бойцом и не смог справиться с командованием стотысячным войском. Сомнительно, чтобы в армии Союза в тот момент нашелся генерал, которому это было бы по силам. Спустя много лет после войны Грант говорил об «огромной и суровой ответственности», свалившейся на Макклеллана в начале, и добавил: «Если бы Макклеллан вступил в войну как Шерман, Томас или Мид, прошел боевой путь снизу доверху, не сомневаюсь, что он заслужил бы такие же лавры, как любой из нас».[136] В армии Макклеллана служил полковник Уильям Т. Шерман, который в 1864 году очень успешно командовал армией в 100 000 человек, но при этом говорил президенту, что его «предельное желание – служить на подчиненных должностях и ни в коем случае не брать на себя верховное командование».[137] Руководить, кормить, воевать и побеждать со стотысячной армией – едва ли не высшее организаторское искусство, на которое способен человек.[138] Джозеф Джонстон «тихо и печально»[139] мечтал о том, чтобы повести в наступление шестидесятитысячную армию, но у него был бесценный опыт командования вдвое меньшей армией при Булл-Ран.

Если бы Макклеллан демонстрировал скромность, столь примечательную для Линкольна и Гранта, критика была бы умереннее, но он был из тех людей, которым успех кружит голову. Быстрый карьерный рост непомерно раздул его самомнение; вот лишь один пример его неуважения к президенту, о котором он однажды покровительственно написал: «Честный, с благими намерениями».[140] Вечером 13 ноября президент, секретарь Сьюард и Джон Хэй решили заглянуть к Макклеллану домой. В дверях их встретил слуга, сказавший, что генерал на офицерской свадьбе, но скоро должен вернуться. «Мы вошли, – описывает в дневнике этот инцидент Хэй, – и приблизительно через час вернулся Макклеллан. Не обратив никакого внимания на привратника, который сообщил, что его дожидается президент, он поднялся наверх и прошел мимо комнаты, в которой сидели президент и государственный секретарь. Они подождали около получаса и вновь послали слугу сообщить Макклеллану, что его ждут, в ответ услышав, что генерал уже лег в постель. Я просто излагаю это беспрецедентное проявление наглости эполетов без комментариев, – продолжал Хэй. – Это был первый замеченный мною симптом опасного чувства превосходства среди военной элиты. Вернувшись домой, я заговорил с президентом об этом случае, но он, похоже, не придал ему особого значения, сказав, что в данный момент лучше не заострять внимания на вопросах этикета и личной гордости».[141] В другой раз, когда генерал не смог прибыть на встречу с президентом, тот сказал: «Ничего страшного. Я готов лично придерживать лошадь Макклеллана, если только он принесет нам успех».[142]

В декабре Макклеллан заболел брюшным тифом. Президент, Потомакская армия и вся страна ждали его выздоровления.[143]

Великобритания считала, что «простой факт состояния войны»[144] между Севером и Югом должен быть признан официально. Дэвис стал выдавать каперские свидетельства; Линкольн объявил блокаду; оба этих акта, допустимых только в состоянии войны, явно показывали, что конфликт может распространиться на океан и коснуться всех морских держав. Как нечто само собой разумеющееся, Великобритания 13 мая выпустила прокламацию о нейтралитете, но этот естественный шаг оказался совершенно неприемлем для Севера, поскольку прокламация по сути признавала Конфедеративные Штаты воюющей державой. Версия правительства Соединенных Штатов, согласно которой южане – мятежники, выступившие против государства, не выдерживала критики, как только эти мятежники в глазах Европы превращались в воюющее государство.[145] В соответствии с дипломатическими нормами Сьюард и Адамс осудили этот документ. Естественную реакцию Бостона охарактеризовал Мотли. «Прокламация лорда Джона Рассела, – писал он, – согласно которой каперы-южане считаются воюющей державой, с огромным возмущением встречена большинством добропорядочных, любящих Англию людей в этой англофильской части страны».[146] В других областях Севера, где Англию любили меньше, чувство негодования оказалось не менее острым, и в сумме вся эта волна негодования могла оказать хорошую службу, чтобы удержать Великобританию от того, чтобы в следующем году признать Конфедеративные Штаты. Тем не менее на основании спокойного изучения фактов мы вправе заключить, что Великобритания совершенно оправданно признала за Конфедеративными Штатами права воюющей стороны. Веский аргумент в пользу этого кратко изложен министром иностранных дел, который выпустил эту прокламацию. «Более пяти миллионов свободных людей, – отметил лорд Рассел в частном письме Эдварду Эверетту, – некоторое время находятся в открытом противостоянии президенту и конгрессу Соединенных Штатов. Не в наших правилах считать пять миллионов свободных людей пиратами и вешать на реях их матросов, если они пытаются остановить наших торговцев. И пока у нас нет намерений считать их пиратами и вешать на реях, мы не можем отрицать за ними прав воюющей стороны».[147]

Наделение Конфедеративных Штатов правами воюющей стороны не выдавало недружелюбных намерений, и по мере поступления из общественных и частных источников в Англии неоднократных заверений на сей счет, а также после надлежащего осознания того, что между признанием воюющей стороной и признанием независимости Конфедеративных Штатов есть существенная разница, раздражение Севера стало идти на убыль. Президент продемонстрировал свое понимание позиции Англии и других европейских стран и убедился, что их симпатии – на стороне его правительства. «Отношение к Соединенным Штатам, – сообщал Адамс из Лондона 31 мая, – в высших кругах улучшается. В широких массах оно никогда и не было каким-то иным, кроме как благоприятным».[148]

Двойственность положения англичан хорошо выразил премьер-министр Палмерстон: «Нам не нравится рабство, но нам нужен хлопок, и нам очень не нравится ваша пошлина Моррилла».[149] Журнал Punch выразил симпатию к Северу, но признался,

Что с Югом у нас узы крепче,

Ведь сделаны они из хлопка.

И где бы ситец брали мы,

Когда б негр не трудился?

Однако «Север препятствует торговле», возбуждая «противоречивые чувства». Надо выбирать: «свобода торговли или свобода черных братьев».[150] Впрочем, как писал тот же Адамс, «наши сородичи в этой стране склонны разделять мнение Вольтера: “Dieu est toujours sur le côté des gros canons”[151]».[152]

Для нашего положения в Англии крайне неудачным оказалось то, что мы не победили при Булл-Ран. Поражение вызвало резкое изменение отношения. Аристократия и верхний средний класс не делали тайны из своей уверенности в том, что «пузырь демократии в Америке лопнул». К осени 1861 года торговцы и промышленники начали сознавать, какая катастрофа их ждет из-за того, что мы перекрыли поставки хлопка. Обычно новый урожай начинал поступать в начале осени; теперь же практически ничего не прибыло. Запасы хлопка быстро таяли. «Производство, – писала лондонская Times, – которое поддерживает пятую часть всего нашего населения, постепенно останавливается».[153] Фабрики стали переходить на сокращенный график, производители снижали заработную плату; фабриканты и рабочие были в смятении от перспективы хлопкового голода. Между ними и хлопком стояла блокада, угрожавшая владельцам расстройством бизнеса, а работникам – голодом. Личные интересы производителей и сентиментальные склонности аристократии были силами, которые, порой сливаясь, порой сталкиваясь, способствовали формированию у этих классов желания увидеть поражение Севера. Для власти и торговли Англии было бы предпочтительней, чтобы Соединенные Штаты раскололись на два государства, особенно если Конфедеративные Штаты предоставили бы Англии практически режим свободной торговли, поскольку обширный рынок для ее промышленных товаров расплачивался бы хлопковым сырьем. Так хотелось, а вывод, сделанный из Булл-Ран, подтверждал это желание. Аристократия и верхний средний класс пришли к мнению, что Север не сможет победить Юг и в результате произойдет разделение. Times и Saturday Review поддерживали это мнение саркастическими заявлениями, которые очень болезненно задевали читателей-северян. «Помогите нам почувствовать великодушную и сочувствующую поддержку со стороны старой доброй Англии», – призывал Самнер Уильяма Г. Рассела, который в ответ умолял не забывать, что на самом деле консервативные газеты хотят уничтожить «республиканизм». «Америка – прикрытие, из-за которого наносится удар».[154]

Тогдашние британские избиратели – собственники с доходом от 10 фунтов – в своем ограниченном самодовольстве полагали, что их конституция и их правительство лучшие не только в данный момент, но вообще из всех когда-либо существовавших на Земле;[155] и свободно критиковали Север «в тоне легкомысленной и пренебрежительной безмятежности»,[156] крайне раздражая этим тех, кто вел борьбу не на жизнь, а на смерть. Насмешки над паникой и трусостью армии северян в сражении при Булл-Ран, огульные оценки людей, воюющих с соотечественниками якобы лишь из-за их стремления к независимости, вытерпеть было трудно. Эдвард Дайси, будучи в Америке, решил поспорить с Джеймсом Расселом Лоуэллом о «беспричинной», как ему казалось, «враждебности к англичанам». Лоуэлл отвечал, что его чувства, возможно, болезненно преувеличены, но (тут он указал на портрет представительного молодого мужчины, своего близкого и любимого родственника, капитана 12-го Массачусетского полка, убитого при Боллс-Блафф) заметил: «Понравилось бы вам постоянно читать, что этот парень погиб за бессмысленное дело и, как американский офицер, должен считаться трусом?» Оливер Уэнделл Холмс писал Дайси: «Я сделал ставку в этой борьбе, что заставляет меня волноваться, трепетать и быть нетерпимым к противоречию. Я знаю благородного юношу, капитана одного из наших полков, понесшего страшные потери в боях и от болезней; он сам дважды ранен и был на волосок от смерти».[157]

Нельзя игнорировать и еще одно колебание настроений. Сочувствие британского правительства и общества к Италии во время войны 1859 года и то, как ход этой войны повлиял на рост свободы, закрепил в британском сознании мысль о том, что большая масса людей, стремящихся избавиться от несносной власти и сформировать собственное надлежащее правительство, заслуживает всяческого одобрения со стороны цивилизованного мира. Почему, задавались вопросом в Англии, если мы были правы, симпатизируя Италии в ее борьбе против Австрии, мы не должны таким же образом симпатизировать Южной Конфедерации, народ которой сопротивляется закабалению Севером? Этот аргумент убеждал либерально мыслящего Грота и облагораживал другие мнения, которыми действительно руководствовались светские люди или коммерсанты.[158]

Однако в Англии были государственные деятели и литераторы, которые понимали, что Север ведет войну против рабства; они без устали напоминали об этом, хотя сердца их не раз замирали при мысли, что северяне взялись за неподъемное дело. В рабочем классе они находили немало сторонников, от которых даже угроза голода не застилала того обстоятельства, что дело Союза – это дело демократии в Англии.

Вплоть до второй половины ноября Великобритания сохраняла строгий нейтралитет. Луи-Наполеон, император Франции, хотя в своей политике по отношению к Америке и не разделял здравых и либеральных чувств этой страны, официально обратился к Англии за сотрудничеством с ним в вопросе признания Конфедерации и прорыва блокады. Граф Рассел[159] в письме к Палмерстону выразил позицию, согласно которой «Англии и Франции не к лицу прорывать блокаду ради получения хлопка», но они могут предложить посредничество между Севером и Югом, подозревая, что стороной, которая от этого откажется, будут, разумеется, Соединенные Штаты, а Конфедерация жадно ухватится за предложение, будучи их противником. Палмерстон ответил, что «для нас самым лучшим и порядочным поведением будет продолжать, как начали, и держаться в стороне от конфликта между Севером и Югом».[160] Позже лорд Палмерстон на торжественном обеде у лорда-мэра Лондона «дал ясно понять, что не будет никакого вмешательства из-за хлопка».[161]

Тем временем американская пресса, явно не чувствуя за собой никакой ответственности, вела дуэль с английской. Раздражение мелочной критикой лондонских газет выливалось в наши собственные жесткие встречные обвинения. Атаки возглавляла нью-йоркская Herald. «Пусть Англия и Испания следят за своим поведением, – писала она, – а то придется расплачиваться».[162] Джон Брайт 20 ноября написал Самнеру: «Очень жаль, что ничего не делается, чтобы изменить безответственный тон вашей нью-йоркской Herald; ругань между ней и лондонской Times наносит большой вред обеим странам».

Несмотря на журналистские дрязги, два правительства на дипломатическом уровне уже подходили к хорошему взаимопониманию, но в этот момент один опрометчивый, «амбициозный, заносчивый и своевольный»[163] морской капитан не только за час развалил все, что Адамс, Сьюард и Линкольн создавали в течение полугода, но и поставил две страны на грань войны.

Джеймс М. Мэйсон и Джон Слайделл, специальные уполномоченные Конфедеративных Штатов в Великобритании и Франции, покинули Чарлстон на небольшом пароходе, проскользнули мимо блокады и прибыли в кубинский порт, добрались до Гаваны и поднялись на борт британского пакетбота «Трент», собираясь попасть на Сент-Томас, откуда британские пароходы совершали прямые рейсы до Саутгемптона. 8 ноября, на следующий день после выхода из Гаваны, «Трент» был замечен в Багамском проливе американским военным кораблем «Сан-Хасинто», которым командовал капитан Уилкс. Он совершил выстрел перпендикулярно курсу пакетбота, это не дало результата. Он выпустил еще снаряд. Это заставило корабль остановиться. Капитан приказал лейтенанту в сопровождении нескольких офицеров и матросов подняться на борт «Трента», обыскать его и, в случае обнаружения Мэйсона и Слайделла, взять их в плен. Британский капитан воспротивился обыску его судна и отказался показывать лист со списком пассажиров. Но Слайделл и Мэйсон объявились сами. Они были задержаны и, несмотря на их протесты, протесты командира судна и капитана королевского военного флота, силой были доставлены на борт «Сан-Хасинто».

15 ноября Уилкс прибыл в форт Монро; на следующий день новость разнеслась по всей стране. Радуясь захвату словно победе в великом сражении, северяне попросту потеряли голову. Давно мечтая о победе, они заполучили в свои руки двух южан,[164] которых ненавидели чуть меньше, чем Дэвиса и Флойда, а к тому же нанесли удар по Великобритании за ее предполагаемую симпатию к конфедератам. Все члены кабинета, за исключением Монтгомери Блэра, были в восторге от захвата. Военный министр вслух зачитал телеграмму группе своих сотрудников и сам разразился аплодисментами, к которым искренне присоединились все, включая губернатора Эндрю. Последний считал, что в сравнении с Мэйсоном и Слайделлом «Бенедикт Арнольд просто святой», а на ужине в честь Уилкса в Бостоне похвалил капитана за «мудрое решение», добавив, что его поступок стал «одной из самых знаменитых услуг, оказанных отечеству, которые останутся в памяти об этой войне». Он еще добавил, что «мы собрались сегодня, чтобы поздравить доблестного офицера, который, прославляя американский флаг, остановил корабль с британским львом».[165] Министр флота направил Уилксу официальное письмо с поздравлением за «великую услугу обществу, которую вы оказали захватом эмиссаров мятежников».[166] Палата представителей в первый день заседания приняла резолюцию, благодаря его за смелые, искусные и патриотические действия.

Монтгомери Блэр объявил поступок Уилкса «неполномочным, неправильным и незаконным».[167] Сенатор Самнер, будучи в Бостоне, сказал: «Мы должны отпустить их».[168] Президент тоже не поддался заразному энтузиазму. Когда известие дошло до Вашингтона, он сказал: «Боюсь, изменники окажутся белыми слонами. Мы должны придерживаться американских принципов, касающихся прав нейтральных стран. Мы упрекаем Великобританию за ее стремление в теории и на практике делать именно то, что сделал капитан Уилкс».[169] Президент должен был прислушаться к своему первому импульсу и немедленно проконсультироваться с Самнером по правовым и историческим аспектам. Судя по одному частному письму, Самнер обязательно посоветовал бы «немедленно отреагировать на этот случай и совершить освобождение в соответствии с нашими лучшими прецедентами».[170] Из последующих действий Сьюарда ясно, что, получив указание от президента, он тоже согласился бы отпустить Мэйсона и Слайделла раньше, чем поступит соответствующее требование. Президент мог бы прислушаться к рекомендации Блэра приказать Уилксу доставить Мэйсона и Слайделла на американском военном корабле в Англию и передать их британскому правительству.[171] Это был бы красивый, дальновидный, достойный уважения политический жест, идущий вразрез с общественными настроениями, для которого потребовалось бы не больше мужества, чем Линкольн уже проявил своим отношением к Фримонту. На его стороне были бы Самнер, Сьюард, Блэр и генерал Макклеллан;[172] и если бы освобождение произошло немедленно – до того как многие юристы и государственные деятели успели подогреть общественное настроение, заявив, что этот поступок соответствует нормам международного права, – то страна, получив краткое и решительное указание на то, что мы верны принципам, за которые всегда боролись, согласилась бы с этим решением. Но Линкольн явно опасался отпускать Мэйсона и Слайделла, хотя должен бы понимать, что их голоса из тюрьмы будут слышны гораздо сильнее, чем из Лондона и Парижа. Действительно, с политической точки зрения Соединенные Штаты должны были помочь автору Закона о беглых рабах добраться до Лондона, а защитнику пиратства в интересах рабовладения – попасть в Париж. Их заявления никоим образом не могли повредить делу Севера, поскольку всем, по крайней мере в Англии, было понятно, что они представляют институт рабства. Промедлив и не поверив своему душевному импульсу, Линкольн упустил прекрасную возможность одним словом одержать победу, эквивалентную успешной военной кампании. Будучи одновременно лидером и выразителем общественного мнения, он в этот момент допустил, чтобы второе одержало верх над первым. Согласие с американской публикой в том, что при любом споре с Великобританией следует учитывать интересы только одной стороны, помешало ему нанести великолепный удар. Поскольку он не предпринял никаких действий и не сделал никакого публичного высказывания, его молчание было истолковано неправильно и о нем распустили ложный слух, что президент якобы «занял твердую позицию», заявив: «Я скорее умру, чем отпущу их».[173]

Поскольку в то время не было трансатлантического кабеля, Англия узнала новость о захвате Мэйсона и Слайделла только 27 ноября. Общее мнение было однозначным: это оскорбление ее флага. Новость «стала здесь огромной сенсацией, – написал Джон Брайт Самнеру из Лондона, – невежественный и вспыльчивый класс, орущий “правь, Британия”, как обычно, зол и дерзок».[174] «Возбуждение настолько велико, – заметил Адамс в депеше Сьюарду, – что поглощает все остальные темы момента».[175] Чарлз Маккей,[176] друг Сьюарда, написал, информируя его и президента: «Народ обезумел от ярости, и если бы сейчас провели опрос, боюсь, 999 из тысячи выступили бы за немедленное объявление войны. Лорд Палмерстон не в состоянии противостоять потоку, даже если бы захотел. Если он смирится с оскорблением флага – его правительство обречено, оно не продержится и двух недель».[177]

Английский кабинет министров решил, что захват Мэйсона и Слайделла – «акт насилия, который является оскорблением британского флага и нарушением международного права», и требуется «соответствующее извинение за агрессию». В развитие этого решения граф Рассел 30 ноября подготовил документ для лорда Лайонса,[178] тон которого был смягчен и сделан более дружественным по предложению королевы и принца-консорта. Откровенные слова, несколько противоречащие доброжелательному духу принца и королевы, были изложены вежливым дипломатическим языком, но суть требований осталась неизменной. Первого декабря посланник королевы отправился с письмом в Вашингтон.

Великобритания начала подготовку к войне. Соответствующие инструкции были направлены лорду Лайонсу и вице-адмиралу, командующему британским флотом в американских водах. Воинский контингент численностью 8000 человек[179] был направлен в Канаду. Королева своим указом запретила экспорт оружия и боеприпасов, а правительство наложило эмбарго на 3000 тонн селитры – эти объемы были недавно закуплены для срочной отправки в Соединенные Штаты.

Весьма любопытно, что английское правительство, подобно американскому, действовало, реагируя на общественные настроения, а не в согласии с законом и прецедентами. 12 ноября, через четыре дня после захвата Мэйсона и Слайделла, но за пятнадцать дней до того, как эта новость достигла Англии, Адамс по приглашению Палмерстона беседовал с ним в его библиотеке. Премьер-министр предположил, что представители конфедератов могут направляться в Англию в качестве пассажиров вест-индского пакетбота и военный корабль Соединенных Штатов, находящийся в Саутгемптоне, может следить за ним с намерением захватить их силой. «Я не хочу вдаваться в вопрос о вашем праве совершить такой поступок, – сказал Палмерстон. – Возможно, у вас будут основания так поступить… а возможно, и нет… Но такой шаг был бы крайне нецелесообразен… здесь с большим недовольством отнесутся к тому, что капитан… в виду берега совершит такой поступок, который будет воспринят как оскорбление государственного флага. К тому же я не вижу, какое преимущество из этого можно извлечь. Нельзя же предположить, что увеличение на одного-двух человек группы людей, которые уже находятся в Лондоне с тем же делом, сможет как-то повлиять на уже проводимую политику».[180]

Дружеский совет Палмерстона не был понят Адамсом и американскими литераторами вплоть до 1908 года, когда была опубликована «Жизнь Делане». Делане был редактором лондонской Times и имел тесные политические отношения с премьер-министром, который написал ему за день до беседы с Адамсом: «Мой дорогой Делане, вам может быть полезно знать, что сегодня в казначействе прошла встреча, на которой присутствовали генеральный казначей, д-р Люшингтон,[181] три юриста, сэр Дж. Грей,[182] герцог Сомерсет[183] и я. Мы обсуждали, как правильно поступить в отношении американского крейсера, который, несомненно, захочет обыскать пакетбот из Вест-Индии, на котором, как предполагается, находятся два посланника южан; к моему большому сожалению, оказалось, что по нормам международного права, которые излагал в наших судах лорд Стоуэлл и которые соблюдаются и применяются нами, сторона, ведущая военные действия, имеет право останавливать и обыскивать любого нейтрала, если это не военный корабль, если он находится в открытом море и есть подозрения, что он доставляет депеши противника; соответственно, этот американский крейсер может, по нашим собственным нормам международного права, остановить вест-индский пакетбот, обыскать его и, если на борту будут обнаружены южане и их документы, либо изъять их, либо захватить пакетбот и доставить в Нью-Йорк для суда».[184] «Соответственно, – как писал Чарлз Ф. Адамс, – “Сан-Хасинто” мог, по английским принципам международного права, остановить “Трент”, обыскать его и, если на борту окажутся представители конфедератов, сделать то, что и сделал капитан Уилкс, – захватить их и позволить пакетботу продолжать рейс».[185] Таково 11 ноября было мнение юристов по поводу гипотетического дела, но спустя восемнадцать дней, когда они рассматривали реальный захват, хотя и оправданный по английским принципам и практике, они изменили свое решение и объявили поступок Уилкса «незаконным и не имеющим оправдания по международному праву».[186] Иными словами, они отбросили английский прецедент и рассмотрели американскую ссору в духе века пара и обстановки на море второй половины XIX столетия. Английская публика взрывом негодования показала, что позиция, высказанная 11 ноября, является устаревшей, потребовала иного толкования закона и практически навязала правительству свое мнение.

Существует распространенное мнение, что наши посланники и дипломаты поддавались обаянию английского общества, что ужины с герцогинями в Лондоне или визиты в поместья благородных, знатных и влиятельных персон помогали ослабить американский дух. Это не относится к Адамсу. Он хорошо вписался в лондонское общество; влиятельные люди часто приглашали его к себе в загородные имения. В частности, известие о захвате Мэйсона и Слайделла настигло его в Йоркшире, в доме Монктона Милнса. Но для него ужины, приемы и загородные поездки были частью работы, целью которой было спасение республики. На протяжении 42 дней неопределенности, прежде чем он узнал о разрешении вопроса, он сохранял спокойствие, хотя прекрасно понимал сложность ситуации. «Не может быть и тени сомнения, – писал он Сьюарду 6 декабря, – что страсти в стране накалились и что столкновение неизбежно, если правительство Соединенных Штатов» будет защищать капитана Уилкса.[187] Из частных писем Адамса видно, что, если бы он был госсекретарем, он бы рекомендовал немедленно отпустить Мэйсона и Слайделла. «Общей тенденцией нашей собственной политики, – писал он Мотли, – всегда было ставить максимально высоко доктрину прав нейтральных стран и максимально возможно ограничивать одиозную доктрину обысков. Заставлять две страны буквально изменить свою позицию под влиянием преходящего соблазна, на мой взгляд, не на пользу Соединенным Штатам». А Ричарду Г. Дане он говорил: «Больше всего меня раздражает, что мы должны согласиться принять и носить старые британские тряпки».[188]

В половине двенадцатого вечера 18 декабря курьер королевы доставил Лайонсу послание графа Рассела, а также два частных письма, в которых в крайне уважительном тоне были изложены подробные инструкции. На следующий день Лайонс отправился к Сьюарду в Государственный департамент и, следуя полученным инструкциям, ознакомил его с содержанием официального документа. Сьюард «неформально» поинтересовался у Лайонса: «Какое время в ваших инструкциях отводится на реакцию правительства Соединенных Штатов?», на что услышал: «Мне не хотелось бы отвечать на этот вопрос. Предпочел бы избежать даже малейшего намека на угрозы». Однако Сьюард продолжал настаивать на приватной и конфиденциальной информации. Понимая это, Лайонс произнес: «Я скажу вам. Согласно инструкциям, я должен получить от вас ответ в течение семи дней». После этого Сьюард «неофициально и неформально» запросил копию документа, поскольку «от каждого слова так много зависит, что невозможно принять решение, не прочитав его». На это Лайонс сказал, что если он официально передаст ему копию, то «с этого момента начнется отсчет семи дней». Сьюард предложил передать ему копию так, чтобы о ее вручении не знал никто, кроме него самого и президента. Лайонс охотно согласился и, вернувшись в посольство, отправил копию депеши госсекретарю в конверте с надписью «личное, конфиденциальное». После этого почти сразу же последовал визит Сьюарда, который выразил удовлетворение «вежливым и дружелюбным, совсем не диктаторским и не угрожающим» тоном послания. Затем он строго конфиденциально поинтересовался: «Предположим, я через семь дней дам вам отказ или предложу обсудить вопрос?» «Данные мне инструкции точны и не оставляют свободы действий, – ответил Лайонс. – Если ответ окажется неудовлетворительным, особенно если он не будет подразумевать немедленного освобождения узников, я не смогу принять его».[189] Утром 23 декабря, после некоторой отсрочки, связанной со служебной загруженностью Сьюарда и его желанием тщательно изучить вопрос, Лайонс явился вновь, зачитал послание и оставил госсекретарю копию: с этого момента начался официальный отсчет семи дней.

Английская публика требовала, чтобы правительство выдвинуло ультиматум, но этот документ был сформулирован предельно уважительно к чувствам американского народа, да и инструкции в частных письмах не оставляли желать лучшего. Лайонс точно передал как дух, так и букву инструкций; несомненно, он был рад получить поддержку своего сочувственного отношения к затруднительной позиции государственного секретаря. Когда стало известно о захвате, он написал графу Расселу: «Невозможно скрыть разочарование, которое я испытываю». В течение всего периода неопределенности он продолжал демонстрировать сдержанность. «Я по возможности избегал, – написал он, – темы захвата на борту “Трента”, и говорил лишь, что это – неприятное событие, о котором я очень сожалею».[190]

Очевидно, президент предоставил решать этот вопрос государственному секретарю. Поскольку Сьюард не мог встать на позицию Самнера, Адамса и Блэра и посоветовать немедленно освободить Мэйсона и Слайделла, он начал действовать в характерной для себя манере. Немногословный, он внимательно прислушивался к информации и советам, которые поступали к нему из многочисленных источников как дома, так и из-за границы; многие из них были превосходны.[191] Адресуясь Адамсу, 27 ноября он объяснял, что капитан Уилкс действовал без каких бы то ни было указаний, что Соединенные Штаты не намерены принимать никаких действий до тех пор, «пока не услышат, что может сказать по этому поводу британское правительство».[192] Несомненно, между двумя беседами с Лайонсом, если не раньше, Сьюард пришел к заключению, что посланцев следует отпустить; с этого момента он очень умело повел дело. Он убедил президента, что решение необходимо принимать, «обсудив все доводы».[193] «Господин Сьюард, – сказал Линкольн, – вы, конечно, продолжайте готовить ответ, в котором, как я понимаю, будут представлены все причины, по которым их следует отпустить. Я тем временем попробую обосновать причины, по которым их не следует отпускать. А потом сопоставим позиции каждой из сторон».[194] Президент набросал черновик документа, в котором выражал свое нежелание поверить, что Великобритания сейчас «потребует категоричного ответа»; ему бы хотелось оставить вопрос открытым для обсуждения с тем, чтобы Соединенные Штаты могли изложить свою позицию, после чего передать вопрос на «дружеский арбитраж». Но если Великобритания не пожелает рассматривать конфликтную ситуацию и, выслушав доводы Соединенных Штатов, продолжит настаивать на освобождении Мэйсона и Слайделла, освобождение произойдет, и решение этого вопроса в дальнейшем будет служить прецедентом для обеих стран. Суть отношения президента выражена в его словах: «У нас так же, как в Великобритании, есть люди, ревностно заботящиеся о своих правах».[195] Очевидно, текст не показался ему соответствующим текущей ситуации, так что он не стал представлять его своему кабинету.

Результат подтверждается дневниковой записью Уильяма Г. Рассела от 20 декабря, подразумевающей, что Сьюард контролирует ситуацию.[196] Днем ранее Чарлз Элиот Нортон написал из Нью-Йорка Лоуэллу: «Очевидно, нет оснований опасаться войны как результата каких-то народных волнений или недостатка самообладания или благоразумия со стороны администрации. Для нас очень удачно, что Сьюард пользуется в обществе большим доверием. Он чувствует себя достаточно прочно, чтобы не проявлять вспыльчивость или прибегать к насилию».[197]

Заседание кабинета началось в 10 утра на Рождество; в тот момент за освобождение были, вероятно, только Сьюард и Блэр. Сьюард представил черновик своего ответа лорду Лайонсу, выражающее подчинение требованиям британцев. Приглашенный Самнер[198] зачитал письма Брайта и Гобдена, верных друзей Севера, в которых давался обзор общественного мнения в Англии, сопровождаемый советами, которые можно свести к словам Брайта: «Любой ценой вы не должны допустить, чтобы это дело переросло в войну с Англией».[199] Если бы спросили мнение самого Самнера, он, несомненно, горячо поддержал бы решение Сьюарда. Обсуждение шло до двух часов дня, после чего заседание прекратилось и было возобновлено на следующий день. Сьюард подчеркивал, что в заявлении британского правительства нет и оттенка «грубости».[200] Бэйтс, министр юстиции, выступил в его поддержку, заявив, что война с Англией обернется крахом,[201] но, как он позже записал в дневнике, «среди части членов кабинета и даже у самого президента оставались глубокие сомнения»[202] в необходимости отпускать южан. Впрочем, в итоге, с учетом того, что Уилкс действовал вопреки нашим прецедентам, в нарушение международного права, а также что невозможно позволить себе войну с Великобританией, все согласились с позицией Сьюарда и одобрили его ответ. Это произошло 26 декабря. В конце своего пространного послания к Лайонсу он написал, что персоны, о которых идет речь, «будут с охотой освобождены».[203] Дезавуирование самого поступка было принято как достаточное извинение.

Опасаясь народных волнений, Сьюард договорился с Лайонсом, что Мэйсон и Слайделл не сядут на борт английского судна в Бостоне. Американский буксирный пароход доставит их в Провинстаун, где их переправят на британский военный корабль, который тут же возьмет курс на Галифакс, откуда они уже попадут в Европу.

Когда Мэйсон и Слайделл покинули форт Уоррен, ни в Бостоне, ни в стране в целом не произошло никаких волнений. Бэйтс объяснял колебания президента и некоторых членов кабинета, не сразу поддержавших позицию Сьюарда, опасением вызвать «недовольство нашего народа, который может обвинить нас в трусливой покорности английской силе».[204] Они неправильно толковали общественные настроения. Сорок дней, которые прошли между известием о захвате Мэйсона и Слайделла и их освобождением, дали возможность трезво оценить ситуацию, и решение правительства оказалось «единодушно и глубоко поддержано всем народом».[205] Это, возможно, показывает, что если бы президент и госсекретарь сразу приняли то решение, к которому пришли впоследствии, они и тогда могли бы рассчитывать на поддержку нации. Быстрая и правильная реакция могла бы сделать последующую историю отношений между Англией и Севером совершенно иной. А так эпизод оставил трудно заживающую рану. Многие американцы считали, что их страна испытала унижение, будучи вынуждена подчиниться категорическому требованию. Эту позицию выразил Чейз на заседании кабинета министров. Поддержка «заключения, к которому пришел государственный секретарь, – сказал он, – для него как нож острый. Я бы пожертвовал всем, что имею, лишь бы не согласиться с освобождением этих людей».[206] В ходе решения вопроса и впоследствии обе стороны не понимали друг друга. За океаном господствовало мнение, что Север «решил устроить ссору с Англией».[207] С другой стороны, у нас было распространено убеждение, что Великобритания только и ищет предлога, чтобы поссориться с Соединенными Штатами. Даже среди тех, кто не придерживался столь крайних взглядов, превалировал дух суровой решимости. «Не могу поверить, – писал Нортон Лоуэллу, – что английское правительство хочет войны. Если так – они получат ее со всеми последствиями».[208] Взаимное непонимание сформировало в каждой стране убеждение, что в другой господствуют шовинисты. На самом деле существенное большинство граждан как в Англии, так и на Севере с радостью приняли мирное разрешение затруднения с «Трентом». Юг, напротив, испытал горькое разочарование.[209]

III

Назначение Саймона Кэмерона военным министром оказалось неудачным политическим решением президента. Оказавшись неспособным к ведению большой войны, он руководил своим министерством, словно это был политический механизм. У него было два компетентных подчиненных,[210] работавших эффективно, но Кэмерон оставил за собой (там, где прослеживается его вмешательство) непрерывный след казнокрадства. Контракты на огромные суммы неоднократно доставались его политическим сторонникам либо в качестве награды за прошлые заслуги, либо в предвкушении дальнейшего сотрудничества. Он покупал по заоблачным ценам, раздавал комиссионные, принимал некачественные товары. В начале осени президент оказался осведомлен обо всех недостатках своего министра и, несомненно, составил о нем свое мнение, изложенное в «частном документе, разговоре с президентом 2 октября 1861» и сохраненное Николаем: «Кэмерон крайне невежествен и невнимателен к текущим делам и вероятным результатам. Вреден для страны. Неспособен ни к организации дела, ни к разработке и осуществлению генеральных планов».[211] «Мы катимся к краху, – писал сенатор Граймс сенатору Фессендену, – с такой скоростью, с какой только может нести нас глупость, коррупция и колесо истории».[212] Подражая Фримонту, Кэмерон, стремясь отвлечь общественное внимание от своего неудачного руководства, попытался поднять волну антирабовладельческих настроений. Первого декабря в докладе президенту он сделал предложение раздать рабам оружие, зачислить их в солдаты и с этого момента считать свободными гражданами. Еще не представив этот доклад президенту, он разослал копии почтмейстерам всех крупных городов с указанием передать их прессе, как только президент огласит в конгрессе свое послание. Линкольн, узнав об этом поступке, распорядился немедленно отозвать все разосланные копии и исправить доклад в согласии с его собственной политикой в отношении рабства.[213]

11 января 1862 года президент направил Кэмерону лаконичную записку с извещением об освобождении его от должности военного министра и назначении послом в Россию. Для такой перемены было достаточно причин. Неэффективность руководства, убежденность страны в его коррумпированности, нарушение субординации в случае с докладом – все это вместе, несомненно, подтолкнуло президента к такому решению. Военным министром был назначен Эдвин М. Стэнтон – тот самый Стэнтон, который в частной корреспонденции летом 1861 года свободно писал о «болезненной тупости Линкольна» и бессилии его администрации. Он не был политиком и не обладал скрытным характером, поэтому, несомненно, в той же степени был откровенен в разговорах с друзьями и знакомыми в Вашингтоне, где тогда жил. Если бы Линкольн взял на себя труд прислушаться к вашингтонским сплетням, он мог бы узнать о себе много нелицеприятного, но даже если до него что-то и доходило, пока он раздумывал над назначением Стэнтона, это явно не имело никакого значения на фоне его нарастающего убеждения, что в плане происхождения, предыдущей партийной карьеры и способностей этот юрист-демократ из Пенсильвании окажется человеком на своем месте. Назначение устраивало Сьюарда и Чейза, конгресс и страну, поскольку Стэнтон заслужил доверие своим строгим патриотизмом, будучи членом кабинета Бьюкенена. Он оказался настолько же превосходным выбором, как Кэмерон – неудачным. Стэнтон стал великим военным министром, вложив в свое дело неукротимый дух, непреодолимую энергию и нетерпимость к любого рода коррупции.[214]

«Мне кажется, тот, кто обеспечит победу дома, – написал Адамс Сьюарду 10 января 1862 года, – будет способен избавить нас от войны с чужеземцами». Вскоре после того, как это письмо дошло до Вашингтона, его желание оказалось удовлетворено.

Форт Генри на реке Теннесси и форт Донелсон на реке Камберленд прикрывали два важных пути вторжения в юго-западную часть Конфедерации, причем расстояние между ними составляло менее двенадцати миль. Командующий эскадрой Фут и генерал Улисс С. Грант посчитали захват форта Генри вполне осуществимым и запросили Г. Халлека, командующего войсковым округом со штаб-квартирой в Сент-Луисе, разрешения произвести такую попытку. Разрешение было дано телеграммой 30 января, а через два дня почта доставила Гранту подробные инструкции. На следующий день он с Футом выдвинулся из Каира в устье Огайо на четырех бронированных и трех деревянных канонерках в сопровождении нескольких транспортов с войсками. Через четыре дня Фут обрушил на форт Генри сокрушительный огонь. Конфедераты «упорно отстреливались», но через час с четвертью «жестокого сопротивления» вынуждены были спустить флаг. Участию армии в нападении «помешали непролазная грязь на дорогах и высокий уровень воды».[215] «Форт Генри наш, – телеграфировал Грант Халлеку 6 февраля. – Восьмого я возьму и уничтожу форт Донелсон».[216]

Альберт Сидни Джонстон, командующий округом армии конфедератов, которого Джефферсон Дэвис считал способнейшим из генералов-южан, был обеспокоен падением форта Генри и вознамерился «защищать Нашвилл у Донелсона», направив для этого дела лучшие части своей армии.[217]

Проливные дожди сделали дороги временно непреодолимыми для артиллерии и обозов. Более того, Грант надеялся на взаимодействие с канонерками, которые задержались из-за необходимости ремонта; таким образом, он не смог выполнить данное в письме обещание. Тем не менее он отправил канонерки и часть войск по воде, а сам с основными силами покинул форт Генри и двинулся пешим маршем к Донелсону, оказавшись перед ним в полдень. Он начал осаду форта и, при постоянных перестрелках, охватил на следующий день «фланги противника».[218] 14 февраля Фут ввел в бой канонерки, надеясь на повторение успеха у форта Генри. Мужество и решимость остались прежними, но условия изменились, и фортуна от него отвернулась. Батареи конфедератов значительно превосходили мощью его артиллерию, два броненосца лишились управления и «стали беспомощно дрейфовать по течению», два других, получив серьезные повреждения, вскоре последовали за ними. Фут был ранен; флот оказался небоеспособен.[219] «Я решил, – записал Грант, – сделать максимально плотной блокаду форта, местами возвести укрепления и ждать окончания ремонта канонерок».[220] В эту ночь разочарование союзных войск усугубилось физическим дискомфортом. Когда они уходили из форта Генри, погода была по-весеннему теплой; многие даже не стали брать с собой одеяла и шинели; на следующий день северный ветер принес дождь со снегом, который длился двое суток, испытывая солдат, оказавшихся без палаток и опасавшихся разжигать костры из-за близости противника, на выносливость и терпение.

Повергнутые в уныние потерей форта Генри, генералы конфедератов воспрянули духом, отогнав канонерки и при этом не потеряв ни одного человека, ни одной пушки; увы, узнав о прибытии к Гранту подкреплений, они поняли, что тот вскоре сможет полностью блокировать форт. Для спасения гарнизона им нужно было срочно разорвать кольцо осады и вновь открыть путь к Нашвиллу. Они решили провести атаку на следующее утро.

Подкрепление увеличило численность армии Гранта до 27 000 человек. Справа располагалась дивизия Макклернанда, закрывавшая дорогу на Нашвилл; центр занимал Лью Уоллес, левый фланг – Ч. Ф. Смит.

За пределами земляных укреплений форта располагалась извилистая линия траншей протяженностью около двух миль, в некоторых местах укрепленная засеками. Траншеи были заняты войсками конфедератов, численность которых достигала 21 000 человек. В пять часов утра 15 февраля они атаковали Макклернанда, который после упорного сопротивления превосходящим силам противника был вынужден в некотором беспорядке отойти. Отступавшие, находясь на вершине холма за линией фронта Уоллеса, представляли собой «безошибочный признак катастрофы… Один офицер галопом скакал по дороге, выкрикивая: “Нас разорвали на куски”».[221] Конфедераты овладели дорогой на Нашвилл, но оказались слишком утомлены тяжелым сражением, чтобы немедленно начать организованный вывод войск из форта по дороге, покрытой снегом и льдом. К тому же не все солдаты были обеспечены провизией, не были приняты и меры безопасности, которые обычно обязательны при отступлении перед лицом врага.

Ранним утром того дня Фут пригласил Гранта на флагманский корабль для совета, поскольку сам был в слишком тяжелом состоянии, чтобы покинуть борт. Генерал, командующий армией северян, принял приглашение, в результате чего в момент наступления конфедератов его не оказалось на поле боя. Сойдя на берег после беседы с Футом, он встретил капитана своего штаба «белым от страха… за судьбу федеральных войск».[222] Ему пришлось четыре или пять миль промчаться с максимальной скоростью по обледеневшим дорогам.

Этот момент оказался решающим в биографии Гранта. Война дала ему возможность восстановить прерванную карьеру; если бы он потерпел неудачу в этот важнейший час, другого шанса, возможно, и не представилось бы, а его столь некстати случившееся отсутствие утром на поле сражения наверняка было бы истолковано неверно.

Известно, что бывают моменты, когда неудачное начало создает впечатление, что все идет наперекосяк; когда все растеряны, никто не может сообразить, как поправить дело; когда обычные люди впадают в панику и не знают, на что решиться. И в этот момент появляется командир, вникает в ситуацию, подбадривает подчиненных, отдает ряд распоряжений – и трудности рассеиваются, за неудачей следует успех. Именно такая ситуация сложилась на поле боя у Донелсона. Грант прибыл; из хаоса возник порядок, из отчаяния – решимость. Когда он услышал, что правый фланг потерпел неудачу, его лицо слегка покраснело, он смял в руке какие-то бумаги. Но, приветствуя Макклернанда и Уоллеса, он произнес обычным спокойным голосом: «Джентльмены, позицию справа необходимо вернуть». Затем галопом отправился на левый фланг, по дороге остановился, чтобы послать депешу Футу и попросить у него подмоги.[223] По пути он услышал, как солдаты передают друг другу, что противник выходит «с ранцами и заплечными мешками, полными провизии». Ему стало ясно, что утренняя вылазка конфедератов – не что иное, как попытка покинуть форт, и он сказал штабному офицеру, который ехал с ним рядом: «Некоторые наши люди сильно деморализованы, но противник должен быть в худшем состоянии, поскольку попытался пробить себе путь силой, но не смог; тот, кто сейчас атакует первым, выйдет победителем. Сообщайте всем, кого повстречаем на пути: “Набивайте патронташи и выдвигайтесь вперед. Противник пытается сбежать. Мы не должны ему этого позволить”».[224] Где бы ни появлялся Грант, он всюду укреплял веру в успех. Он прискакал в штаб Смита и приказал ему начинать наступление, заверив, что перед ним – тонкая линия обороны, которую легко преодолеть. Сквозь засеки, которые казались такими плотными, что и кролик не проскочит, Смит повел в атаку своих людей с необычайной энергией и смелостью, «занял передовые траншеи противника и закрепился в них, обеспечив себе надежную позицию».[225] Отдав приказ Смиту, Грант дал команду переходить в наступление и Макклернанду с Уоллесом; энергичной атакой они отбили свои утренние позиции, восстановив контроль над дорогой в Нашвилл. У конфедератов не осталось иных способов покинуть форт Донелсон, кроме как по реке или по дороге, затопленной паводком. Гран распорядился на следующее утро возобновить натиск. Вряд ли у него были сомнения в успехе.

В самом форте возобладавшая общая растерянность привела генералов Конфедерации к одинаковым решениям. Два высших начальника передали командование Бакнеру.[226] Один из них сбежал с небольшой частью своих бойцов на двух маленьких паровых катерах, которые только что доставили подкрепление; другой переправился через реку в ялике. Кавалерия двинулась в отступление по затопленной дороге; «вода доходила почти до седла».[227]

Рано утром 16 февраля Гранту передали послание от Бакнера, предлагавшего сдачу и перемирие до полудня. На это последовал знаменитый ответ: «Ваше предложение о перемирии и назначении посредников для обсуждения условий сдачи получено. Не может быть принято никаких условий, – писал он, – кроме безоговорочной и немедленной капитуляции. Я намерен безотлагательно атаковать ваши укрепления».[228] Бакнер был вынужден принять, как он выразился, «неблагородные и нерыцарские условия». Грант в своем отправленном в тот же день донесении Халлеку, сообщил, что «взял в плен от 12 000 до 15 000 человек, захватил 20 000 комплектов стрелкового оружия, 48 единиц артиллерии, 17 тяжелых пушек, от 2000 до 4000 лошадей и большие запасы провианта».[229]

«Исходя из психологических и стратегических результатов, – писал Роупс, – захват форта Донелсон стал одним из поворотных пунктов в войне».[230] Он привел к эвакуации Нашвилла и способствовал распространению власти северян почти на двести миль вперед, прежде чем противник смог восстановиться или перегруппировать силы. Он положил конец всем сомнениям, если они еще оставались, в вопросе о позиции Кентукки в гражданском конфликте и лишил конфедератов значительной части Теннесси – благодатной для пополнения армии и припасов области. «Народ запуган, часть войск потеряла уверенность, – написал Альберт Сидни Джонстон президенту Дэвису. – Удар был сокрушительным, почти не дающим возможности оправиться».[231] Когда губернатор Теннесси объявил, что войска вынуждены покинуть Нашвилл и назначил местом нахождения своей администрации Мемфис, народ охватила паника, за которой последовали волнения, беспорядки и грабежи.[232]

Север вполне оценил значение победы. «Похоже, у мятежников выбита опора из-под ног», – написал Чейз. «Почти у всех ощущение, что мятеж поражен в голову», – сказал Оливер Уэнделл Холмс. В Англии взятие форта Донелсон расценили как победу большой важности, которая существенно помогла делу Севера.[233]

Победа была достигнута благодаря Гранту. Чем внимательнее изучаешь эту кампанию, тем больше убеждаешься, что появился великий генерал, в котором так нуждался Север. Живость проникновения в замыслы противника и предвидение его намерений; быстрота разработки планов и реализации его компонентов; способность скрыть свое разочарование и тревогу при катастрофе своего правого фланга и суровая решимость извлечь из этого преимущество – во всем этом мы должны видеть признаки полководческого гения. Действительно, когда он отдавал приказ атаковать противника, он не мог быть уверен в полном успехе и хотел бы получить помощь от канонерок.[234] Возможно, как предположил Роупс, он делал лишь очевидное,[235] но много ли генералов армии Союза в то время могли поступить так, как он, и превратить поражение в полную победу? После того как Смит захватил траншеи и позиция на правом фланге была восстановлена, Грант мог ожидать разложения рядов противника, но депеша Бакнера покончила со всеми сомнениями. В своем ответе, который впредь позволил расшифровывать инициалы его имени как Unconditional Surrender Grant – «Грант Безоговорочная Капитуляция», он продемонстрировал, что в момент успеха он способен забрать все. Такое отношение – признак властного характера. Через пять дней после победы он написал своему близкому другу Э. Б. Уошберну: «Наши волонтеры выиграли сражение, которое можно сравнить со многими сражениями в Европе, ведшимися регулярными армиями. Я чрезвычайно благодарен тебе за то, что ты помог мне занять положение, в котором я имел честь командовать такой армией в такое время. Надеюсь, не разочаровал и не разочарую тебя в дальнейшем».[236]

Халлек и Макклеллан[237] тоже имели слишком хорошее военное образование, чтобы не понять, что Донелсон стал знаковой победой и их отношение к Гранту окрашено профессиональной ревностью. «Генерал Грант оставил командование без разрешения и отправился в Нашвилл, – телеграфировал Халлек Макклеллану. – Я не могу получить от него ни ответов, ни докладов, ни какой-либо информации. Довольный своей победой, он сидит и наслаждается ею, совершенно не думая о будущем. Меня чрезвычайно утомило его небрежение и неэффективность». «Без колебаний арестуйте Гранта, если этого требуют интересы службы, – ответил Макклеллан, – назначьте командующим Ч. Ф. Смита». На следующий день Халлек телеграфировал: «До меня дошел слух, что после взятия форта Донелсон генерал Грант вернулся к своим прежним дурным привычкам – к пьянству… В данный момент арестовывать его не считаю уместным, но командующим экспедицией вверх по Теннесси назначил генерала Смита».[238] Эта переписка – проявление жестокой несправедливости по отношению к Гранту. После победы он вел себя похвально, благоразумно и дисциплинированно.

Несмотря на всю важность взятия Донелсона, полностью плоды победы собраны не были. Требовалась быстрота, и Грант был единственным генералом среди северян, который показал, что может действовать быстро и эффективно руководить армией. Если бы вместо несправедливой критики со стороны Халлека он удостоился заслуженного уважения и получил приказ об активных действиях, то, несомненно, со всей своей личной энергией смог бы обеспечить постоянную оккупацию Кентукки и Теннесси и взял бы Виксберг и Чаттанугу, тем самым отрезав от конфедератов регион, весьма важный для набора в армию конфедератов и ее снабжения.

Подавленность в Ричмонде отражала реальные масштабы катастрофы. Через шесть дней после падения Донелсона, то есть 22 февраля, временное правительство Конфедеративных Штатов уступило место постоянному, и Дэвис занял президентское кресло на шестилетний срок. На фоне глубокой депрессии, в «самый мрачный час нашей борьбы», как он выразился, Дэвис, бледный и истощенный болезнью и горем, произнес инаугурационную речь, в ходе которой признал, что «мы недавно пережили серьезные катастрофы».[239] Неприятности подвигли конфедератов на крайние меры. Через шесть дней после инаугурации Дэвис, действуя на основании полномочий, данных ему актом конгресса, принятым на тайном заседании, объявил военное положение в Ричмонде и на десять миль окрест и приостановил действие привилегии судебного приказа о доставлении арестованного в суд (habeas corpus). Через семь недель, в ответ на его рекомендации, был принят строгий закон о воинской повинности.[240]

О, если бы Потомакская армия под командованием Гранта быстро воспользовалась такой деморализацией в столице Конфедерации! Действительно, в какой-то момент могло показаться, что Макклеллан готов к быстрым действиям, о чем свидетельствуют два документа, направленных им Халлеку 20 февраля: «Если вооруженные силы Запада в настоящее время смогут взять Нашвилл и даже удержать его, я надеюсь в ближайшие три-четыре недели занять Ричмонд и Норфолк». «Мятежники прочно удерживают Манассас, менее чем через две недели я должен двинуть Потомакскую армию и надеюсь оказаться в Ричмонде вскоре после того, как вы будете в Нашвилле».[241] Армия северян вступила в Нашвилл 24 февраля. У Макклеллана появилась великолепная возможность.[242] Командуя стопятидесятитысячной группировкой, в среднем превосходящей по качеству сырой рядовой состав армий большинства европейских стран, с дорогами не хуже большинства тех, по которым продвигалась и Сардинская армия в 1860 году, – дорогами, не более сложными для маршей, чем дороги в Теннесси, по которым войска северян проходили и продолжали двигаться с большим успехом, – он, безусловно, должен был нанести удар по силам Джозефа Э. Джонстона у Манассаса. У него было тройное численное превосходство в живой силе, и хотя исход никакого серьезного сражения нельзя предсказать наверняка, тем более сражения Макклеллана против Джозефа Э. Джонстона, все шансы были решительно в пользу армии Союза. Более того, Джонстон собрался уходить из Манассаса. Он начал подготовку 22 февраля, дал приказ о выступлении 7 марта и через четыре дня расположил свою армию в безопасном месте, на южном берегу реки Раппаханнок. Здесь появилась прекрасная возможность, по словам Макклеллана, «нанести удар» крупной армии, которая будет отступать «перед превосходящими силами противника».[243]

Давайте теперь вернемся к Гранту в дни после взятия Донелсона. В частном письме к Уошберну от 22 марта он подробно описал взаимонепонимание с Халлеком. «После взятия Донелсона, – писал он, – генерал Халлек ничего не получал от меня в течение почти двух недель. Примерно столько же времени и я от него ничего не слышал. Я писал ежедневно, иногда по три раза на день, докладывал обо всех перемещениях и изменениях, состоянии войск и т. д. Не получая моих сообщений, генерал Халлек вполне справедливо был недоволен и, как я недавно узнал, ежедневно посылал мне выговоры. Я их не получал, они потеряли свою остроту. Когда один все-таки до меня дошел, я счел его несправедливым, возмутился и попросил отставки. Я отправил три телеграммы, каждая из которых заканчивалась моей просьбой об отставке. Впрочем, сейчас все прояснилось и у меня появилось ощущение, что генерал Халлек удовлетворен. Действительно, он написал мне письмо, в котором сказал, что моя отставка невозможна, и осыпал комплиментами».[244] Но в своей статье в Century Magazine (февраль 1885 года) и в «Личных воспоминаниях», написанных после того, как ему довелось познакомиться со всей корреспонденцией, Грант сурово критиковал Халлека. Тем временем Халлек пользовался полным доверием в военном министерстве в Вашингтоне и был назначен единоличным командующим всей западной армейской группировкой Соединенных Штатов;[245] 13 марта он вернул Гранту командование Теннессийской армией, от которого тот был временно отстранен.[246] В 1884 году Грант писал: «Мое мнение было и остается прежним: сразу же после падения форта Донелсон Юго-Запад не смог бы оказать особого сопротивления национальным силам. Если бы хоть один генерал взял на себя ответственность за командование всеми войсками к западу от Аллеганских гор, он мог бы занять Чаттанугу, Коринф, Мемфис и Вискберг теми силами, которые у нас были, а поскольку на Севере быстро увеличивалось число добровольцев, у нас появилось бы достаточно сил во всех этих центрах, чтобы успешно вести наступательные действия против любых сил противника, оказавшихся поблизости».[247] После непростительного пренебрежения со стороны Халлека Грант снова возглавил армию и получил возможность для действий, которые, если бы он сумел проявить в них все свои способности, безошибочно (по общему мнению правительства и народа) указали бы на него как единственного, кто пригоден для этого.

В последние дни марта штаб-квартира Гранта находилась в Саванне. У него было пять дивизий, стоявших лагерем у Питтсбург-Лэндинг – на возвышенности в девяти милях на западном берегу реки Теннесси – на стороне противника. На том же берегу, в пяти милях от этого лагеря, у Крампс-Лэндинг расположилась дивизия Лью Уоллеса. Генерал Бьюэлл, командующий Огайской армией численностью 36 000 человек, направлялся маршем к Саванне, чтобы присоединиться к армии Гранта в наступлении против армии конфедератов, которая находилась в районе Коринфа.

Альберт Сидни Джонстон, находясь в расстроенных после катастрофы в Донелсоне чувствах, воспользовался дружеской поддержкой Джефферсона Дэвиса, который писал ему: «Моя уверенность в вас не пошатнулась».[248] Борегара, в то время идола южан, уговорили покинуть Виргинию и отправиться на юго-запад для помощи Джонстону в надежде, что он своим личным авторитетом сумеет поднять людей на сопротивление вторжению на их территорию.[249] Благодаря совместным усилиям генералам удалось собрать у Коринфа сорокатысячную армию. «Люди хотят одного, – сказал Джонстон, – сражения и победы». Он надеялся нанести поражение Гранту раньше, чем подойдет армия Бьюэлла. Выйдя из Коринфа[250] 3 апреля с мыслью застать врасплох войска северян, он собирался атаковать двумя днями позже, но в силу ряда задержек смог нанести удар только рано утром в воскресенье 6 апреля.

Накануне сражения, ставшего известным как битва при Шайло, замечательная способность Гранта предсказывать шаги противника, продемонстрированная при Донелсоне и позже на протяжении его военной карьеры, кажется, напрочь пропала. Грант никогда не изучал противостоящего военачальника так тщательно, как Ли, и на этот раз не догадался, что Джонстона к наступлению может толкнуть отчаяние. Он решил, что противник будет ждать его наступления, и был настолько непоколебим в этом убеждении, что игнорировал некоторые явные признаки намечающегося движения. В день перед атакой (5 апреля) он телеграфировал Халлеку: «Главные силы противника – в Коринфе». «У меня почти ни малейшей мысли о возможности наступления (общего) на наши силы, но я буду готов, если нечто подобное случится».[251] В три часа дня он говорил полковнику армии Бьюэлла: «У Питтсбург-Лэндинг сражения не будет; нам придется идти на Коринф, где окопались мятежники».[252] В этот час передовые отряды Джонстона были в двух милях от лагеря северян, а остальные 40 000 – на подходе.[253]

Уильям Т. Шерман, помимо своей дивизии осуществлявший общее командование еще тремя[254] у Питтсбург-Лэндинг, оказался еще беспечнее Гранта, хотя события развертывались в непосредственной от него близости. Он не получил распоряжения окапываться, а ведь Халлек дал указание Гранту укрепить позиции. Хотя «польза от быстро вырытых траншей на поле боя еще не была оценена»,[255] примечательно, что столь находчивые генералы, как Грант и Шерман, имея перед собой армию противника, численность которой оценивалась от 60 до 80 тысяч человек[256] и располагавшуюся, по их собственным предположениям, не более чем в 23 милях, не дали своим солдатам команды взяться за кирки и лопаты. «В поздний период войны, – писал Шерман, – мы бы сделали такую позицию неприступной за одну ночь».[257]

Шерман, «неугомонный, пылкий, предприимчивый»,[258] мог почувствовать близость противника. Днем в пятницу 4 апреля он провел разведку и захватил десять пленных. Они сказали, что являются авангардом подходящей армии под командованием Борегара, которая планирует наступление на позиции северян; один, смертельно раненный, сказал полковнику Огайского полка, что армия насчитывает 50 000 человек и перейдет в наступление в ближайшие двенадцать часов. Об этом немедленно проинформировали Шермана. Пикеты Огайского полка обратили внимание своего капитана на «кроликов и белок, которые бегут через линию фронта»; они видели перед собой много кавалерии и крупные пехотные соединения. Об этих и других фактах было доложено Шерману, который, упорно держась своего видения ситуации, отказывался рассматривать их как что-то большее, чем желание провести разведку боем. Борегар не будет наступать, говорил он. Я хорошо знаю его склад мышления. Он никогда не оставит свою базу снабжения, чтобы напасть на армию северян на их собственной базе.[259] А в субботу 5 апреля он написал Гранту: «Противник держит кавалерию перед нашим фронтом. Думаю, у него еще два пехотных полка и артиллерийская батарея примерно в двух милях от нас». «Противник дерзок, но вчера за это хорошо получил и пока не будет беспокоить наши пикеты… Я не ожидаю ничего подобного наступлению на наши позиции».[260] В этот момент один корпус армии конфедератов «разворачивался в боевой порядок не далее чем в двух милях от его лагеря, а три других корпуса располагались на дистанции поддержки».[261]

Если бы армией командовал Борегар,[262] предположения Шермана были бы более-менее верными. Он согласился повести наступление на войска северян, но оказалось, что в субботу его начать невозможно. Опасаясь, что перестрелка, произошедшая днем ранее, барабанный бой и звуки сигнальных труб стали достаточным предупреждением для противника, чтобы тот зарылся в траншеях «по самые глаза» и подготовился отразить наступление, он посоветовал отвести армию конфедератов обратно к Коринфу. Двое командующих корпусами не согласились с ним, а Джонстон подвел итог обсуждению следующими словами: «Мы атакуем завтра на рассвете. Я дам бой, пусть их хоть миллион там».[263] Даже если бы Шерман знал, что командует Джонстон, он, как и Грант, не смог бы представить, какая отчаянная энергия тем движет.

Один инцидент показывает близость расположения армий. Услышав барабаны, подающие сигнал вечерней зари, Борегар распорядился исполнять сигналы потише. Разобравшись, что к чему, офицер его штаба доложил, что барабанный бой доносится из неприятельского лагеря.[264]

После проливного дождя в пятницу и субботней сильной ночной бури на безоблачном воскресном небе засияло солнце. (От автора к автору неизменно кочуют слова: «Солнце Аустерлица».) В бодрящей утренней атмосфере Джонстон, не скрывая торжества, говорил: «Вечером мы будем поить коней из Теннесси».[265] Лучше информированный, чем Грант и Шерман, он знал точную диспозицию армии северян и планировал атаковать их левый фланг, отрезать путь отступления к реке Теннесси и вынудить сдаться. В 5 часов 14 минут утра, за чашкой кофе, он услышал первый пушечный выстрел – прелюдию к энергичному наступлению, которое застало врасплох Гранта, Шермана и почти всех их офицеров и рядовых. Один майор Огайского полка еще был в постели; денщики и повара готовили завтраки; по крайней мере один маркитант открывал свою лавочку; «часовые совершали обход, сторожевые и нестроевые наряды направлялись на свои посты».[266] Внезапно обычный порядок дня сменился суетой и смятением. Между семью и восемью утра лагерь Шестой дивизии был взят. «Неожиданность была полнейшей, – записал адъютант Джонстона. – Знамена, оружие, склады и боеприпасы брошены. На столах – солдатские завтраки, в палатках – офицерский багаж и одежда».[267]

«Примерно в 8 утра, – писал Шерман в рапорте 10 апреля, – я увидел блеск штыков огромной массы пехоты на нашем левом фланге и первоначально испытал удовольствие оттого, что противник перешел в решительное наступление на весь наш лагерь».[268] Оправившись от неожиданности, не теряя ни минуты на бесполезные переживания, Шерман ринулся в бой, командами и примером давая почувствовать свое присутствие. В ходе сражения под ним были убиты три лошади, он сам дважды ранен. История может с незначительными оговорками полностью согласиться со словами доклада Халлека, направленного неделей позже из Питтсбург-Лэндинг: «Здесь единодушное мнение, – написал он, – что Шерман решил исход боя».[269] Его умело поддерживали Макклернанд и другие командиры дивизий, но к 10 утра лагеря Шермана и Макклернанда вместе со всем снаряжением были захвачены. Северяне, обойденные с фланга, до конца дня чувствовали, что находятся во власти противника, но дивизия Макклернанда может служить примером тех, кто не был захвачен и не бежал.[270]

Таким образом, армия северян численностью 36 000 человек противостояла армии конфедератов, которая насчитывала 40 000. Почти все солдаты Джонстона были необстрелянными. 25 из 63 полков Гранта имели боевой опыт Донелсона. Однако в армии северян оказалось много отставших и дезертиров. Многие не имевшие опыта полки рассыпались и бежали, ошеломленные внезапным нападением, но солдаты, защищавшие свои знамена и поддерживавшие энергичные усилия Шермана, демонстрировали высокую степень физического и духовного мужества.

Хотя Грант при Шайло не был тем Грантом, что при Донелсоне; тем не менее он делал все, что мог, для исправления ошибки, сделанной вследствие его беззаботной недооценки противника. В 6 утра, завтракая в Саванне, он получил сообщение от солдата, что со стороны Питтсбург-Лэндинг слышна артиллерийская канонада. Немедленно выйдя из-за стола, он передал приказ прибывшему накануне генералу Нельсону, командующему авангардом армии Бьюэлла, идти со своей дивизией к Питтсбургу, а сам направился туда же на пароходе, по пути остановившись в Грампс-Лэндинг, где велел Лью Уоллесу держать наготове свои 6500 человек для выдвижения к месту событий. Появившись в Питтсбурге около 8 утра, он отправился на передовую и тут же отдал Лью Уоллесу приказ идти на помощь своей армии. Военные историки утверждают, что Грант практически никак не повлиял на ход сражения.[271] Обычный человек, не имеющий возможности провести различие между ранним и поздним этапами его карьеры, все же чувствует, что когда он объезжал части и отдавал устные распоряжения командирам дивизий, его хладнокровие и манеры мужественного солдата должны были помочь им сохранять уверенность в подразделениях, испытывающих сильное давление. К полудню Грант «сильно обеспокоился».[272] Он направил распоряжение Лью Уоллесу поторапливаться и объяснил это таким образом: «Командующему авангардными частями (армии Бьюэлла) у Питтсбурга: появление свежих сил на поле боя будет иметь существенный эффект как для ободрения наших солдат, так и для лишения противника уверенности в своих силах. Если вы явитесь на поле боя, оставив весь свой багаж на восточном берегу реки, это станет нашим большим преимуществом и, возможно, спасет ситуацию. Силы мятежников оцениваются примерно в 100 000 человек».[273] Эта депеша была получена лично Бьюэллом, который прибыл в Саванну накануне вечером и добирался по реке на паровом катере.

Вдохновленные первым успехом, конфедераты энергично продвигались вперед; Джонстон подавал личный пример, находясь на передовых позициях. Необходимо было продолжать, чтобы занять важную возвышенность для атаки на левый фланг северян. Генерал возглавил штурм, оставаясь невредимым в самой горячке боя, но солдаты северян, отступая с вершины, вели беспорядочную стрельбу, и одна пуля перебила ему артерию на ноге. Кровь хлынула потоком; через десять-пятнадцать минут он скончался. Если бы хирург, сопровождавший Джонстона с самого утра, находился рядом, его можно было бы спасти, но в ходе наступления они миновали множество раненых, в том числе и солдат северян, и Джонстон приказал хирургу остаться с ними, сказав: «Минуту назад эти люди были нашими врагами; теперь они наши пленники. Позаботьтесь о них».[274] Смерть Джонстона наступила в половине третьего, после этого командование взял на себя Борегар, находившийся в Шайло-Черч – деревянной хижине, в которой провел предыдущую ночь Шерман. В сражении наступило временное затишье, но затем яростная борьба возобновилась. Шестая дивизия северян отчаянно сражалась, защищая свои позиции, но оказалась окружена. Командующий ею генерал, чтобы избежать бессмысленных жертв, сдался в плен с 2200 оставшимися в живых.

Это произошло в половине шестого вечера. Конфедераты делали последнее отчаянное усилие, чтобы уничтожить левый фланг северян и завладеть Питтсбург-Лэндинг. Было необходимо захватить холм, который обороняла батарея нарезных орудий, поддерживаемая двумя канонерками, осыпающими конфедератов ядрами и снарядами. «Грант сидел на коне молчаливый, задумчивый, почти бесстрастный. Кто-то спросил его: “Перспективы омрачились?” “Отнюдь, – последовал спокойный ответ. – Они не смогут сегодня преодолеть нашу оборону вокруг этих батарей – уже слишком поздно. Отсрочка сыграет нам на руку. Завтра мы атакуем их свежими силами и, разумеется, вынудим отступить”».[275] Хотя Лью Уоллес не смог подойти к Питтсбургу, помощь оказали не только сумерки. Энергичный Нельсон со своей дивизией спешил от Саванны. После трех миль хорошей дороги они пересекли илистое болото, затем – залитый водой лес, в котором едва можно было различать тропы; им были слышны артиллерийская канонада и ружейные залпы. Им оставалось преодолеть еще две мили, когда голову колонны повстречал курьер, мчавшийся на всем скаку. Он передал слова генерала: «Торопитесь, или все будет потеряно. Противник теснит наших людей».[276] Бригада вышла на восточный берег. Реку форсировали на лодках, поднялись на тридцатиметровый холм и, выполняя приказы «невозмутимых и спокойных»[277] Гранта и Бьюэлла, усилили оборону батарей. «Наступающие сами попали под атаку, – написал Грант 10 апреля, – и противник вскоре был отброшен». Сыграли роль и наступившие сумерки. Борегар отдал приказ своим войскам прекратить огонь и отложить дело до утра.

Сражение длилось более двенадцати часов и завершилось в пользу конфедератов, поскольку им удалось оттеснить армию северян на полторы или две мили и захватить Шайло-Черч, пункт, «имевший ключевое значение для нашей позиции», как отмечал Грант.[278] Но победа не соответствовала ожиданиям Джонстона, который надеялся взять в плен армию северян или, по крайней мере, вынудить ее к полному отступлению. Перед смертью он должен был думать, что его надежды осуществляются. Расстройство некоторых частей армии Гранта, застигнутых врасплох утренним наступлением, сохранялось на протяжении всего боя, и это произвело сильное впечатление на Нельсона, который переправился через реку во второй половине дня. «Я обнаружил спрятавшихся под высоким берегом, – написал он 10 апреля, – от 7000 до 10 000 человек, обезумевших от страха и совершенно деморализованных, которые встретили наших доблестных воинов криками: “Мы разбиты, растерзаны в клочки”».[279] Генри Стоун писал: «Воскресная битва напоминала борьбу деревенщины, когда каждый участник потасовки использует все доступные методы и способы, чтобы повалить соперника на землю».[280]

На следующий день, в понедельник 7 апреля, 20 000 хорошо обученных солдат Бьюэлла, 6500 солдат Лью Уоллеса и те части четырех дивизий, принявших на себя главный удар в воскресном сражении, которые сохранили боеспособность, по приказу Гранта и Бьюэлла атаковали войска Борегара и, имея значительное численное превосходство, после восьми часов сражения вынудили их отступить и вернули утраченные днем ранее позиции. Армия Борегара, совершенно деморализованная, отступила к Коринфу. Брэгг, командовавший во время сражения Вторым корпусом, писал командующему южан 8 апреля во время отступления: «Наше состояние ужасно. Войска крайне дезорганизованы и деморализованы. Дороги почти непроходимы. Не хватает провизии и фуража… Противник вплоть до рассвета не преследовал».[281]

Как и в большинстве сражений нашей Гражданской войны, победившая сторона – будь то конфедераты или северяне – не занималась преследованием побежденных. Сам Грант и его армия, за исключением дивизии Лью Уоллеса, были слишком утомлены для немедленного продолжения активных действий. Он также не воспользовался возможностью использовать армию Бьюэлла, которую получил по распоряжению Халлека. Начать преследование позже оказалось невозможно в силу указаний Халлека, который планировал лично присоединиться к армии и взять командование на себя.

Потери северян за два дня составили 13 047 человек, конфедератов – 10 694 человека.[282] Никогда прежде на нашем континенте не происходило сражения такого масштаба. Конфедераты не смогли отыграть катастрофу при Донелсоне; с другой стороны, Грант мог разгромить Джонстона, если бы предвидел его наступление. То, что он не обладал достоверной информацией, видно из его сообщения Халлеку, написанного через два дня после сражения, в котором Грант сообщал, что был атакован 162 полками – сильно завысив количество, с которым ему на самом деле пришлось иметь дело.

Это было сражением между выходцами с Юго-Запада и Северо-Запада. Оба региона погрузились в глубокий траур по своим убитым и раненым. Веселье в Чикаго после Донелсона сменилось горем после Шайло. В частных письмах солдат своим родным в западных штатах говорилось о бессмысленной бойне, и это вызвало сильное возмущение Грантом. Пресса и конгрессмены добросовестно отразили эти настроения. В его защиту выступали только конгрессмен Уошберн и сенатор Джон Шерман. «Здесь сильно настроены против Гранта, – написал сенатор своему брату генералу. – Я пытаюсь защищать его, но без малейшего успеха».[283] Против него выдвигались обвинения самого разного рода. Стэнтон телеграфировал Халлеку в Питтсбург-Лэндинг: «Президент желает знать… не было ли проявлений небрежности или халатности со стороны генерала Гранта или иных офицеров, что могло привести к столь большим потерям, понесенным нашими войсками в воскресенье».[284] Первоначально Халлек дал весьма уклончивый ответ; в донесении от 2 мая многое оказалось опущено,[285] но, насколько мне удалось выяснить, в опубликованных источниках нет ни одного свидетельства, говорящего о халатности Гранта.[286] Трагедия всей его карьеры: как только появлялся случай обвинить генерала в чем-либо, в сознании публики сразу всплывали ранние годы его службы и один из его недостатков – злоупотребление алкоголем.[287] Многие на Севере полагали, что именно этим объясняется его беспечность при Шайло, и оказывали большое давление на президента, требуя его отставки. А. К. Макклюр рассказывал, что, будучи захваченным ошеломительной «волной общественных настроений» и опираясь на «почти всеобщую убежденность друзей президента», он пытался донести эту мысль до Линкольна. Однажды поздно вечером, в частной беседе в Белом доме, которая длилась два часа (говорил преимущественно Макклюр), он очень серьезно говорил об отставке Гранта как необходимом условии сохранения веры страны в президента. «Когда я высказал все, что можно было сказать с моей точки зрения, – продолжал рассказ Макклюр, – мы погрузились в молчание. Молчание Линкольна, мне показалось, длилось очень долго. Затем он… произнес таким серьезным тоном, который я никогда не забуду: “Я не могу обойтись без этого человека; он воюет”».[288] По одному из его частных писем к Уошберну видно, что Грант опечален и в то же время решительно настроен защищать свое поведение во время сражения и свои действия, предшествовавшие атаке конфедератов. Он пишет: «Сказать, что меня не задевают все эти нападки, было бы ложью, поскольку у меня есть отец, мать, жена, дети, которые их читают и сильно расстраиваются, и я вынужден разделять их чувства. Читают и те, кто выполнял мои приказы, и нападки подрывают их веру в меня и ныне ослабляют мою возможность с полной отдачей исполнять свой долг… Те, кто полагают, что можно в течение дня находиться на поле боя с тридцатитысячным войском, состоящим в большинстве своем из необстрелянных солдат, противостоять пятидесятитысячной армии, как было при Питтсбург-Лэндинг, отчаянно нуждаться в подкреплении и не потерять при этом ни одной жизни, ничего не понимают в войне… Оглядываясь назад, я не вижу в собственной жизни ничего важного, что следовало бы сделать по-другому».[289]

Генерал Халлек прибыл в Питтсбург-Лэндинг 11 апреля, но только 30 апреля, в процессе реорганизации армии, отстранил Гранта от непосредственного командования войсками, назначив его своим заместителем. У Гранта это вызвало сильное раздражение. Он неоднократно обращался с просьбой освободить его от службы под Халлеком и даже помышлял расстаться с действительной службой, сказав генералу Шерману: «Вы знаете, в каком я здесь положении. Я останусь, насколько хватит терпения, но не больше». Шерман, с которым у него быстро сложились дружеские отношения, сохранившиеся до конца жизни Гранта, призывал его передумать. Если вы уйдете, сказал он, события пойдут своим чередом, но вы уже будете в стороне, а если останетесь, какой-нибудь счастливый случай поможет вам вернуть благосклонность фортуны и занять достойное вас место.[290] Грант прислушался к этому разумному совету и остался в армии.

За этим разговором последовало занятие Коринфа армией Союза. Халлек сосредоточил стотысячную группировку войск и медленно, осторожно продвигался к Коринфу, отдавая распоряжения окапываться при каждой остановке, так что Шерман назвал это выступление «маршем с киркой и лопатой».[291] Противника вынудили эвакуировать Коринф, имеющий стратегически важное значение, но разгром армии Борегара, который был вполне возможен, стал бы гораздо более плодотворным достижением.[292]

Флот в начале войны был невелик, и многие корабли находились в дальнем плавании, так что приказы о возвращении доходили до них очень долго. Благодаря неустанным усилиям министра военно-морского флота Гидеона Уэллса и его превосходного помощника Густава В. Фокса и приобретению и фрахту торговых судов, флот был модернизирован и стал достаточно сильным, чтобы осуществить вполне эффективную блокаду. Требовались базы для размещения флота, организующего блокаду, и совместными действиями армии и флота были захвачены бухта Гаттерас, Порт-Ройал и остров Роанок.[293] «Англичане, – писал Адамс из Лондона, – должны смириться с блокадой, если она будет действенной. Они не обратят на нее внимания, если смогут обнаружить в ней серьезный изъян».[294] В умах англичан и американцев постоянно присутствовала мысль об урожае хлопка 1861 года, который был нужен Англии и Франции и который Юг жаждал обменять на пушки, винтовки, военное снаряжение, разнообразные железные изделия и различные промышленные товары. Преградой этой торговле являлась блокада, и она просто обязана была быть эффективной. В один из дней марта 1862 года блокада была прорвана у Норфолка, что вызвало опасения по поводу возможного повторения этого во всех атлантических портах.

До 1858 года мировой флот состоял исключительно из деревянных судов, но в этом году французы обшили паровой фрегат «Ла Глуар» бронированными плитами. Британское адмиралтейство в спешном порядке распорядилось построить цельнометаллический броненосец «Уорриор» водоизмещением 9200 тонн. Хотя глубокие перемены в кораблестроении были очевидно и насущно необходимы, министерство военно-морского флота Соединенных Штатов не спешило двигаться в данном направлении. Ричмонд в этом отношении опережал Вашингтон. Восьмого мая 1861 года министр военно-морского флота Конфедеративных Штатов написал: «Я считаю обладание бронированным кораблем вопросом первой необходимости».[295] В июле он распорядился поднять паровой фрегат «Мерримак» (один из кораблей, который частично сгорел и затонул при уничтожении военно-морской судоверфи в Госпорте[296]) и превратить его в броненосец. Это было сделано так быстро, как нельзя было и ожидать при несовершенстве производственных и инженерных ресурсов Юга.

Актом от 3 августа 1861 года конгресс Соединенных Штатов учредил военно-морской совет; через четыре дня военно-морское министерство объявило о приеме планов и предложений поставки бронированных пароходов «малой осадки, пригодных для плавания по мелководным рекам и бухтам Конфедеративных Штатов».[297] Джон Эрикссон выступил с идеей, которая была отвергнута; тогда он по настоянию друга отправился в Вашингтон и продемонстрировал «к полному удовлетворению совета» свой «проект, чрезвычайно практичный и основанный на строгой теории».[298] Предложение было одобрено, и министр Уэллс посоветовал начать строительство, не дожидаясь заключения официального контракта, поскольку известие о темпах строительства «Мерримака» произвело большое впечатление на морское ведомство, осознавшее необходимость действовать быстро. Броненосцем Эрикссона стал «Монитор». Киль был заложен 25 октября 1861 года; спуск на воду состоялся 30 января 1862 года, а 6 марта корабль отправился из Нью-Йорка в форт Монро.

Ясным и безветренным субботним днем 8 марта флот, осуществлявший блокаду Хэмптонского рейда, нес обычное дежурство. У Ньюпорт-Ньюс стояли на якорях пятидесятипушечный фрегат «Конгресс» и военный шлюп «Камберленд», вооруженный 24 орудиями; оба корабля были парусными. Вскоре после полудня со стороны Норфолка показался изрыгающий клубы дыма монстр, «напоминающий полупогруженного в воду крокодила». Ничего подобного еще не видели в американских водах; никому из моряков-северян не доводилось видеть ничего подобного, но все поняли, что это «Мерримак». На «Конгрессе» и «Камберленде» объявили боевую тревогу. «Мерримак» произвел выстрел из носового орудия по «Конгрессу», получил в ответ бортовой залп, но продолжил огонь. «Камберленд» и береговые батареи открыли огонь по монстру, но их ядра отскакивали от его металлических бортов как резиновые. Миновав «Конгресс», «Мерримак» полным ходом направился к «Камберленду», обстреливая шлюп из пушек. С каждым выстрелом на борту корабля северян росло число убитых и раненых. Затем корабль южан протаранил «Камберленд», вспоров борт так, что в отверстие «вполне могла бы проехать лошадь с телегой». Вода хлынула в трюм. Корабль «накренился на левый борт», его мачты угрожающе закачались. Шлюп произвел последний залп и пошел ко дну «с американским флагом на мачте».[299] Все произошло за полчаса. Видя судьбу своего собрата, «Конгресс» поднял якорь, поставил кливер и топсели и с помощью буксира направился к берегу в надежде, что мелководье даст возможность оторваться от «Мерримака», осадка которого составляла 6,7 метра. Но ему не удалось уйти за пределы дальнобойности орудий корабля конфедератов. «Мерримак» осыпал его «нос и корму снарядами».[300] На борту вспыхнул пожар; фрегат спустил цветной и поднял белый флаг. Противник не разглядел сигналов о сдаче и продолжил расстреливать «Конгресс», что довершило его уничтожение.

Как только был замечен «Мерримак», паровой фрегат «Миннесота» покинул якорную стоянку у форта Монро и поспешил по направлению к Ньюпорт-Ньюс на подмогу «Конгрессу» и «Камберленду», но наскочил на мель. Оставалось еще два часа светлого времени, и он был в полной власти конфедератов, но штурманы броненосца остереглись входить в пролив во время отлива. «Мерримак» вернулся в Сьюэлл-Пойнт и встал на якорь до рассвета, после чего его командир надеялся вернуться, чтобы уничтожить «Миннесоту» и остальные корабли в форте Монро.

Эта ночь для флота и армии Союза в форте Монро и Ньюпорт-Ньюс выдалась ужасной. Величественные деревянные фрегаты, еще утром представлявшиеся мощными боевыми кораблями, оказались абсолютно беспомощными в противостоянии этой новой машине уничтожения. Следующий – воскресный – день в Вашингтоне провели в тревоге. Сьюард, Чейз, Стэнтон и Уэллс поспешили в Белый дом советоваться с президентом, который тоже был сильно обеспокоен. Хэй записал в дневнике: «Стэнтон страшно запаниковал. Он восклицал, что они захватят наш флот, возьмут форт Монро и к вечеру окажутся в Вашингтоне».[301] Президент и Стэнтон «по очереди подходили к окну и смотрели на Потомак – вид открывался на мили, – чтобы удостовериться, что “Мерримак” еще не приближается к Вашингтону».[302] Сообщения из военного министерства отражают всеобщие волнения и опасения. Способность «Мерримака» к масштабным действиям сильно преувеличивалась, но одно соображение нельзя было игнорировать – корабль прорвал блокаду Норфолка и мог сделать то же самое в других портах. В ходе нервного совещания в Белом доме Уэллс сказал президенту и его советникам: «“Монитор” сейчас в Хэмптон-Роудс. Я уверен, что он в силах противостоять “Мерримаку” и, надеюсь, одолеть».[303]

«Монитор», несмотря на бурное штормовое море, был на буксире приведен из Нью-Йорка в Хэмптон-Роудс в субботу, в девять вечера. Через два с половиной часа во исполнение полученных приказов он подошел к «Миннесоте». Утром 9 марта конфедераты заметили «судно, которого никогда не видели глаза моряка – огромный плавучий булыжник с гигантской коробкой сыра, возвышающейся посередине: ни парусов, ни колес, ни дымовой трубы, ни пушек»:[304] они поняли, что это «Монитор». В восемь утра «Мерримак» подошел к «Миннесоте» и открыл огонь. «Монитор», находившийся под командованием лейтенанта Джона Л. Уордена, направился прямо к «Мерримаку», «подошел вплотную к правому борту» и открыл огонь. «Монитор» имел водоизмещение 776 тонн, осадку 3,2 метра и был вооружен лишь двумя 279-мм пушками Дальгрена во вращающейся орудийной башне. «Мерримак» имел водоизмещение 3500 тонн и десять орудий. Говорили, что пигмей вышел на битву с гигантом; Давид решил противостоять Голиафу.

Завязалась артиллерийская дуэль с близкой дистанции, которая длилась почти четыре часа. Расстояние между кораблями варьировалось от полумили до нескольких ярдов. «Монитор» безрезультатно «делал выстрел за выстрелом», но на борта «Мерримака» он производил «эффект не больший, чем бросание гальки ребенком».[305] В какой-то момент лейтенант Джонс, командир «Мерримака», поинтересовался: «Почему вы не стреляете, мистер Иглстон?» Тот ответил: «Наш порох слишком дорог, а после двух часов непрерывной пальбы я понял, что нанесу им такой же урон, как если буду каждые две с половиной минуты щелкать пальцами».[306] Поэтому Джонс решил таранить «Монитор», как «Камберленд» днем ранее, хотя котлы и двигатели «Мерримака» были не вполне исправны, он мог развивать скорость всего в 5 узлов, был неповоротлив, а металлический носовой таран оторвался и был потерян в результате столкновения с «Камберлендом». Но когда появилась возможность, он все-таки с максимально возможной скоростью двинулся на противника, однако «Монитор», гораздо лучше управляемый, увернулся, получив лишь удар по касательной. «Он нанес нам сильный толчок, – записал главный механик, – но не причинил никакого вреда».[307] Столкновение больше повредило «Мерримаку». В корпусе образовалась течь, удар, как написал Джонс, «почти вывел из строя машинное оборудование».[308] Однако Уорден был ранен. В штурманской рубке, которая была сделана из металлических столбов наподобие бревенчатой хижины, была смотровая щель, через которую он направлял движение корабля. Рядом со щелью разорвался снаряд, отлетевшая внутрь окалина серьезно повредила ему глаза. Он также решил, что серьезные повреждения понесла и сама рубка, «приказал положить руль на правый борт и уходить».[309] Джонс, либо решив, что «Монитор» признал поражение и выходит из боя, либо потому, что в его собственном корабле образовалась сильная течь, развернулся и взял курс на Норфолк. Таким образом, сражение было закончено. «Монитор» повреждений не получил и был в состоянии наутро дать бой «Мерримаку», если тот появится. Но «Мерримак» получил слишком серьезные повреждения, чтобы продолжать боевые действия. Он был поставлен в док на ремонт и вернулся в Хэмптон-Роудс только через месяц.

«Капитан Эрикссон, – написал главный механик “Монитора” из Хэмптон-Роудс на следующий день после сражения, – поздравляю вас с огромным успехом. Тысячи людей в этот день благодарили вас. Вы могли бы слышать, как целые экипажи поздравляли вас. Каждый понимает, что вы сохранили для страны этот оплот, дав нам средство отхлестать бронированный фрегат, который до нашего появления творил что хотел с нашими самыми мощными кораблями».[310]

Это знаменательное столкновение показало, что морские суда будущего должны быть бронированными. «Деревянные стены Англии» больше не могли ее защитить.[311]

Действия «Монитора» в воскресенье не полностью развеяли опасения, вызванные как в Вашингтоне, так и во всей стране разрушительной деятельностью «Мерримака» в субботу. Макклеллан решил перебросить свою армию в форт Монро и, используя его в качестве базы, организовать наступление на Ричмонд по полуострову между реками Йорк и Джеймс. Эти действия требовали установления контроля над морем у Хэмптон-Роудс и у форта Монро силами флота Союза, но это уже казалось сомнительным ввиду «возможности нового появления “Мерримака”». 12 марта он направил запрос заместителю министра военно-морского флота Фоксу, который все еще находился в форте Монро: «Могу ли я полагаться на то, что “Монитор” сможет держать “Мерримак” под контролем, чтобы я смог сделать форт Монро базой для дальнейших действий?» Фокс ответил: «“Монитор” более чем ровня “Мерримаку”, но он может быть выведен из строя в следующем столкновении. Я не могу советовать слишком сильно на него полагаться». Мейгс, все еще нервничавший, написал 13 марта из Вашингтона: «Я бы не поставил этот город в зависимость от прочности какого-то болта в новом оборудовании “Монитора”. Если один сломается, “Мерримак” его одолеет». А 15 марта Уэллс признавался: «Есть степень опасения в отношении бронированного парохода “Мерримак”, которую трудно снизить».

«Мерримак» еще два раза появлялся на Хэмптонском рейде: 11 апреля он прикрывал захват трех торговых судов вооруженным пароходом и канонеркой конфедератов. «Монитор» был наготове, но корабли не стали атаковать друг друга. Второй раз он появился 8 мая и, по словам его командира, «встал непосредственно напротив противника с целью атаковать его», но «Монитор» и его корабли сопровождения не стали давать бой. Министр Чейз, который вместе с президентом и военным министром находился в форте Монро с кратким визитом, записал свое впечатление от инцидента: «“Мерримак” медленно приблизился, и какое-то время между ним и “Монитором” оставалась лишь небольшая полоса воды. Потом великий ужас мятежников взял паузу – развернулся – и, заняв безопасную, по его мнению, позицию, снова остановился». 11 мая, вследствие оставления конфедератами Норфолка из-за наступления Макклеллана, он был подожжен и, «прогорев около часа, взорвался».[312]

Своевременное появление «Монитора» можно считать счастливой случайностью для военно-морского министерства, но его создание оказалось возможным благодаря предвидению. Тем не менее сдерживающий характер его действий в отношении «Мерримака» свойствен оборонительной войне, в то время как военная обстановка требовала со стороны войск Союза наступательных действий. Свой вклад внес флот под командованием шестидесятилетнего человека, который служил с детства, жаждал славы, но не смог ее обрести. Это был Дэвид Фаррагут, которому подвернулась возможность проявить себя. Из Вашингтона он написал домой: «Я поднимаю флаг в Заливе, и все остальное зависит только от меня».[313]

Важность реки Миссисипи осознавалась с самого начала. Если бы Север установил над ней контроль, Конфедеративные Штаты оказались бы разрезаны надвое, и богатые ресурсы Запада не могли бы поступать на Восток. Новый Орлеан, расположенный в сотне миль от ее устья, держал под контролем нижнюю часть реки и, кроме того, был главным торговым городом Юга: овладение им нанесло бы тяжелый удар по Конфедерации. Густав В. Фокс, заместитель министра военно-морского флота, хотя и вырванный из гражданской жизни Уэллсом, прослужил на флоте восемнадцать лет, после чего командовал почтовыми пароходами, приобретя практические знания, обогатившие его теоретические рассуждения. Теперь Фокс вынашивал план реализации желанной цели. Главными оборонительными сооружениями Нового Орлеана были две крепости – Сент-Филип и Джексон, расположенные на противоположных берегах реки примерно в 75 милях вниз по течению от города. Фокс предложил, чтобы военный флот овладел этими укрепленными пунктами, после чего, поскольку навигация по реке не представляла никакой сложности, великий город мог оказаться в его власти. Он получил одобрение своего шефа, и они вдвоем представили план на рассмотрение президенту, Макклеллану и коммандеру Дэвиду Д. Портеру, который занимался блокадой юго-западной части Миссисипи. Портер предложил придать военно-морским кораблям мортирную флотилию, которая сможет подавить сопротивление фортов перед проходом основных сил. Главный инженер Потомакской армии, которого Макклеллан назначил своим представителем для согласования деталей, горячо поддержал Портера, написав: «Пройти эти сооружения только флотом и появиться под Новым Орлеаном – это просто рейд, а не захват».[314] Несмотря на свое высокое мнение о Портере, Фокс решил придерживаться первоначального плана, и таким образом возник вопрос о том, кого назначить командовать экспедицией. Уэллс и Фокс остановили свой выбор на Фаррагуте, обосновав это решение тем, что Портер был лично с ним знаком еще со времен юности. Фаррагута вызвали в Вашингтон, где он узнал от Фокса цель экспедиции, количество кораблей, которыми ему предстояло командовать, и план наступления. Он с энтузиазмом погрузился в новую задачу, не сомневаясь, что флот в состоянии овладеть фортами, но слабо верил в эффективность минометного обстрела приданной флотилией, поскольку это означало неизбежную задержку наступления. Однако, судя по всему, такое решение было принято, и он решил попробовать использовать эту возможность. «Я надеюсь, – сказал он, – что либо верну Новый Орлеан правительству, либо не вернусь сам».[315] В письме Уэллса с инструкциями не было тех подробностей, которые содержали устные указания Фокса Фаррагуту; в нем просто констатировалось, что он должен «ослабить оборонительные силы, которые прикрывают подход к Новому Орлеану», после чего должен «появиться перед этим городом».[316]

Находясь на Шип-Айленде, базовой точке операции, расположенной примерно в ста милях от устья Миссисипи, Фаррагут написал Уэллсу, что взятие Донелсона и сдача Нашвилла вызвали страх и деморализацию среди жителей Нового Орлеана. «У нас не может быть лучшего момента, – написал он, – для нанесения удара, и вы можете рассчитывать, что это будет сделано, как только прибудут суда с мортирами».[317]

В середине апреля Фаррагут с шестью кораблями и двенадцатью канонерками и Портер с мортирной флотилией, состоящей из девятнадцати шхун, а также шести вооруженных пароходов для охраны и буксировки появились перед фортами Джексон и Сент-Филип. 18 апреля начался мортирный обстрел форта Джексон,[318] который продолжался два дня и нанес значительный ущерб, хотя и недостаточный, чтобы конфедераты задумались о сдаче. В десять утра 20 апреля, в разгар мортирного обстрела, Фаррагут подал сигнал со своего флагманского корабля «Хартфорд», что созывает совещание с командирами своего флота. Прибыли все, кто не принимал участие в активных действиях.[319] Портер, командующий мортирной флотилией, приданной Фаррагуту, не смог присутствовать, но прислал сообщение, в котором не советовал проходить мимо фортов; «прежде мы должны захватить форты, – написал он, – после чего сможем легко взять Новый Орлеан»; а если пройдем мимо, «мы оставим противника у себя за спиной».[320] Часть командиров согласилась с Портером. Как Фаррагут и обещал Фоксу, он дал возможность мортирной флотилии бомбардировать форты, но когда 48 часов обстрела не помогли ослабить силу их сопротивления, он вернулся к первоначальному плану, который в итоге совещания превратил в общий приказ. «Командующий эскадрой, – написал он, – выслушав все суждения, высказанные различными командирами, пришел к мнению, что то, что должно быть сделано, должно быть сделано быстро», а «форты следует обойти».[321] Со всей возможной скоростью он приступил к реализации своего плана. Вечером после совещания он направил суда для устранения препятствия, перекрывающего путь напротив форта Джексон – это была «цепь, протянутая через реку, установленная на шести понтонах, надежно закрепленных на якорях».[322] Выполнено было не все, что он запланировал, но этого оказалось достаточно, чтобы корабли прошли вверх по реке.

Фаррагуту потребовались все его мужество и решимость. Его верный друг Портер, человек выдающихся морских способностей, не поверил в его план. Указания военно-морского министра были расплывчатыми. Если он потерпит неудачу, его сочтут капитаном-авантюристом, который пренебрег классическими принципами морской стратегии, решившись идти против течения со скоростью 3,5 мили в час мимо сильно укрепленных сооружений в виду плотов-брандеров и канонерок противника. В течение следующих тревожных дней и ночей Фаррагут, стараясь принять все мыслимые предосторожности и воспользоваться всеми благоприятными возможностями, упорно приближался к своей цели. К 23 апреля все подготовительные мероприятия были завершены. «Во второй половине дня, – написал он, – я посетил все корабли, дабы удостовериться, что все командиры осознали мои приказы о наступлении, и увидеть своими глазами, что все в полной готовности. Я присматривался к их действиям ранее. Похоже, каждый хорошо понимает свои задачи и готовится к схватке с твердостью, но и с тревогой… Примерно в 2 часа 5 минут пополуночи 24 апреля был дан сигнал начать движение».[323] «Сразу же послышался лязг цепей; это матросы поднимали якоря».[324] На приведение в движение всех кораблей ушло полтора часа. В течение нескольких дней подготовки Портер продолжал обстрел фортов своей мортирной флотилией, и теперь способствовал наступлению, обрушив «ужасающий огонь снарядов» на форт Джексон – первый на пути эскадры. По мере продвижения флота корабли открывали огонь по фортам, которые отвечали энергичным огнем. «Прохождение фортов Джексон и Сент-Филип, – записал Фаррагут на следующий день, – стало одним из самых кошмарных зрелищ и событий, которые мне доводилось видеть и которых я мог ожидать. Дым был настолько густым, что лишь время от времени можно было увидеть вспышки выстрелов и огонь на плотах». Плоты-брандеры представляли собой огромные баржи-плоскодонки, на которые были навалены пропитанные смолой стволы деревьев длиной до шести метров; пламя от них поднималось на высоту до тридцати метров.[325] В стремлении избежать одного из таких плотов флагманский корабль Фаррагута «Хартфорд» уткнулся в берег, но буксир смог оттолкнуть плот-брандер, хотя «в какой-то момент весь левый борт “Хартфорда” оказался охвачен огнем вплоть до середины главной и бизань-мачты».[326] Посчитав, что все пропало, Фаррагут воскликнул: «Господи, неужели все этим кончится?!»[327] Но пожарная команда направила струи воды на пламя и сбила его; в это же время «Хартфорд» получил ход и избавился от плота. В этот момент он оказался напротив форта Сент-Филип. Яростная перестрелка продолжалась; в это время, если не раньше, в сражение вступили канонерки и таранные суда конфедератов, но большинство из них были уничтожены. «Наконец стрельба стала стихать, дым рассеялся, и мы, к собственному удивлению, увидели, что оказались выше фортов». «У нас был трудный день, – сказал он Портеру, – но, слава Богу, число убитых и раненых оказалось относительно невелико».[328]

Тринадцать кораблей его небольшого флота собрались выше фортов; четыре было потеряно, но затонул только один. Оставив две канонерки для поддержки десанта, который тоже принимал участие в экспедиции, он двинулся вверх по реке к Новому Орлеану. По пути им встречались дрейфующие вниз по течению суда, груженные горящим хлопком, и другие признаки уничтожения имущества – все свидетельствовало о панике, охватившей город. Утром 25 апреля он достиг батарей у плантации Шалметт, в трех милях от города, и после яростного получасового артобстрела подавил их. Его донесение было озаглавлено: «На якоре у Нового Орлеана»; город был в его власти. «Пристань, – написал он, – представляет собой зрелище сплошного разорения: суда, пароходы, хлопок, уголь и прочее – все в едином пожарище».[329] Как он и предполагал, проход мимо фортов привел к тому, что вооруженные силы конфедератов эвакуировались, практически сдав город, а позже, поскольку линии коммуникаций противника оказались перерезаны, сдались и осажденные форты. 29 апреля Фаррагут отправил донесение министру военно-морского флота: «Наш флаг реет над фортами Джексон и Сент-Филип и над зданием таможни Нового Орлеана».[330] Проход фортов и овладение рекой Миссисипи дали возможность генералу Батлеру и его войскам прибыть в Новый Орлеан на пароходе. Первого мая Фаррагут официально передал ему город.

После любого серьезного достижения ничто не ценится больше, чем одобрение экспертов; Фаррагут его получил. Фокс сообщил: «Изучив местные условия и силы обороны при зарождении этого наступления, я могу сполна оценить величие достижения, которое обессмертило ваше имя».[331] Капитан Альфред Мэхэн: «Взятие Нового Орлеана и его укреплений – целиком заслуга флота Соединенных Штатов… Это триумф, достигнутый вопреки невероятным трудностям благодаря умело направляемым и храбро сражавшимся подвижным силам».[332]

Это был «завершающий удар неблагоприятной фортуны», как позже написал военный министр Конфедеративных Штатов.[333] На Севере оценки были скромнее; победу сочли не столь великой, как взятие форта Донелсон. Но при всем этом у двух побед есть одна важная общая черта: каждая была достигнута благодаря великому командующему, обладающему оригинальными мышлением и мужеством и энергией для осуществления своих планов.[334] Победа флота не менее впечатляет, чем победа армии, к тому же добыта с гораздо меньшими потерями. Прохладное отношение Севера можно объяснить кажущейся легкостью, с которой была выполнена очень сложная задача.

Взятие Нового Орлеана, города с населением 168 000 человек, главного торгового порта и крупнейшего города Юга, хорошо известного в Европе как важный торговый центр, заставило императора Наполеона III отказаться от намерения признать Конфедеративные Штаты; это же стало причиной того, что Палмерстон отложил на время проект, который постоянно держал в голове, – объединиться с императором и предпринять меры по прорыву блокады.[335]

7 апреля генерал Джон Поуп и командующий эскадрой Фут захватили остров № 10 – значимый форт на реке Миссисипи. Взятие Коринфа привело к эвакуации форта Пиллоу, что открыло реку в нижнем течении. 6 июня в сражении при Мемфисе канонерки Союза нанесли поражение конфедератам, обеспечив занятие этого города. Только укрепленные Виксберг и Порт-Хадсон оставались в руках Конфедерации, оспаривая ее контроль над рекой Миссисипи.

Макклеллан, не сумевший воспользоваться деморализацией, охватившей Ричмонд после падения Донелсона, по-прежнему был вынужден бездействовать из-за активности «Мерримака», но, получив заверения от военно-морского министерства, что «Монитор» и другие боевые корабли сумеют сдержать броненосец, приступил к исполнению своего плана – плана, по поводу которого у него с президентом с самого начала возникли разногласия. Президент хотел организовать наступление непосредственно на суше, а Макклеллан предлагал пройти по воде до форта Монро и затем наступать на Ричмонд по полуострову. В ходе дискуссий стало очевидно, что толку от генерала можно добиться, если только оставить за ним принятие стратегических решений и активное управление; в итоге Линкольн уступил. Но, не имея полной уверенности в Макклеллане, чтобы наделить его верховной властью, президент 11 марта освободил его от командования всеми военными структурами, за исключением Потомакской армии, и распорядился разделить армию на четыре корпуса, оставив за собой назначение командующих этими корпусами. Вследствие разногласий с Макклелланом по поводу сил, необходимых для обороны Вашингтона, он забрал у него корпус Макдауэлла численностью 35 000 человек для обеспечения безопасности столицы. Ранее он забрал из Потомакской армии дивизию численностью 10 000 человек и направил ее Фримонту, которому, благодаря давлению радикалов на Линкольна, было, к несчастью, поручено командование войсками в горах Шенандоа. Сейчас трудно представить какой-либо приемлемый выход из неудачной ситуации, сложившейся вокруг командования Потомакской армией. Ни один из находившихся под рукой генералов не был достоин заменить Макклеллана, который пользовался любовью и доверием своих солдат; более того, Линкольн по-прежнему верил, что на полях сражений он в состоянии добиться значительных результатов.

В течение апреля 1862 года Макклеллан с группировкой в 100 000 человек осаждал Йорктаун; конфедераты занимались реорганизацией армии и укреплением обороны Ричмонда. 6 апреля президент телеграфировал Макклеллану: «Думаю, вам лучше немедленно прорвать линию фронта противника».[336] Генерал с презрением отреагировал на предложение, написав жене: «У меня было большое искушение ответить, что ему лучше приехать сюда и сделать это самому».[337] Через три дня президент доброжелательно написал ему: «Еще раз позвольте сказать вам, что необходимо нанести удар. Я не в силах помочь этому».[338] Предложение и просьба оказались тщетными. «Все ветра приносят великолепные вести, кроме южного ветра, – написал Хэй Николаю 9 апреля. – Маленький Наполеон Макклеллан сидит и дрожит перед горсткой солдат при Йорктауне, боясь и атаковать, и бежать. Стэнтон бесится по этому поводу. Он хотел бы убрать его, если бы знал, что это поможет».[339] «Любой, кроме Макклеллана, – написал Джозеф Э. Джонстон генералу Ли, – не колеблясь, атаковал бы».[340] Почти все военные специалисты разделяют взвешенное суждение, согласно которому Макклеллан, имея тройное численное превосходство над противником, мог в этот момент прорвать линию фронта конфедератов между реками Йорк и Джеймс и занять позиции на Чикахомини на месяц раньше, чем он это сделал. К 17 апреля группировка конфедератов при Йорктауне составляла 53 000 человек. Ею командовал генерал Джонстон. С этого момента возможным стало ведение только научно организованной осады, и Макклеллан, как способный инженер, организовал ее наилучшим образом. 3 мая Джонстон оставил Йорктаун. Армия Союза преследовала отступающие части противника и дала бой при Уильямсберге, нанеся поражение конфедератам. 21 мая Макклеллан разбил свой лагерь на Чикахомини, на расстоянии от 7 до 12 миль от Ричмонда. В это время он получил подкрепление: по воде прибыла дивизия Франклина из корпуса Макдауэлла; Макклеллану была обещана и вся остальная группировка численностью от 35 000 до 40 000 человек, которая готовилась к пешему маршу для присоединения к нему, в тот момент располагаясь напротив Фредериксберга.

Незадолго до этого и непосредственно после уничтожения «Мерримака» Ричмонд оказался сильно встревожен продвижением вверх по реке Джеймс «Монитора» и нескольких канонерок. Опасаясь судьбы Нового Орлеана, люди собирали чемоданы и толпами осаждали поезда, стремясь покинуть город. Правительственные архивы были запакованы для отправки в Линчберг и Колумбию. Семьи государственных служащих разъезжались по своим домам. Дэвис отправил жену с детьми в Роли и своим указом назначил день для торжественной молитвы. Ричмондская газета Examiner, жесткий критик всех действий Дэвиса, написала, что он «стоит в углу, перебирая четки и надеясь на чудо, которое спасет страну». Если бы Макклеллан сознавал важность быстроты действий так же, как Грант и Фаррагут, он бы мог во взаимодействии с флотом атаковать Ричмонд. У него были хорошие шансы взять его, а в случае неудачи сослаться на авторитет президента, который письменно уведомил генерала, что он должен нанести удар.[341]

Пока Макклеллан впустую тратил время перед Ричмондом, Роберт Э. Ли[342] запланировал, а Томас Джексон Каменная Стена провел серию маневров, в ходе которых они, используя обеспокоенность Линкольна безопасностью Вашингтона, сумели свести на нет план Макдауэлла по усилению Потомакской армии. 8 мая Джексон нанес поражение одному из отрядов Фримонта и отправил в Ричмонд депешу: «Бог благословил победу нашего оружия». Имея в виду более крупную дичь, чем армия Фримонта, он вернулся по своим следам с целью совместно с Юэллом атаковать Бэнкса в долине Шенандоа; в это время в его распоряжении находилось 17 000 человек.

Особенности характера Джексона характеризуют две книги, которые он постоянно держал при себе – Библия и «Искусство войны: императорские максимы» Наполеона Бонапарта.[343] Он буквально интерпретировал Библию и руководствовался ее заповедями. Набожность определяла его существование; религия наполняла каждый момент его жизни; он часто молился, испрашивая божественного наставления по самым тривиальным житейским случаям. Но основы военной стратегии он черпал не у Иисуса, а у Наполеона. Он читал и перечитывал «Максимы» как главную книгу по теории своей профессии, написанную лучшим из специалистов.[344] Результаты этого изучения видны по кампании в долине Шенандоа, поистине наполеоновской. Быстрота и скрытность были его лозунгом. Он порой перемещал всю свою армию на тридцать миль за 24 часа; его пехоту называли «пешей кавалерией Джексона». Он не знал, что такое усталость и, похоже, считал, что все должны обладать такой же выносливостью. «После бессонной ночи, долгого марша и тяжелого боя он мог сказать своим офицерам – мы должны идти вперед, идти вперед!» Более того, он превратил своих кавалеристов в конных стрелков. «Мистификация, обман и внезапность» были его заповедями; «сосредоточение подавляющих сил там, где противник меньше всего ожидает нападения» было его практикой.[345]

23 мая он атаковал часть сил Бэнкса у Фронт-Ройаль и обратил их в бегство, захватив множество пленных. Сам Бэнкс в это время с группировкой в 6800 человек был в Страсберге. На следующий день, опасаясь, что путь отступления будет отрезан, он «вступил в гонку» с Джексоном по направлению на Винчестер. Преследование было яростным, но арьергардные бои не дали Бэнксу попасть в плен и он первым достиг Винчестера. Однако за эти два дня Джексон добился значительных результатов. Военное министерство в Вашингтоне получало с театра военных действий депешу за депешей, каждая тревожнее предыдущей. Было сделано распоряжение направить Бэнксу подкрепление из Балтимора; из Харперс-Ферри ему направили часть гарнизона.

До 24 мая неудачная диспозиция сил Союза в большой степени объяснялась приказами военного министерства, исходившими от имени Стэнтона. Теперь стратегию решил определять сам президент. Он дал указание Фримонту двигаться в долину Шенандоа с целью выйти в тыл Джексону, приостановил действие приказа, отданного Макдауэллу, о соединении с Макклелланом и дал ему указание направить 20 000 человек в долину Шенандоа для помощи Фримонту в перехвате Джексона; или, если Фримонт задержится, сил Макдауэлла, по мнению президента, должно вполне хватить для осуществления этой цели.

Рано утром в воскресенье 25 мая Джексон нанес поражение Бэнксу у Винчестера и организовал преследование «беспорядочной массы беглецов», в какой-то момент был близок к разгрому всех сил северян и в итоге вынудил их бежать на другой берег Потомака. «Все сердца до единого исполнились благодарности, – написал Бэнкс, – когда днем 26 [мая] мы оказались на противоположном берегу».[346]

Донесения, поступавшие в воскресенье в Вашингтон, приходили в большинстве своем от охваченных паникой людей. Они всерьез обеспокоили президента и военного министра. Главная цель, которая в субботу определялась как разгром армии Джексона, теперь сменилась опасениями за безопасность столицы. «Информация из различных мест не оставляет сомнений, что противник огромными силами движется к Вашингтону, – телеграфировал Стэнтон губернаторам некоторых штатов. – Прошу вас организовать и направить все силы ополчения и добровольцев из вашего штата». Это сообщение и ответ на него, отражающие тревогу в столице, вызвали сильное возбуждение на Севере, которое позже в Массачусетсе назвали «великим испугом», а в других местах – «великой паникой». Во многих штатах началась организация ополчения и отрядов местной самообороны. Множество полков, в том числе 7-й Нью-йоркский, поспешили к Балтимору и Харперс-Ферри; этот процесс позже был назван «третьим восстанием Севера». Президент распорядился взять под вооруженную охрану все железные дороги страны. «Думаю, близко время, – написал Линкольн Макклеллану, – когда вам придется либо атаковать Ричмонд, либо бросить это дело и возвращаться для обороны Вашингтона». Часть сил Макдауэлла была отозвана к столице. «Наше положение внушает серьезные опасения, – написал Стэнтон, – поскольку мы лишены возможности снабжать Потомакскую армию и враг уже здесь».[347]

К 26 мая президент и военный министр решили, что Вашингтон в безопасности. На самом деле опасность столице и не угрожала. У Ли и Джексона не было иных планов, кроме как запугать северян и тем самым вынудить президента придержать подкрепления, предназначенные для Макклеллана. Результат полностью оправдал их ожидания. Но теперь в опасности оказался сам Джексон. Услышав, что против него предпринимаются меры, 30 мая он начал быстрое отступление. «Благодаря Провидению, – написал он, – я прошел Страсберг раньше, чем федеральные армии завершили запланированное соединение у меня в тылу». К 1 июня он практически обеспечил себе безопасность. Преследуемый войсками Союза, он дал два успешных сражения, после чего те отказались от преследования.

Джексон, как писал подполковник Хендерсон, сваливался «как гром среди ясного неба в самую гущу изумленного противника, разил направо и налево и прежде, чем они успевали собраться, уничтожал по частям каждое подразделение, которое попадалось на пути».[348] Имея в распоряжении лишь 17 000 солдат, он в течение месяца выиграл пять сражений, захватил богатые трофеи и множество пленных, страшно перепугал Вашингтон и не допустил, чтобы сорокатысячная группировка присоединилась к армии Союза под Ричмондом.[349]

Макклеллан, судя по всему, понимал, что пока Джексон сеет панику в долине Шенандоа, он должен воспользоваться случаем и атаковать Джонстона; 25 мая он телеграфировал президенту: «В ближайшее время я атакую Ричмонд». Армия Макклеллана насчитывала 100 тысяч человек; у Джонстона было 63 тысячи. Тем не менее сомнительно, что Макклеллан действительно мог проявить инициативу. Он стремился к «идеальной завершенности подготовки», но никогда не достигал ее; он переоценивал силы противника и в то же время преуменьшал энергичность командующего армией конфедератов. «В газетах Ричмонда, – телеграфировал он 27 мая, – призывают Джонстона атаковать сейчас, потому что он увел нас от наших канонерок. Думаю, он вряд ли на это способен».[350]

Благодаря разведке Джонстон обладал точными сведениями о расположении, перемещениях и численности армии Союза. Он знал, что Макклеллан держит три корпуса на северном берегу реки Чикахомини и два – на берегу со стороны Ричмонда, знал, что усиление Потомакской армии Макдауэллом отменено. Таким образом, он решил 31 мая атаковать два корпуса, находящиеся ближе к Ричмонду. Вечером 30 мая разразился сильнейший ливень, который превратил опасную и уже полноводную Чикахомини в стремительный поток; это увеличило риск разделения армии Союза и одновременно стремление Джонстона дать бой, несмотря на дороги, которые развезло (перемещение артиллерии стало затруднительным). Около полудня он энергично атаковал два корпуса, заставил их отступать и в битве при Фэйр-Оукс (она же – сражение при Севен-Пайнс) был близок к тому, чтобы нанести федералам сокрушительное поражение. Но ситуацию спас генерал Самнер. Получив приказ от Макклеллана находиться в полной боеготовности, но видя опасность лучше своего шефа и свободно истолковав приказ, он немедленно выдвинулся двумя дивизиями к своим двум мостам, остановился и стал с тревогой ожидать дальнейших распоряжений. Наконец поступил приказ переходить реку. Корпуса Самнера по шатким мостам переправились на другой берег, тем самым предотвратив разгром левого фланга армии северян. Генерал Джонстон ближе к концу сражения был тяжело ранен осколком снаряда и в бессознательном состоянии эвакуирован с поля боя после падения с лошади; это нанесло серьезный ущерб южанам.

На следующий день сражение возобновилось. Конфедераты были оттеснены, и некоторые части армии Союза оказались не далее чем в четырех милях от Ричмонда. Это были части левого фланга; не получив приказа продвигаться дальше, они вернулись на позиции, которые занимали до сражения. События этих двух дней можно охарактеризовать как частичный успех Джонстона, за которым последовал отпор конфедератам.[351]

Армия Союза почти месяц спокойно стояла лагерем на Чикахомини. Линия пикетов проходила примерно в шести милях от города, и часовым, охранявшим мост Меканиксвилл, был хорошо виден дорожный указатель: «Ричмонд – 4,5 мили». Солдаты Макклеллана могли видеть остроконечные крыши Ричмонда, слышать перезвон церковных колоколов и даже бой городских часов. Аванпосты конфедератов располагались на расстоянии ружейного выстрела. Население Ричмонда могло видеть зарево костров в лагере северян и время от времени слышать звуки сигнальных труб.[352] Проливные дожди продолжались, и Чикахомини вышла из берегов. Пушки вязли в грязи, лагеря армии Союза превратились в болота, от сырости и малярийного воздуха начались болезни, к тому же солдаты пили болотную воду. По этим причинам с 1 по 20 июня боевой дух армии заметно упал. Макклеллан выпрашивал подкрепления. В результате он получил 21 000 солдат, переброшенных в расположение армии водным путем. Во второй половине июня погода улучшилась, дороги просохли. Все выглядело так, что наступление, о котором так часто говорил Макклеллан, наконец начнется. Сосредоточив все корпуса, кроме одного, на южном берегу реки, он, вероятно, намеревался постепенно приблизиться к городу на расстояние артиллерийского выстрела, начать обстрел и, возможно, попробовать взять его штурмом. «План Макклеллана взять Ричмонд осадой, – писал Лонгстрит, – был достаточно разумным и, возможно, имел бы успех, если бы конфедераты были согласны с этой программой».[353]

По случаю выхода Джонстона из строя командование армией Северной Виргинии (как ее вскоре стали называть) было поручено Роберту Э. Ли. Джонстон был способным военачальником, но Ли сразу же начал демонстрировать свои лидерские таланты, которые отличали его на протяжении всей войны. Притом он был напрочь лишен высокомерия, которое порой сопровождает высокие командные должности. Он хорошо ладил со всеми, но особенно важно было то, что между ним, Джефферсоном Дэвисом и Джексоном существовала полная гармония. Джонстон же ссорился с президентом, и их переписка изобилует выражениями неудовольствия. Но с генералом Ли было невозможно ссориться; своим благородством и уважением к коллегам он напоминал Линкольна. Когда Джексон Каменная Стена, нуждавшийся в резервах, узнал о назначении Ли, он сказал приятельнице: «Что ж, мадам, наконец-то я получил подкрепление».[354]

Ли обладал организаторским талантом, равным таланту Макклеллана. Читая приказы, донесения, историю армии того времени, можно почувствовать, как он буквально вдохнул новую энергию в организацию дела. Тщательно изучив позиции своей армии, он немедленно распорядился об их существенном укреплении. У него были некоторые затруднения с преодолением распространенного среди южан отвращения к ручному труду, но его постоянный личный присмотр, заслуживающая доверия манера поведения и авторитет совершили чудо; вскоре оборонительные работы шли полным ходом. В то же время он лучше узнал всех своих офицеров и завоевал среди них уважение, поскольку отличался упорством и почти каждый день объезжал верхом расположение своих войск. Он решил, что наступление на левый фланг Макклеллана, на корпуса, расположенные на южном берегу реки, «неоправданно, если вообще выполнимо»; это означало бы, по словам Дэвиса, «бросить наших солдат грудью на горы земли противника». С другой стороны, кавалерийская разведка и собственная рекогносцировка позиций армии Союза на северном берегу Чикахомини привели его к мысли о нанесении удара по силам противника на том берегу. Он направил подкрепление Джексону, который все еще находился в долине Шенандоа, и попросил его выступить к Ричмонду, чтобы принять участие в наступлении. Джексон, оставив свою армию в 50 милях с указанием продолжать быстрое и скрытное выдвижение, поспешил в Ричмонд, где в середине дня 23 июня совещался с Ли, Лонгстритом, Д. Х. Хиллом и Э. П. Хиллом. Ли представил свой план сражения и определил каждому из генералов его роль. Джексон заявил, что будет готов начать наступление утром 26 мая.

Фитц-Джон Портер, командующий Пятым корпусом армии Союза,[355] занимал позицию на северном берегу Чикахомини, на правом фланге, где защищал линию коммуникаций с Белым домом. По нему и этой линии коммуникаций Ли и нанес удар.

Вследствие неизбежных задержек Джексон опоздал на полдня. Э. П. Хилл ждал до трех часов дня 26 июня, чтобы Джексон выполнил свою задачу; затем, опасаясь дальнейшего промедления, пересек реку и оказался непосредственно перед Портером. Завязалось сражение, в котором конфедераты наткнулись на решительное сопротивление.

Макклеллан прибыл в штаб Портера во второй половине дня или ранним вечером, когда сражение еще продолжалось. Они знали, что наступление ведется под непосредственным командованием Ли и что Джексон поблизости, готов присоединиться к основным силам конфедератов и, вероятно, на следующий день вступит в бой. Вернувшись в свою штаб-квартиру на южном берегу, Макклеллан решил, что позиция Портера непригодна для обороны и отдал ему приказ отойти на позицию к востоку от Гейнс-Милл, где можно было защищать мосты через Чикахомини, соединяющие правый и левый фланги Союза и приобретающие чрезвычайно важное значение в случае, если дальнейшее отступление окажется необходимым. Портер получил указание в два часа ночи и с рассветом начал передислокацию, которую выполнил без серьезных стычек и в идеальном порядке. Он отправил донесение с Барнардом, начальником инженерной службы армии, который провел его на новые позиции, и попросил усиления. Эта просьба, несмотря на свою крайнюю важность, как оказалось, так и не дошла до Макклеллана. Барнард вернулся в штаб-квартиру часов в 9–10 утра, «был проинформирован, что командующий отдыхает», и не сделал даже попытки увидеться с ним.[356] Отличаясь этим от большинства генералов, накануне битвы Макклеллан не волновался; тем не менее примечательно, что Барнард, явно не имевший никаких других дел, не стал дожидаться момента, когда генералу будет удобно ознакомиться с разумной просьбой Портера. На стороне конфедератов обстановка была иной. Джексон не спал, не отдыхал, а, проверяя боеготовность, «в тревожной задумчивости мерил шагами свою комнату, общаясь с Богом» в молитве.[357]

В эту пятницу, 27 июня, произошла битва при Гейнс-Милл.[358] Портер, у которого перед началом сражения было не более 25 000 человек, противостоял Джексону, Лонгстриту и двум Хиллам, в распоряжении которых в целом было 57 000 человек.[359] Общее командование осуществлял Ли. В первой атаке конфедераты столкнулись с упорным сопротивлением и были вынуждены отойти. В два часа дня Портер опять запросил подкрепление, и Макклеллан, который в тот день не появился на поле боя, а оставался в своей штаб-квартире на южном берегу Чикахомини, направил ему в поддержку дивизию из 9000 человек. «Спокойный и собранный, как на параде»,[360] Фитц-Джон Портер, не изменявший своей манере даже в пылу сражения, побуждал солдат и офицеров проявлять максимум усилий. Он преуспел в отражении наступления войск противника (вдвое превышавших его силы в численности), которые направлял гений Ли и Джексона Каменная Стена, а вели в бой мужественные и решительные Хиллы и Лонгстрит. Ни один генерал не мог получить такой высокой оценки своим действиям, какую невольно дали Портеру Ли и Джексон в своих отчетах. «Основная часть федеральной армии сейчас на северном берегу Чикахомини», – написал Ли; оба говорили о «превосходящих силах противника».[361] Все участники событий свидетельствуют о дисциплине и храбрости солдат обеих армий. Стремительное наступление конфедератов может быть описано словами Джексона, которые он применил к одному из своих полков: «Почти беспримерное проявление отваги и мужества»; обороняющиеся, по его словам, проявили «упорное сопротивление» и «угрюмую стойкость». В тот день особо отличились командиры бригад Джордж Г. Мид и Джон Ф. Рейнолдс.

Из утверждения Ли, что «основная часть федеральной армии сейчас на северном берегу Чикахомини», напрашивается вывод: будучи на месте Макклеллана, он бы так и сделал. Ошибка Макклеллана заключалась в переоценке сил конфедератов. Полагаясь на сообщения начальника разведки, он считал, что у противника 180 000 человек, из которых 70 000 атакуют Портера, а остальные 110 000 располагаются на укрепленных позициях между ним и Ричмондом. На самом деле Портера атаковали 57 000, а для обороны Ричмонда оставалось около 30 000. Эти последние ввели в сильное заблуждение Макклеллана и командиров его корпусов постоянными нападениями на пикеты и частыми артиллерийскими обстрелами. Робкая тактика Макклеллана проявилась в его колебаниях относительно посылки подкрепления Портеру. Он любил Портера и без тени зависти был бы рад его блестящей победе, а его сообщения показывают, насколько озабочен он был предоставлением ему достаточной помощи; чисто военные соображения должны были подвигнуть его направить на помощь Портеру крупное подкрепление. Телеграмма Макклеллана военному министру, направленная в конце дня, в которой говорилось, что он «атакован значительно превосходящими силами на этой стороне»[362] (то есть у Ричмонда), остается неизгладимым свидетельством его неверных представлений.

Несмотря на искушенность командира и личную храбрость, 34 000 солдат в конце концов не смогли устоять перед 57 000 не менее храбрых и находящихся под столь же искусным командованием бойцов, поскольку полевых укреплений не существовало, а заграждения были возведены лишь на небольшом участке фронта. Конец наступил около 7 вечера. Ли и Джексон отдали команду к общему наступлению; конфедераты прорвали линию обороны Союза, захватили множество пушек и вынудили силы Портера отступать в леса на берегу Чикахомини. Две бригады из корпуса Самнера, с опозданием направленные на подмогу своим товарищам, успешно прикрыли отступление изможденных и потрепанных полков, которые подавленно отходили к южному берегу реки.

В донесениях, отправляемых в ходе сражения, Макклеллан не выказывал паники. В пять часов вечера он еще полагал, что Портер продержится своими силами до темноты; спустя три часа его уверенность поколебалась лишь незначительно. Но к полуночи он полностью потерял присутствие духа, что проявилось в его ставшем знаменитым сообщении из Сэвидж-Стейшн военному министру. «Теперь мне известны все события этого дня, – писал он. – На правом берегу реки мы отразили несколько сильных атак. На левом берегу наши люди делали все, что могли, все, на что способны солдаты, но были оттеснены значительно превосходящими силами противника, хотя я бросил в бой свои последние резервы. Потери с обеих сторон чудовищные… Печальные остатки моих людей ведут себя как мужчины… Я проиграл сражение, поскольку мои силы оказались слишком малы… Сегодня вечером я настроен очень серьезно. Я видел слишком много убитых и раненых товарищей, чтобы не переживать о том, что правительство не поддержало армию. Если вы не сделаете этого сейчас, все будет потеряно. Если мне удастся сохранить армию, я должен сказать откровенно: у меня не будет ни единого слова благодарности ни вам, ни кому-либо другому в Вашингтоне. Вы сделали все возможное, чтобы принести эту армию в жертву».

Новости стали тяжелым ударом для президента. Его прекрасно оснащенная армия, на создание которой было потрачено множество средств и сил, ушла вперед с большой надеждой на победы и благополучное решение судьбы Союза. Теперь она потерпела поражение и возникла большая опасность ее уничтожения или пленения. С такой катастрофой должен был справляться глава государства, и он справился. Не обратив внимания на явное нарушение субординации в донесении генерала, он направил ему ответ в равной степени мудрый и благородный. Продуманно и сдержанно он дал максимально доброжелательное истолкование случившейся катастрофе. «Как бы там ни было, сохраните вашу армию. Мы направим подкрепление, как только сможем… Я ощущаю любую неудачу вашу и вашей армии так же остро, как вы. Если ваше сражение завершается ничейным исходом или поражением, то это цена, которую мы платим за то, чтобы враг не оказался в Вашингтоне. Мы защищали Вашингтон, и противник сосредоточил на вас все свои силы. Если бы мы оголили Вашингтон, он бы оказался перед нами раньше, чем войска смогли бы подойти к вам… В этом суть дела, и ни вы, ни правительство не виновны в том».[363]

Поскольку сражение у Гейнс-Милл положило конец наступательным действиям Потомакской армии, здесь будет уместно высказать некоторые общие соображения. Почти все специалисты соглашаются с тем, что Макклеллану следовало серьезно подкрепить Портера, который в таком случае смог бы удержать свои позиции до ночи, чтобы затем провести организованное отступление; он мог бы даже выиграть бой. Если бы Макклеллан знал, что Ли разделил силы конфедератов, он, конечно, последовал бы планам военных экспертов и историков. Тем не менее нет сомнений, что его неверные предположения основывались на информации, которой он обладал; это тем правдоподобнее, если мы признаем, что он никоим образом не мог получать такие же точные знания о противнике, какие имел Ли относительно сил Союза. «Если бы я думал только о собственной славе, – писал Фридрих Великий, – я бы всегда предпочитал воевать на собственной территории, поскольку здесь каждый – шпион, и враг не мог бы сделать ни одного шага, о котором бы мне не сообщили».[364] Ли обладал таким преимуществом, но, кроме того, он понимал характер Макклеллана. Только имея дело с таким робким командующим, он решился разделить свои силы. Когда Ли планировал кампанию, Дэвис сказал: «Если я правильно понимаю Макклеллана… как только ему станет известно, что основная часть нашей армии находится на северном берегу Чикахомини, он не станет размышлять над этим, а немедленно направит все силы на свою главную цель – город Ричмонд». Ли ответил: «Если вы максимально долго задержите его перед полевыми укреплениями и навяжете отдельные столкновения вокруг города, я окажусь у него на хвосте раньше, чем он придет сюда».[365] Несомненно, Ли выполнил бы свое обещание, но Макклеллан не смог ни подобающим образом подкрепить Портера, ни воспользоваться мужественным сопротивлением своего генерала, чтобы атаковать Ричмонд. Обмен сообщениями между Макклелланом и его подчиненными на южном берегу реки в течение всего дня сражения показывает, что они были парализованы агрессивными и смелыми действиями войск, обороняющих столицу Конфедерации. Некоторые специалисты полагают, что пока Портер противостоял основным силам конфедератов, Макклеллан мог легко занять Ричмонд, но, поскольку общая численность армии Ли равнялась численности армии Макклеллана, трудно оценить подобное действие иначе, чем крайне опасное. Благоразумнее было направить подкрепление Портеру; более того, общие потери, которые понесла армия Северной Виргинии, как и предполагал Линкольн, дали не менее эффективный результат, чем взятие Ричмонда.

Для объяснения успеха конфедератов не требуется глубоких рассуждений. Их победа была достигнута благодаря способностям Ли и Джексона. Подполковник Хендерсон, полный энтузиазма по поводу кампании Джексона в долине, написал, что мозги Ли и Джексона сделали для Конфедерации больше, чем 200 000 солдат – для Союза.[366] Хотя это заявление и не следует воспринимать буквально, в нем есть зерно истины. Генералы-южане значительно превзошли своего противника и в стратегии, и в тактике. Макклеллан никогда не появлялся на поле боя, и не из-за отсутствия личного мужества (поскольку, проводя рекогносцировку, он сохранял спокойствие и под огнем), а из-за того, что не выносил вида крови. Джексон, как писал подполковник Хендерсон перемещался «вдоль линии фронта с таким хладнокровием, словно град пуль для него не более чем летний дождик».[367] Ли любил бои и жаждал в них участвовать. Его собственный сын, президент Дэвис и друзья генерала упрекали его за то, что он подвергает себя опасности. Как-то он лично возглавил атаку и его солдаты кричали: «Генерала Ли – в тыл!» Однажды он заметил: «Действительно, война ужасна, но мы должны постепенно сжиться с ней».[368]

Сравнение между Ли и Джексоном, с одной стороны, и Макклелланом – с другой, явно не в пользу последнего. В споре между ним и друзьями Линкольна, касающемся изъятия части войск из-под его командования и, соответственно, невозможности должным образом укрепить его армию, не нужно заходить глубоко, достаточно вспомнить одно замечание, сделанное еще генералом. Если бы не ошибочный приказ военного министра, войск хватило бы на все. Вдохновленный успехами армии Союза, он 3 апреля распорядился прекратить набор в армию, хотя в этот момент было нетрудно получить новых солдат, да и от волонтеров не было отбоя.[369] Но сколько бы дополнительных сил не было бы придано Макклеллану, он все равно не смог бы распорядиться ими лучше, чем Ли и Джексон. Наверняка можно сказать, что Линкольн и Стэнтон желали ему успеха столь же горячо, как и он сам.

Макклеллан не сумел организовать наступательные действия армии численностью в 100 000 человек, но сумел провести грамотное отступление.[370] Он выполнил указание Линкольна («сохраните вашу армию»), хотя менее способный потерял бы ее. Ли надеялся захватить в плен или уничтожить войска Союза, но не смог проникнуть в планы Макклеллана, пока не оказалось слишком поздно, чтобы их нарушить. Убежденный, что северяне будут отступать к оконечности полуострова, он не принял во внимание возможности противника, имевшиеся в распоряжении Макклеллана на тот случай, если линия коммуникаций с Белым домом окажется перерезанной. В ночь перед сражением при Гейнс-Милл он отдал необходимые распоряжения командующим корпусами, которые на следующее утро начали подготовку и занимались ею весь день без помех. Шестьсот тонн боеприпасов, продовольствия, фуража, медикаментов и других припасов – столько составляли ежедневные потребности его армии,[371] и смена базы перед лицом победоносного противника равной численности представляла собой огромную сложность и не могла быть осуществлена, если бы Соединенные Штаты не обладали господством на море. На рассвете 29 июня конфедераты обнаружили, что армия Союза ушла по направлению к реке Джеймс, немедленно бросились в погоню и дали бой у Сэвидж-Стейшн, в котором потерпели поражение. На следующий день произошло упорное сражение при Глендейле (или Фрейзерс-Фарм), но в нем ни одной из сторон не удалось одержать верх, и силы Союза продолжили организованный отход. Считается, что если бы Джексон появился в тот момент, как ожидалось, часть армии Макклеллана была бы разбита или взята в плен.[372]

Утром 1 июля вся армия Союза расположилась на Малверн-Хилл, укрепленной позиции близ реки Джеймс. К полудню появились конфедераты, смело пошли в наступление, но были остановлены отличными действиями артиллерии и грамотно расположенной пехотой армии Союза. В сражении участвовал Портер, проявив в высшей степени умелое руководство войсками. Атака конфедератов была отбита на всех ее направлениях. Они потеряли вдвое больше людей, чем федералы.[373] Макклеллан не был среди сражающихся ни в одном из боев в ходе отступления, а занимался инженерными работами по подготовке позиции на следующий день. В Семидневной битве, как позже стали называть серию сражений, произошедших с 25 июня по 1 июля включительно, потери Макклеллана составили 15 849 человек, Ли – 20 614 человек.[374] Естественно, потери конфедератов оказались значительнее, потому что Ли постоянно вел атакующие действия, но победа осталась за ними, поскольку они оттеснили противника от Ричмонда. За эти семь дней солдаты Ли полюбили своего командующего и пришли к убеждению, что он непобедим; это убеждение сохранялось почти до самого окончания войны.

На следующий после Малверн-Хилл день армия Макклеллана отошла к Харрисон-Лэндинг, на надежные позиции у реки Джеймс, где уже могла получить поддержку канонерок, а флот обеспечил бесперебойное сообщение с Севером. Но после того как генерал видел крыши Ричмонда, он оказался в 20–25 милях от города. Кампания на Полуострове завершилась неудачей. Макклеллан, как спустя полгода упомянет Мид в частном письме другу, «всегда жаждал получить все желаемое еще до начала наступления, но прежде чем он успевал организовать все, как ему хотелось, противник наносил удар и разрушал все его планы… Такой генерал никогда не добьется успеха, хотя может избежать катастрофы».[375]

8 июля Ли вернулся на свои старые квартиры поблизости от Ричмонда. «Наш успех, – написал он жене, – оказался не столь велик или полон, как нам бы хотелось, но лишь Бог знает, что для нас лучше».[376] Тем не менее все обстоятельства укрепляли надежды Юга. Призывная кампания, которая проводилась очень энергично, показала, что народ реагирует на нее с энтузиазмом, подогреваемым успехами армии.[377]

IV

Общеизвестно, что война – это расточительство, человек более ценен, чем доллар, и главное зло войны – гибель людей. У Гомера, когда он говорил о сраженном насмерть цветущем юноше, не могла не возникнуть мысль:

…Но за заботы

Милым родителям он не успел отплатить…[378]

Трагедия войны в том, что бодрые и смелые – на фронте, а нерадивые и трусливые – в тылу; что душа большинства людей не расположена к войне, и они избегают опасности, повторяя вслед за Фальстафом: «Главное достоинство храбрости – благоразумие, и именно оно спасло мне жизнь».[379]

В ходе этой истории мы видели, как гражданские лица превращались в солдат, чтобы участвовать в кровопролитных сражениях – предвестниках еще бо́льших жертвоприношений следующих трех с лишним лет. Теперь мы должны рассмотреть другой фактор, влияющий на ситуацию, – деньги, движущие силы войны. Соединенным Штатам было жизненно необходимо сохранять хорошую кредитную репутацию среди других стран, а с учетом того, что ежедневные расходы увеличились с 178 000 долларов до полутора миллионов долларов,[380] это было делом, требовавшим высочайшей финансовой ловкости. До 31 декабря 1861 года война велась на средства, получаемые от займов, размещаемых при сотрудничестве министерства финансов Соединенных Штатов с банками, и от выпуска казначейских беспроцентных облигаций на сумму примерно 25 миллионов; все операции производились звонкой монетой. Но займы исчерпали банковские ресурсы, и к концу 1861 года банки были вынуждены приостановить выплаты металлическими деньгами, поставив государство в трудное положение. И дома, и в Англии считали, что стране грозит банкротство. В январе 1862 года накопленная задолженность составляла 100 миллионов долларов, а к 30 июня должна была вырасти до 250–300 миллионов. Общественное мнение и конгресс склонялись к введению обременительных прямых и косвенных налогов, но было понятно, что никакой налоговый закон не может быть подготовлен и введен в действие в такие сроки, какие требовала крайняя необходимость. Способ, к которому в итоге прибегли, оказался поразительным финансовым новшеством. Конгресс уполномочил министра финансов выпустить беспроцентные казначейские билеты на предъявителя на сумму 150 миллионов долларов и объявил эти облигации законным платежным средством для всех государственных и частных долгов.[381]

Столь беспрецедентная акция была предпринята не без серьезных раздумий и споров. Чейз, министр финансов, «неохотно пришел к заключению, что статья о законных платежных средствах является необходимой».[382] Два главных финансовых авторитета в сенате, Джон Шерман и Уильям Питт Фессенден (председатель финансового комитета), разошлись во мнениях. Шерман выступал за принятие статьи, Фессенден – против. Последний писал в частном письме: «Эта статья о законном платежном средстве противоречит всем моим взглядам на право и целесообразность. Она потрясает все мои представления о политической, нравственной и государственной чести».[383] Решающим аргументом стал тезис Таддеуса Стивенса, председателя комитета по налогам и сборам: «Этот законопроект – вопрос не выбора, а необходимости». Самнер выступил в его поддержку, но предупредил сенат, что «конституционная терапия не должна стать его повседневным занятием». Самнер, Шерман и многие другие (возможно, даже большинство сенаторов и конгрессменов) поддержали эту идею лишь как «временную меру». Но очевидная легкость решения финансовых трудностей – превращение неконвертируемой бумаги в законное платежное средство – действовала как стимулятор, который требовал все новых доз. Дополнительные казначейские билеты, ставшие известными как «грины», были санкционированы и выпускались до 3 января 1864 года, когда их сумма составила почти 450 миллионов.[384] Акт от 25 февраля 1862 года, санкционировавший выпуск первых казначейских билетов такого рода, также утвердил выпуск 6 %-ных облигаций «5–20»,[385] в которые можно было вкладывать казначейские билеты; проценты по этим облигациям подлежали оплате металлическими деньгами, которые планировалось получать от импортных пошлин, также оплачиваемых звонкой монетой.

Невозможно без ощущения патриотического подъема читать тексты дебатов по поводу «Акта о законных платежных средствах». Его сторонники доказывали его необходимость для предотвращения банкротства и продолжения сухопутных и морских военных действий. Честно говоря, мы видим его негативный эффект в увеличении стоимости войны и развращении общественного сознания идеей о том, что правительство может создавать деньги указами; но мы не знаем, какой результат дало бы альтернативное решение. Но если выпуск казначейских билетов и противоречил здравым принципам экономики и не мог служить полезным прецедентом, к нему стоило прибегнуть, прежде чем попробовать другой план. В целом было признано, что казначейские билеты выпускать необходимо; споры возникли вокруг предложения сделать их полноценным законным платежным средством. Судя по количеству, которое считалось необходимым, и с учетом того, что эти законные платежные средства использовались в расчетах только между государством и обществом, так же как Питт ограничил хождение банкнот Английского банка во время Наполеоновских войн, разумно было предположить, что война должна была продлиться еще полгода-год и на этом закончиться. Нужно учитывать также, что министр финансов соответствующим образом истолковал второй раздел Акта от 25 февраля, позволявший ему распространить 500 миллионов 6 %-ных облигаций «5–20» по их рыночной стоимости за металлические деньги или казначейские билеты. Чейз поддерживал рыночную стоимость равной номиналу, что дало совсем иные результаты, чем можно было бы получить, если бы облигации продавались на рынке по той цене, какую за них могли дать. Есть различие между вынужденным беспроцентным займом и добровольным займом, обеспеченным продажей облигаций по их реальной рыночной стоимости. Наши финансисты стали жертвами иллюзии того, что «сделать деньги» законодательным путем дешевле и лучше, чем приобретать их в результате сделок.[386]

Конгресс на своей сессии[387] уполномочил президента вступать во владение железными дорогами и линиями телеграфного сообщения, если этого требуют вопросы общественной безопасности.[388] Так возникла масштабная тщательно проработанная схема внутреннего налогообложения, которая стала законом после того, как 1 июля президент ее одобрил. Вкратце ее можно охарактеризовать как налогообложение всего, сформированное по принципу «как только видишь предмет, товар, деятельность, профессию или источник дохода – обложи их налогом».[389] Эта сессия конгресса отмечена также первым в истории нашей страны применением прогрессивного федерального подоходного налога. Доходы менее 10 000 долларов облагались 3 %-ным налогом, доходы свыше этой суммы – 5 %-ным с освобождением 600 долларов,[390] хотя были разрешены некоторые налоговые вычеты. Налог на доходы граждан, проживающих за границей, составлял пять процентов без исключений. Импортные пошлины были увеличены актом, который был одобрен президентом 14 июля.[391]

Линкольн не был силен в финансовых вопросах и доверил это дело Чейзу, который, несмотря на ошибки и некоторые личные недостатки, стал хорошим министром финансов. Рука Линкольна просматривается в дипломатических делах (в целом с положительными результатами). Он усердно изучал военное искусство и, несмотря на неблагоприятные обстоятельства и тяжелые неудачи, постепенно нащупал свой путь к правильному методу проведения крупных военных операций. Но в вопросах, касающихся рабовладения, он с самого начала действовал почти безошибочно.

Действия конгресса весной и в начале лета 1862 года показывают прогресс в общественных настроениях по этому вопросу – впервые после первого выстрела в форте Самтер. Республиканцы в своих общенациональных программах не считали разумным требовать искоренения рабства в округе Колумбия, но в апреле конгресс оформил это законом, хотя в то же время обеспечил компенсацию лояльным рабовладельцам, которая была надлежащим образом произведена. В июне запрет рабства на всех территориях Соединенных Штатов кристаллизовался формально – в кардинальных принципах республиканской партии, самой основе ее существования.[392] Линкольн пошел дальше конгресса. В начале марта 1862 года он предложил постепенную отмену рабства с компенсацией для рабовладельцев, и конгресс принял его рекомендации. Это предложение было сделано на фоне военных успехов Севера, хотя никто не ожидал, что кто-то, кроме пограничных с Союзом рабовладельческих штатов, воспользуется этим на практике, предложение было сделано всем; и если народ какого-нибудь или всех Конфедеративных Штатов в это время решил бы сложить оружие и проявить уважение к власти национального правительства, то все они могли получить, в рамках плана постепенной эмансипации, примерно по четыреста долларов за каждого освобожденного раба.

Линкольн с осмотрительностью делал каждый шаг вперед и был намерен держать вопрос об отмене института рабства под своим контролем. 9 мая генерал Хантер, командующий Южным военным округом, издал указ, декларирующий освобождение всех рабов в Южной Каролине, Флориде и Джорджии. Линкольн узнал об этом через неделю из газет и одновременно получил письмо от Чейза, который написал, что, по его мнению, действие этого приказа следует приостановить. Президент ответил министру: «Ни один командующий не должен делать таких вещей, являющихся областью моей ответственности, без консультации со мной», и 19 мая опубликовал прокламацию, отменяющую приказ Хантера. В этом документе он со всей серьезностью обратился к населению пограничных рабовладельческих штатов Союза, призвав их к постепенному освобождению своих рабов за компенсацию, которая предлагалась от его имени и от имени конгресса. «Я не буду приводить аргументов, – писал он, – а прошу вас самих поискать их. Вы не можете не замечать знаков времени». Предполагаемое освобождение рабов «должно прийти мягко, как божья роса, без насилия и разрушения».

Затем последовала крайне неудачная кампания Макклеллана, убедившая президента, что с рабством должно быть покончено. Он страстно желал реализовать свою политику постепенного освобождения рабов, компенсации их владельцам за счет федерального правительства и расселения свободного чернокожего населения в Гаити, Южной Америке и Либерии. Он был уверен, что отмена рабства в рабовладельческих штатах Союза ослабит возможности длительного сопротивления для Южной Конфедерации. 12 июля, перед закрытием сессии конгресса, он пригласил в Белый дом сенаторов и конгрессменов от пограничных рабовладельческих штатов Союза и убедительно попросил их повлиять на то, чтобы их штаты согласились с его политикой. «Если война продлится долго, – сказал он, – рабство в ваших штатах будет уничтожено… самим ходом войны. Оно исчезнет, и вы ничего не получите взамен. Для вас и для вашего народа будет намного лучше совершить шаг, который приблизит конец войны и обеспечит вам существенную компенсацию за то, что в ином случае будет наверняка просто потеряно!» Президент рассказал, какое давление на него оказывается, чтобы прекратить существование института рабства, и о недовольстве со стороны радикально настроенных членов правительства, угрожающих «расколом тех, кто не слишком сильно сплочен». «Наша общая страна в огромной опасности», – продолжал он; проявленные с их стороны благородные намерения и смелые действия принесут быстрое облегчение. Он упрашивал их дать свободу своим рабам. Но Линкольн не смог заручиться согласием пограничных штатов. Институт рабства пронизывал всю их политическую и общественную жизнь, и они не могли проникнуться сознанием, что он обречен.

В этом вопросе, как и во всех других, президенту мешало отсутствие военных успехов. Планировалось, что плата за рабов будет осуществляться 6 %-ными государственными облигациями, и хотя ценность собственности на них становилась сомнительной, в свете огромных правительственных расходов, недавних военных неудач и сохраняющей силу Конфедерации сам собой возникал вопрос – имеют ли вообще государственные обещания какую-то ценность. Золото, которое теперь стало измерением состояния Союза, 3 июня продавалось на три с половиной процента выше номинала; 12 июля, вследствие поражения Макклеллана и санкционированного выпуска бумажных денег,[393] оно уже приносило 14 %-ный доход. Наверняка можно сказать одно: если бы пограничные штаты повели себя должным образом, они бы получили справедливую компенсацию в облигациях Соединенных Штатов за своих рабов – вместо того, чтобы со временем просто понести финансовые потери от их освобождения.

На следующий после беседы с представителями пограничных штатов день Линкольн, направляясь на похороны малолетнего сына министра Стэнтона, поделился со Сьюардом и Уэллсом мыслями о проблеме, которая его занимала больше всего. Отступление от Ричмонда и огромная мощь Конфедерации убедили его в том, что необходимо изменение политики. Поскольку рабы выращивали продукты питания для солдат армии Конфедерации, служили в ней возницами, работали на сооружении оборонительных сооружений во вспомогательных отрядах, он «пришел к заключению, что в военных целях совершенно необходимо, крайне существенно для спасения нации освободить рабов, иначе будем покорены сами».[394] Как он позже описывал ситуацию, «события развивались от плохого к худшему, пока я не почувствовал, что мы дошли до последней черты в выполнении плана, которого придерживались; что мы достали свой последний козырь и должны сменить тактику или проиграть».[395]

22 июля Линкольн зачитал своему кабинету, к удивлению всех (за исключением, возможно, Сьюарда и Уэллса), текст декларации об освобождении, которую намеревался опубликовать. Вновь повторив, что целью войны является восстановление Союза, он предложил освобождение как «уместную и необходимую военную меру для достижения этой цели». Сьюард взмолился об отсрочке, опасаясь, что на фоне упадка общественного духа эта декларация может быть «расценена как последняя мера истощенного правительства, крик о помощи, что правительство протягивает руки Эфиопии… [в] последнем вопле отступления. Я поддерживаю эту меру, – добавил он, – но предложил бы вам отложить этот вопрос до того, как вы сможете предложить его обществу на волне военных успехов, а не сейчас, в период наших величайших военных катастроф». Президент не рассматривал проблему под таким углом зрения. Пораженный мудростью Сьюарда, он «отложил черновик декларации в сторону, решив дождаться победы».[396]

Это совещание было секретным, и радикалы, не подозревая, что Линкольн был намерен пойти столь же далеко, как хотели они, продолжили критику. «Какая жалость, – писал Чарлз Элиот Нортон, – что президент не считает нужным выпустить четкую и ясную декларацию!»[397] Таддеус Стивенс охарактеризовал предложенное Линкольном освобождение за компенсацию как «самое водянистое, пресное и невыразительное предложение, когда-либо делавшееся американскому народу», и заявил, что «кровь тысяч… гниющих в безвременных могилах взывает к душам этого конгресса и кабинета». Администрация, сказал он, должна освободить рабов, призвать их в армию и «отправить убивать их господ, если те не подчинятся нашему правительству».[398] Самнер, в беспокойстве меряя шагами свой кабинет, воздев руки, воскликнул: «Молюсь за то, чтобы президент, отложив это дело, оказался прав. Но я боюсь, почти уверен, что он неправ. Не сомневаюсь в его верности этому делу, но не могу понять его».[399] Карл Шурц был солидарен с Самнером и тоже критиковал президента за то, что тот отказался от немедленного освобождения рабов, но впоследствии честно признался, что Линкольн оказался мудрее, чем он.[400] Грили, в своей «Молитве двадцати миллионов», опубликованной в нью-йоркской Tribune, заявил президенту: «Мы недовольны тем, что дело Союза пострадало и продолжает глубоко страдать от вашей ошибочной задержки с выступлением против рабства». Это дало возможность президенту 22 августа выступить с публичным ответом. «Моя главная цель в этой борьбе, – написал он, – сохранение Союза, а не спасение или уничтожение рабства… То, что я делаю в отношении рабства и цветной расы, я делаю из убежденности в том, что это поможет спасти Союз; и то, от чего я воздерживаюсь, я делаю потому, что не верю, что это поможет спасению Союза».

Линкольна и Грили можно рассматривать как характерных представителей двух типов ведения политики. В их личных отношениях не прослеживается ни малейшей симпатии; они были не в состоянии одинаково смотреть на вещи. Линкольн понимал людей, Грили – нет. У Линкольна было тонкое чувство юмора, у Грили оно отсутствовало напрочь. На самом деле в ходе всех их встреч на протяжении многих лет Линкольн ни разу не поделился с серьезным редактором ни шуткой, ни анекдотом, зная, что они не будут восприняты. Газета Tribune, хотя уже не имеющая такого влияния на формирование общественного мнения, каким обладала с 1854 по 1860 год, оставалась заметным явлением и выражала мысли, возникающие в умах множества честных людей. Никто не понимал это лучше, чем президент, который, формулируя свою политику в открытом письме Грили, одобрительно высказался о редакторе газеты и тех, чье мнение она выражает. Слова Линкольна были повсеместно опубликованы и, несомненно, прочитаны почти всеми мужчинами и женщинами Севера. Они были действительно здравыми. Трудно было более убедительно изложить свою позицию. Его политика была верной и целесообразной, обращалась к разуму его народа и вселяла надежду.[401]

Июль и август 1862 года были еще одним периодом такого общественного уныния, когда северяне вполне могли бы прекратить борьбу, если бы перед их мысленным взором не стоял такой безупречный лидер, как Авраам Линкольн. Отступление к реке Джеймс стало тяжелым ударом по их уверенности в Макклеллане и Потомакской армии. Нортон выражал серьезное беспокойство многих и многих, когда спрашивал Джорджа Уильяма Кертиса: «Как вы думаете, в безопасности ли армия на Джеймсе?»[402] Лоуэлл сформулировал мнение бесчисленного множества сограждан, написав: «Не вижу, что нас может спасти, кроме чуда».[403]

История ответила на вопросы Нортона: «Сумеет ли Линкольн овладеть ситуацией или она выскользнет из его рук? Достаточно ли он велик для настоящего времени?»[404] Шурц написал Линкольну, что его «личное влияние на общественное мнение», его «нравственная сила» безмерны;[405] все это он теперь использовал, чтобы набрать новых людей, необходимых для продолжения войны. Из донесения Макклеллана от 28 июня президент понял, что план взятия Ричмонда провалился и что Союз должен наращивать армию. Имея в виду начало новой призывной кампании, он снабдил Сьюарда письмом, в котором ясно говорилось о необходимости дополнительных войск. Госсекретарь использовал это письмо в ходе своей поездки в Нью-Йорк, Бостон и Кливленд, общаясь с влиятельными людьми и губернаторами нескольких штатов. В письме Линкольн заявлял: «Я надеюсь вести эту борьбу до победы, или до своей смерти, или до поражения, или до окончания моего срока, или до того, как конгресс или страна от меня отрекутся; и я открыто обращаюсь к стране с просьбой о новых силах, не опасаясь, что за этим последует всеобщая паника и бегство, как бы ни было трудно это понять». В результате встреч Сьюарда и его консультаций по телеграфу с президентом и военным министром родилась телеграмма, адресованная губернаторам штатов Союза, в которой к ним обращались с просьбой составить коллективное письмо президенту с предложением бросить клич по нескольким штатам о наборе новых сил, достаточных для «скорейшего подавления мятежников». Губернаторы согласились с этим планом. Президент принял «патриотическое» предложение и после свободного обмена мнениями со Сьюардом (а Сьюарда с губернаторами) объявил о наборе 300 000 человек.[406]

С 28 июня по 1 июля Линкольн не получал никаких вестей от Макклеллана и еще пару дней сомневался в безопасном положении своей армии; за это время он похудел и осунулся. Самнер в отчаянии написал Шурцу: «Хотелось бы, чтобы вы были здесь и правильно поговорили с президентом. Многим из нас очевидно, что он тщетно обращается к Северу за новыми солдатами. Я настаивал, что обращаться нужно к рабам, и арьергард мятежников превратится в авангард Союза».[407] Через месяц Самнер оценил, какое влияние Линкольн оказывает на людей, написав Джону Брайту: «Последний призыв к набору 300 000 человек был встречен с энтузиазмом, потому что они видят в этом способ более решительных боевых действий. Ни у кабинета, ни у президента не возникает мысли о прекращении борьбы». Линкольн в частном письме от 4 августа заметил: «Мы легко обеспечим новый призыв». Несмотря на неудачи Потомакской армии, он пользовался поддержкой простых людей, которые продемонстрировали свой энтузиазм на массовом митинге в Чикаго, где прозвучало стихотворение, основную мысль которого можно выразить так: «Отец Авраам, триста тысяч уже идут!»[408]

Тяжелая ситуация грозила стать еще хуже из-за дальнейших грубых ошибок военного руководства. Генерал Мид в мае написал: «Следует ожидать катастроф, пока армией не управляет один выдающийся ум».[409] Линкольну это было хорошо известно, и он с радостью бы доверил ведение военных дел одному человеку, если бы мог найти «выдающийся ум». На самом деле, он мучительно занимался этими поисками на протяжении почти двух лет. Западные армии, в отличие от Потомакской армии, добивались положительных результатов, и его взгляд обратился туда за помощью. Он вызвал с Запада Джона Поупа, где тот одержал несколько незначительных побед, и назначил его командующим Виргинской армией, в которую входили корпуса Макдауэлла, Бэнкса и Фримонта. Одновременно он назначил Халлека главнокомандующим всеми вооруженными силами Соединенных Штатов и определил его штаб-квартирой Вашингтон. Трудно понять назначение Поупа, чьи якобы «замечательные боевые операции на Миссури и в Коринфе оказались как-то не очень подтвержденными». Адмирал Фут «насмехался над его фанфаронством и хвастовством».[410] Назначение Халлека понять легко. Он получил гораздо больше, чем свою долю славы за взятие фортов Генри и Донелсон – и это, а также наступление на Коринф вызвали уважение к нему среди большей части армии и в целом в стране.[411] Примечательно, что не возникло и мысли о трех действительно способных генералах, воевавших на Западе, – о Гранте, Уильяме Т. Шермане и Джордже Г. Томасе, чьи достижения в то время были более значительными, чем у Поупа и Халлека.

Поуп начал свою краткую карьеру командующего бестактным обращением к армии. «Я прибыл к вам с Запада, – сказал он, – где мы всегда видели лишь спины наших врагов… Надеюсь, меня призвали продолжать в том же духе и вести вас на врага. Моя цель – так и поступить и сделать это вскоре». За обращением последовали четыре опубликованных приказа, один из которых был неоправданным и неосуществимым, а три других – необязательными. Ли немедленно начал изучать Поупа.

Фридрих Великий, как писал Карлейль, «сражаясь с противником месяц-другой, всегда досконально изучал его и, соответственно, либо обращался с ним бесцеремонно, либо нет». Во время нашей Гражданской войны изучение полководцев противника было делом несложным, поскольку большинство противоборствующих генералов были знакомы между собой по Вест-Пойнту или по войне с Мексикой. Лонгстрит закончил курс вместе с Поупом и, несомненно, передал Ли свои представления об однокурснике. В те дни Поуп был «представительным, лихим парнем и прекрасным кавалеристом», который «не очень сильно налегал на учебники». В целом Ли получил представление о новом командующем как о хвастуне и честолюбце, а не как о прилежном курсанте и глубоком мыслителе. Когда он услышал об обращении Поупа к армии, его оценка упала еще ниже, ибо командующий федералов продемонстрировал полное презрение к освященной веками военной максиме «нельзя не уважать противника».

Армия Макклеллана располагалась на позициях у Харрисон-Лэндинг на реке Джеймс. Он хотел получить подкрепление, после чего предпринять новое наступление на Ричмонд; поначалу президент был склонен принять точку зрения своего генерала, но, вернувшись 8 июля после посещения его армии, изменил свое мнение. Еще в мае он сказал генералу Миду: «Я стремлюсь исполнять свой долг, но никто не может даже представить, какое давление мне приходится испытывать».[412] В июле обстановка в этом смысле стала еще хуже. Радикалы не только требовали от него принятия декларации против рабовладения, но и призывали сместить Макклеллана, которого считали некомпетентным, нелояльным и без малейшего сочувствия относящимся к атакам на рабство. Они убеждали президента снова поручить командование Фримонту – даже после того, как тот продемонстрировал свою неспособность в Миссури. Другим их фаворитом был Бенджамен Ф. Батлер. Но Поуп имел академическое военное образование, которого у тех не было, и, казалось, был яростным противником рабства. Стэнтон и Чейз хотели, чтобы президент убрал Макклеллана и отправил Поупа командовать армией на реке Джеймс. Он отказался это сделать, но предложил командование Потомакской армией Бернсайду, который категорически отказался.

23 июля Халлек добрался до Вашингтона, на следующий день появился в штаб-квартире Потомакской армии и провел откровенный разговор с Макклелланом, который, стремясь остаться на реке Джеймс, сказал, что с подкреплением в двадцать-тридцать тысяч сможет перейти реку, атаковать Питерсберг (важный железнодорожный узел) и перерезать коммуникации между Ричмондом и штатами, лежащими южнее. Халлек не одобрил этот план и вернулся в Вашингтон. Там президент, следуя его совету и мнению некоторых других, решил, несмотря на энергичный протест генерала, передислоцировать армию Макклеллана в Аква-Крик. После этого Ли вознамерился атаковать Поупа, но тот, осторожный и хорошо информированный, отступил перед превосходящими силами противника. Ли, наблюдая с холма за его передвижением, сказал Лонгстриту с ноткой разочарования: «Генерал, мы не думали, что противник так рано повернется к нам спиной».

Вся остальная кампания Поупа состояла из серии грубых ошибок, отягощенных нерешительностью Халлека, проявившего полную неспособность руководить маневрированием двух армий. У Поупа также не сложилось взаимопонимания с Потомакской армией. Халлек, Поуп, президент, Стэнтон, Чейз и Макклеллан – все они так или иначе имели отношение к управлению войсками. Им противостояла лишь одна умная голова – генерала Ли, который имел в своем распоряжении две сильные армии – Джексона и Лонгстрита. Джексон ускоренным маршем вышел в тыл Поупу, взорвал железнодорожную ветку и перерезал телеграфные провода, нарушив его линию снабжения и прямое сообщение с Вашингтоном. Но, прежде чем Поуп смог атаковать, Джексон успел благополучно отойти и занять позицию, где мог спокойно дожидаться подхода Лонгстрита. Поуп, получив подкрепление в виде двух корпусов Потомакской армии, 29 августа перешел в наступление на конфедератов, которое было отбито, но посчитал, что одержал победу. Во власти этой иллюзии, на следующий день он начал второе сражение при Булл-Ран, где, действуя словно по желанию Ли, направил армию в руки врага, потерпел сокрушительное поражение, которое закончилось паническим бегством солдат с поля боя.

В Вашингтоне сложилось мнение, что 29 августа Поуп одержал великую победу. «В субботу (30 августа) казалось, что все будет хорошо и весело, – записал Джон Хэй в дневнике, – и мы ложились спать, предвкушая радостное развитие событий на рассвете. Но около восьми утра ко мне пришел президент. Я еще одевался, поэтому он сказал из-за двери: “Джон, боюсь, нас снова разбили. Противник усилился, атаковал Поупа, разбил его левый фланг, он отступил к Сентервилю, где, как говорит, сможет удержать своих людей. Мне не нравится это выражение. Мне не нравится его признание в том, что его людей нужно удерживать”».[413] Сообщения от Поупа поступали действительно тревожные. В одном из них он спрашивал, останется ли Вашингтон в безопасности, если его армия будет разбита; в другом обнаружил свое недоверие к Потомакской армии и недоверие офицеров к нему самому. Макклеллан, который в этот момент находился в Александрии, написал жене: «Не считаю Вашингтон неуязвимым перед лицом мятежников. Если смогу тихо ускользнуть оттуда, отправлю тебе твое серебро».

2 сентября в Вашингтоне было тревожно. Рано утром пришло сообщение от Поупа, который поведал грустную историю о деморализации своей армии и о множестве отставших в ряде полков Потомакской армии. «Если что-то не будет сделано, – продолжал он, – для восстановления духа этой армии, она растает прежде, чем вы об этом узнаете». Президент знал одно средство и, несмотря на сильное сопротивление и резкие возражения, с которыми был готов столкнуться, назначил Макклеллана, который после всей передислокации войск остался без реальной власти, командующим всеми силами, брошенными для защиты столицы. Халлек уже приказал Поупу переместить свои войска к линии оборонительных укреплений; здесь его власть перешла к Макклеллану. Ввиду «великой опасности для Вашингтона» Халлек распорядился, чтобы все доступные силы как можно быстрее были переброшены к столице. Приказ подняться вверх по реке отдали нескольким канонеркам. Они встали на якорь в непосредственной близости от города. В Нэви-Ярд пришел военный пароход. Все клерки и сотрудники государственных и общественных учреждений были призваны под ружье для обороны Вашингтона. В округе Колумбия запретили продажу спиртных напитков в розничной торговле. Это был очень тревожный момент.

Макклеллан, воспрянувший духом после того, как его призвали спасать город, отправился к солдатам. Встретив Д. Д. Кокса, он сказал: «Что ж, генерал, я снова командую». Последовали теплые поздравления. Они поехали дальше верхом, пока не столкнулись с армейской колонной на марше, во главе которой находились Поуп и Макдауэлл. Когда выяснилось, что командование поручено Макклеллану, от головы колонны к ее хвосту «с огромным облегчением» прокатились радостные возгласы. Вдохновленный доверием людей, он ревностно взялся за дело. В течение нескольких дней в полной мере проявился его организационный талант. Он сумел подготовить армию к активным действиям. Линкольн по этому поводу заметил: «Макклеллан трудится не покладая рук. Похоже, давление, которое он испытал на прошлой неделе, его только возбудило».

Однако 2 сентября на совещании кабинета оппозиция Макклеллану только усилилась. Стэнтон, дрожа от возбуждения, говорил сдавленным голосом.[414] Чейз настаивал, что Макклеллан как полководец терпел одни неудачи, что его нежелание скорейшей отправки подкрепления Поупу показывает, что ему нельзя доверять и что «отдать ему командование – все равно, что отдать Вашингтон мятежникам». «Я сказал это и еще больше», – записал Чейз в дневнике. Все члены кабинета, за исключением Сьюарда (которого не было в городе) и Блэра, «выразили общее согласие». Линкольн был расстроен и озадачен: «Он был бы рад освободить это место, но не видел, кто мог бы сделать необходимую работу так же хорошо, как Макклеллан». Чейз заметил, что Хукер, Самнер или Бернсайд могли бы справиться с ней даже лучше.[415]

Президент снова предложил командование действующей армией Бернсайду; тот вновь отклонил предложение, сказав, что не знает никого, кто мог бы сделать больше для армии, чем Макклеллан, даже с учетом сомнений президента и военного министра.

Через два дня, 4 сентября, состоялось очередное заседание кабинета, на котором все присутствующие, за исключением Блэра, единодушно высказались против Макклеллана и были почти готовы осудить президента за восстановление того в командной должности. Утром Линкольн сказал Джону Хэю: «В этом случае Макклеллан действовал плохо, но мы должны пользоваться тем инструментом, который имеем. В армии нет человека, который мог бы устроить все эти фортификационные сооружения и привести наши войска в порядок даже вполовину так же хорошо, как он… Безусловно, он плохо поступил в отношении Поупа. Он желал ему поражения. Это непростительно. Но сейчас он слишком полезен, чтобы приносить его в жертву». В другом случае Линкольн сказал: «Если он не умеет воевать сам, он превосходен в подготовке к сражениям других».[416]

Разведка донесла, что Ли со своей армией форсирует Потомак и идет в Мэриленд. Войска Союза следовало отправить за ним в погоню, а им нужно было назначить командующего. Президент сказал Макклеллану: «Генерал, вам поручается командование в боевой обстановке». Поупу был направлен приказ, означавший конец его генеральской карьеры в Гражданской войне.

Нет ничего проще, чем указывать на ошибки военной кампании после того, как все завершилось, но некоторые свидетельства того времени подтверждают, что чрезмерное доверие президента к Халлеку и Поупу не оправдало надежд. Уэллс полагал, что Халлек мыслит «тяжело и нерешительно», что он «не обладает оригинальностью» и имеет «весьма скромный талант полководца». Адмирал Фут, служивший под началом Халлека на Западе, настаивал, что тот – «тупица в военном деле, хотя из него мог бы выйти хороший клерк». Монтгомери Блэр, близко знакомый с Поупом, 2 сентября на совещании кабинета сказал: «Он хвастун и лжец, возможно, и храбрый, но без способностей», а 12 сентября заявил, что Поупу «никогда не следовало бы доверять командование на фронте». Блэр также сказал: «Макклеллан – не тот человек, но он – лучший среди генерал-майоров… У нас есть способные офицеры, надо полагаться на них, их следует разыскивать и выдвигать вперед. Военный министр должен найти этих талантливых людей». Одним из тех, кого имел в виду Блэр, был Уильям Т. Шерман.[417]

Давайте теперь посмотрим на генерала Ли глазами Лонгстрита того времени. Вместо хорошо сложенного, блестящего воина, гарцующего на коне во главе своих войск, демонстрирующего в каждый момент боевую готовность и энергичность зрелого мужчины, мы видим перед собой кабинетного ученого, зарывшегося в карты и бумаги с таким усердием, что порой он просто был не в состоянии направить мысль в нужное русло. В таких случаях он частенько посылал за Лонгстритом и говорил, что у него мысли идут по кругу и ему нужна помощь, чтобы найти выход. В таком растерянном состоянии он пребывал в Шантильи. У него не было намерения атаковать укрепленные позиции противника у Вашингтона, поскольку он не мог его осадить и не был способен должным образом обеспечить снабжение своей армии. Ему оставалось либо перейти на более удобную базу, либо вторгнуться в Мэриленд. В этом штате, в котором царили столь близкие к его собственным настроения, он мог даже надеяться поднять восстание в свою пользу, но также «рассердить и встревожить противника». Если бы этой операции сопутствовал успех, он предполагал пойти в Пенсильванию. Надеясь, что благодаря превратностям войны он разгромит «ослабленные и деморализованные» войска Макклеллана, он мог бы требовать мира. Его солдаты ходили в лохмотьях, у многих не было ботинок. Армия, во многом «лишенная средств для ведения войны, слаба в передвижении». Ли писал: «Пока мы не можем себе позволить прохлаждаться» – и решил перейти Потомак. Ничто не вызывало у него большего беспокойства, чем «поставка боеприпасов и продовольствия». Испытывая необходимость посоветоваться с близким человеком, он беседовал с Лонгстритом, который, вспоминая, как во время Мексиканской войны дивизия Уорта двое суток обходила «город Монтеррей, питаясь жареными кукурузными початками и зелеными апельсинами», предположил, что они могут спокойно отправиться «на поля Мэриленда, богатые спелой кукурузой и фруктами».

3 сентября Ли отправился в поход на север и на следующий день написал своему президенту, что намерен предпринять экспедицию в Мэриленд, «если вы не известите о своем неодобрении». Но еще раньше, чем это сообщение дошло до Ричмонда, армия Северной Виргинии с песней «Мэриленд, мой Мэриленд» (Maryland, My Maryland) перешла Потомак и продолжила бесшабашный марш в направлении города Фредерик. 6 сентября авангард, возглавляемый Джексоном, достиг города.

Одним из замыслов Ли при переходе через Потомак было стремление дать людям Мэриленда «возможность обрести свободу»; сообразно этому, он обратился к ним с воззванием, где говорилось, что Юг «следит с глубочайшим сочувствием» за их страданиями и «с глубоким возмущением видит, что братский штат лишен всех прав и низведен до положения покоренной провинции». Цель вторжения, сказал Ли, состоит в том, чтобы «помочь вам сбросить это иноземное иго». Но вскоре ему пришлось осознать, что если народ Мэриленда и угнетен, то он уже смирился со своими угнетателями, поскольку не проявил никаких признаков готовности к восстанию. И самым серьезным последствием холодного приема стала проблема с приобретением продовольствия. Ли был готов платить за поставки, но у него были только деньги и долговые сертификаты Конфедеративных Штатов, а фермеры, мельники и скотопромышленники не собирались принимать их в уплату за муку, зерно и скот. Армия, нанесшая поражения Макклеллану и Поупу, не могла заставить фермеров расстаться со своим зерном, мельников – молоть его, владельцев скота – не перегонять стада в Пенсильванию. Граждане Фредерика не интересовались заказами, которые делали офицеры и солдаты, и закрывали магазины.

Ли надеялся завоевать для Конфедерации положение, при котором она могла бы предложить правительству и народу Севера мирный договор на условиях признания независимости Конфедеративных Штатов. Отказ от этого предложения мог бы способствовать победе Демократической партии на грядущих осенних выборах, когда будет формироваться новый состав конгресса, или даже побудить народ выступить за прекращение конфликта. Он не собирался атаковать ни Вашингтон, ни Балтимор. Вероятно, его целью были Гаррисберг и разрушение большого моста через реку Саскуэханна на Пенсильванской железной дороге. Поскольку этим было бы перерезано сообщение между Балтимором и Огайо, между восточными и западными штатами не осталось бы иного способа сообщения, как по железной дороге вдоль Великих озер. В то же время, отвлекая войска Союза от столицы, в случае их разгрома он не дал бы им возможности вернуться для обороны Вашингтона.

Никогда за все время войны перспективы для конфедератов не были столь обнадеживающими. Кирби Смит нанес поражение войскам Союза в Кентукки, занял Лексингтон и угрожал Луисвиллю и Цинциннати, расположив часть своих войск в нескольких милях от Ковингтона, пригорода Цинциннати. Брэгг с большой армией уклонился от Бьюэлла и направлялся маршем к Луисвиллю в надежде, что штат Кентукки продемонстрирует приверженность Конфедерации. Цинциннати и Луисвилль охватило тревожное возбуждение.

Ли понял, что не может жить за счет местных ресурсов, и решил, что для обеспечения достаточных поставок муки необходимо создать линию коммуникаций по долине Шенандоа. Но Харперс-Ферри, господствующая высота в долине, оставалась в руках гарнизона федералов, хотя, согласно принципам, изложенным во всех военных учебниках, ее должны были оставить после того, как конфедераты перешли реку Потомак. Ли ожидал этого, и Макклеллан настаивал на эвакуации, но Халлек был против. Это была счастливая ошибка, поскольку Ли 10 сентября был вынужден разделить свою армию: направить Джексона в Виргинию для захвата Харперс-Ферри, а самому с Лонгстритом направиться в сторону Хейгерстауна.

Север готовился защищаться. То, что Ли будет угрожать Вашингтону и Балтимору, потом Гаррисбергу и Филадельфии, а Брэгг – Луисвиллю и Цинциннати, усиливало ощущение опасности, которое весьма беспокоило даже самых хладнокровных, но те, чье положение давало возможность получать самую полную информацию, волновались больше, чем обычная публика, поэтому руководство страны было встревожено в наибольшей степени. Численность армии конфедератов преувеличивалась, но ее мощь как наступающей армии, обладающей высокой мобильностью и под руководством гениальных лидеров, преувеличить было затруднительно. Из Фредерика под руководством Ли, Джексона и Лонгстрита выступила 55-тысячная закаленная в боях армия, с высоким боевым духом и уверенная в победе. Поэтому тревога, охватившая Север, вполне соответствовала настроению общества, подвергшегося очень серьезной опасности. В Вашингтоне уже больше беспокоились не о безопасности столицы, оборона которой была вполне надежной и хорошо укомплектованной, а о том, что под угрозой оказалось все дело в целом. Стэнтона беспокоила возможность разрыва коммуникаций с Севером. «Президент сказал, что весь день (8 сентября) плохо себя чувствовал».[418] Он был «серьезно озадачен и расстроен». Люди в Нью-Йорке были «напуганы и охвачены паникой».[419] Когда Ли покинул Фредерик и направился в Пенсильванию, фермеры приграничных районов сначала отправили подальше жен и детей, затем скот, а потом стали вооружаться для защиты своих домов от кавалерийских набегов. Донесения губернатора Кёртина из Гаррисберга демонстрируют озабоченность в столице: он призвал под ружье 50 000 ополченцев для защиты штата. Из Филадельфии поступали сообщения, какие только и можно было ожидать от богатого города во время паники. «Страна сильно упала духом и находится в угнетенном состоянии, – записал Уэллс. – Впрочем, видно, что восстановление Макклеллана в должности укрепило в армии стойкость, боевой дух и надежду. Похоже, офицеры и солдаты едины в поддержке своего командира и готовы следовать его указаниям».[420] Опасность, в которой оказалась страна, могла быть ликвидирована только Макклелланом и его армией.

Макклеллан приказал войскам выступать из Вашингтона 5 сентября. Сам он последовал за ними двумя днями позже. Необходимость реорганизации истощенной армии и прикрытия Балтимора и Вашингтона в сочетании с его привычной осторожностью и при отсутствии уверенности в отношении движений противника вынуждали его действовать медленно. «Боевой дух армии очень сильно подорван последними событиями, дух противника пропорционально растет», – записал генерал Мид.[421] Но Макклеллану улыбнулась удача. Письменный приказ Ли, в котором говорилось о разделении армии конфедератов и раскрывались точные схемы перемещения войск, был направлен трем генералам. Один из них «положил его во внутренний карман и заколол булавкой», другой, а именно Лонгстрит, запомнил его наизусть, а потом «разжевал и проглотил»; третий экземпляр оказался потерян, но затем обнаружен рядовым армии Союза и немедленно доставлен Макклеллану, который не скрыл бурной радости в своем донесении президенту: «У меня есть все планы мятежников, которых я поймаю в их собственной западне, если мои люди достойно проявят себя в чрезвычайных обстоятельствах».

Макклеллан действовал энергично, но не столь энергично, как этого можно было бы ожидать от Ли и Джексона в подобной ситуации. Он двинул вперед армию, 14 сентября победил в сражении при Саут-Маунтин и захватил проходы через хребет Саут-Маунтин, ведущие к полям Энтитема; этой победой он восстановил боевой дух армии Союза и вселил надежду в сердца президента и народа Севера. Однако он не пришел на помощь гарнизону Харперс-Ферри, который сдался без боя.

Когда потерянный приказ Ли доставили Макклеллану, при этом присутствовал один гражданин, сочувствующий конфедератам; он догадался о его важности для армии Союза, пробрался через расположение войск и после наступления темноты передал информацию кавалерийскому офицеру, который немедленно сообщил об этом командующему конфедератов. Ли, получивший новость перед рассветом 14 сентября, обеспокоенный быстрым продвижением Макклеллана, оставил Хейгерстаун, попытался заблокировать проходы через Саут-Маунтин и затем занял надежную позицию за ручьем Энтитем-Крик, в районе деревни Шарпсберг. Согласно приказу о разделении армии конфедератов, Джексон и приданные ему для захвата Харперс-Ферри части после завершения задачи должны были присоединиться к основным силам. Ли ждал их с небольшой частью войск. Мэрилендская кампания пока складывалась для него неудачно. Обстоятельства были против него, и только убедительная победа могла восстановить состояние духа, с которым он выходил из Фредерика. Филадельфии и Гаррисбергу уже ничего не угрожало, а армия оказалась в серьезной опасности.

По общему мнению, Макклеллан должен был атаковать Ли до того, как вернутся части, отправленные на захват Харперс-Ферри, а не ждать до 17 сентября, когда ему пришлось сражаться со всей армией. В этот день состоялось сражение при Энтитеме – «день отдельных атак и напрасных усилий». 75 000 солдат армии Союза предприняли энергичные усилия, чтобы одолеть армию конфедератов численностью в 51 000. Ли «абсолютно безупречно» руководил своим более слабым войском. Союз в этом сражении потерял убитыми и ранеными 11 600 человек; потери конфедератов оказались примерно такими же.[422]

Победа осталась за Макклелланом, поскольку 19 сентября Ли отступил с поля боя и переправил армию обратно через Потомак в Виргинию. В то время было очень горько думать, сколь многого еще мог бы добиться командующий северян, но, как мы понимаем сейчас, никакого другого результата быть не могло, поскольку генерал Макклеллан оставался генералом Макклелланом, а генерал Ли – генералом Ли. Тем не менее победа над Ли любым способом и на любых условиях заслуживала поздравлений. Армия конфедератов, которая уходила по улицам Фредерика, полная гордости и надежды, распевая песню «Девушка, которую я покинул» (The Girl I Left Behind Me), теперь превратилась в «беспорядочную толпу беглецов». На Севере, разумеется, настроение тоже изменилось. Если до сражения в Саут-Маунтин доминировало отчаяние, то после Энтитема зародился оптимизм.[423]

Главное историческое значение сражения при Энтитеме заключается в том, что Линкольн наконец дождался победы, которая, по его мнению, должна была предшествовать обнародованию прокламации об освобождении рабов. Как мы знаем, 22 июля он отложил ее до тех пор, пока какой-либо военный успех не обеспечит поддержку его политике. То, о чем он думал на протяжении двух месяцев, для нас сегодня открытая книга. Хотя решение уже было принято, Линкольн проявил исключительную проницательность и не стал наносить решительный и бесповоротный удар по рабству до тех пор, пока о военной победе не было официально объявлено. За время, прошедшее от совещания кабинета министров 22 июля, где он объявил о своем намерении, до совещания 22 сентября, когда он информировал своих советников, что намерен издать свой декрет, он провел (посредством переписки, частных разговоров и официальных встреч) тщательную подготовку, чтобы подобрать подходящий момент для объявления свободы рабам. Консерваторам он предлагал взглянуть на проблему со стороны радикалов. «Я не выйду из этой игры, пока не разыграю последнюю карту», написал он Реверди Джонсону. Радикалам он излагал точку зрения консерваторов или делал акцент на необходимости осмотрительных действий. Представителям духовенства, которые составили меморандум о необходимости ликвидации рабства в масштабе страны, он сказал: «Я не хочу издавать документ, который, как неизбежно станет ясно всему миру, не будет действовать и уподобится папской булле против кометы».

В связи с публикацией прокламации об освобождении рабов на президента оказывалось давление с обеих сторон. Он беседовал с консерваторами и радикалами, выслушивал их аргументы, уговаривал, производя различное впечатление на разных людей. Большая часть этих разговоров происходила в его характерной манере мышления вслух, когда в результате общения с сочувствующими или сомневающимися собеседниками он получал стимул пересмотреть свои мысли и разобрать вопрос со всех сторон. Размышлять действительно было над чем. В его полномочия входило конституционное право руководства войной. Вполне резонно предположить, что прокламация позитивно сказалась бы на действиях армии, несмотря на недовольство ряда офицеров высокого ранга; она бы ослабила позиции конфедератов, активизировав у их рабов врожденное стремление к свободе и сделав их тем самым тайными друзьями Севера; это также могло привести к использованию чернокожего населения в качестве солдат. Учитывая все эти соображения, Линкольн все же должен был еще иметь уверенность, что общественное мнение Севера – на его стороне. Он не сомневался, что нетерпеливый нажим радикалов перерастет в энтузиазм и их влияние в вопросах обретения новых солдат и денег будет очень значительным. Но каково настроение широкой публики, массы умеренных республиканцев и «военных демократов», созрели ли они для декрета об освобождении? Не исключена была возможность, что этот шаг приведет к отчуждению пограничных рабовладельческих штатов, которые держатся за Союз. Линкольн всерьез этого опасался, но «бездействовать было так же опасно, как действовать». С другой стороны, освобождение рабов обеспечило бы ему дополнительную поддержку в Европе. Англия и Франция не смогли бы признать Конфедеративные Штаты после того, как будет выявлена реальная причина конфликта. Также был повод опасаться, что декларированная война против рабства возродит оппозиционные настроения среди демократов и даст им «дубинку» для борьбы с администрацией. Но президент не рассматривал это как серьезное препятствие, поскольку на Севере партийную оппозицию можно было ожидать по любому поводу. В итоге, рассмотрев и взвесив все за и против, президент отринул последние сомнения. Он был уверен, что прокламация об освобождении рабов необходима с военной точки зрения и что простой народ Севера осознает эту необходимость так же четко, как он. Шли дни, и он все больше укреплялся во мнении, к которому пришел в июле, и чувствовал, что общественные настроения меняются в том же направлении.

На совещании кабинета министров 22 сентября президент прочитал рассказ из книги, присланной ему Артемусом Вардом, озаглавленный «Возмутительный случай в Утике» (High-Handed Outrage at Utica):

Осенью 1856 года я показывал свое шоу в Утике, очень достойном городке в штате Нью-Йорк.

Публика оказала мне душевный прием. Пресса не уставала нахваливать.

В первый день я рассказывал о Зверях и Змеях в своей обычной цветистой манере и с отвращением увидел, как здоровенный парень подошел к клетке, где у меня находилась сцена «Тайной вечери» с восковыми фигурами, схватил Иуду Искариота за ногу, выволок наружу и стал колотить изо всех сил.

«Черт побери, что ты делаешь?!» – воскликнул я.

Он орет: «Зачем ты притащил сюда эту гадость?!» – и снова бьет изо всех сил восковую фигурку по голове.

Я говорю ему: «Ты, грубый осел, это восковая фигурка – изображение фальшивого апостола».

А он мне: «Ты можешь говорить что хочешь, старина, но я скажу тебе так: Иуда Искариот не может оставаться безнаказанным в таком городе, как Утика». С этими словами он опять врезал по голове Иуде. Этот юноша принадлежал к одной из лучших семей в Утике. Я подал на него в суд, и жюри вынесло вердикт, что он виновен в умышленном поджоге 3-й степени.

Линкольн посчитал этот рассказ очень смешным и с огромным удовольствием зачитал его; все члены кабинета, за исключением Стэнтона, хохотали. Затем президент перешел на серьезный тон и рассказал, о чем он думал на протяжении двух месяцев, прошедших с 22 июля. «Армия мятежников изгнана из Мэриленда, – сказал он, – и я намерен исполнить обещание, данное себе и Богу. Я собрал вас, чтобы вы послушали, что я написал. Мне не нужны ваши советы по главному вопросу, это дело решенное». Затем он зачитал Прокламацию об освобождении: «В первый день января в год от Рождества Христова одна тысяча восемьсот шестьдесят третий все лица, содержащиеся как рабы на территории любого штата или определенной части штата, население которого находится в состоянии мятежа против Соединенных Штатов, отныне и навечно объявляются свободными».[424] Что касается лояльных Союзу рабовладельческих штатов, он вновь заявил о верности своей политике и сказал, что в определенное время будет рекомендовать выплату компенсаций за потерю рабов лояльным гражданам мятежных штатов. Все члены кабинета, за исключением Блэра, одобрили прокламацию в целом. Возражения Блэра касались расходов, а не принципа. Утром 23 сентября указ президента был обнародован.

V

Мнение людей, пришедших к избирательным урнам, оказалось неблагоприятным для президента. На октябрьских и ноябрьских выборах штаты Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания, Огайо, Индиана, Иллинойс и Висконсин, которые, за исключением Нью-Джерси, раньше отдавали свои голоса Линкольну, теперь проголосовали против него. Демократы заметно увеличили свое представительство в конгрессе и если бы они получили большинство и в других штатах, то смогли бы контролировать следующий состав палаты представителей. От такой катастрофы Линкольна спасли Новая Англия, Мичиган, Айова, Калифорния, Миннесота, Канзас, Орегон и пограничные рабовладельческие штаты. Главной причиной поражения стала Прокламация об освобождении: то, что «война за Союз» превратилась в «войну за негров», ставилось в упрек президенту; напротив, большую популярность приобрел лозунг «Конституция как она есть, и Союз как он был». Сказывались и другие факторы.[425] Однако главным источником неудовлетворенности стало отсутствие успехов на полях сражений. За воодушевлением после победы при Энтитеме последовало разочарование оттого, что армия Ли сумела уйти обратно за Потомак без потерь. Если бы Макклеллан разбил ее и если бы Бьюэлл одержал знаковую победу в Кентукки, Линкольн наверняка получил бы горячую поддержку избирателей.

Взгляд одного из радикалов, обладавшего замечательным умением формулировать мысли, дает нам представление о характере критики, с которой пришлось бороться Линкольну. «Результат выборов стал самым серьезным и строгим упреком администрации, – написал из армии президенту Карл Шурц. – Она отдала армию, сейчас важную силу в нашей республике, в руки врагов… Какой генерал-республиканец когда-либо имел реальный шанс проявить себя в этой войне? Разве Макклеллан, Бьюэлл, Халлек и их ставленники и фавориты не претендовали, не приобрели и не поглотили все и вся?» Систему следует менять. «Пусть у нас командуют генералы, чье сердце – на войне… Пусть каждый генерал, который не проявляет себя достаточно сильным, чтобы добиться успеха, будет смещен немедленно… Если Вест-Пойнт не способен помочь делу, долой Вест-Пойнт».[426] Другой радикал оказался более благодушен. «Администрация, – написал Чарлз Элиот Нортон, – не пострадает от реакции (поражения на осенних выборах), если война будет идти удачно».[427]

Пока Ли отстаивал дело Конфедерации в Виргинии, Брэгг и Кирби Смит своими действиями в Кентукки возмещали потери конфедератов на Западе. Смит, нанеся поражение противостоящим войскам Союза, занял Лексингтон, родину Генри Клея и центр «страны мятлика». «Потеря Лексингтона, – телеграфировал губернатор Индианы Мортон военному министру, – это потеря сердца Кентукки и открытие пути к реке Огайо». Армия Смита действительно угрожала Цинциннати и Луисвиллю, что вызывало большую тревогу. В Цинциннати объявили военное положение, закрыли винные лавки, все дела приостановились, каждый мужчина, способный работать или воевать, получил указание появиться на своем избирательном участке для военной подготовки или работы. Перестала работать конка, по улицам маршировали длинные колонны мужчин. Среди них были и известные в городе люди, священники, судьи, многим из которых было за 45 лет. Газеты, подозреваемые в нелояльности, были закрыты. Тод, губернатор Огайо, поспешил в Цинциннати и призвал на военную службу всех лояльных мужчин из приречных округов. Тем временем один из отрядов Смита расположился в нескольких милях от города. Всех охватила тревога. Рано утром зазвонили колокола, призывая мужчин под ружье; сотни отправились рыть траншеи. Женщин попросили заготавливать корпию и бинты для жертв грядущего сражения. Тревога распространилась по всему штату. Призыв губернатора создать вооруженное ополчение был встречен с энтузиазмом. В город хлынули тысячи человек, вооруженных дробовиками-двустволками и мелкокалиберными винтовками для охоты на белок; последних стали называть «бельчатниками». Но Смит не посчитал себя достаточно сильным, чтобы атаковать Цинциннати; дожидаясь соединения с Брэггом, он, к большому облегчению горожан, отвел этот угрожающего вида отряд.

Брэгг и Бьюэлл наперегонки спешили к Луисвиллю, но конфедерат, у которого путь был короче, пришел первым и расположил свои части между городом и армией Союза. Считается, что если бы он действовал более энергично, то мог бы захватить Луисвилль. Но Брэгг замешкался. Возможно, ошеломленный размахом своих действий, он растерялся. Затем к нему в тыл вышел Бьюэлл. Армии оказались друг против друга, и хотя каждый командующий был готов дать бой на своей позиции, никто не хотел рисковать и атаковать противника «на его территории». Затем последовало длительное маневрирование. Бьюэлл опасался, что поражение приведет к падению Луисвилля; Брэгг опасался серьезных потерь в своей армии. Оба испытывали недостаток припасов. Когда у Брэгга осталось продовольствия на три дня, он открыл Бьюэллу путь и тот быстро двинулся к Луисвиллю. Таким образом, для конфедератов кампания в Кентукки закончилась столь же неудачно, как и кампания в Мэриленде, причем преимущественно по одной и той же причине: жители оккупированных территорий по большей части сочувствовали Союзу. «Мы должны покинуть сады Кентукки с их алчностью, – написал Брэгг. – Любовь к удобствам и страх финансовых потерь – плодородная почва для этого зла».

Бьюэлл, обеспечив безопасность Луисвилля, начал преследовать противника; они столкнулись в ожесточенном сражении у Перривилля. Оба генерала заявили о своей победе. На следующий день Брэгг отступил и вскоре двинулся на юг. Бьюэлл не стал его упорно преследовать. Он не смог одолеть конфедератов и разгромить их в сражении, но все же прогнал их из Кентукки.

Западные радикалы выступали против Бьюэлла так же, как их восточные коллеги – против Макклеллана. Возглавлял их губернатор Индианы Оливер П. Мортон, самый способный и энергичный из губернаторов западных штатов времен войны. Губернаторы на Севере играли важную роль в начале войны, поскольку государственная администрация вначале зависела от управленческих органов штатов в делах снабжения и, отчасти, оснащения войск. А в силу географического положения Индианы и наличия демократической оппозиции в штате Мортону приходилось преодолевать больше препятствий, чем любому другому губернатору; он бросился в бой с энергией и упорством. Желая, чтобы военные действия велись с такой же эффективностью, с какой он занимался делами штата, Мортон не скрывал своего презрения к полководческим качествам Бьюэлла, которого в одном из своих донесений в Вашингтон назвал «сочувствующим мятежникам». Мортон, лично неподкупный, набирал себе помощников среди простого народа, и главными качествами пригодности к государственной и военной службе считал преданность и беспрекословное подчинение себе лично, а не врожденную честность или особенности характера. Они с Бьюэллом стали врагами; губернатор считал своим долгом перед страной, равно как благом для себя, низвергнуть человека, которого не мог использовать.

Линкольн был неудовлетворен медлительностью Бьюэлла и (под влиянием Мортона, Стэнтона и общественных настроений в Огайо, Индиане и Иллинойсе) поймал генерала на слове: тот 16 октября, говоря о недовольстве правительством, сказал, что если самым лучшим покажется сменить командование армией, то сейчас для этого подходящий момент. Бьюэлл был снят, на его место назначен Роузкранс. В этом президент ошибся. Спустя четырнадцать лет после войны Грант высказал несомненно трезвую мысль: «Бьюэлл обладал талантом для занятия самых высоких командных должностей».[428]

Если на берегах Потомака сцена и сменилась, то главным актером оставался Макклеллан, да и действие осталось в основном прежним: генерал не делал достаточно агрессивных попыток, чтобы удовлетворить президента и народ Севера. 1 октября Линкольн отправился к Макклеллану, провел в расположении его армии три дня, беседовал с военными и набирался личных впечатлений, в результате чего, вернувшись в Вашингтон, дал указание генералу «перейти Потомак и дать бой противнику либо оттеснить его к югу». Макклеллан не торопился, по привычке стремясь к «идеальной завершенности подготовки». 13 октября, как записал Уэллс, поступили «унизительные данные разведки, что кавалерия мятежников обошла кругом нашу великую и победоносную Потомакскую армию, пересекла реку выше ее… и вернулась обратно за Потомак ниже Макклеллана и его войск».[429] «Это событие – унижение для Макклеллана, – записал Мид, – и нанесет ему, боюсь, серьезную травму».[430] 22 октября Уэллс записал в дневнике: «Прошло пять недель после сражения при Энтитеме, а армия молчит, отдыхает в лагере. Страна стонет, но ничего не делается… Инертность Макклеллана делает пророческими суждения его оппонентов. Он тяжело поражен болезнью под названием “медлительность”, как говорит президент».[431] Мид глубоко уважал Макклеллана, но придерживался мнения, что «он ошибается в плане осмотрительности и осторожности, и если бы он действовал чуть быстрее, это пошло бы на пользу его полководческому таланту».[432]

26 октября армия численностью в 116 000 человек начала переправу через Потомак. Спустя шесть дней переправилась последняя дивизия. Конфедераты отступали. 7 ноября армия Союза сосредоточилась близ Уоррентона. В этот день пришел указ президента об освобождении от должности Макклеллана и назначении командующим Бернсайда. «Армия погрузилась в уныние, – записал Мид на следующий день. – Бернсайд, как говорили, плакал как дитя, он самый несчастный человек в армии и открыто говорит, что не годится для этой должности и что Макклеллан – единственный человек, который у нас есть, способный управлять большой армией, собранной вместе».[433] Давление радикалов во главе со Стэнтоном и Чейзом, безусловно, повлияло на решение президента снять Макклеллана, но он не должен был отдавать подобный приказ раньше, чем смог бы вместе с военным министром найти генерала, не уступающего в способностях управления армией. Похоже, он действительно чувствовал это и в письме Карлу Шурцу признавался, что «войну следует вести на основе военных знаний», а не «политической близости».[434] Уэйду, ведущему сенатору от радикалов, который настаивал на смещении Макклеллана, он сказал: «Поставьте на минутку себя на мое место. Если я уберу Макклеллана, кого мне назначить командующим?» «Да хоть кого», – отвечал Уэйд. На это президент возразил: «Уэйд, хоть кто годится для вас, но не для меня. Мне нужен конкретный человек».[435]

Мид, Рейнолдс и другие генералы их корпусов пришли к Макклеллану выразить глубокое огорчение его отъездом и «искреннюю надежду на то, что он вскоре вернется. Макклеллан был неподдельно тронут, почти до слез, – написал Мид, – и сказал, что отлучение от армии – самый тяжкий удар, который ему могли нанести. Армия сильно переживает». Как впоследствии написал генерал Фрэнсис А. Уокер, офицеры и солдаты, несомненно, чувствовали, что тот, кто может «затронуть душу великой армии, – отнюдь не ординарный человек, и тот, кто нанес такой серьезный урон Джозефу Э. Джонстону и Роберту Э. Ли, – отнюдь не ординарный солдат». Это суждение подтверждается сравнением потерь в сражениях Макклеллана с конфедератами: почти в каждой из них потери южан были больше. Если Север продолжал бы в прежнем темпе, тем более что обладал бо́льшими человеческими ресурсами для пополнения армии, то Конфедерация вскоре оказалась бы прижатой к стенке. «Когда Конфедерация была юной, свежей, богатой и имела многочисленные армии, – написал Фрэнсис У. Палфри, – Макклеллан вел хорошие, осторожные, достойные бои против нее, подрывающие ее силы». Откровенное высказывание Гранта, сделанное спустя четырнадцать лет после войны, тоже имеет большое значение: в любом суждении о Макклеллане, утверждал он, необходимо учитывать огромную и суровую ответственность, в начале войны лежавшую на нем, молодом человеке, за которым пристально следили сограждане и конгресс. «Если он не добивался успеха, то лишь потому, что условия для успеха были очень сложными. Если бы Макклеллан участвовал в войне, постепенно поднимаясь наверх, как Шерман, Томас или Мид, у меня нет никаких оснований предполагать, что он не добился бы такого же уважения, как любой из нас». Через девятнадцать дней после смены руководства Линкольн признался в своей ошибке, написав Карлу Шурцу: «Разумеется, я был неудовлетворен медлительностью Бьюэлла и Макклеллана, но перед их смещением у меня были серьезные опасения, что не найду им преемников, которые окажутся лучше, и должен с сожалением добавить, что с тех пор опасения мои не развеялись».[436]

Даже притом что Линкольн чувствовал себя обязанным уступить политическим соображениям, ему следовало проявить большую разборчивость при выборе преемника Макклеллана. Один радикал, глубоко размышляя в своем тихом уединении в Кембридже, предлагал критерий, который в январе 1865 года был применен Уильямом Т. Шерманом,[437] – критерий, к которому должны были отнестись всерьез президент, министр обороны и Халлек. «Командовать сотней тысяч человек на поле боя Бернсайд может – но сможет ли?»[438] Бернсайд никак не проявлял такой способности, дважды отказывался от этой должности и раз за разом повторял президенту и военному министру, что некомпетентен командовать столь большой армией и что Макклеллан – самый лучший генерал для такого поста. Если бы его просто попросили занять эту должность, он бы отказался, но поскольку повышение пришло в форме приказа, он счел своим долгом подчиниться.

Роупс считал, что командование следует поручить Франклину.[439] Могли быть рассмотрены и кандидатуры Мида, Рейнолдса или Хамфриса. Мид отлично себя зарекомендовал в качестве бригадного генерала во время семидневных боев в Виргинии; при Энтитеме он со своей дивизией был «в самой гуще» боя и, когда Хукер был ранен, по приказу Макклеллана принял командование корпусом. В ходе визита президента в Энтитем после сражения Мид сопровождал его и Макклеллана при осмотре поля боя, и Макклеллан очень высоко оценивал действия своего подчиненного.[440] Если Мид произвел благоприятное впечатление на президента, то удивительно, что рекомендации Макклеллана не натолкнули его на мысль рассмотреть Мида в качестве кандидата на должность командующего Потомакской армией. Вполне вероятно, он бы проявил свои способности и в это время, как проявил их спустя восемь месяцев.[441]

Бернсайд обладал высокими моральными качествами и мягким характером; он заслуживал лучшей участи, но за восемьдесят дней в должности командующего у него не было ни одного счастливого часа. Он очень скоро проявил некомпетентность, в которой сам часто признавался. Смещение Макклеллана подразумевало усиление роли радикалов и предполагало переход к активным наступательным боевым действиям. Бернсайд соглашался с такой политикой, но и он, и президент не учитывали в достаточной степени блестящие способности полководца, с которым им пришлось иметь дело. В последнюю неделю ноября Бернсайд, имея в своем распоряжении 113 000 человек, стоял на северном берегу реки Раппаханнок напротив Фредериксберга, где у Ли была армия численностью 72 000 человек. Бернсайд предложил форсировать реку и нанести удар по противнику, который занимал хорошо укрепленные позиции. Никакое иное решение не могло доставить Ли большего удовольствия. В ночь перед сражением Бернсайд растерялся, осознав, что ввязывается в дело более серьезное, чем позволяют ему способности и сила духа. Вопреки своему обычному поведению, он стал упрямым, раздражительным и суетливым. В голове возникла путаница, он разработал видимость плана и отдал сбивчивый приказ провести атаку левым флангом, которая по своей манере исполнения была обречена на провал. Правый фланг с еще большим безумием он направил вперед – на бессмысленную бойню. Полки медленно отступили в полном порядке, многие солдаты пели и кричали «ура», обозначая окончание сражения. Конфедераты потеряли 5309 человек, армия Союза – 12 653 человека.

На следующий день Бернсайд был вне себя от горя. «О, эти люди, люди, которые остались там, – причитал он, указывая рукой на другой берег реки, где остались убитые и раненые. – Я все время о них думаю». Ему пришел в голову отчаянный план. Он решил лично возглавить свой бывший Девятый корпус и вести его в атаку на конфедератов, укрывшихся за каменными оградами, из-за которых они с огромным успехом уничтожали солдат правого фланга. Генералы Самнер, Франклин и ряд корпусных и дивизионных командиров в конце концов отговорили его от этого предприятия. В ночь на 15 декабря, под сильнейшем ливнем, Бернсайд благополучно отвел всю свою армию на северный берег реки.

Потери Бернсайда убитыми, ранеными и пропавшими без вести были тяжелыми, но, учитывая силу его армии, не очень серьезными по сравнению с потерями моральными. Офицеры и солдаты, чувствуя, что их с товарищами отправили на бессмысленную гибель, утратили доверие к командующему. Во время инспекции Второго корпуса Коуч[442] и дивизионные командиры вывели солдат приветствовать начальство; проезжая верхом вдоль строя и взмахивая фуражками и саблями, они не услышали ни одного приветственного возгласа. Кто-то даже позволял себе иронические выкрики. Деморализация армии была полнейшей. Офицеры подавали в отставку, множество солдат дезертировало.[443]

Президент был чрезвычайно обеспокоен[444] и подавлен поражением при Фредериксберге, ответственность за которое он должен был разделить с генералом, которого сам назначил командующим. Почти три месяца назад он признавался на заседании кабинета, что теряет поддержку народа Севера, которая, как он понимал и как мы теперь прекрасно знаем, была ключевым компонентом успеха. После этого он потерпел поражение на избирательных участках и на поле боя; поражение армии усугублялось популярным мнением о том, что он ошибся при смене генералов. Если бы Макклеллан снова взял командование в свои руки, те солдаты, которые так холодно встречали Бернсайда, сотрясли бы воздух радостными криками.

Когда стали известны все подробности сражения при Фредериксберге, сердца северян облились кровью при мысли о бессмысленной потере столь многих доблестных воинов. Охватившие всех печаль и отчаяние приобрели, как это часто бывало во время Гражданской войны, религиозный оттенок. Один конгрессмен от Огайо, выражая мысли многих, записал в дневнике: «Сильное подозрение, что Бог – на стороне мятежников и помогает им в их деле». Немного раньше в этом же смысле высказался и Линкольн: «Будучи скромным орудием в руках нашего Небесного Отца… если увижу, что мои усилия напрасны, я должен решить, что по какой-то, неведомой мне причине, Он желает иного».[445] Ему вторил Мид: «Похоже, Провидение против нас».[446]

Остальной период деятельности Бернсайда на посту командующего отмечен отчаянной энергией, с которой он пытался загладить катастрофу, строя планы нового форсирования реки и удара по конфедератам, преодоления недоверия своих офицеров и солдат, которые сопротивлялись планируемому наступлению, исправления последствий неэффективной деятельности Стэнтона и Халлека и мучительной растерянности президента, который связал своему генералу руки, приказав: «Вы не должны производить общей передислокации армии без предварительной консультации со мной». Линкольн организовал встречу с Бернсайдом в Вашингтоне, на которой присутствовали Стэнтон и Халлек, но, отчаянно нуждаясь в грамотном совете, который не способны были дать ни министр, ни главнокомандующий, не смог найти положительное решение. Впоследствии он дал ограниченное разрешение Бернсайду, который все еще желал перейти реку и дать новое сражение. Этот совет очень сильно отличается от тех, к каким привык Макклеллан. «Будьте осторожны, – написал он Бернсайду, – и не считайте, что страна и правительство давят на вас». Бернсайд передислоцировал армию на четыре мили вверх по реке. «Понтоны, артиллерия и все прочее прибыли вовремя, – написал Мид, – и мы все считали, что утром будут наведены мосты и мы пойдем вперед. Но человек предполагает, а Бог располагает. Около 9 вечера начался страшный ливень с ветром, который продолжался всю ночь».[447] Дождь шел непрерывно еще двое суток, отчего дороги превратились в жидкую грязь и любые передвижения оказались невозможны. Однако вмешательство погоды, безусловно, сыграло на руку Союзу, поскольку наступление деморализованных солдат Бернсайда на сосредоточенную и решительно настроенную армию Ли привело бы лишь к очередным бессмысленным жертвам. Карл Шурц написал из армии президенту: «Убежден, что дух людей систематически падает, и уверенность в командующем систематически подрывается некоторыми командирами. Я слышал, как генералы, офицеры и рядовые говорят, что они все равно будут разбиты, “что все эти мучения и страдания напрасны и что им лучше бы разойтись по домам”. Кроме того, огромная армия увязла в грязи, болезни распространяются с пугающей скоростью, в результате всего этого дезертирство растет с каждым днем – и не удивляйтесь, если увидите, что эта армия с огорчительной быстротой растает».[448]

Катастрофа при Фредериксберге вызвала кабинетный кризис, как его назвали власти в соответствии с английской политической фразеологией. Но процедура, когда национальное бедствие требует быстрых административных решений, демонстрирует разницу между английским и американским государственным устройством. Линкольн был главой администрации, главнокомандующим армией, и если помимо Бернсайда кто-то еще должен был нести ответственность за поражение при Раппаханноке, так это был он. Об этом без всяких оговорок заявляли демократы. Республиканцы в частных беседах и конфиденциальной переписке выражали то же самое убеждение, хотя публично вели себя очень осторожно и сдержанно. Если бы американское правительство было подобно английскому, а Линкольн был бы премьер-министром, конгресс наверняка бы поставил вопрос о вотуме доверия, так что ему пришлось бы либо подать в отставку, либо обратиться к народу. Но Линкольн и сейчас с неменьшей убежденностью мог бы повторить сказанное 22 сентября: «Если бы я был убежден, что кто-то другой, а не я, пользуется бо́льшим доверием общества, и знал бы конституционный способ, благодаря которому он мог бы занять мое место, я бы с радостью уступил его. Я полагаю, что сейчас не обладаю таким доверием общества, каким обладал ранее, но при этом не знаю и никого другого, кто обладал бы бо́льшим доверием и, как бы то ни было, нет способа, каким я могу поставить этого человека на свое место. Я здесь, я должен делать все, что в моих силах, и нести ответственность за курс, который считаю правильным».[449] В свете этих конституционных ограничений сенаторы-республиканцы провели два закрытых собрания; самонадеянно посчитав, что имеют право говорить от имени большинства своей партии и нации, они неосознанно вернулись к ранним английским прецедентам и словом и делом открыто продемонстрировали свою убежденность в том, что неспособность вести решительную и успешную войну исходит от президента, на которого оказывает сильное негативное влияние государственный секретарь. Для представления этой точки зрения был выбран комитет из девяти человек. Президент назначил встречу на вечер 18 декабря. Он был готов к нападению, поскольку днем ранее получил от Сьюарда заявление об отставке. Госсекретарь подал его немедленно, узнав, что происходит на закрытых собраниях сенаторов.

Беседа между президентом и сенаторами получилась оживленной и непринужденной. Уэйд высказал убеждение, что ведение войны оказалось преимущественно в руках людей, которые не сочувствуют общему делу, и что республиканцы Запада своим поражением на последних выборах обязаны президенту, который отдал ведение военных дел в руки уязвленных и злонамеренных демократов (имея в виду Макклеллана, Бьюэлла и Халлека). Фессенден заявил, что сенат абсолютно уверен в патриотизме и порядочности президента, но сенаторы-республиканцы склонны полагать, что государственный секретарь действует не в согласии с большинством членов кабинета и оказывает вредное влияние на ведение войны. Офицеры регулярной армии, в большинстве своем настроенные в пользу рабовладения и глубоко пропитанные настроениями южан, продолжал он, не испытывают добрых чувств к республиканской партии. Особенно прискорбно то, что почти все офицеры, известные антирабовладельческими настроениями, впали в немилость; он назвал Фримонта, Хантера, Митчелла и других. Самнер, Граймс и другие сенаторы выразили недоверие Сьюарду.[450]

На следующий день президент заявил членам кабинета, которые присутствовали в полном составе, за исключением государственного секретаря, что краеугольный камень недовольства сенаторов – Сьюард; они обвиняли его «если не в неверности, то в безразличии, в недостатке вдумчивого отношения к войне, в недостатке сочувствия к стране и, в особенности, в слишком большой власти и влиянии на президента и деятельность администрации».[451] Отношение сенаторов он выразил более обыденным языком: «Они вроде как верят в мою честность, но, похоже, считают, что когда у меня возникают какие-то позитивные цели или намерения, Сьюард придумывает, как их высосать из меня, чтобы я и не заметил».[452] Под конец президент попросил членов кабинета встретиться с сенатским комитетом этим же вечером, 19 декабря, в Белом доме. Сенаторы откликнулись на его приглашение, думая продолжить вчерашнюю беседу, хотя оказались несколько удивлены, что на встрече появился не только президент, но и все члены кабинета (кроме Сьюарда). Президент начал встречу с защиты кабинета министров и администрации президента. «Министр Чейз целиком и полностью поддержал заявление президента».[453] Это стало сюрпризом для сенаторов-радикалов, которые считали Чейза своим лидером и находились под влиянием его критики в адрес президента и государственного секретаря, однако Чейз, оказавшись припертым к стенке, почувствовал солидарность со Сьюардом, с которым он в течение многих лет рука об руку боролся против рабства; соответственно, он мужественно выступил в защиту государственного секретаря и его сторонников. «Граймс, Самнер и Трамбулл выступили самыми упорными и откровенными противниками Сьюарда, в чьем ревностном отношении и в чьей искренности в этом конфликте они сомневались; каждый был неумолим и безжалостен… Президент вел свою линию, высказываясь свободно и демонстрируя величайший такт, прозорливость и умение… Он считал желательным умиротворить сенаторов, проявляя уважительность, вне зависимости от собственного отношения к их вмешательству».[454] Фессенден высказался против обсуждения достоинств и недостатков одного из членов кабинета в присутствии его коллег, после чего члены кабинета удалились. Хотя время близилось к полуночи, Фессенден и некоторые сенаторы остались. Фессенден сказал президенту: «Вы спрашивали о моем мнении по поводу отставки мистера Сьюарда. Ходит слух, что он уже подал в отставку. Если так, наше мнение по этому поводу не имеет значения». Президент подтвердил, что Сьюард подал прошение об отставке, но добавил, что пока ее не принял. «В таком случае, сэр, – сказал Фессенден, – возникает вопрос: следует ли мистеру Сьюарду предложить забрать свое заявление». «Да», – ответил Линкольн. «Должен сказать, – продолжал сенатор, – что если стоит вопрос об отставке мистера Сьюарда, я бы посоветовал принять ее». В час ночи сенаторы покинули Белый дом.[455]

Субботним утром 20 декабря президент послал за Чейзом и, когда тот прибыл, сказал ему: «Этот вопрос меня очень беспокоит». Чейз ответил, что «вчерашняя встреча болезненно на него повлияла… Он подготовил прошение об отставке с поста министра финансов. “Где оно?” – быстро спросил президент, и глаза его загорелись. “Я принес его с собой, – ответил Чейз и достал из кармана бумагу. – Я написал это сегодня утром”. “Дайте мне”, – сказал президент, протягивая руку с длинными пальцами к Чейзу, который, похоже, не хотел расставаться с запечатанным письмом… Президент в нетерпении… взял и распечатал письмо. “Это, – воскликнул он с торжествующим смехом, – разрубает гордиев узел… Теперь я без труда разберусь с этим делом. Мне все стало ясно”».[456] Затем Стэнтон, который присутствовал в кабинете президента вместе с Чейзом, тоже сообщил, что готов подать в отставку. «Вы можете отправляться в свой департамент, – ответил президент. – В этом я не нуждаюсь. Это, – указывая на письмо Чейза, которое он держал в руках, – все, что мне нужно. Огромное облегчение для меня. Теперь мой путь ясен. Проблема решена. Я больше вас не задерживаю».[457] Вскоре после того как Чейз, Стэнтон и Уэллс (который тоже присутствовал), удалились, Линкольн, не выпуская из рук письмо Чейза, сказал сенатору Харрису, который зашел к нему: «Теперь я могу двигаться дальше. У меня все есть».[458]

Ликование Линкольна, почти одновременно получившего в руки прошения об отставке лидера радикалов и лидера консерваторов, легко понять. Сенаторы-радикалы с огромным неудовольствием должны были воспринять отставку Чейза, но они сделали так, что оба должны были уйти или оба остаться. «Если бы я уступил в этой буре, – говорил Линкольн почти год спустя, – и уволил Сьюарда, все перекосилось бы на одну сторону и нам пришлось бы остаться с жалкой кучкой сторонников. Когда Чейз подал прошение об отставке, я понял, что игра снова в моих руках и я могу двигаться дальше».[459] Он отклонил оба прошения и попросил обоих вернуться к исполнению своих обязанностей, на что Сьюард согласился с радостью, а Чейз – неохотно. Кабинетный кризис миновал.[460]

Линкольн проявил редкую политическую прозорливость, сохранив на государственной службе людей, которые лучше всего соответствовали этим должностям, несмотря на отсутствие согласия в кабинете министров и осведомленность об этом конгресса. Его решение, что «общественные интересы не допускают» отставки государственного секретаря и министра финансов, оправданно в свете дальнейших событий. При всех неудачах и подавленности, охватившей страну, нельзя было упускать ни одного голоса, который мог быть подан за продолжение войны, а поскольку Сьюард и Чейз представляли мнения двух больших групп людей, которые наконец пришли к согласию в одном крайне важном вопросе, было очень желательно, чтобы они остались в кабинете. Потеря одного или обоих означала бы утрату народной поддержки администрации, которую никаким иным способом обрести было невозможно.

Есть и другие причины, по которым президент не хотел расставаться с ними. Сьюард оказывал ему полное содействие с апреля 1861 года; подавив свои претензии на президентство, он сумел оценить способности Линкольна и признать его как реального и номинального главу правительства. Он был очень эффективным чиновником. Хотя институт рабства в Конфедерации служил камнем преткновения на пути ее признания Францией и Англией, а Линкольн, Адамс и Самнер сами имели значительный вес в формировании внешней политики, необходимо отдать должное государственному секретарю, который организовал работу своего ведомства так, чтобы предотвратить вмешательство Европы в нашу борьбу.

Чейз был важнейшей фигурой в своем министерстве; он был автором финансовой части президентского послания 1 декабря 1862 года. Линкольн не имел опыта ведения бизнеса, а также, подобно многим юристам, никакого или лишь самое незначительное представление о ресурсах страны и рациональных расходах. Не имея склонности к этим вопросам, он не пытался освоить принципы финансовой деятельности. Он был обязан преодолеть свой дилетантизм в искусстве войны и дипломатии, но ему хватило ума не стремиться к большему. Будучи несведущим в финансовых вопросах, Линкольн обладал первоклассной способностью понимать людей, и это позволило ему держаться за своего министра финансов, чья неколебимая честность и восприимчивый ум оправдывали мнение о нем как о сильном министре финансов. То, что война продолжалась уже почти два года и требовала огромных расходов, и то, что правительство оставалось в состоянии закупать все, что требуется для снабжения армии, платить жалованье солдатам, оказалось в первую очередь заслугой патриотически настроенных граждан Союза, но нужно отдать должное и распорядителю финансов страны.

Министр финансов был, вероятно, не самым приятным человеком за столом заседаний. Более того, по характеру он настолько отличался от президента, что возникновение какой-то симпатии между ними было просто невероятным. Чейз был представительным мужчиной с начальственной внешностью, внимательным в одежде, обходительным в манерах. Выпускник Дартмута, он свободно владел латинским и греческим языками, был широко начитан и даже при всей своей напряженной жизни члена кабинета министров находил свободное время для знакомства с хорошей английской и французской литературой. Карты и театр его не интересовали. Серьезный, мыслящий человек, он привнес в деятельность министерства глубоко продуманные методы.

Линкольн, простой и нескладный, совсем не думал о житейских удовольствиях и не обладал достоинствами джентльмена, о чем сам знал лучше других. У него не было системы в организации своего времени или в подготовке к работе. Во время президентского срока он ограничивал чтение преимущественно трактатами военной тематики и трудами, которые помогали в решении вопросов международного и конституционного права, хотя иногда уделял час любимому Шекспиру, а в официальных документах проявлял незаурядное знание Библии. Он отдыхал в театре и оставил запись, выражавшую удовольствие от игры Хаккета в роли Фальстафа. Особую любовь вызывал у него Гамлет, и исполнение этой роли Эдвином Бутом должно было приносить ему редкое наслаждение. Он обладал тонким чувством юмора, был прекрасным рассказчиком и в этом качестве наверняка раздражал своего серьезного министра финансов, который вообще не понимал юмора и плохо разбирался в людях.

Личная переписка Чейза, к нашему удивлению, показывает, что он был на дружеской ноге со многими простыми людьми, правда, преимущественно со своими политическими единомышленниками, на чью помощь он рассчитывал в занятии желанного президентского кресла. Это притязание, или скорее его неподобающая демонстрация, стало при всей его полезности существенным минусом. Он был невысокого мнения о Линкольне, что вряд ли могло ускользнуть от внимания президента, который, в свою очередь, постарался скрывать свое мнение о Чейзе как об очень талантливом человеке.

В это время министр финансов был далеко не одинок в своей оценке президента. Многие сенаторы и конгрессмены ставили под сомнение способности и силу характера Линкольна. Те, кто встречался с ним часто, удивлялись недостатку в нем гордости, его гротескным выражениям и манерам, шутливым высказываниям в момент, когда другие пребывали в расстроенных чувствах. Эти странности, если их рассматривать в мрачном свете военных неудач, не могли не создавать в определенных кругах неприятного впечатления. Фессенден, описывая встречу Линкольна, членов кабинета и сенаторов, саркастически заметил: «Президент… рассказал несколько анекдотов, большинство из которых я уже слышал».[461] Популярность Линкольна падала, но его положение в стране было прочнее, чем в Вашингтоне. Широкие массы не вступали с ним в личный контакт и судили по официальным государственным документам и актам. Потомки, зная о конечном успехе, судят его той же мерой и восхищаются терпением и решительностью, с которыми он нес свою ношу в эту мрачную зиму. Рука, которая рисует Линкольна в гротескных чертах, может разочаровать тех, кто считает его героем, но достоверность изложения требует включения и таких аспектов, которые помогают объяснить пренебрежительные высказывания, часто звучавшие в его адрес, и служат оправданием тех, кто зимой 1862–1863 годов не мог видеть его нашими глазами. Если бы остальные его качества подчеркивались достойным поведением обитателей Вашингтона, гораздо меньше людей могли бы впасть в заблуждение, в противном же случае не приходится удивляться, что современники оказались не в состоянии оценить его величие. Поскольку среда, в которой он формировался и осваивал важнейшие навыки, не способствовала обретению внешнего блеска, которого обычно ожидают от выдающихся лидеров, было трудно догадаться, что он, несмотря на скромное начало, проявит себя как человек выдающихся умственных способностей.

Дружелюбный и общительный Сьюард был весьма приятен в обращении с людьми. Находчивый и изобретательный, он должен был, несмотря на свои персональные ошибки, быть исключительно полезен Линкольну, чей неповоротливый мозг, несомненно, при принятии тех или иных решений часто отталкивался от вариантов, которые рассыпал перед ним государственный секретарь. Действительно, руководителю часто легче выбирать из нескольких предложений, чем упорно прокладывать курс самому. Самыми видными членами кабинета были Сьюард, Чейз и Стэнтон, и они требуют к себе соответствующего внимания от историка. Более всего президент опирался либо на Сьюарда, либо на Стэнтона; свидетельства, подкрепленные характерной для государственного секретаря учтивостью, указывают на Сьюарда как на самого предпочитаемого президентом советника.

Линкольн долго размышлял, но, приняв какое-то решение, уже был непоколебим. Курс на освобождение рабов он вырабатывал постепенно, но был полон решимости не отступать от него, несмотря на поражение своей партии на избирательных участках, а его главной армии – на полях сражений за те сто дней, которые прошли между предварительной прокламацией 22 сентября и необходимым ее продолжением, появившимся 1 января 1863 года. Хотя форма предварительной прокламации предполагала, что часть конфедератов или все они сложат оружие во избежание потери своих рабов, реальной такую возможность никто не считал. Уже не было сомнений, что народ Юга един в стремлении отстоять свою независимость, и если прокламация вообще как-то на этих людей повлияла, то только в укреплении их воли к сопротивлению. Дополнительную силу им в этом придало убеждение, что война Севера – крестовый поход против их общественных институтов. Рассматривая прокламацию как «уместную и необходимую военную меру», президент 1 января 1863 года заявил: «Приказываю и объявляю, что все лица, считавшиеся рабами» в штатах или частях штатов, оказывающих сопротивление правительству Соединенных Штатов, «отныне и в дальнейшем свободны… Это акт справедливости, оправданный перед конституцией военной необходимостью. Я апеллирую к достойному уважения мнению человечества и к благосклонной милости всемогущего Бога».[462]

Линкольн знал об уважении американцев к конституции и законам и не мог найти оснований для появления такой прокламации ни в тексте конституции, ни в каких иных законодательных актах. Но он сам придумал подходящее обоснование. «Моя клятва всеми силами соблюдать конституцию, – писал он позже, – облекает меня долгом сохранять всеми необходимыми средствами наше правительство – нашу нацию, для которой конституция – органический закон… Я чувствую, что меры, в ином случае неконституционные, могут оказаться законными, если они необходимы для сохранения конституции путем сохранения нации… Я не чувствую, что при всех усилиях смогу сохранить конституцию, если для спасения рабства или по какому-то менее важному вопросу я должен буду позволить развалить правительство, страну и конституцию вместе взятые… Считаю, что конституция наделяет главнокомандующего правом применять военные законы во время войны. Главное, что можно сказать… рабы являются собственностью. Возникает ли – и возникало ли когда-либо – сомнение, что по закону войны собственность как врагов, так и друзей может быть при необходимости реквизирована?» Прокламация, прояснив реальный смысл войны, стала неоспоримо полезна для направления в благоприятное русло общественного настроения в Англии. Она уже получила одобрение в палате представителей и, подкрепленная позже победами на полях сражений, приобрела поддержку большинства жителей Севера.

В дополнение к освобождению по праву войны президент намеревался предоставить рабам свободу на строго законных основаниях, обеспечив денежную компенсацию их владельцам за счет федерального правительства. В своем ежегодном послании конгрессу, произнесенном 1 декабря 1862 года, он использовал разумное и теперь всем знакомое суждение: без рабства мятеж, как называли на Севере Гражданскую войну, никогда не возник бы; без рабства он не сможет продолжаться. Этим заявлением он продемонстрировал такое понимание сути вопроса, какое, в свете нашего последующего опыта, говорит о нем как о выдающемся государственном деятеле. Он выступал за постепенное освобождение, назвав 1 января 1900 года в качестве даты, когда оно должно завершиться, избавив «обе расы от опасности внезапного нарушения установленного порядка». Остается лишь сожалеть, что столь пророческое заявление не оказалось подкреплено военными победами, как это обычно происходило у Цезаря и Наполеона. На самом деле и в сенате, и в конгрессе распространялось недоверие к Линкольну, и на какое-то время его личный авторитет у народа тоже поблек, поскольку армии бездействовали; неудивительно, что курс президента на постепенное освобождение рабов с компенсацией не получил одобрения ни в конгрессе, ни в стране. Тем не менее Линкольн был рад, что удалось улучить момент для публикации прокламации об освобождении, поскольку в период между Энтитемом (сентябрь 1862 года) и Геттисбергом (июль 1863 года) Север не одержал ни одной настоящей победы, а Потомакская армия потерпела два разгромных поражения.[463]

Забрезживший с Запада свет надежды немного развеял мрачное настроение, возникшее после катастрофы при Фредериксберге. Чувствуя президентскую жажду новых побед и видя благоприятные обстоятельства, Роузкранс на следующий день после Рождества выступил из Нашвилла с намерением атаковать конфедератов. Несколько дней он продвигался вперед, вступая в незначительные столкновения с противником, и наконец занял позицию в трех милях от Мерфрисборо, штат Теннесси, где на зимних квартирах располагалась армия Брэгга. В последний день года он собрался атаковать, но Брэгг тоже решил перейти в наступление. Он сделал это раньше, что обеспечило преимущество конфедератам. Последовала кровопролитная битва при Стоун-Ривер (или при Мерфрисборо): 41 000 солдат Союза противостояли 34 000 конфедератов.[464] Конфедераты ближе подошли к успеху, но Роузкранс упорно удерживал свои позиции. 2 января 1863 года Брэгг продолжил атаковать, но получил решительный отпор. К вечеру следующего дня его солдаты настолько утратили боевой дух, что он отступил от Мерфрисборо. Это дало Роузкрансу возможность заявить о своей победе, и он немедленно ею воспользовался. Президент телеграфировал ему: «Благослови вас Господь». Халлек назвал это одним из самых блестящих военных успехов. О победе трубили по всему Северу. У людей сложилось впечатление, что наконец-то появился великий генерал. Потери с обеих сторон были тяжелейшие,[465] обе армии значительно пострадали, и потребовалось продолжительное время, чтобы восполнить ущерб. Хотя потери Роузкранса были больше, огромные ресурсы Севера склонили чашу весов не в пользу конфедератов, которые к тому же подрастеряли свой кураж. Тем не менее в 1865 году Грант заявил, что «Мерфрисборо не был победой» Севера,[466] а Уильям Т. Шерман написал в то же время, что победа Роузкранса «при Мерфисборо далась дорогой ценой».[467]

Если ученый ограничится только изучением литературы об этой кампании, он почувствует, что громогласные заявления президента и народа Севера о победе похожи на легковесную подмену действительного желаемым, но если он посмотрит шире, то поймет, что они оказались мудрее, чем сами о себе думали: чтобы удержать Теннесси, Брэггу требовался безоговорочный успех, а его неудача и серьезный ущерб, нанесенный его армии, открыли путь для летнего наступления федералов на Чаттанугу. Более того, действия у Перривилля и Стоун-Ривер стали благоприятным знамением для дела Севера, поскольку продемонстрировали, что в Западной армии идет обучение генералов и что местный военный талант находится в процессе развития. Джордж Г. Томас, уроженец Виргинии столь же благородного происхождения, как Вашингтон и Роберт Э. Ли, служил заместителем у Бьюэлла и Роузкранса; в нем сочетались большие способности военного с безупречной верностью командирам и убежденностью в правоте дела, служению которому вопреки позиции его штата он решил посвятить себя. Хотя поначалу он небезосновательно полагал, что в отношении него совершена несправедливость и его следовало назначить командующим Камберлендской армией после смещения Бьюэлла, он оказывал великодушную и эффективную поддержку Роузкрансу, который мог сказать, что тот так же мудр в советах, как и храбр в бою. Филип Г. Шеридан отличился при Перривилле и отважно сражался у Стоун-Ривер.

Непосредственных результатов кампании оказалось недостаточно, чтобы полностью вытащить конгресс и страну из состояния уныния, в котором они пребывали. Самнер, хотя и сознавал опасность, не падал духом. «В эти мрачные часы, – написал он Либеру, – сенаторы в полном отчаянии, а я – нет… Но, боюсь, наша армия всюду в плохом положении». Грили в своей газете выступал за посредничество европейских держав в конфликте между Севером и Югом; ради этого он частным образом встречался и вступил в переписку с французским военным министром Мерсье, давая тому понять, что народ будет приветствовать любое иностранное посредничество, если оно послужит прекращению войны. Он был намерен, как признавался Раймонду, упорно следовать этой линии и положить войне конец. «Увидите, я втяну в это и Линкольна». 3 февраля 1863 года государственному секретарю было передано предложение французского императора Наполеона о посредничестве в отношениях между двумя сторонами. Президент немедленно отклонил его; предложение и ответ были опубликованы одновременно. Несмотря на слухи, некоторым образом подготовившие общественное мнение к этому шагу, сам факт того, что могущественная держава, побуждаемая мотивами материальной заинтересованности, жаждет вмешаться в борьбу, удивила нацию и усугубила мрачные настроения.

«Президент говорит мне, – написал Самнер Либеру, – что теперь он опасается “пожара в тылу” (имея в виду преимущественно демократов северо-западных штатов) больше, чем наших военных событий». Губернатор Индианы Мортон телеграфировал военному министру: «Я осведомлен, что есть намерение во время очередного заседания легислатуры штата принять совместную резолюцию о признании Южной Конфедерации и призвать северо-западные штаты разорвать все конституционные отношения со штатами Новой Англии. То же самое готовится в Иллинойсе». В законодательных органах этих штатов доминировали демократы, избранные предыдущей осенью на волне консервативной реакции. Мрачные предположения Мортона были очень далеки от воплощения в жизнь, но законодательное собрание его штата ссорилось с ним и отказывалось поддерживать его энергичные меры по продолжению войны. Республиканцы в составе легислатуры были на его стороне, и споры стали настолько яростными, что законодательная сессия завершилась без принятия необходимых решений для обеспечения деятельности правительства штата на ближайшие два года. В Иллинойсе резолюция, призывающая к перемирию и рекомендующая законодательным собраниям всех штатов как-то заняться разрешением своих разногласий, прошла в нижней палате, но сенат ее даже не стал рассматривать (эта легислатура также рассорилась со своим губернатором-республиканцем).

Конгресс, заседавший с 1 декабря 1862 года по 4 марта 1863 года, предоставил президенту контроль над мечом и кошельком страны. Разочарования от поражений на поле боя и общее чувство усталости от затянувшейся войны в сочетании с улучшением положения в экономике, что привело к появлению множества доходных занятий, практически положили конец притоку волонтеров. Для пополнения армии было необходимо принимать широкие насильственные меры, поскольку усилия отдельных штатов по набору добровольцев оказались неэффективными. Закон о воинской повинности, принятый 3 марта, распространялся непосредственно на население страны, без посредничества отдельных штатов, которые раньше использовали собственные инструменты набора в армию. Страна была поделена на призывные округа, в целом соответствующие избирательным округам на выборах в конгресс, каждый из которых находился в подчинении начальника военной полиции. Они, в свою очередь, подчинялись начальнику военной полиции сухопутных сил, чей офис в Вашингтоне представлял собой отдельное бюро военного министерства. Все мужчины, годные к воинской службе, должны были зарегистрироваться и при возникновении необходимости быть призваны в армию. Призывник мог предоставить вместо себя замену либо заплатить правительству триста долларов за освобождение от службы.

Финансовое законодательство претерпело не менее решительные изменения. Годом ранее страна вступила на путь выпуска невыкупаемых казначейских обязательств; обратного пути не было. Брюхо нашего прожорливого казначейства снова надо было чем-то наполнять. Сполдинг из комитета по налогам и сборам заявил в конгрессе: «Выпущенных билетов недостаточно… Люди постоянно требуют еще. Почему мы должны опасаться выпускать новые казначейские билеты? С их помощью гораздо легче стимулировать деятельность, получать прибыли, людям проще платить налоги, а правительству – производить займы». Сполдинг дал понять конгрессу, что в ближайшие восемнадцать месяцев необходимо откуда-то взять миллиард долларов. Расходы правительства составляют 2 500 000 долларов в день, не исключая воскресений. Доходы от таможенных пошлин и из других источников, скорее всего, не превысят 600 000 долларов, таким образом ежедневный дефицит будет составлять 1 900 000 долларов, который надо покрывать какими-то займами. Конгресс принял закон, получивший название «Закон о займе в девятьсот миллионов долларов», санкционируя выпуск новых облигаций, новых процентных казначейских билетов (это помогло бы их обороту по нарицательной стоимости), продолжение выпуска беспроцентных казначейских билетов Соединенных Штатов и чеканку большого количества разменной монеты вместо существовавших несовершенных суррогатов серебряных монет (серебро уже давно исчезло из обращения). Этот закон давал широкие дискреционные полномочия министру финансов. До следующей определенной конституцией сессии конгресса он мог эмитировать различных бумажных облигаций на общую сумму 900 миллионов долларов.

Конгресс, выполняя рекомендации президента и министра финансов, на этой сессии также принял закон о создании национальных банков, ставших ядром ныне действующей системы.

Демократическое законотворчество легче критиковать, чем хвалить. Особенно это справедливо по отношению к такой большой стране, как наша, где сосуществует множество разнообразных интересов; даже в 1863 году, когда Запад и Восток были тесно связаны общими целями, определяемыми войной, между ними время от времени возникали разногласия. При таких обстоятельствах даже при самом широком представлении о политике взаимных уступок и строгом ее соблюдении (что является сутью теории законотворчества) невозможно идеально удовлетворить интересы отдельных личностей или партий, но работа республиканского большинства во время этой сессии конгресса заслуживает высокой оценки. Существовало понимание того, что только победы на полях сражений могут развеять мрачные настроения и возродить в стране уверенность, и для этого необходимо демонстрировать согласие законодателей относительно мер, способствующих военным успехам. Недоверие к министрам не уменьшилось после завершения так называемого кабинетного кризиса в декабре. Таддеус Стивенс даже одно время думал о представлении на закрытом собрании республиканцев в конгрессе резолюции о вотуме недоверия кабинету. Радикалов по-прежнему не удовлетворял Сьюард, они продолжали предпринимать усилия для смещения его с должности, но, несмотря на твердое решение президента сохранить госсекретаря, проголосовали за предоставление президентской администрации широких полномочий. Большинство республиканцев в конгрессе разделяли мнение Джона Шермана, который был склонен к умеренности. «Я не могу уважать некоторых представителей законной власти, – писал он своему брату генералу, – но буду всей душой поддерживать их и помогать, пока они имеют полномочия работать в правительстве». Военные успехи могли быть достигнуты только путем наделения президента экстраординарными полномочиями; сенаторы и конгрессмены понимали неизбежность этого и не возражали. «При всех своих ошибках и недостатках, – писал Фессенден, – это был очень самоотверженный конгресс… Мы брали на себя громадную ответственность, давая в руки правительству такую власть, которой нет ни у кого на свете, кроме деспотии. Будущее оценит наши мотивы и все, ради чего мы работали и страдали».[468]

Реакцию страны на деятельность конгресса можно было видеть на митингах, проходивших в городах различных штатов, где постоянно звучали слова «война» и «Союз». Показателен в этом смысле Нью-Йорк. Уважаемые и известные представители Демократической партии выступили с обращением перед «внушительным собранием энтузиастов» в Куперовском институте. Основывались лоялистские (или юнионистские) национальные лиги; для вступления в них нужно было дать лишь краткую эмоциональную клятву, под которой подписывались многие тысячи людей. Эти лиги провели одно большое собрание в Академии музыки, другое – в Куперовском институте и еще одно – в честь годовщины начала сражения за форт Самтер. В этот период были организованы клубы юнионистской лиги в Филадельфии и Нью-Йорке, юнионистский клуб в Бостоне; цели их создания были явно патриотическими. «Но ничто не принесет пользу стране, – писал Нортон Кертису, – ни клубы, ни законы о воинской повинности, ни закон о банках, ничто другое не принесет нам такой пользы, как победы. Если мы возьмем Чарлстон и Виксберг – мы победим, а если нет?»[469] Тем не менее некоторая жизнерадостность стала проявляться – благодаря энергии, с которой конгресс взялся за задачу вывода из упадка, в который вверг страну Фредериксберг, благодаря блестящей реорганизации Потомакской армии и общеизвестной уверенности президента и его кабинета в конечном успехе.

В декабре, когда началась сессия конгресса, государственные финансы в расстройстве. Многие солдаты не получали жалованья по пять месяцев, поэтому к 7 января 1863 года сумма долга перед армией и флотом достигла примерно шестидесяти миллионов долларов. Государственные облигации не продавались. Теперь все изменилось. Министр финансов разработал план выпуска облигаций «5–20» для широких масс населения, назначив для их реализации компетентного и энергичного агента, который с использованием субагентов, широкой рекламы и других инструментов деловой деятельности апеллировал одновременно и к чувству патриотизма, и к представлениям о собственной выгоде, стимулируя людей одалживать правительству значительные денежные суммы. Толчок этому процессу был дан общим характером финансового законодательства, принятого конгрессом, и в особенности одним пунктом Закона о займе в девятьсот миллионов долларов, который предусматривал, что право обмена казначейских билетов на облигации «5–20» истекает 1 июля. После завершения сессии конгресса люди стали активно приобретать эти ценные бумаги, демонстрируя тем самым уверенность в завтрашнем дне. В конце марта Чейз сказал Самнеру, что удовлетворен состоянием финансов и не понадобится трех месяцев, чтобы этот народный заем полностью разошелся. Подписка превышала три миллиона долларов в день (даже немцы покупали наши облигации). Самнер 26 апреля писал герцогине Аргайл: «Военный министр вчера сообщил мне, что по документам у нас сейчас под ружьем 800 000 человек, все они получили жалованье по 28 февраля, они лучше одеты и лучше питаются, чем солдаты любой другой армии… Помимо того, у нас есть кредит, который адекватен всем нашим потребностям».

1 января Бернсайд сказал президенту, что ни Стэнтон, ни Халлек не пользуются доверием офицеров и солдат, и призвал сместить их, добавив, что и сам «должен удалиться в частную жизнь». Через четыре дня он направил из штаб-квартиры письмо, в котором попросил отставки с должности командующего, на что президент ответил: «Пока не вижу пользы в смене командующего Потомакской армией».

Вскоре после полуночи 23 января Бернсайд имел беседу с президентом, в ходе которой попросил его одобрить приказ об увольнении Хукера с воинской службы Соединенных Штатов на основании того, что тот «виновен в несправедливой и неуместной критике действий вышестоящих офицеров… составлении докладов и заявлений, рассчитанных на создание неверного впечатления» и в целом «как человека, не пригодного занимать высокие должности во время кризиса, подобного тому, что мы имеем». В приказе также говорилось об увольнении трех бригадных генералов и отстранении от занимаемых должностей генералов Франклина, У. Ф. Смита и ряда других. Утвердите этот приказ, сказал Бернсайд, или подпишите мое прошение об отставке с должности командующего армией. Утром 25 января президент вызвал в Белый дом Стэнтона и Халлека и сообщил им, что решил освободить Бернсайда и назначить командующим Потомакской армией Хукера. Он не спрашивал их совета, да они ничего и не предлагали.[470]

Ранее Линкольн неоднократно говорил с членами кабинета о Хукере. «Кто сможет командовать этой армией? – спрашивал он Уэллса после второго сражения при Булл-Ран. – Есть ли такой среди всех этих генералов?» Недолго думая Уэллс назвал Хукера. Президент кивнул одобрительно, но добавил: «Я такого же мнения о Хукере, как вы и многие другие, но… боюсь, он перевозбудим». Блэр заметил: «Он в слишком большой дружбе с Джоном Ячменное Зерно». Уэллс на это сказал: «Если у него дурные привычки, если он даже изредка позволяет себе горячительное, ему не следует доверять такой пост». После назначения Хукера Уэллс записал в дневнике: «Удивлен этим выбором».

В подавленном настроении, испытывая нарастающую раздражительность, Линкольн позволял себе руководствоваться общественными настроениями, что оказывалось весьма полезно в политических вопросах; ему казалось, голоса рядовых солдат и жителей Севера ясно указывают – Драчливый Джо (то есть Хукер). Линкольн в одном частном письме справедливо заметил: «Мир получил множество доказательств, что я не придаю значения политике, когда речь идет о военных заслугах»;[471] действительно, и в это время, и впоследствии он с уважением относился к образованию в Вест-Пойнте, хотя ценил его не столь высоко, как мы в наши дни. Но наше мнение опирается на весь опыт Гражданской войны и на свидетельства обеих сторон, подтверждающие суровой практикой неоценимую важность подготовки, которую давала наша военная академия.

Хотя Хукер был выпускником Вест-Пойнта и проявил себя как блестящий дивизионный и корпусной командир, его назначение на пост командующего армией не следовало даже рассматривать. Халлек был против, и Стэнтон, как говорили, разделял его мнение.[472] Большинство «старых кадровых офицеров» было «решительно настроено против него». Мид, чье мнение о Хукере было более благосклонным, чем у других, считал его «очень хорошим солдатом и достойным офицером для командования армейским корпусом», но сомневался в «его квалификации для командования большой армией».[473]

Все эти возражения против Хукера были известны в Вашингтоне, и удивительно, что они не были высказаны президенту, поскольку в Потомакской армии были два генерала – Джон Ф. Рейнолдс и Джордж Г. Мид, каждый из которых с точки зрения личных качеств, подготовки и способностей вполне подходил для должности командующего. После Фредериксберга стало очевидно, что необходимы перемены, и в качестве кандидатов назывались оба. Рейнолдс не хотел занимать должность командующего и, вероятно, не согласился бы, но если бы к нему, Коучу и Седжвику[474] обратились за советом президент или Стэнтон с Халлеком (что было несложно, поскольку они находились всего в нескольких часах езды от Вашингтона), они бы единодушно рекомендовали Мида и, несмотря на свое старшинство по службе,[475] охотно выразили бы желание служить под его командованием. Переписка Мида с женой и сыном[476] – важнейшее свидетельство того, что он был бы прекрасным выбором. Преданность жене и детям, глубокая религиозность были отличительными чертами его характера; его трезвое представление о характере военного конфликта созвучно мыслям Линкольна и Гранта. «Эта война никогда не завершится, – писал он, – пока одна из сторон не будет по-настоящему разгромлена, а этот результат может быть достигнут только в боях». Он был широко известен как «боевой генерал» и имел хорошие отношения с армейским офицерством. С другой стороны, Уэйд, Чандлер и Ковод, радикальные члены совместного комитета конгресса по ведению войны, относились к нему с «огромным уважением» за такое, например, его достоинство, как готовность командовать «негритянскими войсками».[477] В январе 1863 года Мид мог бы лучше быть известен в Вашингтоне, чем это видно из частной переписки того времени. Таким образом, можно сделать вывод, что назначение Хукера – тот случай, когда популярное мнение перевесило мнение специалистов. «Чтобы стать эффективным командующим, необходимы исключительный интеллект и длительная и упорная подготовка», – писал Уильям Р. Ливермор. Если говорить о 1 января 1863 года, то нет сомнений, что в соответствии с этими стандартами Мид существенно превосходил Хукера.

Когда Хукер принял командование, Потомакская армия пребывала в такой подавленности, что любое предприятие казалось почти безнадежным. Дезертирства происходили с «тревожной частотой».[478] Новый военачальник энергично взялся за дело, чтобы изменить это состояние, и дал почувствовать всей армии свой выдающийся организаторский талант. «Гнетущее уныние в лагерях вскоре рассеялось, – писал Шурц, – и среди рядового состава повеяло новым духом гордости и надежды».[479] «Моральный дух нашей армии лучше, чем когда-либо, – написал Мид жене 30 марта. – Можешь рассчитывать в следующий раз на жесткую схватку».[480] В начале апреля президент, «измученный заботами и утомленный», нанес Хукеру визит, произвел всей армии смотр и сказал, что «глубоко удовлетворен» увиденным.[481] Народ Севера тоже получил некоторое представление о результатах деятельности генерала и продемонстрировал стойкость характера, обретя новые надежды и рассуждая о грядущем успехе.

Вскоре после приезда президента Хукер посчитал, что его армия готова к наступательным действиям. Ему приходилось спешить, поскольку вскоре истекал срок службы призванных как на девять месяцев, так и на два года (в общей сложности – 23 000 человек). Он расположился лагерем на северном берегу реки Раппаханнок, имея в своем распоряжении 130 000 бойцов. У генерала Ли, находившегося у Фредериксберга, в наличии было 60 000 человек. Армия Северной Виргинии оказалась ослаблена откомандированием Лонгстрита и части его войск. Хукер дал приказ кавалерии начать движение к Ричмонду с целью перерезать коммуникации конфедератов, но из-за проливных дождей и высокой воды в реке они задержались и не смогли оказать никакой помощи в его действиях. 27 апреля, не в состоянии более ждать, когда кавалерия сможет выполнить поставленную перед ней задачу, он привел в движение три корпуса, которые форсировали Раппаханнок, затем перешли вброд Рапидан и двинулись на Чанселорсвилль вдоль южных берегов этих рек. «Армия в превосходной форме и в возвышенном состоянии духа, – писал Карл Шурц. – Солдаты и офицеры, похоже, инстинктивно чувствуют, что участвуют в наступательной операции, которая обещает прекрасные результаты. Нескончаемые песни и веселый смех облегчают усталость от маршей».[482] Чтобы замаскировать продвижение основных сил, генерал Джон Седжвик с Шестым корпусом переправился через Раппаханнок немного ниже Фредериксберга. 30 апреля Коуч со Вторым корпусом перешел реку у Юнайтед-Стейтс-Форд, направляясь к Чанселорсвиллю, а на следующий день за ним последовал Сиклс с Третьим корпусом. К утру 1 мая Хукер под своим непосредственным командованием сосредоточил пять корпусов.[483] «Мы перешли реку и маневрами перехитрили противника, – сообщал Мид жене, – но опасность еще не миновала».[484] Впрочем, Хукер пребывал в полной уверенности в успехе[485] и позволил себе хвастливое заявление: «Операции трех последних дней предрешили, что противник должен либо позорно бежать, либо покинуть свои укрепления и вступить в бой на нашем поле, где его ждет неминуемое поражение». Хукер доложил президенту: «Под моим командованием лучшая армия на планете»;[486] 1 мая он ввел ее в действие, атаковав конфедератов, о силе которых имел вполне точное представление.[487]

Успешное форсирование Раппаханнока войсками Союза никоим образом не смутило Ли, хотя ему и не хватало Лонгстрита с его двумя дивизиями. Впрочем, у него был Джексон, и они прекрасно понимали друг друга. Они опасались Хукера не больше, чем Макклеллана, и, если бы знали о его хвастливом заявлении, должны были понять, что имеют дело с бахвалом, подобным Поупу. История 1 мая очень проста. Хукер атаковал. Ли контратаковал. Хукер утратил самообладание и дал приказ отступать. Мид писал о своих частях: «Как только мы сблизились с противником, нас отозвали». Если бы Хукер придерживался своего первого приказа о наступлении и дал возможность командирам корпусов и дивизий выполнять его, последовала бы жестокая битва, предсказать результат которой, конечно, было нельзя; но армия не оказалась бы деморализована тем, что вынуждена отходить, едва начав наступление, и Хукер бы не утратил доверия своих офицеров за нерешительность, которую продемонстрировал приказами, отданными в тот день. Коуч видел его вскоре после отступления, и у него сложилось впечатление, что генерал «совершенно разбит».

События 2 мая – это соревнование между военной мыслью Ли и Хукера и ее исполнением, соответственно, Джексоном и Ховардом. Прежде мы уже составили некоторое представление о двух конфедератах, но если требуется больше, то проведенный Уильямом Р. Ливермором специальный анализ их способностей в сравнении с Хукером[488] дает нам понимание того, что результат этого состязания мог быть только таким, каким мы его знаем. Похоже, здесь история повторилась, поскольку появился другой генерал, который не знал, что делать с сотней тысяч оказавшихся в его распоряжении солдат, к тому же сделавший неудачный выбор командующего корпусом (Одиннадцатым).[489] На Шурца, командовавшего одной из дивизий, Ховард не произвел впечатления «интеллектуально сильного человека. В его речах явно просматривались и рыхлость умозаключений, и неуверенность в формулировках конкретных решений».[490]

После отступления Хукер решил перейти к обороне. Он ждал, что Ли проведет фронтальную атаку по центру, для отражения которой произвел достаточную подготовку. Но Ли не был тем человеком, который делает то, чего хочет противник. Он понял, что такая атака «будет сопряжена с огромными трудностями и большими потерями вследствие сильной позиции Хукера и его численного превосходства».[491] На самом деле, если уж учиться эффективности боевых действий, то в лагере конфедератов. Ли и Джексон рассматривали план атаки на Седжвика на равнине у Фредериксберга, но отказались от него как невыполнимого.[492] Но они намеревались атаковать в другом месте, ибо даже не думали о «позорном бегстве». Вечером 1 мая, сидя на ящиках из-под галет, они провели последнее совещание. Ли «решил попробовать обойти Хукера справа и атаковать его с тыла, оставив перед ним некоторую часть своих сил, чтобы держать его под контролем и скрыть передвижение»; реализацию этого плана он доверил Джексону.[493] Он не мог более откровенно продемонстрировать презрение к полководческому искусству своего противника, имеющего значительное численное превосходство, чем решиться разделить свои силы.

Рано утром 2 мая Джексон, «великий мастер фланговых маневров», начал марш, в ходе которого издалека обошел армию Союза с целью атаковать правый фланг, на котором располагался Одиннадцатый корпус. У Джексона было 31 700 человек; Ли оставил себе 13 000. Ли дал своему подчиненному две трети пехоты и четыре пятых всей артиллерии, оставив все остальное для имитации активных действий против центра армии Хукера.[494] «Никогда не забуду, – писал доктор Магуайер, – рвения и энергии Джексона в этом марше в тылы Хукера. Лицо его было бледным, глаза сверкали. С тонких сжатых губ слетала лишь краткая команда: вперед, вперед!».[495] Командир в поношенной одежде, в старой фуражке, солдаты в лохмотьях, неряшливые, с истрепанными флагами оставляли впечатление «неуправляемой толпы»; тем не менее они упорно шли по жаре, страдая от голода и жажды.[496] Три раза колонна останавливалась на двадцатиминутный отдых, во время одной из остановок Фитц-Хью Ли, командир кавалерийской бригады, позвал Джексона на вершину холма, откуда была видна линия укреплений Одиннадцатого корпуса, а за нею – солдаты. Одни, составив винтовки в козлы, беседовали, курили и играли в карты, другие забивали скот, готовясь к близкому ужину. Глаза Джексона вспыхнули, щеки порозовели. Он убедился в полной неготовности противника к неизбежной драке. Губы шевелились в беззвучной молитве: он явно обращался за поддержкой к богу войны.[497] На вершине холма он понял, что, пройдя еще мили две или немногим больше, он сможет атаковать части Ховарда с тыла. Последовала команда «вперед». Завершив пятнадцатимильный марш, он написал свое последнее в жизни донесение генералу Ли: «Надеюсь, как только сочту удобным, атаковать. Верю, благосклонное Провидение пошлет нам успех». В этот момент он находился к западу от армии Союза, в позиции строго напротив той, что занимала армия генерала Ли.

Хукер с рассвета инспектировал свой правый фланг. По возвращении в штаб он обнаружил курьеров, которые прибыли с донесениями о перемещении Джексона. Он сам мог видеть часть колонны Джексона, уходящей на юг, что могло предполагать ее отступление по направлению к Ричмонду. Тем не менее в какой-то момент он подумал, что конфедераты могут атаковать справа – разумное соображение, если Ли решил сыграть с ним в такую же игру, как с Поупом в предыдущем году. В половине десятого утра Хукер направил предупреждение Ховарду,[498] а чуть позже – распоряжение Ховарду и Слокаму (командиру Двенадцатого корпуса), в котором говорилось, что они должны быть готовы отразить фланговую атаку, поскольку «у нас есть основания полагать, что противник обходит нас справа».[499] Дополнительные сообщения о передвижении конфедератов продолжали поступать. В течение трех часов было видно, как эта нескончаемая колонна – пехота, артиллерия, обозы, санитарные повозки – двигалась в южном направлении», – отметил Сайклс в своем докладе. Действуя в соответствии с этой информацией, Хукер приказал Сайклсу потревожить колонну. После полудня сложилось впечатление, что армия конфедератов совершает полномасштабное отступление, и Хукер, нерешительный, как всегда, и игнорирующий необходимость укрепить оборону по всем направлениям, если собирался обороняться, поддался этому обнадеживающему впечатлению и в десять минут пятого направил Седжвику сообщение: «Мы знаем, что противник отступает, стремясь сохранить свои обозы. Две дивизии Сайклса следуют за ними».

Способный и бдительный командующий корпусом мог многое сделать, чтобы исправить ошибку своего начальника, но Ховард был не менее слеп, чем Хукер. Шурцу, командиру одной из дивизий его корпуса, были отчетливо видны большие колонны противника, движущиеся с востока на запад в двух милях от него, и он призывал Ховарда сделать приготовления для отражения атаки с фланга. «Наш правый фланг стоял полностью открытым, ему не на что было опереться, – написал он в рапорте 12 мая. – Наш тыл был полностью во власти противника». Он считал необходимым другое расположение сил, «если действительно было намерение действовать в оборонительном ключе и прикрывать правый фланг и тыл всей армии. То, как мы располагались на самом деле, не давало возможности в обозримое время отразить нападение с запада и северо-запада без полного перестроения нашего фронта».[500] Шурц предложил Ховарду соответствующее изменение диспозиции, но тот, будучи уверенным, что Ли отступает, не пожелал утруждаться подготовкой к отражению нападения, которое, по его мнению, не состоится. Чувствуя себя очень усталым, он позволил себе послеобеденный сон, попросив Шурца разбудить его, если появятся какие-нибудь важные сообщения. Когда от Хукера пришло первое сообщение о возможности нападения с фланга, Шурц разбудил Ховарда, зачитал ему вслух и передал в руки. Пока они обсуждали новость, прибыл молодой офицер со вторым сообщением.[501] Этого могло быть достаточно для начала действий, которых желал Шурц, но Ховард был непреклонен; позже, выполняя приказ Хукера, он направил свою сильнейшую бригаду на помощь Сайклсу, которому была поручена бесплодная миссия мешать якобы свободному отступлению конфедератов. После внимательного прочтения третьего приказа Хукера Ховарду, судя по всему, стало ясно, что отступление продолжается, и он направил еще одну бригаду поддержать захват тылов армии Ли. Тем не менее из различных пунктов продолжали поступать сообщения о реальном направлении продвижения Джексона, и «опасность, нависающая над правым флангом федералов, должна была стать хорошо ясна и Ховарду, и Хукеру».[502]

Тем временем Джексон перестраивал силы в боевой порядок. «Солдаты занимали свои позиции молча, приказы передавались пониженным голосом, трубы молчали; солдаты воздерживались от приветствия генерала обычными возгласами».[503] Одиннадцатый корпус спокойно располагался на позициях, не подозревая о надвигающейся катастрофе. Мнение штаба, которое разделял его командующий, передалось солдатам и, за некоторыми исключениями, офицерам. Солдаты занимались приготовлением ужина, кто-то перекусывал, кто-то отдыхал или играл в карты. Вскоре после шести вечера зазвучали боевые трубы конфедератов. Джексон обрушил все свои тридцать одну тысячу на несчастные девять Одиннадцатого корпуса, для которых первым предупреждением стала волна кроликов и оленей, убегающих от стремительно наступавших по дикой местности конфедератов. Затем раздался традиционный крик мятежников, поведших разящий артиллерийский и винтовочный огонь. После краткого сопротивления федералы обратились в бегство. «Никакие войска не повели бы себя иначе, – написал генерал Александер, находившийся с Джексоном. – Одна лишь бригада недолгое время оказывала сопротивление, противостоя шести нашим».[504]

Но победа досталась конфедератам дорогой ценой. Джексон, озабоченный приведением в порядок частей, среди которых началась неразбериха из-за стремительного наступления через густой лес, и в стремлении выяснить намерения Хукера, выехал со своим эскортом за линию фронта. Наткнувшись на огонь федералов, небольшой отряд повернул назад. Уже стемнело. Его солдаты по ошибке приняли отряд за кавалеристов армии Союза и открыли стрельбу. Джексон был смертельно ранен.[505] Выход генерала из строя, несомненно, помешал победе стать абсолютной. Сайклс оставался в опасности, но ночь была ясной, луна – почти полной, и ему удалось пробить себе путь и укрыться за брустверами.

Хукер, измученный заботами, подавленный отступлением Одиннадцатого корпуса, оказался физически и психологически не готов к грузу ответственности. В воскресенье 3 мая мы видим нашего генерала, совершенно не знающего, что делать, и дошедшего до грани нервного срыва, неловко пытающегося вести безнадежное состязание со своим умелым и уверенным противником. Рано утром корпуса Джексона с дикими воплями и криками «Запомните Джексона!» продолжили атаку при поддержке войск под непосредственным командованием генерала Ли. Войска Союза храбро защищались. Солдаты и офицеры делали достойные похвалы усилия, но у них не было направляющего руководства. Из штаба не поступало ничего полезного и убедительного. От тридцати до тридцати пяти тысяч свежих войск, находившихся под рукой и рвущихся в бой, задействованы не были. Совет Линкольна, данный на прощание Хукеру во время апрельского посещения Потомакской армии – «в следующем сражении используйте все свои силы», – пропал втуне.

Чуть позже девяти утра на веранде Чанселлор-хаус в Хукера попало пушечное ядро, отскочившее от столба, к которому он прислонился; генерал упал без сознания;[506] но в этот момент сражение было практически проиграно. «К 10 утра, – отметил Ли в докладе, – мы полностью владели полем боя».

Дальнейшая история сражения при Чанселорсвилле надолго нас не задержит. В полночь 4 мая Хукер собрал всех доступных командиров корпусов, чтобы обсудить, следует ли уводить армию на северный берег реки. Коуч и Сайклс высказались за отход; Мид, Рейнолдс и Ховард предпочли бы наступление, за которым последовало бы новое сражение. Затем Хукер заявил, что берет на себя ответственность за возвращение армии на другой берег.[507] Эта операция прошла спокойно и без помех. Потери армии Союза в сражении при Чанселорсвилле составили 16 792 человека; конфедераты потеряли 12 764 человека.[508]

Все это время Хукер не поддавался алкогольному соблазну. Употребление виски вошло у него в привычку, но перед началом кампании (или, во всяком случае, в тот день, когда он оказался в Чанселорсвилле) он бросил пить.[509] Поражение объясняется отсутствием способностей и силы духа. Характеристика, которую ему дал Мид в это время, объясняет произошедшее. «Генерал Хукер разочаровал всех своих друзей неспособностью в случае необходимости проявить бойцовские качества, – написал Мид жене 8 мая. – Он был еще более осторожен и окапывался еще быстрее, чем Макклеллан, тем самым показав, что человек может бахвалиться сколько угодно, пока не несет ответственности, но совсем другое дело – действовать, когда на тебе ответственность… Кто бы поверил несколько дней назад, что Хукер отведет армию вопреки мнению большинства корпусных командиров? Сам бедолага Хукер, решившись на отход, сказал мне, что готов передать мне Потомакскую армию, что с него достаточно и он почти жалеет, что вообще родился на свет».[510]

Но при всех оговорках Чанселорсвилль остается блестящей победой Ли. Одолеть со своими голодными, плохо экипированными войсками армию, вдвое превосходящую их численно и прекрасно снабженную, мог только человек покоряющего людей интеллектуального и духовного величия. На стороне конфедератов были трезвость суждений, неустанная бдительность и необыкновенное самопожертвование; ничего подобного у армии Союза не оказалось. Джексон в ночь перед своим фланговым обходом устроился спать под сосной. Адъютант накрыл его накидкой от своей шинели. Когда адъютант заснул, генерал очнулся от дремы, переложил на того накидку, продрог и простудился. Затем, отказавшись от домашнего завтрака, который ему приготовили, уделил все внимание движению своих войск.[511] Ховард же, которому было всего 33 года, накануне «нелепого и дурацкого сюрприза»[512] не мог отказать себе в послеобеденном сне.

Спокойно ожидая результатов фланговой атаки Джексона и на всякий случай сохраняя полную готовность, Ли написал примечательное письмо Дэвису, давая оценку риску, на который он пошел, и своим возможностям в случае неудачи. «Если бы у меня были все мои силы, – написал он, – и я мог снабжать их провизией и фуражом, мне было бы легче, но, насколько я могу судить, преимущество в численности и диспозиции в огромной степени на стороне противника».[513] В то время как Джексон крушил правый фланг армии Союза, «Хукер с двумя помощниками сидел на веранде Чанселлор-хаус, наслаждаясь летним вечером».[514] Первым знаком происходящей катастрофы стала беспорядочная толпа беженцев из Одиннадцатого корпуса.[515]

Вести с полей сражений, доходившие до военного министерства и президента, были скудными и неудовлетворительными. Четвертого мая Уэллс записал в дневнике: «Сегодня днем встречался с президентом в военном министерстве. Он говорил, что крайне желает получить факты, то вставал, то садился, но с фронта не поступало ничего достоверного. По общему мнению, нашей армии сопутствует успех, но была страшная бойня, а впереди сражения еще более яростные и ужасные».[516] Когда президенту вручили телеграмму с сообщением об отходе армии на северный берег Раппаханнока, он воскликнул: «Боже мой, боже мой! Что скажет страна! Что скажет страна!»[517] В этот же день, 6 мая, Самнер пришел от «крайне расстроенного» президента в кабинет Уэллса и, «воздев руки, воскликнул: “Потеряно, потеряно, все потеряно!”»[518]

Благодаря цензуре военного министерства на телеграфе весть о катастрофе при Чанселорсвилл достигала Севера медленно. Когда стал известен ее истинный масштаб, воцарилось глубокое уныние. Многие, искренне поддерживавшие войну, утратили всякую надежду, что Юг может быть побежден. Ничто так болезненно не демонстрирует неспособность Севера найти достойного главнокомандующего, как серьезное и, можно сказать, выстраданное предложение газеты Chicago Tribune, чтобы Авраам Линкольн лично принял командование Потомакской армией. Мы искренне верим, писал автор статьи, что «Старина Эйб» сможет привести нашу армию к победе. «Если не он, то кто?»[519]

Тем не менее общее настроение после Чанселорсвиля даже приблизительно нельзя сопоставить с подавленностью и душевными терзаниями, проявленными после первого и второго сражений при Булл-Ран, поражения Макклеллана у Ричмонда и сражения при Фредериксберге. Действительно, газеты стали с гораздо меньшей точностью отражать общественные настроения, чем на первых стадиях войны. Значительное количество редакционных статей писалось, разумеется, с целью сохранить в читателях надежду; но даже после того, как газетные сообщения стало возможно корректировать воспоминаниями современников, никак не отделаться от мысли, что в этот момент общественная депрессия была уже иного рода, а падение духа – не столь глубоким, как в предыдущих случаях. Бизнес, состояние которого стало улучшаться с осени 1862 года, теперь резко оживился. Началась эра роста прибылей, что проявилось в диких спекуляциях на фондовых биржах, в росте финансовых оборотов и накоплений, которые делали люди, инвестируя в государственные облигации. Также широко распространено убеждение, что война способствовала развитию торговли и промышленного производства. Правительство в больших объемах закупало сырье; один вид деятельности порождал другие, люди честно, а в некоторых случаях и нечестно, извлекали прибыль, хотя государство находилось в опасности. Когда весть о поражении при Чанселорсвилле достигла Нью-Йорка, временно подскочили цены на золото; акции железных дорог, поначалу просевшие, вскоре продолжили расти в цене, государственные облигации остались стабильными, а подписка публики на «5–20» продолжалась. То, что стало меньше добровольцев, явилось признаком не только усталости от войны, но и появления множества возможностей доходной деятельности. Война, по крайней мере в части набора призывников в армию, стала профессией. Людей заманивали под ружье премиальными от национального правительства, штатов, городов и городских районов.

VI

Чанселорсвилль продемонстрировал некомпетентность Хукера в командовании большой армией, и это станет поводом для его смещения. То, что он держался на своем месте лишь благодаря интригам Чейза и его сторонников, имеет слишком мало (на мой взгляд) подтверждений. Действительно, Чейз был верен своему генералу, но, если Линкольн мог прислушиваться к советам, то Халлек в военных вопросах имел больший вес, к тому же известно, что главнокомандующий не доверял Хукеру и, возможно, военный министр был солидарен с ним в этом. Верным другом Хукера был сам президент. Он посетил армию вскоре после сражения, пришел к выводу, что никто не виноват и избегнуть катастрофы было невозможно, поэтому подбодрил Хукера настолько, что у того сложилось впечатление о крепости своего положения и возможности не обращать внимания на преобладающее в частях недоверие к его способностям. «Думаю, Хукер избавлен от трудности подбора себе преемника, – записал Мид, – и от нелепого положения, в котором мы сейчас находимся, меняя генералов после каждого сражения».[520] «Президент, – записал Уэллс в дневнике, – испытывает личную симпатию к Хукеру и держится за него, когда все остальные отворачиваются».[521] Рейнолдс, побывав в Вашингтоне, получил от друга информацию, что его называют следующим командующим Потомакской армией; он «немедленно отправился к президенту и сказал, что не хочет командования и не возьмется за это дело». Но в ходе беседы он откровенно высказался о недостатках Хукера, на что Линкольн отвечал: «Я не расположен выбрасывать ружье, из которого сделан один промах».[522]

После сражения при Чанселорсвилле Ли дал возможность войскам несколько недель отдохнуть. Он использовал это время для реорганизации, разделив армию на три корпуса (по три дивизии в каждом), которыми командовали Лонгстрит,[523] Юэлл и Э. П. Хилл. Полагая, что, «находясь спокойно в обороне», армия ничего не приобретет, он задумал план вторжения в Пенсильванию. В любом случае эта операция, создающая угрозу Вашингтону и вынуждающая Хукера начать преследование наступающего противника, избавит Виргинию от вражеской армии. Но после таких побед, как при Фредериксберге и Чанселорсвилле, он показался бы слишком скромным, чтобы не строить планы, простирающиеся намного дальше столь небольшого достижения. Он надеялся дать Потомакской армии бой в благоприятной обстановке. Со своими дисциплинированными войсками, исполненными боевого духа и уверенными в своем вожде, он вряд ли мог сомневаться, что такое сражение завершится чем-то иным, нежели победой конфедератов. Он мог рассчитывать даже разгромить армию Союза, что передало бы Вашингтон в его полную власть и позволило бы вести переговоры о мире на территории северян. В это время высшее руководство южан ничто не беспокоило больше, чем действия Гранта против Виксберга. Предлагались различные варианты спасения города, но никакой отвлекающий маневр в его пользу не был бы столь эффективным, как захват федеральной столицы. Если когда и начинать наступательную операцию с такими далеко идущими целями, то сейчас – самое подходящее время. Конфедератам необходимо было оставаться на волне военных успехов. Кроме того, промедление могло снизить эффективность наступления. «Наши людские ресурсы постоянно сокращаются, – писал Ли Дэвису, – и диспропорция в этом отношении между нами и противником, если он продолжит объединенные усилия, чтобы покорить нас, постепенно увеличивается». Невероятное прилежание Ли и внимание к деталям включало регулярное и тщательное чтение газет, выходящих на Севере; из массы новостей, комментариев и рассуждений он делал много полезных выводов и редко упускал из виду обстоятельства, существенные для ведения войны. Он размышлял над усталостью от войны, очень сильно ощущавшейся на Севере, и нарастающим после Фредериксберга и Чанселорсвилля влиянием демократов. «Мы не должны пренебрегать ни одним честным способом расколоть и ослабить противника, – писал он Дэвису. – Настойчиво и искренне мы должны всячески поощрять и поддерживать поднимающуюся на Севере партию мира».[524]

3 июня Ли начал передислокацию своей армии из-под Фредериксберга, а через неделю дал приказ Юэллу выдвигать свой корпус в долину Шенандоа. Юэлл оттеснил войска Союза от Винчестера и Мартинсберга; 15 июня некоторые части его корпуса перешли Потомак, остальные вскоре последовали за ними. Хилл и Лонгстрит продвигались вперед, и 26 июня их корпуса тоже переправились через реку и оказались в Мэриленде.

Когда движение армии Ли на север приобрело отчетливые очертания, Хукер покинул свой лагерь на реке Раппаханнок и двинулся к Потомаку, держась к востоку от хребта Блу-Ридж, тем самым постоянно прикрывая Вашингтон. Его армия удачно завершила этот маневр. Юэлл, находясь в Хейгерстауне, штат Мэриленд, 22 июня получил приказ выдвигаться вперед. «Если Гаррисберг окажется вам по силам, – написал Ли, – захватите его». Продвигаясь по Пенсильвании и остановившись на один день в Чамберсберге для пополнения запасов продовольствия, Юэлл 27 июня подошел к Карлайлу и отправил Эрли с одной дивизией захватить Йорк. Приняв официальную капитуляцию города от городского главы и депутации граждан, Эрли наложил контрибуцию, получив 1000 шляп, 1200 пар башмаков, 1000 носков, трехдневный рацион питания и 28 600 долларов Соединенных Штатов. По пути к Йорку он успел сжечь железнодорожные мосты, а теперь отправил отряд для захвата моста Колумбия через Саскуэханну – деревянного строения на каменных опорах протяженностью в милю с четвертью, по которому проходили железнодорожные пути, дорога для повозок и бечевник для канала. Он собирался переправить через мост свою дивизию, перерезать Пенсильванскую железную дорогу, захватить Ланкастер, наложить на город контрибуцию и атаковать Гаррисберг с тыла в тот миг, когда остальные части корпуса Юэлла атакуют его с фронта. Но полк пенсильванской милиции, отступая перед конфедератами, поджег мост, и отряд Эрли не смог погасить пламя.

Тем временем Юэлл, производя реквизиции и обчищая торговые лавки, разжился боеприпасами, медицинскими и прочими ценными запасами, собрал «почти 3000 голов скота» и 5000 бочек муки. В ходе разведки его кавалерия, подкрепленная артиллерийским отделением, приблизилась на расстояние трех миль к Гаррисбергу и вступила в несколько стычек с отрядами милиции, собранными генералом Коучем для обороны города. К 29 июня все было готово для наступления на Гаррисберг. Двумя днями ранее Лонгстрит и Хилл подошли к Чамберсбергу. Общее командование осуществлял Ли. На территории Пенсильвании уже находилась вся его армия численностью 75 000 человек.

Если в Вашингтоне и Балтиморе ощущалось лишь некоторое беспокойство, то в долине Камберленд в Пенсильвании присутствие врага чувствовалось остро и болезненно. При этом конфедераты под непосредственным командованием Ли почти не совершали грабежей и насилий. В приказе от 21 июня он потребовал неукоснительного уважения к частной собственности, а 27 июня, оказавшись в Чамберсберге, выразил удовольствие тем, что войска в целом вели себя достойно, правда, упомянув о «случаях забывчивости» и предупредив, что нарушителей приказа ждет немедленное наказание. Такое отношение Ли определялось соображениями воинской дисциплины, милосердием и желанием сделать все возможное, чтобы «содействовать миролюбивым настроениям» на Севере. Действительно, если за приобретаемую продукцию армия и рассчитывалась деньгами Конфедерации, которые в итоге оказались бесполезными, при оценке мотивов Ли следует помнить, что он платил единственной валютой, какая у него была, валютой, которая могла бы приобрести значительную ценность, если бы его уверенность в нанесении поражения армии Союза на территории Пенсильвании стала реальностью.[525]

Какое милосердие ни проявляй на войне, в целом это очень жестокое дело. По мере продвижения армии Ли по долине Камберленд нарастала тревога. Весь регион полнился дикими слухами. Мужчины, женщины и дети со своими лошадьми спешили убраться с пути захватчиков. «Янки, – писал Пикетт, – забирали с собой в горы или на другой берег Саскуэханны все припасы, какие могли, а мы щедро платили за то, что были вынуждены забирать, платили им теми же деньгами, какие получали и сами, нашими кровными деньгами Конфедерации».[526] Только переправившись через широкую Саскуэханну, беженцы могли считать себя и свою собственность в безопасности. Мост через реку, единственный способ сообщения между долиной Камберленд и Гаррисбергом, был запружен повозками, груженными мебелью и домашним скарбом. Люди бежали от наступающего войска, опасаясь, что их могут обратить в рабство. Губернатор Пенсильвании Кёртин 26 июня выпустил прокламацию, призывающую 60 000 мужчин немедленно вооружиться, чтобы «защитить свою землю, свои семьи и домашний очаг». Столице штата Гаррисбергу угрожала реальная опасность. Это понимали и власти, и рядовые граждане. Тридцать полков пенсильванской милиции, не считая артиллерии, кавалерии и девятнадцати полков из Нью-Йорка, оказались сосредоточены под командованием генерала Коуча, который распорядился этими силами наилучшим образом, значительную часть направив на оборону Гаррисберга. В городе закрылись все предприятия, магазины, мастерские, граждане с кирками и лопатами трудились на возведении оборонительных укреплений. Мужчины записывались в отряды по приходам и проходили военную подготовку в парке и на улицах. На железнодорожной станции царила невероятная суета из-за продолжающегося прибытия добровольцев и отъезда женщин и испуганных мужчин. О продвижении врага было хорошо известно – поступали сообщения, что противник в 23 милях от города, затем – в восемнадцати; 28 июня в течение двух часов была слышна артиллерийская канонада, и все поняли, что конфедераты уже в четырех милях от здания Законодательного собрания штата. Вечером по Филадельфии пронесся слух, что конфедераты обстреливают Гаррисберг. На Честнат-стрит и Маркет-стрит высыпали тысячи людей, жаждущих узнать свежие новости. На следующий день двое уважаемых граждан города телеграфировали президенту, что обладают достоверной информацией о том, что враг большими силами идет на Филадельфию. Другие видные горожане выразили пожелание, чтобы он наделил генерала правом объявить военное положение. Деловая жизнь остановилась. Торговцы, сталепромышленники, владельцы угольных копей и механических мастерских проводили собрания и назначали различные поощрения рабочим, готовым выступить на защиту города. Члены Хлебной биржи на свои средства снарядили пять рот. На защиту родины готовы были выступить даже несколько ветеранов войны 1812 года и священнослужителей. Говорили, что банкиры и торговцы готовят к вывозу из города золото, серебро и другие ценности. Пенсильванская железная дорога приостановила движение поездов. Впрочем, несмотря на сильные опасения и общую дезорганизацию, ничего напоминающего панику не наблюдалось. Пик беспокойства пришелся на период между 27 июня и 1 июля (в эту последнюю дату оборот государственных облигаций «5–20» за день составил 1 700 000 долларов). Редкие поезда уходили на восток, были опасения, что линии Пенсильванской железной дороги во многих местах могут быть разрушены, однако акции этой компании 27 июня продавались в Филадельфии по 61,75, а 1 июля – по 60 долларов при номинале в 50 – рекорд, заслуживающий внимания не меньше, чем история Тита Ливия о том, что выставленная на продажу земля, на которой в трех милях от Рима стоял лагерем Ганнибал, отнюдь не потеряла в цене, несмотря на присутствие на ней захватчика. Цена золота в Нью-Йорке росла, но паники на фондовой бирже не наблюдалось.

В то время как опасения, связанные со вторжением в Пенсильванию, достигли максимального уровня и северяне с замиранием сердца открывали утренние газеты или, опасаясь худшего, просматривали дневные сводки, распространились слухи о переменах в руководстве Потомакской армией. Публика, недостаточно знакомая с ситуацией, видела свой оплот в тех, от кого в этой армии зависело спасение Гаррисберга, Балтимора и Вашингтона.

Вследствие разногласий с Халлеком 27 июня Хукер подал прошение об освобождении от занимаемой должности. Оно поступило в удачный момент, потому что еще днем ранее, как записал Уэллс в дневнике, «президент одним замечанием отмел сомнения в Хукере, к которому был вполне расположен. “Мы не можем не разбить их, – сказал он, – если у нас будет подходящий человек. Как много зависит в военном искусстве от одного выдающегося ума! Хукер может совершить ту же ошибку, что и Макклеллан, и упустить шанс. Скоро увидим, но мне кажется, он не может не выиграть”».[527]

Прошение Хукера об отставке пришло в три часа дня 27 июня и было передано президенту, который быстро переменил свое мнение и направил в Потомакскую армию офицера с приказом о снятии Хукера и назначении на его место Джорджа Г. Мида.

Хотя боевые заслуги и опыт двух человек – Рейнолдса и Мида – явно свидетельствовали, что они достойны командования армией, в заслугу Линкольну следует поставить то, что он устоял перед сильным давлением, когда одни требовали назначить Макклеллана, а другие – Фримонта, и сделал мудрый выбор. Кандидатура Рейнолдса отпала по его собственной просьбе, и выбор был сделан в пользу Мида. За три дня до приказа Мид в письме к жене размышлял над возможностью своего назначения на должность командующего – с привлекательной скромностью, но недостаточным доверием к мудрости Линкольна, которая проявлялась в минуты величайшей опасности. Отвечая на гипотетическую критику, Мид писал: «Общеизвестно, что ни один генерал, включая самого “Драчливого Джо”, не был в стольких сражениях и не подвергался такой опасности, как я, о чем свидетельствует мой послужной список. Единственное, что можно сказать, и я готов признать справедливость такого замечания, – неизвестно, способен ли я управлять большой армией. Впрочем, я не рассматриваю такую возможность, потому что у меня нет друзей, политических или иных, которые могли бы надавить и поддержать мои притязания, и есть очень много других, кого продвигают влиятельные политики, так что просто глупо думать, что заслуги дают мне какие-то шансы».[528]

Мид лучше всех может поведать историю своего повышения по службе. «Всемогущему Богу было угодно, – писал он жене 29 июня, – поставить меня в трудное положение, о котором мы с тобой недавно говорили. Вчера в три часа утра мой сон был прерван вошедшим в палатку офицером из Вашингтона. Когда я окончательно проснулся, он сказал, что привез мне дурные вести. Сначала я решил, что это либо отставка, либо арест… Он вручил мне бумагу, и я обнаружил, что это приказ об увольнении Хукера и назначении меня на его место… Видимо, это воля Божья, явленная с благой целью, – во всяком случае мне, как солдату, ничего не остается, кроме как покориться и приложить все способности для достижения успеха… Мне сразу же предстоит вступить в бой с Ли… Сражение определит судьбу нашей страны и нашего дела. Горячо молись, молись за успех нашей страны (заодно и за мой успех)».

Фрэнк Хаскелл, штабной офицер Второго корпуса, который в июле 1863 года дал красочное описание сражения при Геттисберге, выразил убеждение, что «армия в целом, как офицеры, так и солдаты, не доверяли Хукеру, не верили ни в его честность, ни в его способности». Когда стало известно о смене командующего, он записал: «Мы вздохнули грудью, полной радости и надежды. К нам снизошло божественное провидение – генерал Мид стал командующим Потомакской армией… Армия взбодрилась, упругим шагом двинулась вперед».[529] Рейнолдс сразу же явился к Миду и заверил его в своей полной поддержке.[530]

Президент предоставил генералу всю полноту власти. Мид начал движение на восток с целью «найти противника и дать бой». Он четко распоряжался, подчиненные ревностно выполняли его приказания. Офицеры, на время забыв о соперничестве и зависти, были старательны и неутомимы, солдаты демонстрировали экстраординарную выносливость в продолжительных и быстрых маршах в эти жаркие и душные, последние июньские дни.

Движение Мида на север заставило Ли сосредоточить свою армию к востоку от гор; он велел Юэллу отложить планируемое наступление на Гаррисберг и присоединиться к армии в Кэштауне или Геттисберге – «как потребуют обстоятельства».[531] Тем временем Хилл и Лонгстрит получили приказ направляться к Кэштауну, который находился в восьми милях к западу от Геттисберга. И Ли, и Мид надеялись и собирались дать оборонительное сражение. На это были направлены все их маневры.

Обстоятельства, которые 1 июля привели к столкновению у Геттисберга войск конфедератов и Рейнолдса, командовавшего левым крылом, не требуют подробного описания. Рейнолдс был убит, после чего его войска понесли серьезный ущерб. Когда Мид узнал о гибели генерала, которая стала для него такой же катастрофой, как потеря Джексона Каменная Стена для Ли, он поручил принять командование Хэнкоку. Тому удалось восстановить боевой порядок, тем не менее первый день сражения при Геттисберге стал решительным успехом конфедератов.

К шести часам вечера 1 июля Мид укрепился во мнении, что «нам навязана битва при Геттисберге»,[532] и отдал распоряжение всем корпусам сосредотачиваться в этом пункте. Он сам прибыл на поле боя около полуночи, бледный, уставший, с запавшими глазами, изможденный от недосыпания, тревоги и груза ответственности.

Примерно в восемь утра 2 июля в сопровождении штабного офицера и ординарцев он поскакал на правое крыло армии. Шурц, который разговаривал с ним в этот момент, был поражен его «длиннобородым измученным лицом, озабоченным и усталым» видом, «словно он не спал в эту ночь». «Его мозг, очевидно, был поглощен серьезной проблемой, – продолжал Шурц. – Но этот простой, спокойный, серьезный солдат своей деловитостью внушал уверенность. Офицеры и рядовые, кому было позволено приблизиться, с любопытством разглядывали его, и отводили глаза если и не с энтузиазмом, то с явным удовлетворением. Быстрым взглядом он оценивал позиции нашей армии и… кивал явно одобрительно. После обычного приветствия я спросил, сколько людей в его распоряжении. Хорошо помню ответ: “В течение дня я надеюсь иметь 95 000 – думаю, достаточно для такого дела”. Потом бросил еще раз взгляд на поле и добавил, словно рассуждая сам с собой: “Мы можем дать бой здесь с таким же успехом, как в любом другом месте”».[533]

Днем 2 июля Ли и Мид сосредоточили все свои силы на поле боя. Армия конфедератов насчитывала 70 000 человек, армия Союза – 93 000[534] (из-за потерь в первый день сражения, которые у северян оказались намного больше). Войска разделяло около мили. Конфедераты занимали вогнутую возвышенность под названием Семинари-Ридж, федералы расположились выпуклой линией на Семетри-Ридж – на позиции, идеально подходящей для обороны. Мид решил ждать наступления, и если он внимательно изучал историю действий и характер своего энергичного противника, он должен был знать почти наверняка, что оно последует. Однако Лонгстрит не был согласен со своим командующим. В их беседе после первого дня сражения он высказал мнение, что войска следует двинуть в обход левого фланга Мида: таким образом они окажутся между армией Союза и Вашингтоном и Мид вынужден будет атаковать. Ли, взволнованный и возбужденный, впал в некоторую раздражительность оттого, что ему был предложен план, который противоречил уже намеченному им. С самого начала вторжения он не скрывал своей невысокой оценки возможностей противника. Считая Мида более способным полководцем, нежели Хукер, он полагал, что смена командующего в столь критический момент нивелирует укрепление командного состава. Быстрые и эффективные маневры Потомакской армии под руководством Мида произвели на Ли впечатление, но он по-прежнему считал себя и свою армию почти непобедимой, и эту уверенность разделяли практически все его офицеры и рядовые, ведь его действия на своей территории представляли собой почти непрерывную череду блестящих побед. «В армии никогда еще не было таких солдат, – говорил Ли. – Они пойдут куда угодно и сделают что угодно, если их должным образом направить».[535]

2 июля Ли с раннего утра был на ногах, но из-за медлительности перемещения войск утратил значительную часть преимущества более быстрой – чем у Мида – концентрации сил. Он не начинал наступление до второй половины дня, а к этому времени к армии Союза присоединилась последняя часть – Шестой корпус, проделавший марш в 32 мили за семнадцать часов. Ли тщательно описал результаты гигантского сражения и тяжелые потери, которые понесли в этот день обе армии на флангах. «Мы пытались опрокинуть противника, местами оттеснили, но не смогли сбить с позиции».[536] Атаки конфедератов были разрозненными; этой ошибкой объясняется их скромный успех.

Мид заявил о победе. «Противник атаковал меня сегодня около 4 часов дня, – телеграфировал он Халлеку 2 июля, – и после одного из самых жестоких за эту войну боев был отбит во всех пунктах».[537] То, что в этом донесении Мид бессознательно прибегнул к стариннейшему приему некоторого преувеличения результатов в ущерб фактам, можно заключить из записки, написанной жене в 8 часов 45 минут утра следующего дня: «Вчера у нас был тяжелый бой, противник атаковал, мы полностью отбили его: обе армии измотаны».[538]

Из докладов нескольких корпусных командиров на военном совете, который Мид собрал вечером 2 июля, стало ясно, что армия Союза, понеся потери в 20 000 человек, действительно серьезно ослабла, но генералы не утратили присутствия духа и все высказались за то, чтобы «стоять и сражаться». После завершения совещания Мид сказал Гиббону, временно командовавшему Вторым корпусом: «Если Ли завтра атакует, это произойдет на вашем участке». Почему? «Потому что он атаковал оба наших фланга, и безуспешно. Если он решит повторить, то теперь атакует по центру». «Надеюсь, что так и случится, – отвечал Гиббон. – Если он так поступит, мы разобьем его».[539]

Рано утром 3 июля боевые действия развернулись на правом фланге армии Союза. «Все продолжается, – написал Мид жене. – Результат пока неясен. Армия в прекрасном состоянии духа и все готовы победить или умереть».[540] На противоположной стороне, после того как Ли и Лонгстрит произвели рекогносцировку позиций северян, Ли заявил, что намерен нанести удар в центре. «Генерал Ли, – взмолился Лонгстрит, – смотрите же, сколь труднопреодолимы препятствия между нашим фронтом и янки – крутые склоны, артиллерия в несколько эшелонов, ограды, плотный стрелковый огонь, нам придется послать свою пехоту прямо на их батареи. Вы же видите, где нам придется атаковать – чуть ли не миля открытого пространства под градом их картечи и шрапнели». «Генерал Лонгстрит, враг здесь, и я намерен нанести ему удар», – произнес Ли тихим, решительным голосом.[541]

Все события прошлого месяца – вторжение, ответные маневры, марши и контрмарши, двухдневный бой – оказались прелюдией важнейшего эпизода; теперь предстояли три или четыре кошмарных часа, которые должны были многое решить в ходе войны. «С одиннадцати утра до часа дня стояло зловещее затишье».[542] Внезапно сообщили, что со стороны конфедератов прозвучали два подряд орудийных выстрела. За этим последовал обстрел из 150 пушек. Армия Союза, чья выпуклая линия фронта, выгодная во всех остальных отношениях, не позволяла, однако, использовать всю артиллерию, отвечала из 80 стволов.[543] Конфедераты сосредоточили огонь преимущественно на Втором корпусе, которым продолжил командовать Хэнкок. Это был, как отметил он в рапорте, «самый мощный артиллерийский обстрел из всех, что я видел». Но урон он нанес незначительный. Солдаты Союза лежали под защитой каменных стен, пригорков, земляных укреплений, и снаряды противника пролетали у них над головами, взрывая землю далеко позади. Хэнкок со своим штабом, с развевающимся флагом корпуса неторопливо проезжал вдоль передовой и своим хладнокровием и величественным видом вселял в солдат мужество и решительность. Один из бригадиров, его старый сослуживец, сказал: «Генерал, командующий корпусом не должен таким образом рисковать жизнью». Хэнкок ответил: «Бывают моменты, когда жизнь командующего корпусом не имеет значения».[544] Яростная канонада продолжалась полтора часа, когда Мид, понимавший, что идет подготовка к наступлению конфедератов, и стремившийся выманить противника на себя, отдал приказ прекратить огонь (чем обрадовал начальника артиллерии Ханта, поскольку боеприпасы иссякали).[545]

Военная хитрость Мида удалась. Лонгстрит был склонен думать, что артиллерийский обстрел оказался действенным,[546] а командующий артиллерией конфедератов Александер «был уверен, что противник уже терпит поражение».[547] Пикетт, который должен был возглавить атаку, прискакал к Лонгстриту за приказаниями. «Он показался мне, – написал Пикетт, – загнанным в угол огромным львом. Никогда не видел его таким мрачным и озабоченным. Я салютовал ему, он же несколько минут молча смотрел на меня. Потом страдальческим голосом произнес: “Пикетт, меня мучает мысль о жертвах, которых потребует от нас эта атака. Я отдал Александеру распоряжение оценить, какое действие его огонь произвел на противника, и, когда это случится, ему придется взять на себя ответственность и отдать вам приказ – я не в состоянии”».[548]

Александер был уверен в необходимости атаки, поскольку о ней распорядился Ли, хотя возложение на него такой ответственности отклонил; однако, зная Пикетта и его неиссякаемый оптимизм, сыграл свою роль – когда уже не мог ждать, отправил Пикетту, который все еще был с Лонгстритом, записку: «Ради Бога, поторапливайтесь. Поторапливайтесь, иначе мне не хватит боеприпасов, чтобы поддержать вас должным образом». Пикетт прочитал записку, передал ее Лонгстриту и спросил, должен ли он подчиниться и атаковать. Лонгстрит, как записал Пикетт, «взглянул на меня, взял меня за руку, накрыл сверху другой своей ладонью и молча опустил голову на грудь. Никогда не забуду ни выражения его лица, ни его рукопожатия после того, как я произнес: “Значит, генерал, я веду свою дивизию”».[549]

«Мои бравые парни были полны надежд и уверенности в победе, когда примерно в 3 часа 15 минут я построил атакующую колонну, – писал Пикетт, – хотя и офицеры, и солдаты понимали, что их ждет впереди… Федералы с вершин Семетри-Ридж наблюдали… за армией, которая разворачивается в боевые порядки буквально у них на глазах».[550] Хэнкок, который ждал атаки и был готов к ней, написал в докладе: вражеские «линии формировались с четкостью и твердостью, которые вызывали восхищение у тех, кто был свидетелем этой незабываемой сцены».[551]

Пятнадцатитысячному отряду Пикетта предстояло пройти по долине около мили.[552] Солдаты шли под развевающимися знаменами, «уверенные, как на торжественном параде». Хаскелл из Второго корпуса, против которого и была направлена атака, записал: «Каждый мог видеть легионы противника, ошеломительную неодолимую океанскую волну вооруженных людей, накатывающую на нас! Полк за полком, бригада за бригадой выходили из леса и быстро занимали свои места в атакующих порядках. На правом фланге находилась гордая пятитысячная дивизия Пикетта с несколькими приданными ей частями. За первой линией с небольшим интервалом следовала вторая, за ней – третья; колонны шли ровно. Их фронт растянулся почти на полмили. Тусклая серая масса солдат, встававших плечом к плечу, шеренга за шеренгой. Развеваются красные флаги, всадники скачут вверх и вниз; 15 000 стволов и штыков блестят на солнце – движущийся лес сверкающей стали. Они идут все как один, в идеальном порядке, не обращая внимания на канавы, ограды и ручьи, вверх по склону хребта, по садам, лугам и полям, величественные, суровые, неудержимые».[553] Артиллерия Союза, приведенная в полную готовность для отражения этой атаки, «с семисот ярдов открыла огонь по наступающим колоннам и стреляла, пока они не подошли вплотную».[554] Но конфедераты продолжали упорно и уверенно продвигаться вперед. Над их головами свистели снаряды своей артиллерии, пытавшейся подавить смертоносный огонь, ведущийся с Семетри-ридж, но пушки Союза не меняли прицел и продолжали косить людей Пикетта. На них обрушился ураган картечи. Бойня была жуткой; но это не устрашило остатки дивизии Пикетта, упорно продолжавшей продвигаться вперед. За ними следовали другие бригады. Теперь вступила в действие пехота Союза,[555] конфедераты открыли ответный огонь. Генерал Гарнетт, только что вставший с госпитальной койки и командующий бригадой в дивизии Пикетта, несуетливый и хладнокровный, «догнал свои наступающие порядки» и сумел, как написал майор Пейтон, «сохранить сомкнутыми ряды. Он был сбит с лошади выстрелом, когда находился в середине бригады примерно в 25 шагах от каменной стены… Наша линия, сильно поредевшая, продолжала идти вперед, хотя в один момент, оказавшись уже в 20 шагах от стены, отпрянула, попав под сокрушительный огонь, который обрушили на наши шеренги артиллерийские батареи и пехота, сидевшая в укрытиях. В этот момент генерал Кемпер отправился на правый фланг… три линии соединились в одном усилии, ринулись вперед с неколебимой решительностью и достойным похвалы соперничеством в стремлении водрузить флаг Юга на стенах врага». Генерал Армистед, как писал полковник Айлетт, «был виден всем. В 50 шагах впереди своей бригады, размахивая шляпой, надетой на саблю, он совершенно спокойно вел своих людей на врага… далеко впереди всех, он возглавлял атаку, пока не поднялся на оборонительные сооружения врага и, раненный, оказался в руках неприятеля, но до того успел отбросить его с позиции и увидеть свой флаг, водруженный над вражескими укреплениями». «Последняя, и самая сильная, линия противника была взята, – писал майор Пейтон, – боевой флаг конфедератов развевался над его позициями и сражение внутри укреплений перешло в рукопашную схватку самого отчаянного свойства; но больше половины уже пало, и наши ряды оказались слишком слабы, чтобы обратить противника в бегство».[556] «Наступающая масса была столь глубока и широка, что возникали сомнения, устоит ли оборона армии Союза против ее веса и динамики, но краткий контакт с клинками и прикладами мушкетов разрешил сомнения. Конфедераты побросали оружие, словно одновременно поняли, что сражение проиграно. Многие сдались в плен, другие, кого миновали пули, пущенные вдогонку, бежали через поле к Семинари-ридж».[557]

«Никогда не видел более грозной атаки, – написал Хэнкок Миду в день сражения. – Будь у меня не такие прекрасные войска, я бы наверняка уступил».[558] Это заявление подтверждается подробным отчетом Хаскелла, а также исследованием полковника Томаса Л. Ливермора, который принимал участие в битве. Мид, «с совершенно белым лицом, на котором проступили глубокие морщины, очень серьезный и сосредоточенный», подъехал к Хаскеллу и «спросил хриплым взволнованным голосом: “Что у вас происходит?” – “Полагаю, генерал, атака противника отбита”. – “Что? Приступ уже отбит?” – “Так точно, сэр!” – “Слава Богу!” – воскликнул Мид».[559]

Ли в полном одиночестве выехал на коне вперед, чтобы подбодрить свои разбитые силы. Его первоначальное возбуждение прошло, но он не выказывал ни ожесточения, ни разочарования. Самообладание его было поистине невероятным; не без некоторого душевного величия он признал: «Это полностью моя вина. Именно я проиграл эту битву».[560]

При этом он еще добавил: «Для нас это был печальный день, печальный день».[561] Судьба двух бригадных генералов Пикетта уже описана; третий, Кемпер, был «тяжело ранен».[562] «Семеро моих полковников были убиты, – написал Пикетт, – один смертельно ранен. Девять из подполковников получили ранения, трое погибли. Только один старший офицер из моей команды не пострадал; потери среди младших офицеров были соответствующими».[563] В конце сражения двумя из трех бригад командовали майоры. Пятитысячная дивизия потеряла почти 2900 человек.

Пикетт не пострадал и никто из его штаба не оказался в списке убитых и раненых. Он начинал атаку во главе своих войск, но к линии обороны армии Союза не приблизился, остановившись неподалеку. То, что он написал на следующий день своей невесте, звучит вполне искренне: «Твой воин живет и скорбит, но если бы не ты, он предпочел бы, миллион раз предпочел бы остаться здесь со своими мертвыми спать вечным сном в безымянной могиле».[564] Тем не менее на Юге естественным образом встал вопрос: достоин ли он разделить славу, которой покрыла себя в тот день его дивизия? Ответ истории должен опираться на суждение генерала Ли, который знал все обстоятельства и был исключительно честным и объективным человеком. 9 июля он написал Пикетту: «Никто не скорбит больше, чем я, о потерях, которые понесла ваша славная дивизия в последнем столкновении, и никто не уважает ее больше, чем я, за проявленные смелость и мужество». В более позднем, недатированном письме, он отметил: «Вы и ваши солдаты увенчали себя славой».[565]

Атака Пикетта, безусловно, была опасным, но ни в коей мере не безнадежным предприятием и могла бы вполне увенчаться успехом, если бы Мид и Хэнкок тщательно не подготовились к ней и не продемонстрировали высшую степень военного искусства. Если бы командующим оставался Хукер – нерешительный Хукер Чанселорсвилля, – пришлось бы рассказывать совсем другую историю. Сравнительный анализ управления двумя сражениями подтверждает мнение Халлека, что Хукер «мог потерять и армию, и столицу».[566]

Более того, Ли был принужден выбирать между атакой и бесславным отступлением. Рассредоточенная, его армия могла существовать за счет местных ресурсов, но при продолжительной концентрации всех сил ее просто нечем было кормить. Он решил придерживаться агрессивного поведения, а его ошибкой, судя по всему, стала недооценка способностей Мида и переоценка физического и морального урона, нанесенного противнику артиллерией южан. Если бы конфедераты, сумевшие пробить брешь в обороне противника, смогли ее удержать, они, несомненно, получили бы необходимую поддержку, и идея Ли нанести «один решительный и дружный удар»[567] всем своим фронтом могла бы вполне реализоваться. А если бы он смог разбить Потомакскую армию, Балтимор и Вашингтон оказались бы в его власти. Возможно, риск был оправдан.

Военные историки часто обсуждают, следовало ли Миду сразу же перейти в контрнаступление через долину, или атаковать конфедератов вечером 3 июля, или следующим днем перекрыть Ли пути отхода, а наутро перейти в генеральное наступление. Собственные соображения Мида по этому поводу изложены в его письме жене от 5 июля. Конфедераты, писал он, «один день ждали, что я, окрыленный успехом, перейду в наступление, чтобы они смогли сыграть в свою старую игру – расстреливать нас из-за брустверов».[568]

«Под прикрытием ночи и сильного ливня» 4 июля Ли начал отступление. Мид следовал за ним. Напряжение, которое испытывал командующий армией в такой кампании, чувствуется в его письме жене от 8 июля: «С момента вступления в должность и до сего дня, то есть уже более десяти дней, я не переодевался, у меня не было нормального ночного отдыха, а много ночей я вообще не сомкнул глаз, несколько дней даже не умывался, беспорядочно питался и все время находился в состоянии громадного душевного напряжения. Мне кажется, за эти десять дней я пережил больше, чем за последние тридцать лет». В этом письме, написанном во Фредерике, он говорил: «Нам нужно дать еще одно сражение, прежде чем Ли успеет уйти за реку».[569]

Сильные дожди, вызвавшие подъем воды в реке, не дали возможности Ли сразу переправиться через Потомак. 11 июля преследующий его Мид оказался на дистанции удара от армии конфедератов. Действуя с величайшей осторожностью, он хотел дать бой 13 июля, но, не вполне уверенный в правильности решения и испытывавший давление величайшей ответственности, созвал военный совет. Пять из шести командиров корпусов высказались против планируемой атаки, и он счел за лучшее повременить с приказом. 13 июля Мид посвятил изучению позиции противника, его сил и качества оборонительных работ. На следующий день, направив свои части для разведки боем, которая при благоприятных обстоятельствах могла перейти в полномасштабное наступление, он обнаружил, что ночью армия конфедератов ушла на другой берег Потомака. «Бегство армии Ли без нового сражения вызвало глубокое разочарование у президента», – телеграфировал Халлек 14 июля. Мид попросил освободить его от командования армией; просьба была отклонена.

Президент проявлял беспокойство и нетерпение 12 и 13 июля; в полдень 14 июля, узнав, что Ли благополучно увел свою армию через Потомак, был «сильно огорчен». «Господи, что творится с Потомакской армией? – воскликнул он. – Мид настаивал и убеждал, но только один из его генералов был за немедленное продолжение наступления, был готов нанести удар Ли, остальные воздержались. Что это значит, мистер Уэллс? Господи, что это значит?»[570] «Они были всецело в нашей власти, – сказал он. – Достаточно было лишь протянуть руки, и они были бы наши. И я ничего не мог сказать или сделать, чтобы сдвинуть эту армию с места».[571] Позже, в частном письме, он развернул свою мысль. «Я был глубоко унижен, – отметил он, – бегством Ли за Потомак, потому что полный разгром его армии мог привести к окончанию войны, потому что верил – разгромить его уже очень просто… Возможно, я преувеличиваю степень унижения, но это потому, что всегда верил – возможно, вера перешла в одержимость, – что если главная армия мятежников перейдет на северный берег Потомака, то оттуда уже никогда не вернется, если для этого приложить усилия; и эта моя вера сильно укрепилась после событий при Геттисберге».[572]

Нельзя разделить это мнение Линкольна без учета мнения Мида. «Если бы я атаковал Ли в тот день, в какой предлагал, – написал генерал, – в неведении о его позициях, у меня есть основания полагать, что атака могла бы закончиться неудачно и привести к катастрофе. Мое мнение основано на свидетельствах ряда достойных офицеров, которые обследовали оставленные Ли укрепления… На мне лежала громадная ответственность. С одной стороны – известные и важные плоды победы, с другой – не менее важные и страшные последствия поражения».[573]

В итоге сам Линкольн предложил наиболее здравый взгляд на этот эпизод. В письме от 21 июля он написал: «Сейчас я глубоко благодарен за то, что было сделано, и не критикую то, что не было сделано при Геттисберге. Я верю в генерала Мида как храброго и способного офицера и настоящего человека». Изменение настроений северян в период с 1 по 4 июля безошибочно свидетельствует о чувстве огромного облегчения.[574]

При всем огромном принесенном ею облегчении победа при Геттисберге была одержана армией, действующей от обороны, хотя характер конфликта требовал, чтобы Север вел агрессивную, наступательную войну. К счастью, в этот момент агрессивный лидер уже проявил себя – 20 января 1863 года Гранту было доверено «непосредственное командование экспедицией против Виксберга».

До войны и в ее начале река Миссисипи имела огромное значение как канал коммуникации и торговли; с развитием железнодорожной сети на Западе ее значение несколько уменьшилось. Север с самого начала сознавал важность контроля над рекой; на Востоке этот контроль связывался с военным преимуществом, а населению Западных штатов он был необходим для существования, поскольку давал выход к рынкам сбыта продукции и позволял доставлять необходимые товары. Слова «свободная навигация по Миссисипи» звучали как заклинание не только на Юго-Западе, но и повсюду к западу от Аллеганских гор, за исключением Калифорнии, Орегона и всех областей, непосредственно прилегающих к Великим озерам. Линкольн, благодаря географическому расположению своей малой родины, сроднился с таким отношением; во взрослом возрасте его сознание глубоко усвоило его; в период великого кризиса он никогда не упускал из виду военное и коммерческое значение речного пути. Захват фортов Генри и Донелсон и последующие операции освободили Миссисипи к северу от Виксберга; взятие Нового Орлеана позволило Союзу овладеть ее устьем. Но конфедераты по-прежнему владели двумя сотнями миль реки между двумя сильно укрепленными пунктами – Виксбергом и Порт-Хадсоном, тем самым обеспечивая коммуникации Луизианы и Техаса с остальной территорией Конфедерации. Луизиана была поставщиком сахара, а «великий штат Техас» в больших количествах производил зерно и мясо, а кроме того, благодаря близости к Мексике, обеспечивал получение товаров военного назначения, прибывающих из Европы в мексиканской порт Матаморас. Это имело огромное значение, поскольку южные порты Конфедеративных Штатов были закрыты блокадой, организованной федералами. Из двух названных крепостей Виксберг, безусловно, имел большее значение, и его хотели сохранить во что бы то ни стало.

С точки зрения Союза тремя наиболее важными стратегическими пунктами Юга были Ричмонд, Виксберг и Чаттануга. Виксберг стоял на втором месте, поскольку его захват давал Соединенным Штатам контроль над рекой Миссисипи и разрезал Конфедерацию на части. Были сделаны попытки взять его силами как армии, так и флота; обе закончились неудачей.

Виксберг, построенный большей частью на обрыве, возвышающемся на шестьдесят метров над уровнем максимального подъема воды в реке, представлял собой естественную крепость, искусственно укрепленную и неприступную с фронта. Необходимо было занять высоты на восточном берегу реки, чтобы иметь возможность атаковать или осаждать город с тыла. Пытались проводить от реки искусственные каналы; можно сказать, были испробованы все способы, какие только могли предложить инженерное искусство и инициативность военных. На эти операции было потрачено почти два месяца, но все они закончились ничем.

Этой зимой шли сильные и продолжительные дожди. Уровень реки поднялся на небывалую высоту, местами даже размыло дамбы. «Вся территория оказалась под водой, войска с трудом могли найти сухое место, чтобы поставить палатки. Люди страдали от малярийной лихорадки, кори и оспы».[575] От газетных корреспондентов, из писем, которые посылали солдаты своим родным и друзьям, из сообщений посетителей армейских лагерей северяне в деталях узнавали о множестве попыток и неудач, об исключительных неудобствах, которые испытывала армия, и о массовых заболеваниях. Имея представление о командующем скорее как о Гранте периода Шайло, чем о Гранте Донелсона, люди были склонны выискивать ошибки в его действиях, и верили многочисленным рассказам о его злоупотреблении спиртным. Тем не менее Линкольн горой стоял за своего генерала.

Донесения и письма Гранта того времени – свидетельства работы холодного ума; его действия – пример трезвости суждений и неиссякаемой энергии. После сражения при Шайло 6–7 апреля 1862 года он проявлял себя по большей части как ответственный командир, но ничего не делал, чтобы приобрести популярность публики. По своим способностям он был полезен преимущественно в роли военного администратора, поскольку его достижения на полях сражений были малы и незаметны. Но за эти десять месяцев он многое повидал и много думал о характере конфликта, разрывающего страну. У него не было склонности ни к штудированию учебников по военному делу, ни к изучению кампаний великих мастеров военного искусства, ни к детальному изучению принципов стратегии и правил тактики; однако в своем роде и в определенных областях он был глубоким мыслителем. «Мятеж, – писал он, – уже принял такую форму, что завершиться может либо полным покорением Юга, либо свержением правительства». Он должен был возлагать надежды на то, что при удачном стечении обстоятельств сможет проявить свои лучшие качества. В организации и командовании экспедицией против Виксберга он такой шанс получил. Но первоначально и фортуна, и природа оказались против него, и два месяца ему пришлось убить на бесплодные усилия. Чувствительный к несправедливости, он остро переживал инсинуации, которые распространялись на Севере. Линкольн заметил: «Похоже, у Гранта не осталось друзей, кроме меня».[576]

Неудача инженерных попыток повернуть или как-то обуздать течение вод и осознание того, что нужно как-то приспосабливаться к характеристикам местности и течению великой реки, повергли Гранта в тяжкие раздумья. Что делать дальше? «Стратегическим решением, согласным с общими правилами, – писал он, – было бы пойти на Мемфис, организовать там базу снабжения… и оттуда двигаться вдоль железной дороги». Так предлагал Шерман, его самый способный и надежный помощник. Но, рассуждал Грант, это попятный и крайне нежелательный маневр, поскольку он только усилит глубокое разочарование войной, и без того превалирующее на Севере. «Ничего не оставалось делать, – резюмировал он, – кроме как идти вперед к решающей победе».[577] Без созыва военного совета, даже без консультаций с кем-то из своих способных офицеров он создал план и надеялся на его одобрение Вашингтоном уже после того, как приступил к его выполнению. Он сообщил о нем в донесениях Халлеку, составленных весьма вежливо и уважительно. Их доверительный и уверенный характер заставляет представить, с каким удовлетворением читал их президент, который, прежде чем стали поступать первые вести об успехах, подтвердил, что Грант наделяется «полной и абсолютной властью приводить в исполнение свои распоряжения» и, для пущей убедительности, что «он пользуется полным доверием правительства».[578]

Приказ о сосредоточении армии в районе Милликенс-Бенд (излучина выше по течению Миссисипи к востоку от Виксберга) Грант отдал 23 марта. Когда дороги немного подсохли, хотя и оставались «невыносимо плохими», 29 марта он дал указание корпусу Макклернанда направляться к Нью-Картадж (ниже Виксберга по течению); за ним должны были последовать корпуса Шермана и Макферсона. Продвижение было медленным, поскольку транспортировка продовольствия, боеприпасов и движение артиллерии представляли исключительную сложность. Для успеха задуманного требовалось взаимодействие с флотом, и Грант получил эффективную и великодушную поддержку командующего Миссисипской флотилией временного адмирала Портера. Ниже Виксберга были необходимы канонерки и другие суда, поскольку снабжение армии требовалось в бо́льших объемах, чем можно было доставить по «единственной, узкой и почти непроходимой дороге»; канонерки и транспорты должны были прорваться мимо города вниз по течению сквозь огонь батарей. В ночь на 16 апреля этот маневр был успешно совершен, а ночью 22 апреля еще шесть пароходов, буксирующие двенадцать барж, груженных сеном, зерном и прочим провиантом, прошли мимо Виксберга, доставив в изобилии все необходимое для армии, расположившейся южнее города.

Но оставалась проблема занятия господствующих высот на восточном берегу реки. Корпуса Макклернанда и Макферсона направились к прибрежной плантации Хард-Таймс, одна часть – на пароходах и баржах, другая шла маршем. Было необходимо продвинуться дальше к югу, но укрепления у Гранд-Галф блокировали проход транспортов, а атака канонерок с целью подавить огонь вражеских батарей ни к чему не привела. Грант высадил войска у Хард-Таймс, откуда они двинулись вниз по течению и переправились через реку у Бруинсберга, расположенного на высоком восточном берегу Миссисипи. Это произошло 30 апреля. Это место было выбрано на основании сообщенной Гранту информации о том, что отсюда идет хорошая дорога до Порт-Гибсона. Когда высадка показалась осуществимой, Грант телеграфировал Халлеку: «Думаю, сражение уже выиграно больше чем наполовину».[579] Однако не все естественные препятствия оказались преодолимы. Местность со множеством речных проток, болот, оврагов, с лесами, подлеском, почти непроходимыми зарослями сахарного тростника и стелющимся кустарником делала наступательные операции трудными и опасными. Но генерал настаивал, и солдаты шли дальше. В два часа ночи 1 мая по дороге в Порт-Гибсон они столкнулись с конфедератами, значительно уступавшими им в численности. Началась перестрелка, с рассветом перешедшая в полномасштабное сражение. «Бой продолжался весь день, – говорил Грант, – и уже в темноте, по такой пересеченной местности, какой мне не доводилось видеть… противник постепенно сдавал позиции» и затем «полностью отступил». На следующий день Грант взял Порт-Гибсон, а конфедераты оставили позиции у Гранд-Галф. Из форта Грант направил подробное донесение Халлеку, отчитавшись о своем успехе. «Наша армия в полном здравии и высочайшем расположении духа, – написал он. – После Милликенс-Бенд она шла маршем днем и ночью, под дождем, по грязи, без палаток и прочего багажа, нерегулярно получая рационы, но без жалоб и с наименьшим числом отставших, чем я когда-либо видел».[580] Если бы армия могла составить коллективное донесение, там могло быть сказано: наш генерал терпел такие же неудобства, что и мы; он делил с нами все трудности.

Хотя Грант с армией в 43 000 человек приобрел в Гранд-Галф надежную базу снабжения, он не стал постоянно снабжать армию из этого пункта. Сделав остановку лишь для того, чтобы доставить боеприпасы и обеспечить себя сухарями, кофе и солью, он оторвался от базы, решив снабжать армию на местности, где нашел достаточно говядины, баранины, птицы, сала, патоки и фуража. Ему противостояли Пембертон с предположительно сорокатысячной армией в Виксберге и вдоль железной дороги и Джозеф Э. Джонстон, у которого было 15 000 у Джэксона. Двигаясь с невероятной скоростью и сметая все встречающиеся части противника своими превосходящими силами, Грант пробил себе путь к главной, и последней, цели. За девятнадцать дней[581] он на вражеской территории переправился через великую реку, прошел около 180 миль по сильно пересеченной местности, постоянно вступая в боевые столкновения, дал и выиграл пять серьезных сражений, нанеся противнику гораздо больший урон, чем понес сам, захватил множество пушек и легких полевых орудий, захватил столицу штата, уничтожил арсеналы и военные производства, десять дней оставался без всякой связи со своими базами и правительством[582] и теперь оказался в тылу Виксберга. Когда Шерман, сопровождая Гранта, ехал верхом по долгожданной сухой возвышенности «за Виксбергом», глядя сверху вниз на форт конфедератов, а затем – на флот федералов, расположенный так, чтобы быстро оказывать необходимую поддержку, он понимал, что они обеспечили себе базу, которая связана безопасной и беспрепятственной линией коммуникаций с Севером; в полной мере сознавая, чего они добились и вспоминая время, когда он еще только мечтал оказаться на этой позиции, он дал выход своему безграничному энтузиазму. В это время Грант невозмутимо курил и размышлял. «Если искать параллель в военной истории событиям этих восемнадцати [или девятнадцати] дней, – писал Джон Фиске, хорошо знакомый с обеими темами, – мы должны вспомнить о первой итальянской кампании Наполеона в 1796 году».[583]

Грант предпринял две неудачные попытки взять укрепления конфедератов штурмом, после чего перешел к планомерной осаде. «Минирование, контрминирование, подкопы ведутся как обычно».[584] «Мы теперь наступаем с киркой и лопатой», – написал генерал Шерман брату. «Каждый день понемногу обстреливаем город снарядами и держим противника в состоянии постоянной тревоги», – отметил Грант в своем донесении от 3 июня.[585] После увлекательной активной кампании осадные операции были «медленной, тяжелой и докучной работой», которая в исключительно жаркую июньскую погоду вызывала «ощущение апатии и депрессии» среди солдат и офицеров.[586] Даже Грант это чувствовал, и однажды поддался желанию выпить. По этому случаю он пригласил Чарлза А. Дану отправиться с ним в Сатартию. Они вместе поплыли вверх по реке Язу на небольшом пароходике. Грант почувствовал себя нехорошо и лег в постель. На расстоянии двух миль до города им повстречались две канонерки. Офицеры, поднявшиеся на борт, сказали, что генерал подвергает себя опасности попасть в плен, если проследует дальше. Дана разбудил Гранта, но тот, слишком плохо себя чувствуя, велел принимать решение Дане, который приказал двинуться в обратный путь. «На следующее утро, – как излагает Дана эту историю, – Грант вышел к завтраку свежий как огурчик, в чистой рубашке и все такое, в полном порядке. “Ну что, мистер Дана, – сказал он, – полагаю, мы в Сатартии”. “Нет, генерал, – последовал ответ, – мы в Хейнесс-Блафф”»,[587] то есть в том же месте, откуда они вчера отправились на пароходе.

Речная экскурсия состоялась 6 июня; в этот же день в час ночи Джон А. Роулинс, начальник штаба армии Гранта, написал примечательное письмо своему генералу. «Огромное беспокойство, которое я ощущаю за нашу армию, вынуждает меня затронуть то, к чему, надеюсь, никогда не придется возвращаться, – писал Роулинс. – А именно – тему вашего пьянства… Сегодня вечером я обнаружил вас с пустой бутылкой, в компании тех, кто пьянствует и побуждает вас к тому же, и недостаток вашей обычной быстроты принятия решений и ясности выражения мыслей на письме, похоже, подтверждает мои подозрения… Вы можете полностью контролировать свою тягу к спиртному и можете позволить себе пить в одиночку. Если бы вы в начале марта не поклялись мне честью, что на протяжении войны больше не будете пить и не были бы верны своей клятве на протяжении текущей кампании, вы бы сейчас не занимали первое место в мировой истории как успешный военачальник. Ваше спасение зависит от вашей строгой приверженности данной вами клятве. В ином случае успехов вам не видать».[588]

В тот же день Роулинс унес от входа в палатку Гранта ящик вина, который ему прислали, чтобы отметить грядущее вступление в Виксберг. На следующий день он обыскал все подозрительные палатки на предмет спиртного и разбил все найденные бутылки о ближайший пень.[589]

«Как много зависит в военном искусстве от одного выдающегося ума!» – воскликнул Линкольн, когда Ли вторгся в Пенсильванию, а Потомакской армией еще командовал Хукер.[590] Тщательное изучение операций против Виксберга приводит к убеждению, что Грант был единственным из генералов армии Союза, кто мог провести столь блестящую кампанию, нанести поражение двум армиям конфедератов и разместить свою на возвышенностях «за Виксбергом», и что только он мог довести осаду до ее успешного завершения. Он был генералом более великим, чем Джексон Каменная Стена, но величие его могло быть еще большим, если бы он мог вслед за Джексоном (лишь поменяв слово «федералы» на «конфедераты») сказать: я люблю виски, «но никогда его не употребляю; я боюсь его больше, чем пуль конфедератов».

Президент и его советники с большой тревогой следили за Виксбергской кампанией, и главную причину их обеспокоенности выразил один из близких друзей Стэнтона, сказав, что «если мы удержим Гранта трезвым, мы возьмем Виксберг». В окончательном успехе важную роль сыграл Роулинс, который пользовался умной и сочувственной поддержкой со стороны двух человек, хорошо знакомых с ситуацией – подполковника Джеймса Г. Уилсона из штаба Гранта и Чарлза А. Даны. Последнего приглядывать за Грантом в армию направил Стэнтон (разумеется, с согласия президента); известный как «глаза правительства», он оказался верным и заботливым стражем. Он верно оценивал не только Гранта, но и Портера, Шермана и Макферсона; судя по всему, он завоевал их доверие и ни разу не дал повода к сомнению. Его донесения, написанные лаконичным английским языком, которым он владел мастерски, представляют блестящую историю хода этой кампании.[591]

Дальнейшая история может быть изложена кратко. Грант плотно обложил Виксберг, при этом держал значительные силы сзади, чтобы отразить возможное нападение с тыла. Но Джонсон никак не мог помочь осажденному гарнизону, который быстро терял силы из-за усталости, болезней и недостатка продовольствия. Численность армии Гранта благодаря подкреплениям возросла до 72 000 человек.[592] Он настойчиво и сурово сжимал кольцо вокруг города, готовясь взять его штурмом. Пембертон, полагая, что ему не отразить такую атаку, Виксберг сдал. В 10 часов 30 минут утра 4 июля, в тот же час, когда Линкольн объявлял стране результат битвы при Геттисберге, Грант направил своему правительству сообщение: «Этим утром противник сдался». Число пленных составило 29 491 человек; общие потери конфедератов к этому времени достигли примерно 10 000 человек. Более того, было захвачено 170 пушек и 50 000 единиц стрелкового оружия. Усовершенствованные ружья, недавно приобретенные в Европе, были использованы для замены устаревших образцов во многих полках армии Союза. Результат был достигнут относительно недорогой ценой: потери Гранта за всю эту кампанию составили 9362 человека.

О том, что происходило после того, как федеральные войска заняли город, а конфедераты его покинули, свидетельства разнятся в деталях, но однозначны по существу. Грант написал: «Ни одного радостного крика, ни одного замечания, которое могло причинить боль». Офицер-конфедерат высокого ранга вспоминал бурные возгласы одной дивизии армии Союза, но они были адресованы «мужественным защитникам Виксберга».[593]

Генерал Шерман спустя почти десять лет после окончания Гражданской войны написал: «Виксбергская кампания по своему плану и исполнению – исключительно заслуга генерала Гранта, не только в целом, но и в тысячах мелочей».[594]

Когда весть о победе достигла Порт-Хадсона, командир конфедератов сдал его генералу Бэнксу, который осаждал его со своей армией. Шестнадцатого июля пароход «Империал», пришедший непосредственно из Сент-Луиса, выгрузил коммерческий груз на причале Нового Орлеана. Как сказал Линкольн, «Отец вод вновь спокойно течет в море».[595]

С начала января Север смотрел на Виксберг. Надежды рушились, возрождались заново – но лишь затем, чтобы смениться разочарованием; за воодушевлением в связи с майской кампанией Гранта и ложным сообщением, что крепость пала, наступил период утомительной неопределенности, в котором мерцал свет уверенного предвкушения. Когда наконец было объявлено об окончательной победе, волна радости, захлестнувшая страну, достигла небывалой высоты, поскольку подавлялась очень долго; более того, она совпала с Геттисбергом, и особенно учтем, что в общественном сознании обе победы ассоциировались с Четвертым июля – днем рождения страны. После Геттисберга и Виксберга война должна была подойти к концу.[596] Север воодушевился появлением великого полководца и активизировал использование своих ресурсов, а Юг впал в глубокую депрессию из-за двух проигранных кампаний. Вследствие безуспешного похода в Пенсильванию и «недовольства в газетах по поводу экспедиции», а также из опасения, что такие настроения могут распространиться и среди солдат, Ли всерьез просил Дэвиса поставить вместо себя на должность командующего армией Северной Виргинии «более молодого и способного человека», но в его просьбе было сразу же отказано.[597]

VII

До весны 1862 года правительство Великобритании сохраняло нейтралитет, который был объявлен декларацией королевы в начале войны; этот нейтралитет не был бы нарушен, если бы настроения господствующих классов были на стороне северян. Бо́льшая часть аристократии и верхнего среднего класса мечтали, чтобы великая демократия пала – отчасти потому, что это демократия, отчасти потому, что она ввела высокие протекционистские тарифы, отчасти из-за сочувствия к людям, которые хотели избавиться от того, что им казалось раздражающей политической зависимостью, и отчасти потому, что разделение такой великой державы, как Соединенные Штаты, нередко угрожавшей Великобритании войной, пошло бы на пользу их политическим интересам. Но все перевешивало ожидание частью среднего класса, занятой коммерцией и промышленным производством, скорейшего окончания войны, чтобы Англия снова могла получать хлопок и восстановить экспорт промышленных товаров в Америку. Север мог завершить войну, признав Конфедеративные Штаты; его настойчивость в достижении кажущейся невыполнимой задачи покорить пять с половиной миллионов человек вызывала огромное раздражение. «Покорить свободное население численностью в три миллиона? Невозможно!» – говорил Чатэм, и это имело прямое отношение к данному случаю.

Друзья Севера оставались такими же искренними и активными, как и предыдущей осенью, но, подобно домашним патриотам, испытывали разочарование недостаточным прогрессом в деле восстановления Союза. Самой значимой и трогательной характеристикой ситуации можно назвать поведение рабочих Северной Англии. Они больше всех страдали от отсутствия хлопка, но при этом искренне поддерживали Соединенные Штаты. Они понимали, что их несчастья – следствие войны, и им неоднократно твердили, что несчастья закончатся в тот же день, когда Север признает свершившийся факт. Но сознавая, несмотря на невысокий образовательный уровень, что эта борьба суть борьба демократии против привилегий, свободы против рабства, они сопротивлялись всем попыткам привлечь их к протестам против ее продолжения. Они видели, что их работа разваливается, их сбережения тают, их семьи погружаются в нужду и скоро на их столах может не оказаться даже хлеба, но хотели, чтобы Север вел борьбу до победного конца.

Если обвинения, которые американцы предъявляли английским правящим классам за их симпатии к Югу, поддерживаются судом истории, то лишь потому, что этот слой англичан сочувственно относился к рабовладельческому государству, а тем самым неявно признавал, что предыдущее поколение и, соответственно, правительство были неправы в отношении рабства. Попытка англичан убедить себя, что не рабство является причиной войны – политика сознательного закрывания глаз, ибо всем наблюдателям была видна правда: Юг сохраняет рабов, Север – свободен. Линкольн был избран президентом, поскольку выступал против расширения института рабства, и его избрание стало причиной сецессии и войны. Если Север победит, рабство, безусловно, будет ограничено, а возможно, что и отменено. Если Юг обретет независимость, рабство будет законодательно подтверждено и возродится африканская работорговля. Природа конфликта и его возможные последствия были с неопровержимой логикой разъяснены англичанам профессором Кэрнсом и Джоном Стюартом Миллем, но большинство из миллиона выборщиков они не убедили.[598] Ничто не может быть менее искренним, чем сиюминутные суждения. В 1861 году, когда провозглашенной целью войны было восстановление Союза, говорили: ведите войну против рабства, и вы получите горячую поддержку британской публики; однако план Линкольна о выплате компенсации за освобожденных рабов был объявлен химерой, а его предложение – лицемерным, сделанным якобы для воздействия на европейское общественное мнение. Гладстон, еще в январе друг Севера, позже изменил свое мнение под влиянием настроений правящего класса, и 24 апреля 1862 года он говорил в Манчестере, что «прискорбная борьба» является причиной людских страданий, но если душа Юга направлена на «отделение», его невозможно покорить, и англичане должны вести себя осторожно, чтобы не настроить против себя его шесть (или десять) миллионов жителей. Нельзя, заявлял он, сочувствовать Северу лишь потому, что идет война между свободой и рабством: «Мы не доверяем институтам свободы, распространяемым с помощью меча». Когда Уильям Э. Фостер признался в палате общин, что придерживается общепризнанного мнения о рабстве как причине войны, его слова встретили криками «Нет, нет!» и «Тарифы!». Он настаивал: «Вице-президент Стивенс сам сказал: Юг начал войну, чтобы сделать рабство краеугольным камнем новой республики», но его возражение было воспринято как обычное парламентское остроумие.

Британскому правительству, давшему разрешение выйти в море и отправиться на службу к конфедератам судну «Флорида», построенному в Ливерпуле для военных целей, можно поставить в вину преступную небрежность. Если бы власти Ливерпуля тщательно изучили все обстоятельства, они бы выяснили истинное предназначение корабля и конечный пункт его следования, а дружественное отношение к Соединенным Штатам стало бы причиной его задержания для проведения подлинного юридического расследования, которое привело бы к его конфискации.

Еще более серьезным актом преступной небрежности стало разрешение на выход в море «Алабамы». Адамс обратился к Расселу с просьбой не выпускать судно, пока не будет установлено, что его цели не враждебны Соединенным Штатам. Документ был передан в соответствующий департамент и был переслан в Ливерпуль, население которого было известно своим расположением к Конфедеративным Штатам. Портовый инспектор, несомненно, подозревал, для кого предназначается военное судно, но предпочел закрыть глаза на все подозрительные обстоятельства и составил бесцветное заключение, которое было передано таможенными комиссарами в Лондоне своему юрисконсульту, а тот расценил его как достаточное основание не задерживать судно. Комиссары в донесении лордам казначейства согласились с мнением своего юридического советника, но отметили, что «чиновники в Ливерпуле должны строго следить за судном». Все эти документы попали к графу Расселу, который, посовещавшись с генеральным прокурором и его заместителем, посоветовал Адамсу передать консулу Соединенных Штатов в Ливерпуле (Дадли), чтобы тот представил портовому инспектору любые свидетельства, подтверждающие подозрения. Адамс и Дадли проявили настойчивость, и 9 июля Дадли направил инспектору письмо, из которого любому беспристрастному лицу стало бы ясно, что рассматриваемое судно предназначается Южной Конфедерации. Большая часть этих утверждений, написал впоследствии главный судья Кокбёрн в своем заключении, расходящемся с решением Женевского третейского суда, «не могла быть принята в английском суде». Но «нравственные улики» были убедительными, и требовалось лишь время, чтобы превратить их в юридические доказательства. Поэтому, естественно, исторический анализ ситуации приводит к заключению, что инспектор, юрисконсульт и таможенные комиссары осознавали, что «Алабама» предназначается правительству конфедератов, а в душе желали, чтобы судно смогло уйти и, поскольку строгие юридические свидетельства против него отсутствовали, убедили себя, что просто выполняют свои официальные обязанности. Главный судья Кокбёрн, какие бы усилия для спасения лица британских властей он не принимал, признал, что в тот момент официальным лицам следовало обратиться за разъяснениями к Лэрдам, владельцам верфи, строившей военный корабль. Если бы это было сделано, добавил он, «безупречная репутация этих джентльменов позволяла получить либо отказ от ответа, либо честный ответ. Первое стало бы действительным основанием возбудить дело против судна, второе – оправдало бы его немедленное задержание». Это критическое замечание неоспоримо. Требовать от Дадли предоставления неопровержимых доказательств, которые ему пришлось бы собирать во враждебно настроенном к нему обществе, при молчаливом сопротивлении черствой и формалистской бюрократии, было актом недружественным и необоснованным.

Прошло три недели с момента, как таможенные власти в Ливерпуле и Лондоне совместными усилиями начали выяснять правду, но даже если бы они хотели не выяснить ее, а скрыть, они вряд ли могли действовать иначе. Они не проявляли желания искать доказательства и придирались к свидетельствам, которые им предъявляли. Семнадцатого июля Адамс посоветовал Дадли нанять адвоката и собрать письменные показания под присягой для предъявления портовому инспектору. Через четыре дня Дадли с адвокатом представили инспектору документы, содержащие прямые доказательства: шесть человек под присягой заявили о характере и предназначении судна, пятеро из них засвидетельствовали, что, по всей вероятности, «Алабама» предназначается для Конфедеративных Штатов, а шестой, моряк из Биркенхеда, подтвердил, что «матросы на борту хорошо знают, что судно готовится как капер для правительства конфедератов, дабы действовать против Соединенных Штатов по заказу мистера Джефферсона Дэвиса». Мы не можем задержать судно, развел руками инспектор. Недостаточно доказательств, подтвердил юрисконсульт таможни. Вы правы, согласились таможенные комиссары. Работы по подготовке «Алабамы» велись стремительно и усердно, в то время как министерство околичностей шевелилось в темпе улитки. Бумаги отправились на рассмотрение лордов Казначейства.

Тем временем Адамс пригласил знаменитого королевского адвоката, сэра Роберта П. Кольера, которому представили шесть показаний, данных под присягой, и еще два дополнительных. Кольер выразил свое мнение однозначно: «Я считаю, что таможенный инспектор имеет право задержать судно. Точнее, я уверен, что это даже его долг… Трудно найти более откровенный случай нарушения Закона о вербовке на военную службу иностранного государства, который, если бы не данный случай, практически не применяется. Вполне заслуживает рассмотрения вопрос, не появятся ли у федерального правительства серьезные основания заявить протест, если судну будет позволено уйти». Это мнение было доведено до таможенных чиновников в Ливерпуле. «Долг инспектора ливерпульской таможни, – заявил Кокбёрн, – уже 22 июля задержать данное судно». Инспектор не стал действовать и передал дело на рассмотрение таможенным комиссарам. Помощник юрисконсульта таможни вновь заявил о недостаточности доказательств и сказал, что не может согласиться с мнением Кольера. На этой стадии дела, написал Кокбёрн, «у меня сложилось убеждение, что комиссары таможни должны были немедленно дать указание о задержании. Введенные в заблуждение советом, который следовало отвергнуть как явно ошибочный, они, к сожалению, отказались дать распоряжение о задержании судна».

Тем временем Адамс направил графу Расселу свидетельства под присягой, мнение Кольера и множество других документов, имеющих отношение к делу. «Я должен был согласиться с мнением сэра Роберта Кольера, – написал спустя много лет Рассел с прямотой, которая делает ему честь, – и отдать распоряжение задержать “Алабаму” в Биркенхеде».

Далее последовал эпизод, который был бы полезен либреттисту оперы-буфф или Диккенсу при его описании министерства околичностей, но историка он ставит в полнейший тупик. Бумаги, полученные от таможенных комиссаров, и те, которые Адамс отправил Расселу, были переданы генеральному прокурору и его заместителю; одна их часть оказалась у них 23 июля, другая – 26 июля. Таким образом, в эти же дни они попали и к королевскому адвокату. Этим адвокатом был сэр Джон Хардинг; он болел и со второй половины июня был не в состоянии заниматься делами. На самом деле, его возбудимый нрав и слабое здоровье не вынесли напряженной работы, и он оказался на грани душевного расстройства. Бумаги пролежали пять дней в его доме. Работы на «Алабаме» шли полным ходом, и все в королевстве были довольны тем, что исполнили свой долг. Инспектор представил бумаги комиссарам; комиссары передали их лордам Казначейства; лорды и граф Рассел отправили их генеральному прокурору и его заместителю. Документы, которые, возможно, могли повлиять на вопросы войны и мира в отношениях двух великих держав, либо не удостоились внимания вовсе, либо были рассмотрены полусумасшедшим юристом. Наконец, 28 июня генеральный прокурор и его заместитель изучили документы и приняли окончательное решение. «Мы рекомендуем соответствующим властям, – сообщили они 29 июля, – незамедлительно задержать корабль». Но было уже слишком поздно. «Алабама» утром этого же дня покинула порт под предлогом ходовых испытаний и ушла в море. Но судно еще находилось у побережья Уэльса, в пятидесяти милях от Ливерпуля, где самых небольших усилий со стороны лондонских или ливерпульских чиновников было бы достаточно, чтобы арестовать его прежде, чем оно приступит к исполнению своей задачи, заключающейся в изгнании американского торгового флота из открытого моря.

«Алабама» покинула Ливерпуль без пушек и прочего военного снаряжения. Все это, а также запас угля доставили ей на Азорские острова два британских парохода, которые отплыли из Англии в середине августа.

Сколь бы ни были недружественными действия Англии в случае с «Алабамой», следует иметь в виду, что ее вина заключалась в недосмотре. Британское правительство, в отличие от императора Франции, на протяжении всей войны не было замечено в откровенно недружественных действиях. В речи королевы перед началом перерыва в парламентских заседаниях 7 августа 1862 года говорилось, что Ее Величество по-прежнему не собирается принимать участия в конфликте на Американском континенте.

Хотя господствующее в Англии отношение к Северу достойно сожаления, а стремление выполнять свои обязанности нейтрального государства не подлежат сомнению, пришло и раскаяние. Английские книги, журналы и газеты искренне признают, что общественное мнение в стране приняло неверное направление. Сожаление, которое выразила Великобритания в Вашингтонском договоре в связи с ускользнувшими крейсерами конфедератов – все, что мог просить в качестве моральной компенсации воодушевленный народ, сознающий свою силу. Что касается денежной компенсации, наше дело, и без того достаточно сильное, оказалось полностью подтверждено решениями арбитража.

Провал Макклеллана в Пенсильвании и бесславная кампания Поупа, завершившаяся сокрушительным поражением во второй битве при Булл-Ран летом 1862 года, произвели сильное впечатление на английские власти. Переписка между Палмерстоном и Расселом показывает, что они были почти готовы выступить в кабинете с предложением о том, чтобы Англия проявила инициативу и предложила Франции, России и другим государствам присоединиться к ней с целью своего рода вмешательства в происходящую в Америке борьбу. Федералы «получили очень серьезный удар», написал 14 сентября премьер-министр. Если Вашингтон или Балтимор «попадут в руки конфедератов», что «не выглядит совершенно невероятным», то не следует ли Англии и Франции «обратиться к враждующим сторонам и рекомендовать разрешение разногласий на основе разделения»? Рассел отвечал: «Согласен, что настало время предложить правительству Соединенных Штатов посредничество с перспективой признания конфедератов. Согласен и с тем, что в случае неудачи нам следует признать Южные Штаты как независимое государство». Более того, он предложил провести заседание кабинета и, если согласие будет достигнуто, призвать вмешаться в конфликт в первую очередь Франции, а затем, «от имени Англии и Франции – России и другим государствам». Когда Палмерстон отвечал на это письмо, он следил за Энтитемской кампанией и думал, что если федералы потерпят «тяжелое поражение», то это станет удачным моментом для развития проекта посредничества; но если они «достойно проявят себя в этом деле, мы можем некоторое время подождать и посмотреть, как будут развиваться события дальше».

Гладстон, канцлер Казначейства и третье по значимости лицо в кабинете, был хорошо осведомлен о позиции Палмерстона и Рассела и, будучи уверенным, что она может превратиться в политику правительства, предсказал подобное развитие событий, выступая 7 октября в Ньюкасле, где воодушевленно выразил взгляды премьер-министра, министра иностранных дел, а также большинства представителей аристократии и верхнего среднего класса. «Нет сомнений, – заявил он, – что Джефферсон Дэвис и другие лидеры Юга создали армию; судя по всему, они создают флот; и они создали еще нечто большее – они создают государство. Мы уверенно предвидим успех Южных Штатов в отношении их отделения от Севера».

Обмен конфиденциальными письмами между членами кабинета министров – совсем не то, что публичное официальное заявление о политическом курсе, который еще толком не определен. Вскоре после речи Гладстона стало ясно, что он совершил опрометчивый поступок. Однако в какой-то момент Палмерстон и Рассел склонялись к мысли предложить посредничество и, вероятно, затем признать независимость Конфедеративных Штатов. Тринадцатого октября Рассел направил коллегам конфиденциальный меморандум, в котором поставил вопрос, «не следует ли Европе в самой дружественной и умиротворяющей манере предложить обеим сторонам согласиться на прекращение огня».

К счастью для Севера, среди министров не было единого мнения, и выступление Гладстона спровоцировало сэра Джорджа Корнуолла Льюиса, члена кабинета, по рангу не уступающего канцлеру Казначейства, на заочную полемику. Выступая 14 октября в своем избирательном округе, он, в сущности, заявил, что для признания Южных Штатов еще не пришло время. Затем он распространил среди коллег в кабинете министров свой конфиденциальный меморандум с возражениями на циркуляр графа Рассела.

Заседание кабинета было назначено на 23 октября, но накануне премьер-министр, находившийся в своем поместье, передумал и решил не приезжать в Лондон. Поскольку официальное заседание не состоялось, вместо него произошел неформальный обмен мнениями между собравшимися членами кабинета. Рассел и Гладстон высказывались в пользу того или иного рода вмешательства, остальные придерживались позиции, выраженной Льюисом. В тот же день у Адамса была назначена встреча с министром иностранных дел, которому посол сказал: «Если бы я полностью доверял мнению, которое сложилось у общества после недавнего выступления, мне бы уже было пора собирать дорожные сумки и чемоданы». «Его светлость, – продолжает Адамс пересказывать разговор, – сразу же понял намек и, хотя и попытался оправдать мистера Гладстона, на самом деле признал, что лорд Палмерстон и другие члены кабинета сожалеют о его поступке. Он не может дезавуировать мнения мистера Гладстона, ибо, насколько он их понимает, они отличаются от тех, что приписывает ему публика. Мистер Гладстон уже высказал желание отмежеваться от них, о чем он даже написал лорду Палмерстону… Его светлость сказал, что правительство продолжает придерживаться политики строгого нейтралитета и невмешательства в происходящую борьбу. Но он не может предсказать, что произойдет через месяц. Я уточнил, правильно ли я понял, что в данный момент политика неизменна. Он ответил: “Да”».

В это время император Франции пытался завоевать Мексику и посадить на ее трон европейского монарха. Ради успеха своей мексиканской политики и удовлетворения потребности французской промышленности в хлопке он благосклонно относился к Южной Конфедерации. 30 октября 1862 года он через своих послов в Санкт-Петербурге и Лондоне предложил идею о том, чтобы три правительства «оказали влияние на Вашингтон и на конфедератов с целью заключения перемирия на шесть месяцев».

Граф Рассел проявил осмотрительность, предупредив Адамса о том, что не может предсказать, что произойдет через месяц. В ноябре[599] на заседании кабинета он представил предложение императора. Уже было известно, что Россия, находящаяся в дружеских отношениях с Севером, отказалась участвовать в посредничестве, но Рассел советовал предложение Франции принять. Льюис так описал это заседание: «Палмерстон поддержал лорда Джона, но не сказал ничего особенного… Предложение представили в кабинете, который разнес его на куски. Каждый из присутствующих бросил в него камень большего или меньшего размера, за исключением Палмерстона, который его поддержал, [и еще двух, ] кто не высказал своего мнения. Принципиальное возражение вызвала идея перемирия на шесть месяцев на суше и на море, в том числе приостановка торговой блокады как предлагающая слишком неравноправные условия. Это было настолько в пользу Юга, что Север просто никак не мог бы с этим согласиться. Спустя некоторое время Палмерстон понял, что кабинет в целом настроен против предложения, и капитулировал. Не думаю, что его поддержка была искренней: он не проявлял особой энергии». Гладстон тоже сделал запись: «Дело Соединенных Штатов закончено, и не к лучшему. Лорд Рассел обратился в бегство. Он уступил в этом сражении, не оказав сильного сопротивления… Палмерстон оказал предложению Рассела слабую и неискреннюю поддержку».[600]

Спустя два месяца император предложил своему правительству самостоятельно выступить посредником между двумя воюющими сторонами. Он был доволен сокрушительным разгромом при Фредериксберге, поскольку оно подтверждало распространенное в Европе мнение, что дело Севера безнадежно. Тем временем положение в хлопчатобумажной промышленности, которое и без того было тяжелым, с наступлением зимы еще больше обострилось. Более сотни тысяч рабочих только в одном департаменте остались без работы, впали в состояние крайней нищеты и существовали, как отмечалось в одном докладе, лишь за счет того, что по ночам бродили от дома к дому и не выпрашивали, а скорее требовали подаяния». 9 января император продиктовал депешу, в которой вежливо и дипломатично предложил дружеское посредничество своего правительства двум сторонам, не упоминая при этом о заключении перемирия, про которое говорилось в его предыдущем предложении. Послание ушло по обычным дипломатическим каналам и 3 февраля 1863 года посол Франции в Вашингтоне передал его Сьюарду, который через три дня, действуя согласно указаниям президента, отклонил его в вежливом, аргументированном и деликатном письме. Императору не хватило смелости пойти дальше в интервенционистской политике без взаимодействия с Великобританией, которая последовательно от этого уклонялась.

Прокламация Линкольна об освобождении рабов была воспринята за границей холодно и с подозрением. Правящие классы Англии, чьи органы печати в 1861 году трубили, что если Север будет вести подобную борьбу, то получит их полную поддержку, не увидели в прокламации ничего, кроме попытки спровоцировать восстание рабов. Но друзья Севера ее оценили. Джон Стюарт Милль писал, что ни один американец не радуется этому больше, чем он; Джон Брайт воскликнул: «Я аплодирую этой прокламации».[601] Эти высказывания стали прелюдией к подъему антирабовладельческих настроений в конце 1862 года. Когда стало известно, что президентский курс на освобождение подтверждается дополнительной прокламацией от 1 января, демонстрации в его поддержку оказались активнее, чем в поддержку какого-либо иного движения после выступлений за отмену налога на зерно. Депутация от Общества эмансипации ожидала американского посла, чтобы передать президенту Линкольну свои самые горячие поздравления; преподобный Ньюман Холл, один из выступавших, заверил, что «ведущие газеты на самом деле не выражают мнения масс». В воскресенье проповедник Чарлз Сперджен выступил перед несколькими тысячами своих прихожан: «Сейчас, Господи, все наши мысли направлены за океан, где происходит ужасный конфликт, о котором мы не знали что сказать. Но теперь голос свободы показывает, где правда. Мы молим, дабы Ты ниспослал успех этой славной прокламации свободы, которая донеслась до нас из-за океана. Мы очень опасались, что у наших братьев не столь серьезные намерения, что они не решатся на это. Рабство и плеть не могут вызывать нашего сочувствия. Господь да благословит и укрепит Север, да ниспошлет победу его оружию». Огромный сход приветствовал этот призыв энергичным «Аминь!». Повсеместно происходили публичные собрания. Герцог Аргайл и Милнер Гибсон, оба члены кабинета министров, выступили с речами, выражающими «растущую уверенность в разрешении американского вопроса и его отношения к рабству». Позитивная реакция была отмечена даже в Ливерпуле – городе, где было столько радости в связи с выходом «Алабамы» в море. Бристоль, последний порт Великобритании, который отказался от работорговли, обратился к президенту со словами уважения и симпатии. Местом самой горячей демонстрации чувств, какую только видел Лондон со дней Лиги против хлебных законов, стал 29 января Эксетер-холл. Собралась такая толпа, что один митинг пришлось проводить в нижнем зале, а другой – на открытом воздухе. В просторном зале упоминание Джефферсона Дэвиса встречалось неодобрительными криками, а имя Авраама Линкольна – взрывами энтузиазма; публика вскакивала на ноги, размахивая шляпами и платками. Принятые резолюции демонстрируют рассудительность и дружеские чувства. В тот же вечер на массовом митинге в Брэдфорде, графство Йоркшир, было заявлено, что «любое вмешательство, физическое или моральное, в пользу рабовладельческого государства будет считаться позором». Встреча завершилась троекратным «ура» президенту Линкольну. Массовый митинг в Глостершире направил сочувственное обращение к президенту, в котором высказывалось сожаление о «явном участии англичан в тайном оснащении военных кораблей для Южных Штатов». «Все, с кем я сейчас встречаюсь, – заявил Джон Брайт, – говорят: общественное мнение претерпевает значительные изменения».

Массовые митинги продолжались и в феврале; на них принимались сходные резолюции. Собрания происходили в Лидсе, Бате, Эдинбурге, Пейсли, Карлайле, Бирмингеме, Манчестере, Ливерпуле, Мертир-Тидвиле и многих других местах. Собрание граждан Глазго передало президенту в обращении: «Мы уважаем и поздравляем вас». В Лондоне 26 марта прошло собрание квалифицированных рабочих, созванное тред-юнионами. Его вел Джон Брайт, выступивший с пламенной речью, в которой объяснил смысл собрания и дух их обращения к Аврааму Линкольну. «Привилегии содрогнулись, – сказал он, – ведь многое может произойти в старушке Европе, если этот великий эксперимент увенчается успехом. Но у вас, рабочих, у вас, мечтающих о лучших временах, у вас, медленно и с трудом пробивающихся к свету, не должно возникать чувства зависти к стране, которой угрожают великие державы мира, но в которой труд пользуется величайшим почетом и где он получает достойнейшее вознаграждение». Эта опасная борьба, продолжал он, идет между двумя сторонами, в одной из которых «труд уважается больше, чем где-либо в мире», а в другой «труд подвергается унижениям, а трудящийся превращен в раба». Завершил он свое выступление пророческими словами: «Бесстрастная история поведает, что когда ваши политики были враждебны или сохраняли холодный нейтралитет, когда многие ваши богачи предавались разврату, когда ваша пресса – которой следовало направлять и защищать – в основном была настроена предательски, когда судьба целого континента и его огромного населения была в опасности, вы стояли за свободу с неколебимой верой в то, что Господь в своей бесконечной милости когда-нибудь сделает ее достоянием всех своих чад».

Интересно посмотреть на выражение мнений благородной публики глазами Адамса. Он записывал в дневнике: «17 января 1863. Вполне очевидно, что настроения многих людей сильно разворачиваются в нашу сторону… 30 января. Здесь ситуация улучшается. Сообщают, что манифестация, которая прошла вчера вечером в Эксетер-холле, была одной из самых экстраординарных из всех, происходивших в Лондоне, и вполне убедительно подтверждает настроения среднего класса как здесь, так и повсюду. Она не изменит настроений высших классов, но как-то повлияет на сдержанность их проявлений». Говоря о большой и респектабельной делегации представителей Британского и зарубежного общества против рабства, он отметил: «Они покинули меня с дружескими рукопожатиями, что говорит о сильных чувствах в глубине души. Это не вялое безразличие аристократии, а подлинная английская сердечность людей доброй воли». 26 февраля он записал: «В народе по-прежнему сильные настроения за нас».

Эти демонстрации показывают, какими мощными аргументами в пользу Севера стали прокламация об освобождении и организованная агитация против рабства. Те англичане, которые раньше держали сторону Юга, теперь превращались, исходя из логики событий, в апологетов рабства. Times представила в его защиту библейский аргумент и пересказала историю Павла и Онисима языком и стилем плантатора-южанина. Рабство, говорилось в ней, не больше противоречит евангельскому духу, чем изысканная пища, пурпур и тонкое белье. О прокламации было сказано, что Линкольн, стремясь вызвать энтузиазм масс, «призывает на помощь отвратительную уловку – восстание рабов. Египет разрушен, но его сердце окаменело, и он не отпустит свой народ». Saturday Review настаивала, что законы, данные с небес, как записано в Ветхом Завете, санкционируют и защищают собственность в виде рабов. А «американский законодатель не только конфискует рабов у своего соседа, но и призывает раба перерезать глотку своему господину. Нет нужды ссылаться на примеры из Ветхого Завета… Святой Павел отправляет Онисима, беглого раба, к его господину Филимону; то есть без согласия господина никто, даже апостол, не вправе освободить раба. Но то, что не мог сделать св. Павел, берется совершить Авраам Линкольн». Далее газета характеризует движение, которое облагородило простой народ Англии, как «карнавал лицемерного возбуждения во имя божественного права на восстание и кровопролитие». Газеты Times и Saturday Review, по мнению журнала Spectator, представляют собой «вершины английского ума», и их аргументация обнажает узы симпатии, существовавшие между двумя группами аристократов-землевладельцев по обе стороны океана. Благородные южане, благодаря системе организации труда, избавлены от мелочных забот о заработке, и тем самым имеют возможность проявлять открытое и щедрое гостеприимство и посвящать свободное время обществу и политике, в чем находят своеобразную общность жизни, вкусов и целей с английскими аристократами, которые, в свою очередь, стали благосклонно относиться к Южной Конфедерации, желать ей успеха и, в итоге, защищать рабство.

В своих симпатиях Северу отказывали и многие видные литературные деятели. Грот, который ценил греческую демократию и мог оправдывать ее крайности в Афинах, язвительно критиковал северян, поскольку они настаивали, что Англия нарушила объявленный ею нейтралитет, а их протесты не излагались вежливым и изысканным языком. Карлейль, получивший первые деньги за свою «Французскую революцию» (French Revolution) из Бостона, когда «из Англии не поступило ни пенса», и бывший глубоко признателен за все, что из этого следовало, не испытывал никаких дружественных чувств к Северу. «Ни одна война, развязанная в мое время, – говорил он, – не казалась мне столь чудовищной глупостью. Что касается меня, я в какой-то степени нейтрален». Он сравнивал войну с «дымящим камином, охваченным пламенем», а когда его попросили написать что-нибудь по поводу конфликта, он сочинил притчу «Американская Илиада в зародыше» (Ilias Americana in Nuce):

Петр с Севера (Павлу с Юга): Павел, ты возмутительный прохвост. Я узнал, что ты нанимаешь слуг пожизненно, а не на месяц или год, как я. Ты попадешь прямиком в ад, ты…

Павел: Верные слова, Петр. Я рискую. Я готов рискнуть. Ты нанимай себе слуг на месяц или на день и отправляйся прямо в рай; мне же оставь мой способ.

Петр: Ни за что! Сначала я вышибу тебе мозги! (И с тех пор очень старается, но ничего не получается.)

От Диккенса, который привнес смех и слезы в каждый дом от Атлантики до реки Миссури и которого любили в свободных штатах так, как мало кого из писателей, можно было ожидать, судя по страстному обличению рабства в его «Американских заметках», что в начатой битве он видит торжество справедливости. Но когда его друг весной 1863 года вернулся из Америки с уверениями, что Север в конце концов победит, он расценил это как «безобидную галлюцинацию». Косвенно и неумышленно он внес свой вклад в отношение английских высших классов к делу Севера, поскольку его карикатурные изображения персонажей в «Мартине Чезлвите» рассматривались как реалистичные изображения мужчин и женщин, не готовых идти на риск ради единства и свободы. А вот у Энтони Троллопа была «полная уверенность», что «Север победит».[602] И Теннисон, народный поэт, хотя и был исполнен вполне понятного ужаса перед войной, вдохновлялся надеждой на отмену рабства и с энтузиазмом распевал:

Слава, слава, аллилуйя!

Душа идет вперед.

Наиболее значимым во всем спектре английских настроений весной 1863 года было ощущение наших друзей, что дело Севера совершенно безнадежно. Королева Виктория и Дизраэли были уверены, что Союз уже не восстановить.[603] Известие о катастрофе Хукера укрепило эту уверенность. Затем пришла весть о вторжении Ли в Пенсильванию, породив множество слухов о том, что Англия и Франция готовятся к интервенции. На разнообразных собраниях делались попытки поддержать и укрепить мысли о возможности признания Южной Конфедерации. Этот курс приветствовали на митингах в Манчестере, Престоне, Шеффилде и некоторых других городах, но были и другие митинги, протестующие против любого вмешательства.

5 апреля 1863 года граф Рассел остановил строительство «Александры» – канонерки, которую заложили в Биркенхеде для Южной Конфедерации. Его действия были оспорены, но хотя решение Суда Казначейства оказалось не в пользу английского правительства, дело в силу разных юридических причин продолжало кочевать по инстанциям, в результате чего судно так и не попало в руки конфедератов для использования против американского торгового флота.

Здесь нет необходимости рассматривать ход министерских и парламентских дискуссий весной и летом 1863 года, однако надо констатировать явный перелом в настроениях англичан после побед при Геттисберге и Виксберге, известия о которых достигли Европы во второй половине июля.

Тем временем на верфи Лэрдов в Биркенхеде продолжалось строительство двух паровых таранных броненосцев, предназначенных для конфедератов. Адамс настойчиво обращал внимание графа Рассела на это обстоятельство и снабжал его доказательствами, добываемыми Дадли, нашим консулом в Ливерпуле, которые проясняли характер и назначение этих судов. На основании этих документов Рассел добросовестно выяснял, для кого именно изготавливаются эти суда; он намеревался приостановить их строительство, если для такого решения появятся законные основания. Об их строительстве было известно всем; газета Times писала, что «девяносто девять из ста человек уверены, что эти паровые таранные суда рано или поздно будут вести враждебные действия против федералов». Капитан Баллок, способный военно-морской представитель Южной Конфедерации, заключивший контракты на постройку этих боевых кораблей (как и «Алабамы») и хорошо информированный об аресте «Александры», хитроумно вел дела во взаимодействии с господами Лэрдами. В палате общин упомянули, что они изготавливаются для императора Франции, и Палмерстон был склонен поверить; когда обнаружилось, что для этого нет никаких оснований, английскому правительству сообщили, что они предназначаются египетскому вице-королю, что в свою очередь тоже было опровергнуто. Затем чиновникам, которые занимались этим вопросом, представили документы, согласно которым владельцем судов была некая французская коммерческая фирма. Юридические основания для этого были, поскольку Баллок, опасаясь захвата судов, еще в июне продал их французской фирме, которая обязалась продать их обратно, как только они окажутся вне пределов британской юрисдикции.

Граф Рассел распорядился, чтобы все факты, переданные ему, были тщательно рассмотрены юристами короны; в течение месяца те выдали два положительных заключения, согласно которым «свидетельства, представленные в суд», не подтверждают, что корабли предназначаются для конфедератов, с другой стороны, заявление о принадлежности их французским владельцам юридически подтверждается: следовательно, они не могут советовать правительству задержать корабли. Рассел этим не удовлетворился и продолжил расследование, используя все средства, чтобы установить истину. Несмотря на подозрения, он не смог опровергнуть документальные подтверждения заказа кораблей парижской торговой фирмой. В результате 1 сентября он написал Адамсу, что правительство не может никаким образом вмешаться в судьбу этих кораблей, но пообещал, что будет внимательно следить за ситуацией в полной готовности арестовать их, если появятся достоверные свидетельства, опровергающие их нынешний статус. В это время он находился в своем поместье в Шотландии, так что письмо попало к Адамсу только в четыре часа дня 4 сентября.

Тем временем и наш посол вернулся с отдыха в Шотландии, где дружески общался с членами правительства; оказавшись в Лондоне, он сразу же столкнулся с критически важным вопросом о броненосцах, один из которых, как небезосновательно полагал Дадли, мог в любой момент выйти в море. 3 сентября Адамс написал письмо Расселу, приложив новые письменные показания, доказывающие, что нет никаких разумных оснований сомневаться в том, что суда предназначаются флоту конфедератов. На следующий день, узнав от Дадли, что одно из них готово к плаванию, он направил в Министерство иностранных дел «последний серьезный протест против совершения столь враждебного акта в отношении дружественного государства». Вскоре после этого и Адамс получил письмо, отправленное ему Расселом 1 сентября, которое, как он записал в дневнике, «меня глубоко взволновало. Я ясно представил, какая коллизия может из этого выйти. Впрочем, я не должен ничего делать, чтобы приблизить ее, но обязан должным образом защищать честь моей страны. Вопрос должен быть решен, как он того заслуживает, перед всем миром. Мрачные перспективы для бедной Америки». После ночи, проведенной в подобных размышлениях, «мои мысли целиком заняты этим кризисом… Я решил направить лорду Расселу еще одно послание. Я составил его с целью хотя бы оттянуть время перед неизбежным». Вот это его знаменитое послание от 5 сентября: «Милорд, – написал он, – в данный момент, когда один из броненосцев готов покинуть королевство с целями, враждебными Соединенным Штатам… нет необходимости объяснять, насколько глубоко я сожалею о решении, к которому пришло правительство Ее Величества. Я не могу расценить это иначе, как фактическое предоставление королевством полной свободы мятежникам» для нападения на Нью-Йорк, Бостон и Портленд и прорыва блокады.

Однако 1 сентября Рассел сделал гораздо больше, чем написал Адамсу. Лэйард, заместитель министра иностранных дел, находившийся в Лондоне, написал в этот день в Казначейство: «Мне указано лордом Расселом обратиться к вам с просьбой поставить в известность лордов-комиссионеров Казначейства Ее Величества о наличии подозрений в отношении известных броненосцев в Биркенхеде. Если будут получены достаточные сведения, на основании которых можно сделать заключение, что они предназначаются для Конфедеративных Штатов, лорд Рассел считает, что корабли должны быть задержаны для дальнейшего расследования». Несомненно, для Рассела имело значение воспоминание о том, что его провели в случае с «Алабамой», и 3 сентября он дал распоряжение не выпускать броненосцы в море. В этот день он писал из шотландского Миклюра: «Мой дорогой Палмерстон, поведение джентльменов, которые заказали два броненосца в Биркенхеде, настолько подозрительно, что я считаю необходимым дать распоряжении о задержании судов. Заместитель генерального прокурора в курсе, и он согласен, что это – необходимая политическая мера, хотя и не строго в рамках закона. Нам следует изучить законы и, если окажется, что придется возмещать убытки, то поступить в согласии с мнением, распространенным как здесь, так и в Америке, что такого рода нейтральную враждебность не следует допускать без попытки как-то ее предотвратить. Если вы против, прошу назначить заседание кабинета в следующий вторник или среду, 8 или 9 сентября». Палмерстон не стал возражать и, соответственно, назначать заседание кабинета министров. Но Рассел, не ожидая неторопливой почты или одобрения премьер-министра, в тот же день, 3 августа, передал Лэйарду телеграфом указание задержать броненосцы, «как только появятся основания полагать, что они готовятся к выходу в море, и не выпускать до дальнейших распоряжений». 4 сентября он писал Адамсу, что «вопрос поставлен под серьезный и внимательный контроль со стороны правительства Ее Величества», но это письмо Адамс получил, уже отправив свое, в котором подчеркнул: «Будет излишним с моей стороны давать вашей светлости понять, что это – война». 5 сентября Рассел дал указание «предотвратить выход судов из Ливерпуля» для ходовых испытаний «либо под каким-то иным предлогом… пока не будут получены удовлетворительные подтверждения о месте их назначения», и в тот же день отправил конфиденциальное сообщение поверенному в делах в Вашингтоне с просьбой уведомить государственного секретаря Сьюарда, что им запрещен выход из порта (но по какой-то необъяснимой причине Адамсу он сообщил об этой акции лишь спустя три дня).

Затем Министерство иностранных дел для полной уверенности провело систематическое и тщательное расследование, которое показало, что французские заказчики – ширма, и броненосцы предназначаются для конфедератов. 8 октября по распоряжению лорда Рассела было арестовано наиболее близкое к завершению строительства судно, а на следующий день «широкой стрелой» (английским правительственным клеймом) было помечено и второе. Судостроительная компания была раздражена этими акциями, ее работники выражали недовольство. Чтобы предотвратить любые попытки вызволить корабли, их взяли под охрану британские военные моряки. Вопрос о конфискации не рассматривался: ни правительство, ни владельцы не хотели испытывать судьбу в судебных инстанциях. В итоге в качестве наилучшего выхода из сложной ситуации корабли были приобретены Адмиралтейством.

«Задержание этих броненосцев – вопрос жизни и смерти», – записал Фокс, заместитель военно-морского министра.[604] Это действительно были грозные боевые корабли, и если бы им удалось уйти, они наверняка бы способствовали снятию блокады Чарлстона и Уилмингтона; а поскольку блокада, все больше доказывающая свою эффективность, была мощным оружием северян, ущерб мог быть неисчислимым – даже свести на нет значение побед при Геттисберге и Виксберге. Баллок надеялся, что «наши броненосцы [смогут] отогнать блокирующий флот от берегов любой гавани… подняться по Потомаку… сделать Вашингтон непригодным для обороны», а также обложить контрибуцией Портсмут (Нью-Гэмпшир) и Филадельфию. Граф Рассел своими добросовестными и решительными действиями спас Север от таких неприятностей и тем самым предотвратил войну между Соединенными Штатами и Великобританией, к порогу которой подвели их энергия Баллока и алчность фирмы биркенхедских кораблестроителей. Арест таранных кораблей нанес серьезный удар делу конфедератов.[605]

Бенджамин, государственный секретарь Конфедеративных Штатов, в начале января написал Слайделлу, что «граф Рассел грубо обращается с Мэйсоном»; в марте он отметил «быстрое нарастание раздражения против Великобритании»; в июне позволил себе почти бранные слова в адрес английского правительства; 4 августа писал Мэйсону, что президент, узнав о последних дебатах в палате общин, пришел к выводу, что Англия не намерена признавать Конфедерацию, и дает ему указание считать свою миссию законченной и покинуть Лондон. Мэйсон получил это сообщение 14 сентября, и через неделю, проконсультировавшись со Слайделлом, уведомил графа Рассела, что в согласии с полученными инструкциями должен завершить свою миссию. Джефферсон Дэвис в декабрьском послании к конгрессу дал выход своей «неудовлетворенности поведением британского правительства»; среди множества нанесенных обид он назвал уважение блокады, введенной федералами, и захват броненосцев.

Хотя Англия относилась к нам не совсем так, как мы относились к ней во время Крымской войны, следует иметь в виду, что «нашим единственным доброжелателем в Европе» была Россия, и что курс британского правительства, по контрасту с французским, оставался почти на грани дружелюбного. Действительно, Англия стала непреодолимой преградой для признания Конфедеративных Штатов Францией и другими европейскими державами. В то время как английский кабинет министров с сожалением наблюдал за британскими торговцами и кораблестроителями, которые, продавая Югу оружие, боеприпасы и корабли, ставили правительство в крайне неловкое положение в его отношениях с Соединенными Штатами, Луи Наполеон сам предлагал конфедератам построить во Франции два броненосца и четыре быстроходных рейдера, намекая, что они могут быть там же оснащены и вооружены. Но эти суда никогда не вышли в море под флагом Конфедерации, и в ноябре 1863 года император изменил свое отношение к американской войне. Если Рассел отказался встречаться с представителем Конфедерации Мэйсоном уже после их первой встречи (вскоре после его прибытия в феврале 1862 года), а Палмерстон виделся с ним лишь однажды, когда уже опасность иностранного вмешательства миновала, то император провел три встречи со Слайделлом, а министр иностранных дел, другие члены императорского кабинета министров и придворные поддерживали с ним постоянные отношения. Более того, Луи Наполеон завоевал Мексику и посадил на трон европейского монарха.[606]

VIII

Север, благодаря превосходящим ресурсам, обладая более крупными и не менее дисциплинированными армиями, чем у Юга, к тому же имеющими лучшее снаряжение и снабжение и не менее способное командование, что можно было утверждать после Геттисберга и Виксберга, уже был уверен в окончательной победе, для обеспечения которой требовались настойчивость, терпение, готовность жертвовать людьми и деньгами, поскольку не утративший боевого духа народ Юга был готов продолжать сопротивление. Но приток волонтеров практически прекратился, и только весьма жесткие меры по набору в армию могли покрыть потребность в людских ресурсах. Такие меры противоречили духу и нравам народа и не могли быть осуществлены, если бы правительство не оперлось на общественную поддержку. В том, что президент обязательно ее получит, можно было усомниться, наблюдая события в Нью-Йорке вскоре после побед под Геттисбергом и Виксбергом.

В ходе набора призывников во исполнение Закона о воинской повинности от 3 марта 1863 года время от времени возникали волнения, которые быстро затухали, оставаясь явлениями местного масштаба, еще не свидетельствовавшими о массовых и насильственных выступлениях против политики принудительного призыва, принятой федеральным правительством. Согласно принятому закону новый призыв начался 7 июля в Род-Айленде, на следующий день – в Массачусетсе и далее в других местах; в субботу 11 июля должен был начаться призыв в городе Нью-Йорке. О массовом недовольстве призывом было известно, расползались тревожные слухи, большая толпа собралась у офиса начальника военной полиции, но в субботу набор происходил без каких-то волнений; настроение было преимущественно оптимистическим. Однако в опубликованных в воскресных газетах списках бросалось в глаза, что подавляющую долю призывников составляют ремесленники и рабочие. Выяснились практические результаты призыва, а заодно – результаты предоставления освобождения от военной службы, оговоренные Законом о всеобщей трехлетней воинской повинности. Те, кого уже призвали, и те, кому это предстояло в ближайшие дни, взволновались, а затем разозлились. Толпы принялись обсуждать условия освобождения от службы; видные демократы заявляли о неконституционности этого процесса. Главной причиной недовольства стал пункт, позволяющий человеку купить себе освобождение за 300 долларов. Это было оговорено в законе в то время, когда названная сумма считалась достаточно заманчивой, чтобы обеспечить наем заместителя. Но из-за постоянного падения покупательной стоимости бумажных денег, роста спроса на рабочую силу и заработных плат, дорожающей стоимости жизни за такие деньги солдата купить уже было нельзя. Таким образом, «выкуп» был заклеймен как недостойный прием, позволявший богатым дешево отделаться от армии, в то время как бедные были вынуждены нести свою ношу. К концу этого дня, полного интенсивных слухов и нарастающего возбуждения, публика пришла к мысли, что призыв несправедлив и ему нужно оказать сопротивление.

Наступило утро понедельника.[607] Зная о волнениях в городе, власти приняли определенные меры предосторожности. Вскоре после семи утра начальник военной полиции распорядился открыть призывной пункт Девятого округа, на углу Третьей авеню и Сорок шестой улицы, и подготовиться к продолжению набора. На стол водрузили колесо. На него поместили скрученные в трубочки листочки с фамилиями призывников. Призыву подлежала пятая часть призывников. Все они, если были физически и психически годны к прохождению службы, если не имели законных оснований на отсрочку по каким-то иным причинам и если не могли заплатить триста долларов в качестве «выкупа», должны были уйти в армию на три года или до окончания войны. В десять утра колесо начало крутиться, и с каждым поворотом человек с повязкой на глазах брал свернутый листок с фамилией; начальник военной полиции зачитывал ее перед относительно спокойно ведущей себя толпой ремесленников и рабочих, заполнивших зал. В течение получаса все шло своим чередом. Уже было зачитано около сотни фамилий, когда на улице раздался пистолетный выстрел и в окна и двери призывного пункта полетел град кирпичных обломков и булыжников. Дело в том, что с самого утра перед зданием собралась толпа в несколько тысяч человек. Рабочие городской железной дороги и многих мануфактур из верхней части города бросили работу и отправились маршем по улицам, по пути уговаривая или заставляя других присоединяться к ним. Когда их силы стали представлять собой уже небольшую армию, они в едином порыве ринулись туда, где происходил набор, атаковали здание и завладели им, выгнав начальника полиции и его помощников. Они переломали мебель, залили пол скипидаром и подожгли помещение. Вскоре пожар охватил не только это, но и соседние здания. Для того чтобы разобраться в происходящем, прибыл начальник полиции; он был не в форме, но его узнали, поймали и начали жестоко избивать; только благодаря недюжинной смелости ему удалось вырваться и остаться в живых. К месту событий поспешила стража из Корпуса ветеранов, но плотная толпа бунтовщиков, которая уже заполонила улицы в двух кварталах от горящих зданий, остановила их градом камней. Солдаты открыли огонь по толпе, но его воздействие было невелико, поскольку они значительно уступали в численности. Бунтовщики вырывали у них ружья, многих сильно избили. Появился усиленный отряд полиции, его тоже встретил град камней. Полицейские с дубинками и револьверами тоже не справились с толпой и через несколько минут вынуждены были отступить перед превосходящими силами.

Осмелевшая после этих побед толпа принялась беспорядочно бродить по городу, особую ярость проявляя в отношении аболиционистов и чернокожих, за освобождение которых людей забирали воевать. Во вторник беспорядки усилились: в толпы бунтарей затесались воры и бандиты, намеревавшиеся заняться грабежами. Но власти уже предприняли эффективные меры противодействия. В среду было объявлено, что набор в армию приостановлен, после чего многие разошлись по домам. В это же время полки ополчения, направленные в Пенсильванию для обороны от войск Ли, начали прибывать в Нью-Йорк и принимать жесткие меры для подавления бунта. Усилиями Седьмого полка ополчения и других подразделений, прибывших из Пенсильвании, которые действовали совместно с пехотой и кавалерии регулярной армии, к вечеру среды порядок был в целом восстановлен. В четверг были подавлены последние остатки мятежа.[608]

Но набор был прерван лишь временно. В дальнейшем власти стали применять строгие меры предосторожности. В Нью-Йорк из Потомакской армии были направлены «отборные войска, включая кадровые» – десять тысяч пехоты и три артиллерийские батареи. В боевую готовность была приведена Первая дивизия национальной гвардии штата Нью-Йорк; губернатор призывал и советовал гражданам подчиниться исполнению закона конгресса. 19 августа набор возобновился и продолжался уже совершенно спокойно. Он прошел по всей стране и, хотя в итоге новобранцев оказалось не очень много из-за частых освобождений по закону и большого количества тех, кто откупался от армии деньгами, он стимулировал появление новой волны волонтеров, получавших теперь помимо премий, положенных от государства, различного рода дополнительные выплаты от штатов, округов и городов. Таким образом, установленная квота призыва была практически заполнена.[609]

Через десять дней после сражения при Геттисберге Ли, как мы уже видели, ушел за Потомак в Виргинию. Мид не спешил его догонять. Он маневрировал, периодически войска вступали в перестрелки и боевое соприкосновение, но до генерального сражения дело не дошло. Линкольн стал разуверяться в напористости генерала. «Я не верю, что Мид атакует Ли, – говорил он, – ничто об этом не свидетельствует. По-моему, у него никогда уже не будет шанса, который он упустил. С тех пор он все только затягивает».[610] 21 сентября Линкольн откровенничал с Уэллсом: «Все та же старая история Потомакской армии, – сказал он. – Немощность, неэффективность – нежелание делать – защищаем столицу… Ужасна, ужасна эта слабость, это безразличие наших потомакских генералов, имеющих такую армию прекрасных и храбрых солдат».[611] 16 октября Линкольн дал Миду приказ действовать. «Если генерал Мид, – написал он Халлеку, – сможет теперь атаковать Ли… и сделает это с присущими ему, его офицерам и солдатам мужеством и умением, в случае успеха вся слава достанется ему, а в случае поражения вся вина будет возложена на меня».[612]

Частная корреспонденция Мида выявляет робость и нерешительность, которые трудно ожидать от человека, известного как «боевой генерал». Он постоянно занимался передислокацией войск, не желая вступать в сражение с Ли, пока не займет благоприятную позицию. Причину этой чрезмерной осторожности, так контрастирующей с его поведением в качестве командующего дивизией и корпусом, критиковавшего главнокомандующего за аналогичный недостаток, можно объяснить различием ответственности начальника и свободы подчиненного; возможно, Мид перестал быть тем, кто выиграл Геттисбергскую кампанию, стресс этих дней истрепал его нервы и пригасил агрессивность. Если вспомнить его замечание, что за те десять дней он прожил тридцать лет жизни, можно принять и такое объяснение. Во всяком случае, в ходе этой кампании им не было сделано ничего для приближения окончания войны.

После сражения при Стоун-Ривер Роузкранс бездействовал почти шесть месяцев, восстанавливая армию, пополняя запасы и укрепляя оборону Мерфрисборо. Правительство призывало его активизироваться и настаивало, что ему следует вытеснить конфедератов из Теннесси и взять Чаттанугу. Вновь повторялась драма Макклеллана. Генерал жаловался на недостаток продовольствия, фуража, нарезных карабинов для конницы и вообще на сильное превосходство противника в кавалерии. В переписке со Стэнтоном и Халлеком он демонстрировал искусство ловкого спорщика. Наконец 24 июня он привел войска в движение и провел блестящую в стратегическом смысле кампанию, которая завершилась важными приобретениями для армии северян. Развивая моральный успех побед при Геттисберге и Виксберге, он обошел армию конфедератов под командованием Брэгга в центре Теннесси, провел свои войска по сильно пересеченной местности и, не имея необходимости вступать в бой, 9 сентября вошел в Чаттанугу, которая, наравне с Виксбергом и Геттисбергом, представляла один из трех наиболее стратегически важных пунктов Южной Конфедерации.

Роузкранс, воодушевленный успехом своей стратегии, полагал, что Брэгг отступает в южном направлении. Стремясь нанести конфедератам решающий удар, он приказал начать преследование; для этого ему нужно было перейти горы по нескольким, расположенным далеко один от другого, перевалам, и он распорядился разделить корпуса и дивизии. Однако у Брэгга не было и малейшего намерения отступать. Напротив, он решил напасть на противника. Его движение поставило Роузкранса в опасное положение и, как он позже писал, «сосредоточение армии стало вопросом жизни и смерти». В течение почти недели он прилагал к этому невероятные усилия, в результате которых 18 сентября армия вновь сосредоточилась, хотя и не без неудач. Недосып, опасение, что Брэгг может разгромить по отдельности его разрозненные части (сейчас некоторые полагают, что у генерала конфедератов была такая возможность), две ночи чрезвычайной тревоги за безопасность одного из его корпусов, – все это вместе лишило присутствия духа командующего армией Союза, который, по мнению его подчиненных, оказался «разбит» еще до того, как вступил в сражение, которое ему собирался навязать генерал конфедератов. Брэгг получил подкрепление в виде частей армии Джонстона, освободившихся после падения Виксберга, корпуса Бакнера из Ноксвилла и корпуса Лонгстрита из армии Северной Виргинии. Численно он уже превосходил оппонента и 19 сентября начал нерешительное наступление.

На следующий день произошло яростное и кровопролитное сражение при Чикамоге, «великое сражение на Западе». Оно могло бы закончиться ничейным исходом или победой армии Союза, поскольку оборонительная позиция и полевые укрепления компенсировали неравенство в живой силе, если бы у Роузкранса хватило самообладания. В его распоряжении была Камберлендская армия – опытные, бесстрашные воины, которые, как показывает история, при надлежащем руководстве были способны творить чудеса, но в данном случае приказы, исходящие от командования, вынуждали их к неоправданным жертвам, что, безусловно, не могло не подорвать боевой дух. Сражение шло с переменным успехом, но выполнение плохо продуманного и неудачного приказа командующего создало брешь в линии фронта, в которую ринулись конфедераты и, приведя в замешательство две дивизии и разгромив две другие, обратили солдат в паническое бегство. Роузкранс оказался в гуще отступающих и, опасаясь, что армия разбита наголову, поспешил в Чаттанугу, до которой было двенадцать-пятнадцать миль, чтобы принять меры для обороны города. Оттуда в пять вечера он отправил донесение Халлеку: «У нас серьезная катастрофа… Противник подавил нас, оттеснил справа, пробил по центру, рассеял войска». Генерал Джордж Г. Томас командовал левым крылом армии; со своими 25 000 он всю вторую половину дня отбивал атаки противника, вдвое превосходившего его в численности, и удерживал свои позиции с такой надежностью, что заслужил прозвание «Чикамогский утес». Позже, по приказу Роузкранса, Томас отступил к Чаттануге, где собирались остатки армии; город к этому времени был укреплен так, что взять его можно было только с помощью планомерной осады; к этому Брэгг немедленно и приступил.

Перед сражением у Чикамоги Гранту было направлено распоряжение перебросить подкрепление Роузкрансу от Виксберга, но потребовалась неделя, чтобы депеши дошли до него; две дивизии были уже в пути, две другие готовились отправиться следом. Всеми ими командовал Шерман. Но сообщение об этом еще не дошло до Вашингтона. Телеграммы от Роузкранса президенту и от Даны Стэнтону, в которых говорилось о необходимости срочной помощи, чтобы удержать Чаттанугу и линию Теннесси, были получены поздно вечером 23 сентября; Стэнтон, осознав необходимость срочных действий, созвал полуночное совещание. Линкольн, которому Джон Хэй доставил приглашение в летнюю резиденцию – «Солдатский дом», оседлал коня и лунной ночью поскакал в военное министерство, где, помимо министра и троих его подчиненных, находились Халлек, Сьюард и Чейз. Стэнтон предложил направить войска в Чаттанугу из Потомакской армии; президент и Халлек поначалу были против, но ему при поддержке Сьюарда и Чейза удалось их переубедить. В итоге решили, что если Мид не намерен выступать немедленно, то Роузкрансу следует отправить Одиннадцатый и Двенадцатый корпуса под командованием Хукера. После консультации с Мидом эти 16 000 бойцов были переброшены из Калпепер-Корт-Хаус (Виргиния) в Вашингтон по железной дороге, далее по железной дороге «Балтимор – Огайо» через Беллэйр, Колумбус, Индианаполис, Луисвилл и Нашвилл достигли реки Теннесси. Время передислокации – шесть суток для основной части войск – блестящее для того периода.

Кроме солдат, требовалось и нечто иное – найти другого командующего. Роузкранс после поражения при Чикамоге утратил не только всю свою душевную энергию, но и авторитет, стал еще более нерешительным, чем раньше, и показал себя неспособным справляться со сложностями сложившейся ситуации. Опасность представляла нехватка продовольствия; это могло привести к эвакуации Чаттануги. Конфедераты контролировали реку Теннесси и прямые хорошие гужевые дороги вдоль южного берега. Армия Союза контролировала северный берег, но караваны повозок со снабжением должны были двигаться длинными, кружными и опасными горными дорогами из Стивенсона и Бриджпорта, у которых было железнодорожное сообщение с Нашвиллом. И в лучшие времена эта линия коммуникаций была трудной, но с осенними дождями стала чрезвычайно ненадежной. Армия оказалась на грани голода. «Дороги, – писал Дана, – в таком состоянии, что повозки от Стивенсона до Чаттануги ползут восемь дней… продовольственные запасы почти истощены, но повозки вынуждены сбрасывать часть драгоценного груза, чтобы иметь возможность проехать… Продержаться здесь еще неделю без доставки продовольствия не видится возможным… На этом фоне практическая неспособность командующего просто поразительна… Его немощность кажется заразительной, всем очень трудно что-нибудь сделать».

За два дня до этой телеграммы впечатление, сложившееся в правительстве под влиянием донесений самого Роузкранса и информации, содержащейся в частых и обстоятельных сообщениях Даны, привело к решению назначить командующим всеми военными действиями на Западе (кроме тех, которыми руководил Бэнкс) генерала Гранта. Тот немедленно снял Роузкранса и назначил командующим Камберлендской армией Томаса, приказав ему в телеграмме, отправленной из Луисвилла, удержать Чаттанугу любой ценой. Томас ответил незамедлительно: «Будем удерживать город, пока не умрем с голода». Суровость этого обещания, показывающего, в каком бедственном положении находится гарнизон, на себе ощутили Уилсон и Дана, которые, проскакав 55 миль верхом, оказались в Чаттануге незадолго до полуночи. Во владениях капитана Хораса Портера им был предложен лучший возможный ужин – жареная галета с куском солонины и чашка армейского кофе без молока и сахара. Но людей все же накормили лучше, чем их лошадей, которым досталось по два кукурузных початка и ни клочка сена.[613]

Роузкранс, несомненно, имел в голове какой-то план по улучшению снабжения армии, но осуществить его ему не хватило энергии и решительности. Мудрое решение Гранта назначить командующим Томаса сразу же дало положительный эффект. «Изменения в штаб-квартире уже вполне ощутимы, – написал Дана из Чаттануги 23 октября. – Вместо всеобщего хаоса воцарился порядок». Уильям Ф. Смит, начальник инженерной службы армии, давно вынашивавший план прокладки короткого пути снабжения из Бриджпорта, представил его Томасу, тот одобрил и дал необходимые указания для его исполнения.

Грант рвался на сцену действия лично. Со всей возможной скоростью он добрался из Луисвилла до Бриджпорта, после чего надо было проделать верхом 55 миль по дороге, которая служила главной артерией снабжения армии. Несколько недель назад, будучи в Новом Орлеане, он упал с лошади, которая внезапно понесла, и получил серьезные травмы, из-за чего до сих пор пользовался костылями. Сквозь ливень и холод он теперь с трудом двигался по плохой дороге, которую из-за сильных дождей и оползней затопило непролазной грязью по колено. Там, где генералу было опасно ехать на лошади, его переносили на руках. Он сообщал, что «дорога усеяна обломками разбитых фургонов и тушами тысяч умерших от голода мулов и лошадей». Вечером 23 октября он прибыл в Чаттанугу – «мокрый, грязный, но в порядке». «Его ясный взгляд и ясное лицо» показало товарищам по оружию, что душевно он в прекрасной форме; его энергия и предприимчивость передавались офицерам и оказывали влияние на рядовых; стимул порождал действия; поразительный переход от беспорядочного «режима Роузкранса» сразу же дал понять, что за дело взялся вождь, подобный Цезарю, Наполеону и Роберту Э. Ли.

Наутро после прибытия Грант в компании Томаса и Смита отправился на рекогносцировку местности, он одобрил их планы, потребовав скорейшего исполнения. Он оказался «в наивысшей степени успешен» в обеспечении снабжения армии. Приобретение войсками Союза выгодной линии снабжения вызвало сильное разочарование у Брэгга, который пробовал исправить ситуацию ночной атакой, но безуспешно.

15 ноября в Чаттанугу прибыл Шерман. Его солдаты – Теннессийская армия – следовали за ним. Грант уже продумал план наступления и в ближайший подходящий момент был готов начать его выполнять. Действенную помощь ему оказывали Томас, Шерман, Уильям Ф. Смит и Хукер. События трех дней – с 23 по 25 ноября – стали называть битвой при Чаттануге. Его кульминацией и самым драматичным эпизодом стало сражение за Мишенери-Ридж. Примерно в середине дня 25 ноября войска Томаса, расположенные в центре, получили приказ перейти в наступление. Они преодолели первую линию стрелковых окопов и должны были остановиться в ожидании последующих команд, но оказались под смертоносным огнем и не могли отступить. Без приказа, а точнее, вопреки приказу, эти двадцать тысяч солдат Западной армии, среди которых особо отличился Шеридан, поднялись на Мишенери-Ридж и захватили его; конфедераты в панике отступили.

В 4 часа 30 минут дня Дана телеграфировал Стэнтону: «Слава Богу, день решительно за нами»; а спустя пару часов – «наши люди обезумели от радости и энтузиазма и встречали Гранта, проезжавшего по передовой после победы, бурными криками». На следующий день он констатировал: «Брэгг отступает повсюду, сжигая склады и мосты».

Результат этой кампании всерьез показал, что фортуна отворачивается от южан. Известие о сражении за Мишенери-Ридж пришло на Север в последний четверг ноября. Впервые после начала Гражданской войны стало возможно по-настоящему отметить День благодарения.[614]

Осенние выборы 1863 года были благоприятны для администрации. 17 октября состоялось голосование, а через четыре дня президент выпустил прокламацию, призывающую 300 000 добровольцев «на три года или до окончания войны, которая не продлится дольше»; если такого количества волонтеров не наберется, следует прибегнуть к новому обязательному призыву. Конгресс собрался в обычное время и предпринял активные действия по пополнению армии для кампании 1864 года. Законом от 24 февраля 1864 года президент наделялся полномочиями «призвать на военную службу столько людей, сколько потребует государственная необходимость»; если достаточного количества волонтеров не наберется, он может объявить дополнительный призыв.

Конгресс обеспечил президента деньгами, повысив пошлины, приняв всеобъемлющий закон о внутреннем налогообложении и санкционировав займы.[615]

Растущая неприязнь к воинской службе и повышение стоимости рабочей силы дома затрудняли привлечение достаточного количества волонтеров-новобранцев надлежащего качества. Конгресс, президент и военное министерство действовали очень хорошо, возможно, настолько хорошо, насколько можно было ожидать в демократической стране, где каждый человек имеет свое мнение и право голоса, который нельзя не учитывать на предстоящих осенью президентских выборах. Но результаты оказывались гораздо скромнее, чем были при прусской системе. Тем не менее воинский призыв шел «без нарушений или с незначительными нарушениями общественного порядка»; «народ научился смотреть на призыв как на военную необходимость». Правительство, штаты, округа и разнообразные политические структуры были необычайно щедры на премии. Самым ярким примером может служить объявление комитета по набору добровольцев округа Нью-Йорк: «Требуется 30 000 волонтеров. Предлагается денежное вознаграждение: премия округа – 300 долларов наличными, премия штата – 75 долларов, премия Соединенных Штатов новым рекрутам – 302 доллара, ветеранам дополнительно 100 долларов». В сумме получалось 677 или 777 долларов за службу, которая не превысит трех лет и, как предполагалось, будет короче, а в итоге ее продолжительность едва превысила год. Кроме того, рядовые получали по 16 долларов в месяц с полным обмундированием и питанием. Премия в округе Нью-Йорк была выше, чем обычно платили по стране, но в некоторых районах предлагали еще больше. Система была неудачной, так как породила целый класс маклеров, чей бизнес заключался в привлечении волонтеров без учета моральных и физических качеств людей, а цель – в получении комиссионных. Это, в свою очередь, породило новый вид преступления – баунти-джампинг. Воры, карманники, бродяги записывались в добровольцы, получали наличными причитающиеся им премии, дезертировали при первой возможности, отправлялись в другой округ или штат, записывались в добровольцы под новым вымышленным именем, опять получали премии, опять дезертировали и повторяли этот трюк до тех пор, пока их не ловили или когда уже нельзя было воспользоваться таким шансом. Начальник военной полиции отмечал в последнем докладе, что «мужчина, находящийся в тюрьме Олбани, осужденный на четыре года, признался, что совершил баунти-джампинг 32 раза». Там же было отмечено, что «из отряда в 625 рекрутов, направленных на пополнение Нью-гэмпширского полка Потомакской армии, 137 дезертировали по дороге, 82 – сбежали за вражеские пикеты, 36 – в тыл, и в итоге осталось всего 370 человек».

Обширная территория страны, лихорадочное стремление властей каждого города и муниципального образования заполнить полагающиеся квоты вместе с недостатками административной системы делали поимку баунти-джамперов достаточно трудным делом. Наибольший вред деятельность псевдовербовщиков приносила в крупных городах на востоке, в результате чего в армейские ряды попадали преступники, буяны и бродяги. Вместо того чтобы сидеть под стражей в тюрьме, они оказывались на фронте. Однако долю отбросов общества среди рекрутов в 1864 году тоже не надо преувеличивать. В округах, деревнях и небольших городках набор осуществлялся усилиями способных деловых людей, которые добровольно вызывались заниматься деятельностью по привлечению волонтеров, уделяя пристальное внимание личности каждого желающего пойти на службу. Тем не менее в целом рекруты физически, нравственно и интеллектуально значительно уступали тем, кто шел в армию в 1861–1862 годах; теперь это были обычные наемники, хотя значительную часть из них составляли суровые канадцы и крепкие иммигранты из Европы, которых соблазняло высокое жалованье, предлагаемое в армии. Качество рядового состава ухудшалось, но зато шел процесс отсеивания политических назначенцев среди генералов и офицеров ниже рангом, которые занимали свои должности по протекции, а не по заслугам; на их место приходили более способные командиры, оттачивающие мастерство непосредственно на полях сражений. «Я предвижу, – писал генерал Шерман 5 апреля брату, – что к 1 мая у меня в Теннесси будет одна из лучших армий в мире». Результат его кампании полностью оправдал его ожидания. Самое лучшее – то, что у северян появилось четыре великих полководца – генералы Грант, Шерман, Томас и Шеридан, и в этом отношении они превосходили южан. В смертельных схватках, как мы увидим, Грант ни в чем не уступал Ли, Шерман – Джозефу Э. Джонстону, который сменил Брэгга. За исключением Ли и Джонстона, никто из конфедератов не демонстрировал такого умения управлять отдельной армией, как Томас, никто не мог сравниться с Шериданом, чье необычайное мастерство заставило Ли горько пожалеть о потере Джексона Каменная Стена.[616]

IX

«С военной точки зрения, слава Небесам, “грядущий человек”, которого мы так долго ждали, судя по всему, наконец пришел». Так писал Мотли, так думали президент, конгресс и народ. Актом от 29 февраля конгресс восстановил воинское звание генерал-лейтенанта и уполномочил президента поручить командующему, которому он должен присвоить это звание, полное руководство армиями Соединенных Штатов на неограниченное время. Все понимали, что человеком, которому народные представители собирались оказать такую честь и на которого они хотели взвалить все бремя военных действий, должен стать Грант. Эта акция полностью совпадала с пожеланиями Линкольна. С самого начала он был бы рад иметь генерала, которому мог бы доверить ответственность за ведение военных действий. Скотт был слишком стар; Макклеллан не обладал требуемыми способностями, Халлек, не подходящий по той же причине, после катастрофы Поупа утратил всю «смелость и мужество» и стал, как говорил Линкольн, «немногим лучше первоклассного клерка».[617] Президент с удовольствием направил в сенат представление Гранта к званию генерал-лейтенанта, и назначение было тотчас же утверждено.

Грант появился в Вашингтоне и впервые встретился с президентом на многолюдном приеме в Белом доме. Аудиенция генералу была дана на следующий день (9 марта). В присутствии членов кабинета, генерала Халлека и еще трех президент поздравил Гранта с присвоением звания генерал-лейтенанта и сказал: «Высокая честь, оказанная вам, предполагает соответствующую ответственность. Страна доверяет вам и, с Божьей помощью, будет поддерживать вас». Грант отвечал: «Я сознаю груз ответственности, которая легла на мои плечи, и понимаю, что если оправдаю ее, то лишь благодаря мужественным армиям, которые провели множество сражений за нашу общую страну, и, сверх того, судьбе, которая благосклонна к народу и его воинам».[618]

На следующий день Грант официально вступил в должность командующего армиями Соединенных Штатов. До своего визита в Вашингтон он намеревался оставаться на Западе, но теперь понял, что его место – в Потомакской армии. Он отправился на фронт и провел совещание с Мидом, в ходе которого, после обмена мнениями, делающими честь обоим, решил, что Мид должен сохранить за собой нынешний пост. Затем он направился в Нашвилл, обсудил с Шерманом, который сменил его на посту командующего Западной армией, план операций в Теннесси и Джорджии, и 23 марта вернулся в Вашингтон. Он уже, несомненно, стал самым популярным человеком в Соединенных Штатах. Обе партии и все фракции соревновались в славословии ему. Гранту пришлось преодолеть много препятствий, чтобы подняться до нынешнего положения, и претерпеть много страданий от наветов, но Виксберг и Чаттануга стали победами, которые не только похоронили все сомнения, но и покрыли славой генерала, который их одержал. На самом деле мало кто из людей действия получил при жизни столько похвал, как Грант зимой и ранней весной 1864 года; ворчания было почти не слышно, немногие хулили его успехи. Скромная и естественная манера держаться вызывала уважение к его личности, а крупные достижения заставляли восхищаться полководческим талантом. Поразителен контраст между почти всеобщим одобрением Гранта и нападками на Линкольна со стороны демократов, резкой его критикой со стороны некоторых радикально настроенных республиканцев и высказываниями прочих, отзывавшихся о президенте в обидно-снисходительном тоне.

Грант обладал обаянием прямодушия, так же, как и Линкольн, сознавал себя выходцем из простого народа и хотел сохранить с ним контакт. Но это достоинство порой оборачивалось против него. Слишком часто он демонстрировал излишнюю открытость, слишком часто был готов проводить время в кругу сомнительных лиц, слишком часто ему не хватало чувства собственного достоинства и сдержанности, того, что совершенно естественно было бы ожидать от командующего полумиллионной армией, на которого нация возлагала все надежды на спасение. Незадолго до начала майской кампании Ричард Дана видел его в вашингтонском отеле «Уиллардс» и описал как «невысокого, круглоплечего человека в очень потертой генерал-майорской форме»; «внешне он никак не выделялся» – «обычный не очень опрятный мужчина слегка потертого вида». Дана отметил свое изумление тем, как Грант «курил и разговаривал в нижнем вестибюле отеля среди толпы. В такие времена – генералиссимус наших армий, от которого зависела судьба империи. Но, – продолжал Дана, – вид у него был суровый и жесткий, взгляд был ясен и решителен, он был совершенно естественен и производил впечатление полной уверенности в себе». Пораженный превосходством Гранта и его влиянием на страну, Дана внезапно восклицает: «Как война, как все великие кризисы подталкивают нас к единовластию!»[619]

«Только после Геттисберга и Виксберга, – писал генерал Шерман, – началась профессиональная война». В 1864 и 1865 годах кампании и отдельные сражения были, как и в предыдущий период, событиями, от которых зависело все происходящее, но к этому времени президент и его генералы усвоили уроки войны и начали вести ее на профессиональном уровне.

Двумя важнейшими задачами, поставленными планом Гранта, были разгром или пленение армии Ли и уничтожение армии Джозефа Э. Джонстона. Первой он намеревался заняться сам, имея в распоряжении 122 000 человек, вторая была поручена Шерману, у которого было 99 000. Исходя из характера ситуации, сопутствующими целями были, в одном случае, Ричмонд, в другом – Атланта. Зима и начало весны прошли преимущественно в систематических и эффективных приготовлениях. Уверенность народа в Гранте была столь велика, что многие с оптимизмом ожидали окончания войны к середине лета.

Вечером 3 мая Потомакская армия перешла в наступление. Река Рапидан была форсирована без сопротивления; на следующий день части расположились в Глуши,[620] где в прошлом году потерпел неудачу Хукер. Грант не предполагал сражаться в этих дебрях, но Ли, который пристально следил за ним, позволил противнику беспрепятственно перейти через реку, полагая, что когда тот застрянет в глухих зарослях, каждая пядь которых хорошо известна офицерам и солдатам армии конфедератов, то сам Бог предаст его в их руки. Ли отдал приказ о концентрации армии и с наполеоновской быстротой стал выдвигаться вперед, чтобы остановить продвижение противника. 5 мая силы столкнулись в Глуши, началось ожесточенное сражение. Конфедераты вдвое уступали в численности федералам, но их хорошее знание местности и почти полная бесполезность артиллерии северян уравнивали шансы. Ни одна из сторон не добилась преимущества.

Грант понимал, что ему нужно оружием проложить себе путь через Глушь, и следующий день провел в подготовке наступления. Но Ли тоже был намерен атаковать. Оба желали захватить инициативу. С рассветом началось сражение, в ходе которого обе стороны достигали временного преимущества на различных участках фронта. В какой-то момент правое крыло конфедератов оказалось вынуждено отступать, и катастрофа казалась неминуемой, но тут явился Лонгстрит и исправил ситуацию. Техасская бригада из корпуса Лонгстрита пошла в наступление; Ли (как и его кумир Вашингтон – неустрашимый воин, наслаждающийся звуками и возбуждением битвы) пришпорил коня и, крайне заинтересованный в результате атаки, поскакал вместе с техасцами. Его узнали, и со всех сторон послышались крики: «Уходите! Генерал Ли, уходите!» После ранения Лонгстрита наступление конфедератов остановилось. Этот инцидент похож на тот, что произошел годом ранее с Джексоном Каменная Стена, получившим смертельную рану.

Бои, продолжавшиеся два дня, получили название «Битва в Глуши». Оба полководца заявили о своем успехе; каждый остался недоволен результатом. Грант, который ожидал, что переправа через Рапидан и атака правого фланга конфедератов вынудит тех отступить, надеялся без сопротивления пройти через Глушь, дать бой на более открытом пространстве и нанести там серьезный удар. Ли, нисколько не смущенный тем, что Потомакскую армию возглавил лично Грант, несомненно полагал, что победы Гранта на Западе были одержаны скорее вследствие недостатка мастерства противников, чем благодаря его полководческому искусству, и надеялся разгромить Гранта так же, как громил раньше Макклеллана, Поупа, Бернсайда и Хукера, оттеснить его обратно за Рапидан и вынудить, как и его предшественников, отказаться от дальнейшей боевой активности. Если судить по потерям, ближе к победе были конфедераты. Армия Союза недосчиталась 17 666 человек; конфедераты наверняка потеряли меньше, хотя точные данные отсутствуют.

На следующий день Грант сказал Миду: «После двух дней такой трепки Джо Джонстон бы отступил!»[621] В этом замечании кроется глубокое уважение к грозному полководцу, с которым ему впервые пришлось иметь дело. Ни один из генералов не проявлял намерения атаковать дальше, но Грант отдал распоряжение левому флангу под покровом ночи продолжать движение по направлению к Спотсильвании-Корт-Хаус. Джеймсу Г. Уилсону, который, встревоженный неудачей правого крыла федералов на второй день сражения, пришел к командующему разжиться информацией и укрепить дух, он сказал: «Уилсон, все в порядке. Армия наступает на Ричмонд!»[622] Войска знали о тяжелых потерях, понесенных за два дня, но не понимали, потерпели они поражение или нет. Размышляя о дальнейших действиях, они в первую очередь задавались вопросом, каким будет следующий приказ: поворачивать на север или снова уходить за реку? Но команда «Правое плечо вперед!» развернула войска лицом к Ричмонду, и репутация Гранта в армии повысилась еще больше. Солдаты пели и энергичной поступью шли вперед. «Боевой дух солдат и офицеров на высочайшем уровне», – сообщал Дана Стэнтону. Грант ехал верхом; несмотря на темноту, его узнавали. Солдаты издавали радостные крики, подбрасывали шапки, аплодировали, махали руками, приветствуя командующего как боевого товарища, бесконечно довольные тем, что он ведет их на Ричмонд, вместо того чтобы возвращать в лагерь, который они совсем недавно покинули.

Солдаты конфедератов, веря в свою непобедимость на собственной территории, думали, что Грант, подобно другим генералам федералов, опустит руки и отступит. Даже Ли в какой-то момент придерживался мнения, что он отступает к Фредериксбергу. Но командующий конфедератов был слишком дальновиден, чтобы строить свои планы, опираясь на одно лишь предположение; подозревая, что Грант может пойти на Спотсильванию, он направил туда часть своих сил, которые, проделав менее продолжительный и более легкий марш, вышли туда раньше армии Союза и заняли позиции на пути ее продвижения. Вскоре армии вступили в контакт и началось сражение. 11 мая Грант отправил свое знаменитое донесение Халлеку: «Сегодня завершили шестой день очень тяжелых боев… Я… собираюсь продолжать в том же духе хоть до конца лета».[623] После яростного сражения на следующий день у Салиента – выступа, получившего название «кровавый угол», наступило затишье, в основном из-за сильных непрестанных дождей, в результате чего дороги превратились в непролазную топь. Впрочем, армии Союза действительно требовалась передышка; Гранту нужно было залатать бреши в своих рядах, вызванные тяжелыми потерями. В сражениях при Спотсильвании он почти неизменно вел наступательные действия; снова и снова он атаковал конфедератов в лоб, где полевые укрепления, ощетинившиеся винтовками и пушками, учетверяли их силы. Высказывалось мнение, что не было никакой необходимости бросать людей на заранее подготовленные и укрепленные позиции, поскольку многочисленные дороги и их направление создавали возможности для охвата любого из флангов армии конфедератов. «Наступление по всей линии фронта, – писал генерал Уокер, – как это часто делалось в течение лета 1864 года, есть отказ от использования превосходства».[624] Но Грант был агрессивным воином, и важной чертой его плана было, как он сам говорил, «непрестанно бить по вооруженным силам противника и его ресурсам до полного уничтожения», если Юг нельзя будет покорить «никаким другим способом».[625]

Перед Спотсильванией повторился инцидент битвы в Глуши. Дважды, когда конфедераты оказывались на грани поражения, в голове колонны появлялся генерал Ли с намерением возглавить атаку, которая, по его мнению, была необходима для победы. В обоих случаях солдаты отказывались наступать, пока генерал не вернется в тыл. Ли не страшился опасности и один раз появился лично на передовой после того, как была прорвана линия фронта, в другой – когда сражение за Салиент потребовало максимальных усилий от командующего и солдат. В карьере Ли не было таких эпизодов, пока Грант не привел в движение Потомакскую армию.[626]

19 мая Мид писал супруге: «У нас не было большого сражения, которое я ждал вчера, поскольку в ходе наступления мы выяснили, что противник укрепился так сильно, что даже Грант посчитал бесполезным биться головой о каменную стену и приказал отложить атаку».[627]

После месяца боев Грант ко 2 июня прошел значительную часть Виргинии, достигнув мест, которые в мае и июне 1862 года занимало одно крыло армии Макклеллана. Он занял позиции близ поля доблестного сражения Фицджона Портера у Гейнс-Милл, откуда едва ли не были видны шпили столицы конфедератов. Ли располагался в шести милях от внешней линии обороны Ричмонда, занимая сильную естественную позицию, которую благодаря мощным полевым укреплениям сделал практически неприступной. Грант, проявив неоправданную поспешность, приказал атаковать ее в лоб. Атака началась в 4 часа 30 минут утра 3 июня и стала известна как сражение при Колд-Харбор. Она стала крупнейшим пятном на его репутации как полководца. Наступление, изначально намеченное на вторую половину дня 2 июня, было отложено до рассвета; это дало возможность офицерам и солдатам осмыслить ситуацию, и все поняли, что предприятие безнадежно. Хорас Портер, один из помощников Гранта, вспоминал, что когда вечером перед боем проходил по лагерю по штабным делам, то заметил, как солдаты одного из полков, которому предстояло идти в бой, прикалывают к обшлагам шинелей листки бумаги с именами и домашним адресом, чтобы их мертвые тела были опознаны на поле боя и их судьба стала известна родным на Севере.

Солдаты бодро пошли в атаку. Судьба Второго корпуса под командованием Хэнкока показательна для краткого изложения сути происходившего. Буквально за 22 минуты их наступление было отбито. Корпус «потерял более 3000 самых лучших и храбрых солдат и офицеров».[628] Общие потери армии Союза составили приблизительно 7000 человек. Грант раскаивался. «Никакого преимущества, – написал он, – не получено, чтобы компенсировать тяжелые потери, которые мы понесли».[629] После сражения при Колд-Харбор он решил передислоцироваться в пункт южнее Джеймса и установить штаб-квартиру в Сити-Пойнт. В период между 12 и 16 июня он успешно завершил этот маневр. «До сего времени, – написал Мид 6 июня, – наш успех заключался в основном в оттеснении противника к Ричмонду; нашей неудачей стало то, что мы не смогли победить, разгромить или окружить его армию».[630]

Потери Гранта с 4 мая по 12 июня в кампании от реки Рапидан до реки Джеймса составили 54 925 человек. Это количество примерно равняется всей численности армии Ли на момент начала наступления армии Союза. Потери конфедератов неизвестны, но можно уверенно утверждать, что они были намного меньше. Однако голые цифры говорят нам не все. Непропорционально большая доля общих потерь пришлась на цвет Потомакской армии. Вынужденные сражаться в невыгодных условиях и при неудачной стратегии, мужественные и способные офицеры постоянно подвергались непосредственной опасности; впереди всегда шли солдаты-ветераны; они были обречены на гибель. «Баунти-джамперы» и наемники держались в последних рядах. Боевой дух солдат значительно снизился по сравнению с тем днем, когда армия переходила Рапидан. Многие офицеры разуверились в Гранте; солдаты говорили: «Все бесполезно. Кто бы нас ни возглавил, мы не можем побить Бобби Ли». Мид писал: «Думаю, Грант все понял и готов признать, что Виргиния и армия Ли – совсем не то же самое, что Теннесси и армия Брэгга».[631]

По мнению многих военных, Грант оказался не на уровне представившихся ему возможностей, не смог в максимальной степени воспользоваться имевшимися преимуществами и не добился успехов, соизмеримых с его потерями. Но друзья Макклеллана, утверждавшие, что последний подошел к той же позиции у Ричмонда, потеряв сравнительно мало солдат, а потому его кампания заслуживает большего уважения, упускают в ситуации главное: непрестанные удары по армии Ли были необходимым и неотъемлемым условием успеха. Критики считали, что захват столицы конфедератов равнозначен покорению Юга; эта ошибка не дает им признать тот факт, что Грант был совершенно прав, сделав своей первоочередной целью армию Ли, а Ричмонд – целью второстепенной. Стратегически он превзошел Макклеллана тем, что уловил суть войны и решительно и сурово шел к цели, невзирая на поражения и потери, которые могли бы привести в смятение любого, не обладающего столь твердым характером. Упреки в его адрес беспочвенны, за исключением утверждения (возможно, и справедливого), что армии Северной Виргинии можно было бы терзать с тем же упорством, не принося в жертву столь много своих солдат. Любое сравнение действий Гранта с операциями Поупа, Бернсайда и Хукера, безусловно, только в его пользу. Что касается Мида, то это имя благодарно связывается с величественной победой при Геттисберге, однако трудно увидеть, что он впоследствии как самостоятельный командующий сделал для приближения победы в войне. Если посмотреть на окончательный итог, сравнивая общие потери Гранта к тому дню, когда он принял капитуляцию армии Ли, с потерями, которые понесли все остальные командующие Потомакской армией, то в результате его потери окажутся меньшими, а достижения – величайшими. Впрочем, нельзя забывать, что Макклеллан и Мид в известной степени подорвали силу сопротивления армии Северной Виргинии.[632]

Шерман, штаб-квартира которого находилась в Чаттануге, начал наступление 6 мая. Под его началом были три армии – Камберлендская, Теннессийская и Огайская, которыми командовали соответственно Томас, Макферсон и Скофилд. Их общая численность составляла 99 000 человек. Армия Джозефа Э. Джонстона численностью в 53 000 бойцов занимала хорошо укрепленные позиции у Долтона. Кампания от Чаттануги до Атланты, которая уже началась, примечательна мужеством и настойчивостью атакующих и умением и стойкостью обороняющихся. Сошлись два гиганта. Бо́льшая численность армии Шермана соответствовала бо́льшей сложности стоящей перед ним задачи. Вторжение на вражескую территорию с постоянно растягивающейся линией коммуникаций и сокращением основных сил за счет выделения частей для охраны этих коммуникаций действительно требовало двойного численного превосходства для достижения цели кампании, а такой целью был разгром или пленение противостоящей армии. У Джонстона не было таких талантливых помощников, как у Шермана, он не мог рассчитывать на такую же безоговорочную преданность, да и в других отношениях его подчиненные уступали подчиненным командующего войсками Союза, которые к тому же обрели дополнительную уверенность в будущем после победы под Чаттанугой. Принимая все это во внимание, можно сказать, что условия противоборства были примерно равными. Как мы увидим, задача Шермана становилась проще, когда он сталкивался с противником, уступающим ему в каких-то аспектах. Однако нет никаких оснований утверждать, что Джонстон оказался бы вынужден постоянно отступать на юг, сдавая позицию за позицией, перед генералом, не обладающим величайшими полководческими дарованиями. Чем больше изучаешь это упорнейшее противостояние, тем больше понимаешь, что за управление и снабжение каждой из борющихся сил отвечал выдающийся ум с высочайшей профессиональной подготовкой, обладающий дополнительным преимуществом трех лет непосредственного участия в боевых действиях. Борьба между ними достойна наивысшего уважения, которого с гомеровских времен удостаиваются все выдающиеся воины, сражавшиеся до последнего. Каждый наверняка посчитал бы гибель соперника военной удачей, но наверняка обошелся бы с поверженным врагом так, как Марк Антоний – с Марком Юнием Брутом. Через 27 лет, когда победитель этой кампании скончался, старый и немощный, но исполненный благородных чувств Джонстон приехал из Вашингтона в Нью-Йорк, чтобы проводить гроб и выразить свою искреннюю скорбь.[633]

Производя систематические фланговые атаки, Шерман оттеснил Джонстона к Касвиллу, где генерал конфедератов поначалу решил дать бой. Выяснив, однако, что два его командира корпусов не одобряют этот план, он посчитал неразумным рисковать вступать в сражение со значительно превосходящими силами, не заручившись единодушной и уверенной поддержкой своих подчиненных. В итоге он отступил к югу от реки Этова. Он был прав, собираясь именно там испытать фортуну и дать бой на относительно открытой местности, поскольку в ходе отступления объединял разрозненные части с новыми контингентами солдат, в то время как Шерман, хоть и получавший подкрепления, имел армию уже намного меньшей численности, чем в начале кампании, поскольку был вынужден выделять части для охраны железнодорожной ветки у себя в тылу – единственной линии снабжения армии. На самом деле в этот момент обе армии наиболее сблизились в численности. Шерман рвался в бой с самого начала кампании, войска разделяли его рвение. То, что Джонстон настойчиво уклонялся от предлагаемого ему вызова, только укрепляло их уверенность, которая и без того с самого начала была высокой, и они шли вперед, к победе, терпеливо снося невзгоды и трудности маршей. На этом фоне поступали известия о событиях в Виргинии. Одна сторона узнала о победах армии Союза в Глуши и при Спотсильвании, другая – о том, что «Ли высек Гранта» и «генерал Ли опять Гранта побил».

Шерман писал 23 мая из Кингстона: «Я уже в пятидесяти милях от Атланты и удлинил на сто миль железнодорожные коммуникации, которым угрожают кавалерийские атаки». Донесение дает некоторое представление о трудностях, сопровождающих вторжение на территорию противника. От солдат требовалось не только умение совершать длительные переходы и воевать, но и готовность терпеливо сносить лишение многих привычных удобств обычной армейской жизни. Значительную часть багажа и палаток пришлось оставить; укрытием для дивизионных и бригадных штабов служили обычные тенты; но питание, состоящее из мяса, хлеба, кофе и сахара, было обильным и доброкачественным. Все поставки осуществлялись по единственной железнодорожной ветке, ведущей от Атланты до Чаттануги. Конфедераты по мере отступления взрывали рельсы и сжигали мосты; инженерным войскам федералов приходилось их восстанавливать, и делали это они умело и энергично, наводя мосты словно по волшебству – к огромному изумлению солдат Джонстона, которые, полагая, что их разрушительные усилия создадут врагу существенные помехи, все время слышали доносящиеся из тыла армии Союза свистки локомотивов, тянущих составы с припасами.

У Кингстона Шерман оказался в местах, которые двадцать лет назад изъездил вдоль и поперек на лошади, будучи лейтенантом артиллерии. Воспоминания подсказывали ему, что позиция Джонстона у Аллатуна очень хорошо защищена и одолеть его там будет сложно. Он решил обойти противника; для этого 25 мая он ушел от железной дороги, совершил большой круговой маневр правым флангом и дал серьезное сражение при Нью-Хоуп-Чёрч, которое достигло своей цели: вернувшись к железной дороге, он занял ее от Аллатуны до Биг-Шанти в виду горы Кеннесо. По не очень понятной причине Шерман отказался от своей обычной стратегии и атаковал в лоб практически неприступные позиции Джонстона у Кеннесо. Эта операция признана крупнейшим промахом в его в целом хорошо продуманной и блестяще реализованной кампании. Импульсивные решения, принимаемые в состоянии возбужденного нетерпения, можно считать традицией для Камберлендской армии; но если у Шермана и было такое настроение, оно не мешало ему тщательно подготавливать наступление. Приказ он отдал 24 июня, но наступление началось только через три дня. Солдаты-ветераны мужественно шли в атаку, но, поняв вскоре, что одна винтовка в окопе стоит пяти на открытой местности, пришли к выводу, что задачу можно выполнить только ценой огромных людских потерь. С согласия дивизионных и корпусных командиров они отказались от дальнейших попыток. Потери Шермана составили почти 3000 человек, Джонстона – 800.

Сражение у горы Кеннесо выявило кардинальное различие в характере и образе действий Шермана и Томаса. Шерман считал Томаса медлительным, склонным вести оборонительные действия, хотя специфика кампании требовала, чтобы армия Союза наступала, а не оборонялась. С другой стороны, большинство офицеров Камберлендской армии считало, что нетерпеливость и импульсивность Шермана, которая создала столько проблем у Кеннесо, приведет к новым катастрофам, если его не сдерживать осторожностью и рассудительностью Томаса. Профану трудно разобраться в этих противоречиях, но, поскольку кампания до сего момента шла успешно и в итоге оказалась победной, следует полагать, что различия военных дарований Шермана и Томаса в сумме дали преимущество; они дополняли друг друга, пусть и испытывая порой взаимное раздражение, и сами по себе не достигли бы таких успехов.[634]

Не следует забывать: пока продолжались военные действия, началась и политическая кампания. Нужно было определиться с кандидатами и избрать президента. Важный вопрос – должен ли Линкольн остаться на второй срок – обсуждался весь предыдущий год. Президент в известной степени нес ответственность за военные неудачи 1862 года, за катастрофы при Фредериксберге и Чанселорсвилле, поэтому многие стали сомневаться, обладает ли Линкольн необходимыми способностями и решимостью довести до конца великое дело. Но затем его осенили лучи славы Геттисберга и Виксберга, что существенно укрепило его политическое положение. Тем не менее недовольство было достаточно сильным, чтобы искать нового лидера, и его увидели в Чейзе, который изо всех сил стремился в президентское кресло. Теоретически его можно было рассматривать как грозного соперника. Он представлял радикальное крыло партии республиканцев. Представители этих взглядов считали его противовесом Линкольну, который в своих действиях против института рабства был, на их взгляд, слишком медлителен, а теперь еще вызывал раздражение политическим курсом на реконструкцию Союза. Чейз, успешно проявивший себя на посту министра финансов, по характеру и способностям вполне подходил для должности президента.

Линкольн давно знал о притязаниях Чейза на президентство, и, хотя временами это вызывало у него некоторую озабоченность, после побед при Геттисберге и Виксберге его чувства передает высказывание, отмеченное в октябре 1863 года личным секретарем: «Я решил по возможности закрывать на это глаза. Мистер Чейз – хороший министр, я сохраню его на прежнем месте. Если он станет президентом – ничего страшного. Надеюсь, хуже не будет».[635]

Перед проведением общенационального съезда в Союзе и Республиканской партии предпочтение отдавалось повторной номинации Линкольна на пост президента. Несмотря на все аргументы, что выдвигались против него оппонентами, не остается сомнений, что масса граждан была на его стороне. Президент пользовался поддержкой у простого народа, у бизнесменов и доброй части интеллигенции нашей страны. Изучая общественное мнение, нет ничего приятнее, чем видеть такое единодушие среди фермеров, мелких лавочников, торговцев, клерков, ремесленников и людей, олицетворяющих интеллектуальный цвет нации. Лоуэлл в North American Review писал: «История поставит мистера Линкольна в один ряд с самыми разумными государственными деятелями и самыми успешными правителями. Если мы хотим оценить его, достаточно представить себе неизбежный хаос, в котором мы бы сейчас находились, если бы на его место был избран более слабый или менее мудрый человек». «Простой, честный, нескладный Линкольн, – написал Эйса Грей Дарвину, – типичный представитель нашей страны».[636]

Генерал Грант после сражения при Чаттануге действительно мог стать серьезным кандидатом, если бы однозначно не отказался дать своим потенциальным сторонникам добро на использование своего имени. В связи с попыткой выдвинуть Гранта Линкольн продемонстрировал свою обычную проницательность. «Если он возьмет Ричмонд, – сказал президент, – пусть выдвигается».[637]

С 3 мая, когда Грант перешел Рапидан, и до 7 июня, когда начался общенациональный съезд республиканцев, везде царило приподнятое настроение. «Видит Бог, – написал Чейз, – моя надежда почти исключительно на Гранта и его армию».[638] Так думал весь Север. Кровавая виргинская кампания продолжалась. Записи Уэллса в его верном дневнике – характерный показатель общественного мнения. 17 мая: «Мучительная неопределенность в военных действиях… Глубокая тревога подавляет и почти не дает заниматься умственной деятельностью». 2 июня: «Чувствуется огромная уверенность в Гранте, но невероятное количество наших погибших храбрых воинов леденит и шокирует». Седьмого июня: «Была жестокая бойня. Бравые солдаты убиты и искалечены страшным образом, но Грант упорствует».[639] Линкольн был очень встревожен и расстроен во время битвы в Глуши.[640] 7 мая Уэллс записал: «Президент зашел в мой кабинет около часа дня и сказал, что ночью совсем не спал».[641] По ходу кампании в нем возрождался оптимизм. 15 июня, после осознания Линкольном масштаба катастрофы при Колд-Харбор и объявления Грантом о намерении перейти на южный берег реки Джеймс, он телеграфировал генералу: «Я начинаю понимать: вас ждет успех. Благослови Бог всех вас».[642]

Блестящий и серьезный прогресс Шермана был не столь впечатляющего характера, чтобы отвлечь общественное внимание (даже в западных штатах, чьи сыны служили в его армии) от дуэли между Грантом и Ли.

7 июня Уэллс признавался в дневнике: «Сегодня съезд – самая животрепещущая тема». Линкольн был выдвинут кандидатом на второй срок, получив все голоса, кроме голосов штата Миссури, который высказался за Гранта. Как объяснил результат сам Линкольн, съезд «решил, что коней на переправе лучше не менять».[643]

X

Мы оставили Потомакскую армию на реке Джеймс. Грант надеялся разгромить или нанести решающее поражение армии Ли к северу от Ричмонда. Не сумев сделать ни того ни другого, он решил перейти со своими войсками на южный берег Джеймса с перспективой осады столицы конфедератов. Это передвижение, произведенное очень удачно, началось 12-го и завершилось 16 июня. Рассчитанность марша, мастерская работа инженерных войск по наведению мостов через реку, упорядоченная переправа показали, что хорошо отлаженный механизм Потомакской армии, даже и потрепанной, прекрасно откликается на эффективное управление. Ли догадался об этой передислокации, но не смог ей воспрепятствовать.[644] В планы главнокомандующего армией Союза входил захват Питерсберга, овладение которым, несомненно, должно было через короткий промежуток времени привести к падению столицы конфедератов, и до этого было рукой подать; если бы все было должным образом организовано и выполнено, город мог бы быть взят, и армия вышла бы к реке Аппоматтокс.

Но эта золотая возможность оказалась упущена. Когда Грант и Мид прибыли на место событий, оказалось, что конфедераты занимают прекрасно укрепленные позиции. Все попытки взять Питерсберг штурмом[645] окончились безуспешно; федералы потеряли около 10 000 человек. Последствия этой неудачи отражены в донесениях Даны и Гранта. Дана: «Генерал Грант распорядился прекратить атаки. Теперь он будет маневрировать». Грант: «Я постараюсь дать армии несколько дней отдыха. Она крайне в этом нуждается».[646]

Потомакская армия выдохлась. Непрестанные бои на протяжении 45 дней в неблагоприятных условиях и без решительного успеха, частые ночные марши были утомительны и действовали угнетающе. Десятки мужественных и опытных офицеров, тысячи бравых ветеранов полегли на полях сражений. Моральный дух заметно упал даже по сравнению с днем после Колд-Харбора. Грант постоянно получал подкрепления, но по большей части это были наемники, многие из которых оказывались слабосильны, распущенны или трусливы. Их теперь стало слишком много, чтобы обеспечить эффективность действий. Их нужно было месяцами муштровать, чтобы превратить в хороших солдат. Чувствовалась необходимость в восстановлении и реорганизации армии. Это и происходило в течение длительного периода сравнительного затишья с 18 июня 1864-го до весны 1865 года – в период осады Питерсберга.

В это время армию посетил президент. Впечатление, которое я пытался создать от неудачных операций Гранта, к тому же оплаченных дорогой ценой, и от деморализации армии, может вызвать у читателя желание мысленно представить беседу между Линкольном и Грантом, в ходе которой президент советовал генералу бережнее относиться к человеческим жизням и предупреждал, что страна не сможет или не захочет покрывать расходы еще на одну такую кампанию по изнурению противника. Однако, насколько мне известно, никаких таких советов и предупреждений не было. Маловероятно, что подобные мысли вообще могли прийти в голову президенту, поскольку они не согласовываются с содержанием его послания, отправленного шестью днями ранее; с тех пор не произошло ничего, за исключением безуспешных попыток штурмовать оборонительные линии Питерсберга, что могло бы изменить его мнение. Более того, неудачная попытка захвата этого укрепленного пункта в то время не воспринималась как серьезная неудача. Такое отношение возникло позже. Не разочарование, а душевная доброта и гуманность сквозят в словах президента относительно будущих сражений. «Не могу давать советов, – сказал он, – но искренне надеюсь, что всего можно будет добиться максимально малой кровью».[647]

Хорас Портер оставил любопытное свидетельство об этом визите, на котором приятно на минутку остановиться посреди того мрака, который сгустился над Потомакской армией и вскоре распространится на всю страну. Президент на коне, в высоком цилиндре, сюртуке и черных брюках объезжал с Грантом фронт. Цивильный всадник всегда странно смотрится среди толпы офицеров в форме с эполетами. Линкольн, хотя и хороший наездник, всегда был неловок и, запыленный, представлял собой «образ сельского фермера, въезжающего в город в своей воскресной одежде». Но характер этого человека лишал американских солдат присущей им склонности насмешничать. Как только по рядам пронесся слух, что «с нами дядюшка Эйб», его от всей души приветствовали радостными криками. Он посетил дивизию цветных солдат, которые заслужили отличие за храбрость при штурме укреплений Питерсберга. Они окружили освободителя своей расы, целовали ему руки, прикасались к одежде, словно стремясь набраться от него сил, кричали, смеялись, пели и восклицали: «Масса Линкольн, храни тебя Бог! Спаси тебя Боже, отец Авраам! День торжества близок, ура!» Он стоял среди них с непокрытой головой, глаза полны слез, голос прерывался от эмоций. А поскольку ни одна характеристика Линкольна не будет полной без упоминания его юмора, снижающего пафос, мы можем увидеть его тем же вечером с группой штабных офицеров перед генеральской палаткой – неутомимый рассказчик, он сыпал остротами, чтобы «показать им истину», и радовался пониманию, подтверждаемому их искренним смехом.

Насколько мне известно, не существует или существует очень мало свидетельств, что Грант был как-то удручен крушением больших надежд, которые он лелеял, переходя Рапидан. Его непреклонный нрав, сила воли и нацеленность на успех, вероятно, просто не давали ему возможность допустить мысль о неудаче. А если и не так, то это никак не отражалось на его невозмутимом лице. Тем не менее надо признать, что горечь разочарований порой подталкивала его к спиртному. Роулинс говорил Уилсону вскоре после их первой встречи, что они должны сделать все, что в их силах, и «удержать Гранта от падения».[648] В период скучного ожидания перед Питерсбергом этот верный наставник и горячий патриот сделал для страны больше, чем кто-либо иной. Письма Роулинса жене показывают его обеспокоенность и положительное влияние на генерала, который был необходим Северу для победного завершения войны. Дважды (29 июня и в один из последних дней июля) Грант, по словам Роулинса, «сходил с праведного пути»,[649] но затем взял себя в руки и больше не оступался. Ясный, незамутненный мозг провел осаду Питерсберга и захватил его, вынудил провести эвакуацию Ричмонда, нанес решающее поражение Ли и развалил Южную Конфедерацию.

Тем не менее в данный момент Ли готовился нанести решительный удар. Воодушевленный победами над Грантом и уверенный, что и малыми силами сможет удержать свои позиции против ослабленной Потомакской армии, он направил корпус Эрли вытеснить войска Союза из долины Шенандоа. Эрли успешно осуществил это и тем самым открыл себе путь в Мэриленд и в тыл столицы федералов. 9 июля он подошел к городу Фредерик, нанес поражение противостоящим ему силам северян, и на следующий день, во главе двадцатитысячной группировки ветеранов, упоенный победой и довольный захваченными трофеями, начал быстрое продвижение к самой столице. Вашингтон и его оборонительные линии оказались в этот момент оголены, поскольку боеспособные войска были направлены на усиление армии Гранта и на защите столицы оставались только оправляющиеся от ранений, народное ополчение штата и волонтеры округа Колумбия – в целом 20 400 человек, из которых почти все были необстрелянными или ограниченно годными к военной службе. Утром 11 июля Эрли с пехотой и артиллерией появился на Седьмой улице (северная часть Вашингтона) перед оборонительными городскими сооружениями. Он уже мог видеть купол Капитолия. Коммуникации между Вашингтоном и городами к северу оказались перерезаны, тревога и волнение в столице оказались нешуточными. Предыдущим вечером президент, не думая о собственной безопасности, уехал, как обычно, в свою летнюю резиденцию – Солдатский дом, который находился непосредственно на линии наступления противника. Однако благодаря настойчивости военного министра его вернули обратно. Линкольн не знал, что заместитель военно-морского министра Густав В. Фокс уже распорядился подготовить корабль, чтобы эвакуировать президента из города, если его захват покажется неизбежным. Если бы Эрли воспользовался моментом неразберихи, он мог бы 11 июля войти в Вашингтон, захватить деньги Казначейства, большие запасы одежды, оружия и боеприпасов, уничтожить какое-то количество правительственных зданий и затем благополучно уйти от ветеранов, уже спешивших на защиту города, удержать который ему бы не хватило сил. Тем самым по престижу Союза был бы нанесен сокрушительный удар.

Страна была спасена от захвата столицы ветеранами Шестого корпуса Потомакской армии и Девятнадцатого корпуса из Нового Орлеана. Однако то, что Вашингтон оказался перед лицом грозной опасности и меры по его защите были предприняты так поздно, а Ричмонду в этот момент ничто не угрожало, не делает чести Гранту. На несколько этих дней командующий, похоже, впал в ступор. Частые донесения свидетельствуют о его стараниях, но и показывают, что он не осознавал опасности. В этой ситуации он не проявил себя тем целеустремленным человеком быстрых решений, который командовал при Донелсоне, Виксберге и Чаттануге – скорее он напомнил апатичного и вялого генерала периода Шайло. В то время как корпус Эрли маршировал по долине Шенандоа, он отказывался верить, что эти части покинули Питерсберг. Только 5 июля он признал правду, но и тогда не смог полностью овладеть ситуацией. Ему «не хватает стратегического мышления или изобретательности», – отметил Уэллс.[650]

Но в результате Грант принял достаточно оперативные действия по спасению столицы, в то время как Эрли из-за медлительности упустил прекрасную возможность. Командир конфедератов, вероятно, решил, что ветераны уже прибыли, поэтому не захватил форт Стивенс, который охранял вход в Вашингтон на Седьмой улице и который он мог взять, просто отдав приказ об этом. В полдень 11 июля две дивизии Шестого корпуса под командованием генерала Райта прибыли из Сити-Пойнт на причал Вашингтона и вскоре после четырех часов заняли позиции у форта Стивенс. Столица была спасена. На следующий день произошла ожесточенная перестрелка, за которой из форта наблюдал сам президент, который, очевидно, не подозревал о наличии у противника снайперов. Только упавший рядом раненый офицер вынудил генерала Райта категорическим тоном попросить президента удалиться в безопасное место. В ночь на 12 июля конфедераты отступили. «Мятежники, – записал Густав В. Фокс, – утащили с собой столько добычи, сколько не поступило через их заблокированные порты с начала войны. Это была попытка силами 20 000 человек сломить Гранта, но он был слишком спокоен и настойчив, чтобы поддаться. Случившееся довольно унизительно, но никак не повлияет на ход кампании, результат которой предрешен».[651] Но не все настолько верили в Гранта. Уже стало традицией, что после неудач или больших людских потерь в этой кампании, а в данном случае еще и после вторжения конфедератов в Мэриленд и возникшей для Вашингтона опасности, вставал вопрос о смене командующего; но я не обнаружил ни одного свидетельства и не верю, что такая мысль могла прийти в голову президенту. И в самом деле, поставить на место Гранта было некого. Необязательно частично оправдать его ошибки, чтобы прийти к мнению, что Грант, даже с учетом совершенствования полководческих способностей прочих генералов, лучше всего соответствовал должности командующего армиями Соединенных Штатов. Совершенно очевидно, что президент полностью доверял ему. В июле–августе усилилось, как это обычно бывает в период неудач, давление за восстановление Макклеллана в должности командующего, но нет никаких оснований полагать, что Линкольн обдумывал идею замены Гранта на Макклеллана или что такая замена могла бы как-то сыграть на пользу делу Союза.[652]

18 июля Линкольн на основании акта конгресса от 4 июля 1864 года[653] выпустил прокламацию, призывая на службу 500 000 добровольцев; решение это было продиктовано в первую очередь большими потерями в живой силе в Глуши, при Спотсильвании и Колд-Харбор. В случае недобора он распорядился после 5 сентября объявить дополнительный призыв.

В течение июля Север пребывал в подавленном настроении. «Кто возродит увядшие надежды, которые расцвели с началом кампании Гранта?» Более всего пали духом те, кто получал наиболее полную информацию.

Резолюция, принятая конгрессом 2 июля, достойна иудеев Ветхого Завета или пуритан периода Гражданской войны в Англии. В ней требовалось от президента «назначить день для смирения и молитвы» и попросить людей «собраться в их обычных местах для богослужения», чтобы они могли «признаться и покаяться во множестве своих грехов, молить Всемогущего о сострадании и прощении, о том, чтобы, если то угодно Его воле, существующий мятеж был как можно скорее подавлен, и молить Его как всевластного владыку мира не губить нас как народ». Президент, «искренне разделяющий… покаянные и благочестивые настроения, выраженные» в этой резолюции, назначил первый четверг августа днем, который «народ Соединенных Штатов должен отмечать как день смирения и молитвы».

Томас А. Скотт, всегда готовый оказать эффективную помощь правительству в трудные времена и уже предложивший свои услуги и Пенсильванскую железную дорогу, телеграфировал Стэнтону из Филадельфии: «Апатия в общественном сознании ужасает».[654] Можно было усомниться, что для завершения дела покорения Юга найдется достаточное количество людей и денег. Ухудшение финансового положения страны можно проиллюстрировать колебаниями на рынке золота: 2 января золото продавалось в Нью-Йорке по 152, а в апреле достигло 175 долларов, после чего министр финансов решил затормозить рост цены продажами примерно на одиннадцать миллионов, но эффект оказался лишь временным. Золото вскоре снова стало расти в цене и к 17 июня перевалило за 197 долларов. В этот день президент одобрил акт конгресса, нацеленный на предотвращение спекуляций золотом, который оказался столь же эффективен, как усилия человека, пытающего остановить наводнение. После этого решения спекуляции стали еще яростнее, чем раньше, и в силу военных неудач и отставки Чейза с поста министра финансов в последний день июня золото достигло отметки 250 долларов. 2 июля акт о предотвращении спекуляций золотом был аннулирован. 11 июля, когда Эрли подошел к Вашингтону и коммуникации с городом оказались перерезаны, золото взлетело до 285 долларов – самого высокого уровня за все время войны. В день перестрелки у форта Стивенс и появления в Филадельфии слухов о том, что столица пала, оно продавалось по 282 доллара. Такие цены означали, что имеющие хождение бумажные деньги стали стоить менее 40 центов за доллар. Поскольку государственные облигации продавались за эти деньги, Соединенные Штаты при цене золота 250 долларов (за такую или более высокую цену оно продавалось в течение большей части июля и в августе) платили 15 % по своим займам. Тем не менее деньги были необходимы. Продолжающийся выпуск казначейских билетов вызывал инфляцию. Бизнес, хотя его и лихорадило, чувствовал себя хорошо; многие состояния наших дней своим происхождением обязаны 1863–1864 годам – периоду возбужденного делового климата, когда продавать было просто, большинство транзакций совершалось наличными и почти каждый, вовлеченный в торговлю или производство, казалось, мог стать богачом. Сохранялись значительные финансовые резервы и, поскольку стоимость собственности в первую очередь зависит от стабильности правительства, в момент чрезвычайного кризиса на ее поддержание расходовались огромные средства. Даже в тот момент некоторую уверенность можно было почерпнуть из того, что немцы постоянно и в больших количествах покупали наши облигации.

Гораздо серьезнее стоял вопрос о людских ресурсах для армии. Несмотря на массовую иммиграцию, рабочих рук не хватало, так что даже с учетом роста стоимости жизни труд считался хорошо оплачиваемым. Тех добровольцев, которые ушли в армию в 1861–1862 годах, больше не было; ряды солдат пополняли наемники, часть из которых составляли европейские иммигранты, часть – крепкие канадцы, которые заключали контракты с оговоренными суммами вознаграждения. Несмотря на эти источники пополнения, физически годных к службе людей в необходимом количестве найти было трудно. Ветераны, военнослужащие всех званий в армии Шермана, офицеры всех армий, народные ополченцы из западных штатов, изначально входившие в отряды местной самообороны, а теперь принимающие участие в обороне Вашингтона – все это были представители лучших слоев общества; теперь почти в каждом доме поселилось горе потерь среди этих контингентов, усиливая общую подавленность и мрачные настроения.[655]

Действия Шермана не могли подбодрить упавшую духом страну. Несмотря на успехи, им не хватало яркости. Шерман методично шел к разгрому армии Джонстона и взятию Атланты, но пока не преуспел в решении ни одной из задач. 17 июля Шерман перешел реку Чаттахучи и начал наступление непосредственно на Атланту. В тот же день Джефферсон Дэвис фактически сыграл ему на руку, освободив от командования Джонстона. Как говорилось в приказе, «вы не сумели остановить продвижение противника к Атланте… не уверен, что вы в состоянии оттеснить его или нанести поражение».[656] Джонстон столь мастерски продумал стратегию отступления, что его замена стала большим облегчением для Шермана и его подчиненных. С новым командующим – Д. Б. Худом – Макферсон, Скофилд и Ховард были лично знакомы по Вест-Пойнту, и все трое, как и Шерман, решили, что «замена означает сражение».[657] Смысл смещения Джонстона заключался в предпринятии конфедератами атакующих действий, и Худ не замедлил с выполнением задачи, поставленной Дэвисом. Трижды он атаковал и навязывал бой; трижды ему приходилось отступать с тяжелыми потерями. Главной особенностью второго сражения за Атланту, которое происходило в двух с половиной милях от города, стала решительная и умелая атака конфедератов на один из участков армии Союза с тыла, которая могла вызвать панику у всех, но не у мужественных ветеранов. Солдаты Теннессийской армии оставили свои траншеи, развернули боевые порядки и открыли огонь по наступавшим. В этом столкновении погиб их командующий Макферсон. Он только что покинул Шермана, чтобы выяснить причины стрельбы в тылу и отдать соответствующие распоряжения, успел отдать несколько приказов, после чего заехал в лес и наткнулся на группу вражеских стрелков. Они потребовали сдаться, но генерал пришпорил коня и попытался скрыться. Последовал ружейный залп, и один из доблестных воинов армии Союза упал замертво. Шерман в телеграмме отметил, что эта неожиданная потеря «стала для меня тяжелым ударом».[658] Это несчастье, а равно заявления конфедератов о своей победе, несомненно, в определенной степени повлияли на недооценку достижений июля: складывалось впечатление, что Шерман завяз под Атлантой. На самом же деле после третьего сражения армия Худа потеряла боеспособность и больше месяца приходила в себя.

Всеобщая апатия и разочарованность вылились в определенных кругах в стремление к заключению мира. «Все торговцы просто жаждут его», – писал Лоуэлл. Хорас Грили в июле думал о том, что следовало бы начать мирные переговоры, санкционированные президентом, и прикладывал к этому усилия. Линкольн был готов заключить мир на основе «восстановления Союза и отмены рабства». Два самозваных деятеля в надежде остановить войну отправились с незаконной миссией в Ричмонд и провели беседу с Джефферсоном Дэвисом. Обе попытки оказались тщетными.[659]

Хотя военная обстановка была уже достаточно гнетущей, несчастья для Севера на этом не закончились. Многообещающая попытка захватить Питерсберг путем подрыва части укреплений конфедератов с помощью мощного порохового заряда провалилась из-за бездарности командующего корпусом и некомпетентности и трусости командира дивизии, который не смог воспользоваться возможностью после того, как заряд сделал свое дело. Потери были огромными, ошибка – бесспорной. Этот случай усугубил подавленные настроения как в Потомакской армии, так и по стране в целом. «Хожу как в воду опущенный, – писал Лоуэлл Нортону 1 августа. – Эта война, постоянные ожидания и тревоги действуют угнетающе. Я не в состоянии думать».[660]

Другим проявлением всеобщей подавленности стало растущее недовольство Линкольном. «Я прошу вас, умоляю, – написал Грили Линкольну 9 августа, – незамедлительно инициировать самому или пригласить кого-то сделать предложения о заключении мира. А если мира сейчас не достичь, согласиться на годичное перемирие». В этом частном письме Грили выразил мысли очень многих. Спустя девять дней он писал: «Линкольн иссяк. Он не может быть избран. Мы должны искать другой вариант, который спасет нас от полного краха». Влиятельные деловые люди в Нью-Йорке, Бостоне и на Западе искренне полагали, что Линкольн должен уйти и уступить место другому кандидату. Этой идеей оказался заражен и национальный исполнительный комитет Республиканской партии, председатель которого Генри Д. Реймонд 22 августа писал президенту: «Общее течение строго против нас… Ничто кроме самых решительных и твердых действий со стороны правительства и его друзей не может спасти страну от падения в чужие руки… Этот сильный поворот в общественных настроениях» связан с «отсутствием военных успехов» и сложившимся впечатлением, что Линкольн пойдет на заключение мира только при условии отмены рабства. Члены комитета пришли в такое возбужденное состояние, что приехали в Вашингтон лично уговаривать президента. В частном письме Хэю от 25 августа Джон Д. Николай описал это событие: «Нью-йоркские политики в панике, которая может захлестнуть всех. Сегодня здесь Реймонд и национальный комитет. Р. считает, что делегация в Ричмонд – единственное, что может нас спасти. Магнат [Линкольн] думает и говорит, что это обернется полнейшим крахом. Вопрос подлежит обсуждению. Малодушные глупцы в поисках нового кандидата, чтобы выжить Магната. Сплошной мрак, сомнения и растерянность».[661] Сам Линкольн считал, что есть «огромная вероятность» того, что его не переизберут на второй срок,[662] но не выражал намерения уходить и признавался, что готов изменить свою политику только в одном аспекте – он мог бы заключить мир на основе «воссоединения, ни словом не упоминая о рабстве», поскольку был убежден, что рабство уже не сможет существовать в том виде, как до войны, и что постепенное освобождение неизбежно.[663]

Хэй, отправившись в поездку по западным штатам, проникся там некоторым оптимизмом и в частном письме Николаю дал аккуратную оценку общественных настроений в регионе: «Здесь повсеместно, имею в виду сельские районы, здоровое благосклонное отношение к Союзу и пожелания успеха в военном и политическом противостоянии; но в городах всюду медноголовые[664] ликуют, а наши люди либо ворчат и хмурятся, либо тайно смиряются».[665]

Николай проявил проницательность, когда написал: «Наши люди видят гигантов в невесомых и бестелесных тенях оппозиции и готовы сдаться без боя».[666] Поскольку демократы не выдвинули ни одного кандидата, бороться было не с кем. «Мы ждем с величайшим интересом, – написал Хэй, – когда в Чикаго вылупится большой змей мира».[667] Хэй имел в виду приближающийся съезд демократической партии,[668] который выдвинул кандидатом на пост президента Макклеллана и принял резолюцию о том, что должны быть приложены самые серьезные усилия для достижения мира. Выдвижение немедленно вызвало взрыв энтузиазма среди демократов, которому соответствовала такая же резкая обеспокоенность республиканцев. Жажда Линкольном военных успехов проявилась в его просторечном языке прерий. «Вцепитесь в него бульдожьей хваткой, – телеграфировал он Гранту, – грызите и душите».[669] Его страстное желание исполнилось. Командующие армией и флотом выступили лучше любых уличных ораторов.

5 августа Фаррагут дал сражение в заливе Мобил. Чтобы войти в залив, ему нужно было пройти по каналу, в котором, как говорили, были установлены мины, проследовать мимо сильно укрепленного форта Морган и затем вступить в бой с броненосцем «Теннесси». По мере продвижения флота один из мониторов напоролся на мину. Судно «почти мгновенно исчезло под волнами, унося с собой мужественного командира и почти весь экипаж». Фаррагут назвал это «ужасной катастрофой».[670] Впереди – мины, позади – позор отступления. «Господи, – взмолился он, – ты создал человека и дал ему разум, укажи, что мне делать. Надо ли идти вперед?» «И показалось, – рассказывал он, – что раздалась громкая команда – “Вперед!”».[671] Он направил флот вперед, мимо форта Морган, и благополучно избежал мин. «Теннесси» решил атаковать флот федералов, но после «отчаянной битвы» утратил боеспособность. На броненосце спустили флаг и сдались. Фаррагут назвал сражение в заливе «одной из самых трудных побед» в своей жизни. «Выдающееся достижение его морской карьеры» (слова Мэхэна) сделало Фаррагута хозяином залива, за чем последовала сдача фортов Гейнс и Морган (8–23 августа).[672]

Мобил, важнейший из остававшихся в руках конфедератов портов Мексиканского залива, стал недоступен для кораблей, прорывавших блокаду. Еще одна дверь во внешний мир захлопнулась. Настойчивая деятельность флота по осуществлению блокады и захвату портов привела Юг в состояние полной изоляции.

Север при своем подавленном настроении не смог сразу оценить значимость этой победы. Однако пришедшее 3 сентября известие о том, что Шерман захватил Атланту, похоже, придало дополнительный вес достижению Фаррагута. Взятие Атланты стало кульминацией операции, начавшейся в Чаттануге. Особенно славна она тем, что «победа ценится вдвое, если победитель всех приводит домой». Армия, вошедшая в Атланту, была, по существу, той же, которую Шерман вывел из Чаттануги.

3 сентября президент выпустил прокламацию, которой призвал людей в ближайшее воскресенье в храмах «искренне вознести благодарственные молитвы Всевышнему» за успех флота в заливе Мобил и славные достижения армии в штате Джорджия; он отдал приказы о вынесении благодарности Фаррагуту и Шерману и производстве салютов в их честь на военно-морских базах и в арсеналах страны. В воскресенье, как и попросил президент, народ как один человек возблагодарил Господа и воспрял духом.

Публика с эпиграмматической краткостью свела пункт о мире в платформе Демократической партии до фразы «решено, что война – это ошибка»;[673] теперь Фаррагут и Шерман вышибли основание из-под этой платформы.[674] 9 сентября достоянием общественности стало сообщение Гранта: «Мятежники подметают всех до последнего… выгребают из колыбелей и гробов, чтобы восстановить свои ряды. Помимо потерь, которые они несли в непрестанных боях и перестрелках, теперь они теряют от дезертирства и прочих причин по меньшей мере по одному полку в день. При таком оттоке конец уже близок, если мы останемся верны себе».

Выборы в штатах Вермонт и Мэн в первой половине сентября показали, что недовольство администрацией минимально; они предсказали благоприятный для Линкольна результат в ноябре.

15 сентября Грант нанес визит Шеридану, командующему войсками в долине Шенандоа, и отдал приказ «Вперед!». В течение недели Шеридан одержал две блистательные победы над Эрли. Эти достижения возбудили общественное воображение так же, как победы Джексона Каменная Стена в 1862 году; только теперь пришла очередь северянам восхищаться полководцем, который, соединив натиск и расчетливость, подарил им долгожданные, но неожиданные победы в долине Шенандоа, этом знаменитом кладбище надежд северян, торной дороге для вторжений с Юга. Донесения Шеридана ярче всех предвыборных речей раскрывают историю поражений конфедератов. Когда одерживаются такие победы, сказал один гражданин другому, радостно обмениваясь рукопожатиями, война – не ошибка, а победители в таких сражениях не будут просить о перемирии.

11 октября в Пенсильвании, Огайо и Индиане прошли местные выборы и выборы в конгресс. Штат Огайо высказался за Союз большинством в 54 751 голос. Индиана отдала за губернатора Мортона на 20 883 голоса больше, чем получил его оппонент от Демократической партии. Все три штата способствовали увеличению представительства республиканцев в конгрессе. Эти выборы показали тенденцию общественного мнения, которая почти однозначно обеспечивала победу Линкольна в ноябре. Поток развернулся вспять, и ускорил его течение Шеридан, вызвавший в последние недели агитации перед голосованием огромный энтузиазм своей новой и впечатляющей победой 19 октября. Поэма Томаса Бьюкенена Рида «Шеридан на коне», которую читал Мердок на многих собраниях, не только помогла привлечь голоса, но и оказала сильное впечатление на общественное сознание. «С огромным удовольствием, – телеграфировал Линкольн Шеридану, – хочу передать вам и вашей храброй армии благодарность от страны и мои личные восхищение и признательность за операции этого месяца в долине Шенандоа, в особенности за блестящее достижение 19 октября 1864 года».[675]

8 ноября состоялись президентские выборы. Поддерживающие Линкольна штаты обеспечили ему 212 голосов выборщиков. Макклеллан получил 21 голос – от Нью-Джерси, Делавэра и Кентукки. Только в одном крупном штате – в Нью-Йорке – велась упорная борьба. Линкольн набрал на 494 567 больше голосов избирателей. Более того, партия Линкольна гарантировала себе две трети мест в палате представителей.

«Делюсь с тобой радостью от выборов, – писал Эмерсон другу. – Редко когда в истории так много зависело от голоса народа. Полагаю даже, что никогда».[676] На Гранта «произвел сильное впечатление мирный и спокойный характер президентских выборов, это имело огромное значение». Хэй добавляет: «Не было ни бунтов, ни кровопролития. Они подтвердили ценность институтов свободы и нашу способность сохранять их, не впадая в анархию или деспотизм».[677]

На первых президентских выборах Линкольна народ Севера ясно выразил свое неприятие рабства; если граждане собирались сохранить верность своим высшим чаяниям, они не могли свернуть в сторону, а должны были решительно идти вперед. Несмотря на обременительные налоги, усталость от войны и траур в каждом доме, в день выборов 1864 года они решили довести начатое дело до конца.

XI

Жизнь на Севере во время войны была вполне похожа на жизнь в цивилизованных странах, поддерживающих все контакты с окружающим миром. Бизнес существовал как обычно, школы и колледжи были полны, церкви посещались, мужчины и женщины предавались радостям жизни. Наблюдался прогресс в технических науках и искусстве. Люди стремились к богатству или знаниям, славу можно было снискать не только на военном или политическом поприще. Тем не менее самое важное дело – война – оставляло свой отпечаток на всех личных заботах и на любом образе мыслей. Это было особенно заметно в первые восемнадцать месяцев, когда патриотично настроенные волонтеры опирались на полное сочувствие и энтузиазм родных и близких. «Что за война! Разве она не прекрасна?!» – восклицал Филлипс Брукс в мае 1861 года. Летом 1862 года все стали обращать внимание на превосходные качества наших солдат. «Наша армия, – писал Эйса Грей 2 июля, – в основном состоит из такого материала, который ничто, кроме высокого чувства долга, не могло бы сохранить за год военной жизни». «Наши лучшие молодые люди, – писал Агассис в частном письме 15 августа, – первыми идут в армию. Если в чем и можно упрекнуть это огромное количество солдат, так только в том, что они уносят самый лучший материал, которым обладает страна». «Во всех районах страны исчезли крепкие молодые люди».[678]

В начале войны и вплоть до осени 1862 года всем было нелегко. «Люди здесь страшно обнищали», – сообщал Филлипс Брукс из Филадельфии.[679] Нью-йоркская газета Tribune писала о «парализованной промышленности, заглохшей торговле, финансовой напряженности и искореженных железных дорогах».[680] Люди учились экономить на всем. Кофе и сахар неимоверно выросли в цене. Многие семьи смешивали обжаренные корни одуванчика с настоящим кофе, другие готовили свой утренний напиток из сушеных зерен кукурузы или ржи; некоторые переходили с белого на коричневый сахар. Деликатесы один за другим исчезали со столов, и мало кто стеснялся скромности трапез. Простая одежда оказалась и модной, и приличной. Север по большей части отличался простотой жизни. Оперы исполнялись от случая к случаю, театров было мало, и развлечения принимали характер, приспособленный к обычной жизни. Во время войны публичная лекция, концерт, церковные собрания с шарадами стали редчайшими событиями; юноши и девушки собирались, чтобы щипать корпию для раненых, изредка наносили визиты в ближайший военный лагерь, чтобы посмотреть на парад добровольцев – это служило какому-то отвлечению от всепоглощающих забот и тревог. К беспокойству за страну прибавлялись и личные горести. «Во многих наших жилищах, – писала Гарриет Бичер-Стоу, – пропал свет жизни».

К великим испытаниям примешивались мелкие неудобства, возникающие из-за расстройства государственных финансов. В январе 1862 года золото уже продавалось с наценкой и быстро исчезло из обращения. Но для широких масс это не создавало затруднений, поскольку золото не использовалось в качестве основного платежного средства и ему была готова замена в виде банкнот штатов и государственных казначейских билетов. Но за ростом цены на золото последовало подорожание серебра. Серебряные монеты стали предметом спекуляций и скупались брокерами по завышенной цене. Большей частью их отправляли в Канаду, так что к 1 июля 1862 года они тоже практически вышли из обращения. Внезапное их исчезновение потребовало различных мер для исправления ситуации. Отдельные предприимчивые деятели, быстрее реагирующие на ситуацию, чем муниципальные власти или национальное правительство, стали выпускать «пластыри» – мелкие банкноты достоинством от 5 до 50 центов, которыми, как заявлялось, можно расплачиваться в отелях, ресторанах, с торговыми домами и провинциальными торговцами. Вскоре стали расти в цене медные и никелевые монеты; вместо них, также вместо мелких серебряных монет торговцы стали выпускать различные металлические символические заменители. Министр финансов Чейз в письме к председателю комитета по налогам и сборам палаты представителей отметил, что «ожидаются серьезные неудобства и беды», если выпуск «пластырей» и металлических знаков «не будет ограничен, а в обращении останутся мелкие монеты или их заменители государственного образца». Он предложил либо понизить содержание серебра в монетах стоимостью меньше доллара, либо фактически легализовать использование в качестве денег почтовых и иных марок. Конгресс актом от 17 июля 1862 года запретил выпуск «пластырей» частными лицами и корпорациями, признал выпуск в публичное обращение почтовых и иных марок и объявил, что, с определенными ограничениями, они принимаются как платежное средство в Соединенных Штатах и обмениваются на «грины». Люди, естественно, предпочли марки обещаниям частных предпринимателей «расплатиться когда-нибудь» и поспешили в почтовые отделения закупать их. Однако, приобретя в надежности, они потеряли в удобстве. Клейкая, тонкая структура, малая площадь поверхности и невесомость марок сделали их самым несовершенным платежным средством в истории Соединенных Штатов. С одной стороны, давать сдачу в ходе мелких транзакций оказалось непросто из-за появления в привычной децимальной системе единицы в 3 цента (наиболее часто использовавшиеся марки, выпущенные в наибольшем количестве). Пересчет двух-, трех-, пяти- и десятицентовых марок становился невыносимым, если речь шла о больших суммах, поэтому в некоторых местах их продавали листами, в других складывали в конверты по 10, 25 или 50 центов, указывая общую сумму. Это лишь частично сгладило неудобства, потому что осторожные граждане требовали открывать конверт и пересчитывать марки на их глазах, убеждаясь, что сумма на конверте соответствует содержимому. Марки пачкались, портились; теряя свои клейкие свойства, они уже не годились для почтовых отправлений. Они оказались не особо удачной заменой «пластырям», но Министерство финансов и муниципальные власти сразу же почувствовали облегчение, избавившись от двух зол.

Из рекомендаций Чейза использовать почтовые и иные марки в качестве средства денежного обращения и из положений законодательного акта было невозможно представить, каким облегчением это обернется. Министр, в соответствии с актом от 17 июля 1862 года, договорился с генеральным почтмейстером о выпуске почтовых марок, но «вскоре выяснилось, что марки, предназначенные для почтового обращения, не приспособлены к использованию в качестве денег», и ему пришлось истолковать закон широко и выпустить почтовые деньги, имевшие вид маленьких банкнот; номиналом в 25 и 50 центов они печатались размером с четверть долларовой банкноты, номиналом в 5 и 10 центов – немного меньше. На пятицентовой банкноте имелось факсимильное изображение пятицентовой почтовой марки с портретом Джефферсона; на двадцатипятицентовой изображение повторялось пять раз. Банкноты по 10 и 50 центов имели сходное оформление, только на десятицентовой был изображен портрет Вашингтона. Банкноты по 5 и 25 центов были коричневого цвета, по 10 и 50 центов – зеленого. Новенькие смотрелись весьма неплохо. Для публики, которая пользовалась «пластырями» и замусоленными почтовыми и гербовыми марками, это стало избавлением от мук. Выпуск этих почтовых денег начался 21 августа 1862 года. Толпы людей терпеливо выстаивали огромные очереди у офисов помощника казначея в Нью-Йорке и других городах, чтобы приобрести немного этих новых и привлекательных денег.

Актом от 3 марта 1863 года конгресс санкционировал выпуск в обращение разменных банкнот вместо почтовых денег и ограничил наличие в обращении обоих видов платежных знаков пятьюдесятью миллионами. Министр финансов при выпуске новых банкнот решил отказаться от воспроизведения на них почтовых марок, хотя размер банкнот остался прежним. Сначала они были коричневыми, зелеными, фиолетовыми и красными, но потом все банкноты номиналом 3, 5, 10, 15, 25 и 50 центов стали зелеными. Они принимались к оплате на территории Соединенных Штатов за все транзакции стоимостью меньше 5 долларов, за исключением таможенных пошлин, и обменивались на банковские билеты Соединенных Штатов; постепенно они вытеснили почтовые деньги; в народе и те и другие называли «скрип». Поначалу к ним отнеслись благосклонно как к избавлению от большего зла, но от постоянного хождения по рукам банкноты становились такими истертыми и грязными, что оказывались нежелательными из гигиенических соображений. Когда в 1876 году им на смену наконец стали выпускать мелкие разменные серебряные монеты, большинство было счастливо. Постепенно банкноты были изъяты из обращения, хотя у кого-то это и вызвало сожаления, поскольку мелкие бумажные деньги можно было легко пересылать по почте, да и горнозаводчикам и фабрикантам было удобно расплачиваться с работниками деньгами в конвертах.

В течение года, с июля 1862 по июль 1863 года, жители Севера переживали горечь поражений. Неудача Макклеллана на Полуострове, поражение Поупа во второй битве при Булл-Ран, катастрофа Бернсайда при Фредериксберге, провал Хукера при Чанселорсвилле, лишь частично компенсированные победами при Энтитеме и на Стоун-Ривер, стали такой чередой бедствий, что их соединенная сила могла бы сломить дух кого угодно, но только не народа, который упорно верил, что его дело правое. «На ужин пришел Самнер, – записал Лонгфелло в дневнике.[681] – Очень мрачен и подавлен. Постоянно вздыхает и повторяет: “Бедная страна! Бедная, бедная страна!”». В эти тяжелые дни после ряда кровопролитных неудач наших армий Филлипс Брукс, встретившись с приятелем на углу улиц, смог только заломить руки, произнести «какой кошмар!» и мрачно пройти мимо. Граждан, опасаясь худшего, призывали к миру любой ценой. В этот год перестали собираться светские клубы. Узнав об очередной катастрофе, люди отменяли веселые развлечения, даже отказывались от тихого вечера за картами. Они не были расположены к забавам. Мыслями они были со своими убитыми и ранеными согражданами на южных полях сражений; в молчании они размышляли над несчастьями, свалившимися на страну. «Ни один серьезный американец не открывал утренние газеты без страха обнаружить, что у него больше нет любимой и уважаемой страны».[682]

Поразительно, но в этот период всеобщей подавленности – с осени 1862 года – начался подъем экономики. С этого момента и до конца войны наблюдалось оживление в торговле, фабрики и заводы работали на полную мощность, постоянно требовались новые рабочие руки, а банкротства стали редкостью. Резко вверх пошли акции железных дорог, а цены нью-йоркского рынка (в ассигнациях) на основные товары неуклонно росли. Чугун в чушках часто называли барометром промышленной активности. На протяжении 1862, 1863 и 1864 годов его производство неуклонно росло, а цена повышалась еще стремительнее. Средняя годовая стоимость тонны первосортного антрацитового чугуна в Филадельфии составляла 23 доллара 87 центов, 35 долларов 25 центов и 59 долларов 25 центов соответственно. Это был период накопления капиталов и формирования состояний. Август Бельмонт 7 мая 1863 года писал о «рвении, с которым люди всех классов в последние два месяца вкладывают деньги в государственные ценные бумаги»; он отметил, что «Север един и процветает». Гарриет Бичер-Стоу говорила: «Старый Хартфорд выглядит толстым, богатым и уютным – акции дороже, чем когда-либо, бизнес активен, все безмятежно, как никогда». Джон Шерман говорил об «удивительном процветании всех классов, особенно трудящихся».[683]

Основой процветания Соединенных Штатов было сельское хозяйство. Его устойчивый рост на Севере – одна из характерных черт военного времени. В годы войны, за исключением частично неудачного 1863 года, были прекрасные урожаи пшеницы и кукурузы. «Три вещи спасали жатвы, – писал Файт, – рост использования сберегающих труд машин, работа женщин на полях и постоянный приток нового населения».[684] Широкое применение механических косилок, жаток, молотилок и конных грабель в шесть раз повысили эффективность фермерского труда.

На помощь пришли женщины. Один миссионер сообщал из Айовы: «Я встречал больше женщин, правящих упряжками на дорогах и работающих в полях, чем мужчин. Такое ощущение, что они сказали своим мужьям, как поется в популярной песне,

Бери ружье и иди, Джон,

Твоя Рут сумеет править волами,

Да и мотыгу я в руках держать могу».[685]

Многочисленные переселенцы отправлялись на Запад. Их соблазняли легкость и дешевизна приобретения земли. Весьма здравый Закон о гомстедах стимулировал развитие Запада и производство продуктов питания, необходимых для армии и тех, кто ее обеспечивал. Всегда был избыток зерна, который экспортировали преимущественно в Великобританию, чрезвычайно нуждающуюся в нем из-за неурожаев 1860–1862 годов. Это очень выгодно сказалось на товарообороте между Америкой и Европой.[686]

История Севера во время войны будет неполной без упоминания определенных нарушений конституции. В северных штатах, где работали суды и регулярному судопроизводству не мешали явные акты мятежа, производились произвольные аресты. Большинство таких задержаний делалось по указанию государственного секретаря или военного министра. Иногда толчком для таких действий чиновников выступала простая телеграмма. Никаких ордеров на арест, обязательных согласно конституции, не было. Арестованным не предъявлялось никаких обвинений, их делом не занимался ни один судья, их просто заключали в форт Лафайет или форт Уоррен. Сенат оправдывал такое превышение власти тем, что арестованные оказывали помощь и содействие врагу изменническими речами или писаниями, а их заключение необходимо для безопасности республики. Конечно, это не оставалось незамеченным. Сенатор Трамбулл предложил резолюцию о запросе информации от государственного секретаря по поводу подобных задержаний, и в обосновании указал на незаконность и ненужность такой процедуры. «Куда мы придем, – вопрошал он, – если аресты могут совершаться по прихоти или капризу министра кабинета?» Сенатор Хейл заявил, что «аресты совершаются в нарушение важнейших принципов конституции», и никто не мог оспорить этот факт.

Впрочем, общественные настроения были на стороне администрации; в сенате и стране звучали лишь отдельные выражения недовольства. Тем не менее протесты были настойчивыми и опирались на неопровержимую логику. Они были направлены против Сьюарда, которого считали ответственным за аресты людей в Мэне, Вермонте, Коннектикуте и на севере штата Нью-Йорк на основании подозрений в предательстве, вместо того чтобы дать возможность разобраться с ними в целом лояльному местному обществу. Складывалось впечатление, что его поступки диктовались скорее капризами абсолютного монарха, нежели стремлением править, руководствуясь конституцией. Вред такой политики был очевиден, этим немедленно воспользовалась демократическая оппозиция, усилив, возможно, свое влияние и предоставив нашим заокеанским критикам дополнительную возможность для клеветы. Отдаленные последствия, которых опасались – что наш народ лишится части своих свобод, что мы в самом деле начинаем сворачивать на избитую тропу от демократии к деспотизму – не реализовались.

Справедливо, что действия члена кабинета министров, не дезавуированные президентом, считаются действиями самого президента. В этом смысле Линкольн должен был нести ответственность за аресты без должных оснований. Тем не менее невозможно представить, что Линкольн по собственной воле делал такие распоряжения. Да, временами он поступал без оглядки на конституцию, но в то же время относился к ней с глубочайшим уважением, демонстрируя всем образом действия, что предпочитает строго придерживаться буквы и духа основного закона страны, а если принимал сам или позволял другим принимать решения в зависимости от собственного усмотрения, то делал это с глубоким сожалением. Несомненно, для него было неприемлемо, чтобы его называли Цезарем американской республики и «самым неограниченным деспотом из всех, что мир знает за пределами Китая»; он знал и о том, что сенатор Граймс называл приглашение в Белый дом для встречи с президентом попыткой «приблизить к подножию власти, воцарившейся на другом конце авеню». 14 февраля 1862 года военный министр распорядился освободить всех политических заключенных под честное слово, что они не станут помогать или содействовать врагам Соединенных Штатов, и установил правило, согласно которому отныне аресты должны производиться только по указанию военных властей.

Термин «медноголовые», который появился осенью 1862 года, стал широко использоваться в следующем году. Это был бранный эпитет, которым награждали граждан Союза, жестких сторонников демократической партии, упорно противостоящих всем явным и энергичным действиям президента и конгресса в отношении войны, и которые, считая покорение Юга невозможным, являлись активными сторонниками заключения мира. Вряд ли можно говорить, что все, голосовавшие в 1863 году за демократов, были, как тогда выражались, «медноголовыми», но такое широкое толкование ближе к истине, чем ограниченное применение термина исключительно к тем, кто действительно желал победы Югу и организовывал или входил в тайный орден «Рыцарей золотого круга». Во всяком случае, в западных штатах слова «демократ» и «медноголовый» с середины января 1863 года стали практически синонимами, и прозвище, применявшееся как оскорбительное, носили с гордостью. «Военные демократы», в противоположность тем, кто призывал к миру, выступали на выборах в целом с республиканцами, голосуя за Союзный список, как его называли в большинстве штатов. Можно с уверенностью говорить, что практически все, кто преданно и с энтузиазмом поддерживал дело демократов, находили выразителя собственных мнений в лице либо Горацио Сеймура, губернатора штата Нью-Йорк, либо Клемента Валландигэма из Огайо. Оба обладали способностями политических лидеров. Восточные демократы чувствовали, что им ближе Сеймур, а западных привлекали более радикальные взгляды Валландигэма.

При конституционном правлении, где соблюдаются свобода слова и свобода прессы, следует признать необходимость оппозиции и во время войны, даже когда государственный корабль терпит бедствие. Не составляет труда определить корректную политическую линию для демократов в ходе гражданского конфликта, когда все признавали, что республика в серьезной опасности. В конгрессе им следовало приложить все силы к сотрудничеству с правящей партией в ее усилиях мобилизовать людей и финансы для ведения войны; при любом несогласии им следовало не проявлять партийную неприязнь, а высказывать дружественную критику, стремясь скорее к усовершенствованию, чем к блокированию необходимых законодательных инициатив. На сессии конгресса, завершившейся 4 марта 1863 года, демократам не удалось подняться до таких высот, но, с другой стороны, они и не встали на позицию обструкционизма, которая могла бы оказаться опасной, если не губительной. Сомнительно, конечно, что неконструктивное поведение могло бы возобладать над умелым и деспотичным руководством палатой представителей, осуществляемым Таддеусом Стивенсом, и помешать принятию на этой сессии двух законодательных актов, которые давали президенту контроль над мечом и кошельком страны, но серьезная попытка такого рода со всеми вытекающими последствиями могла бы вызвать в стране панику. Таким образом, к чести демократов в конгрессе надо отметить определенную долю патриотизма, которая почти всегда присутствует у англо-саксонского меньшинства и оказывается достаточной для предотвращения раскола страны.

Если лидеры Демократической партии порой действовали в конгрессе или сенате позитивно, то за выступления в легислатурах штатов и за их стенами, равно как и во влиятельной демократической прессе, они должны быть подвергнуты более суровой критике, поскольку всячески старались сформировать и так направить общественное мнение, чтобы диктовать условия правительству. Они игнорировали один факт: заключение мира было невозможно без признания Южной Конфедерации и установления согласованной границы между двумя, таким образом, разными странами. Они делали вид, к чему не было никаких оснований, что после окончания вооруженного противостояния и проведения конвентов штатов Союз может быть восстановлен. Они в своем противостоянии президентскому курсу указывали на освобождение рабов как на препятствие для воссоединения двух частей страны. Но люди, которые любили свою страну больше, чем свою партию, должны были понимать, поскольку в то время это уже было очевидно, что штаты Юга не имеют ни малейшего намерения соглашаться, даже на самых благоприятных условиях, восстанавливать Союз в прежнем виде и что сама логика событий подтолкнула президента издать прокламацию против рабства. Защитники рабства, какими многие годы были демократы, полагавшие его неизбежным злом, не могли искренне выступать в поддержку освобождения; но если бы они в согласии с разумом признали верным свое собственное убеждение, что рабство безнравственно, они могли бы, проявив патриотизм и последовательность, принять позицию, по которой прокламация была приказом военного времени, а приказ следует выполнять. Если бы они отказались преследовать недостижимую цель и проводить политику помех в исполнении президентом и конгрессом их прерогатив, у них бы все равно оставалась возможность для конструктивной оппозиции, которая не превратила бы на многие годы словосочетание «медноголовый демократ» в бранное выражение. В самом деле, демократы могли бы удостоиться от музы истории большего. Бесспорно, они оказали большую услугу стране, выступая за экономию и честность в расходовании государственных денег, и могли бы пойти дальше и похвалить Чейза за его усилия в обеспечении первого, и Стэнтона – за его решительность в обеспечении второго. Их критика главы исполнительной власти за приостановку действия habeas corpus, за аресты без должных оснований и ограничение свободы слова и прессы была совершенно справедлива и, несомненно, оказала положительное влияние на законодательную деятельность. Если бы они ограничили свои претензии этими аспектами, их аргументы выглядели бы более весомыми и были бы сочувственно встречены людьми, которых беспокоили нарушения прав личности, но отталкивали другие положения программы демократов.

С учетом нашей собственной практики, решений наших судов, мнений государственных деятелей и юристов, английских прецедентов за истекшие два столетия, можно подтвердить, что право приостановки действия habeas corpus по конституции возложено на конгресс, а не на главу исполнительной власти. Президент, взяв на себя это право и распространив приостановку на штаты, находящиеся вне зоны боевых действий, присвоил власть, которая оказалась необходимой для поддержания политики произвольных арестов, так настойчиво проводимой сначала Сьюардом, а затем Стэнтоном. Меры защиты были необходимыми, и наши собственные прецеденты оказались отодвинуты в сторону, потому что в данный момент государство оказалось перед лицом самой серьезной опасности с момента принятия конституции.

Закон от 3 марта 1863 года обязал государственного секретаря и военного министра представлять списки «государственных или политических преступников» федеральным судьям, но, насколько я смог выяснить, ни одного такого списка подано не было. На самом деле склонность к авторитарному правлению усиливалась с такой скоростью, что в сентябре 1863 года Чейз, к своему удивлению, выяснил, что ни президент, ни члены кабинета министров, кроме него самого, не знакомы с положениями этого закона.

Я лично после внимательного изучения вопроса готов без колебаний осудить и произвольные аресты, и произвольное вмешательство в свободу прессы[687] в штатах, где не были развернуты военные действия и где суды действовали без ограничений. Придя к такому заключению, я не оставил без внимания ни непатриотичное выступление Валландигэма в конгрессе, ни еще более подлые публикации в демократической прессе, ни разговоры «медноголовых» на улицах, в общественном транспорте и отелях, где о благоразумии и сдержанности не могло быть и речи; я не оставил без внимания и в целом нарастающую злобность критики, и то, что на «высказывания предательских настроений» властям постоянно поступали жалобы от патриотов. Тем не менее я убежден, что вся эта выходящая за пределы права процедура была неразумной, излишней и ошибочной и что тех, кто имел к ней отношение, нужно было наказать по закону или, если их проступки не подлежали преследованию, отпустить на свободу. «Авраам Линкольн, – писал Джеймс Брайс, – приобрел такую власть, какой не обладал ни один англичанин со времен Оливера Кромвеля». Мое знакомство с английской историей и сравнительное изучение нашей привело меня к аналогичному заключению, хотя следует добавить, что в использовании неограниченной власти Кромвель далеко превосходит Линкольна и виновен в более серьезных нарушениях законов своей страны. Более того, в характере Линкольна было достаточно доброты и милосердия, чтобы смягчить жесткость процедуры Сьюарда и Стэнтона. Глубокое и продолжительное влияние его личности, уважение к конституции и закону, которые ему приписывают история и традиция, не дали возможности поколению, которое выросло уже после Гражданской войны, осознать гнусность действий, происходивших под его эгидой и по указаниям государственного секретаря и военного министра. Я не наткнулся ни на один случай, когда президент лично санкционировал арест, но он позволял их производить; он несет ответственность за то, что граждане Соединенных Штатов оказывались в тюрьмах по приказам столь же произвольным, как пресловутые lettres de cachet Людовика XIV.[688]

Технических специалистов военного министерства и армии можно справедливо критиковать за то, что наша пехота не имела на вооружении казнозарядных винтовок. Они медлили и не использовали имеющиеся возможности. В докладе военного министра 1 декабря 1859 года описывались результаты экспериментов с казнозарядным оружием: «Эти винтовки почти или даже вполне совершенны». Говорилось также, что «с наилучшей казнозарядной винтовкой один опытный солдат равен двум, может, и трем вооруженным обычными дульнозарядными винтовками. Необходимо предпринять меры по оснащению армии такого типа вооружением». Но 22 октября 1862 года начальник артиллерийско-технической службы докладывал Стэнтону: «Применение казнозарядного оружия, за малым исключением, ограничено кавалерийскими частями». Пятого декабря 1864 года он вернулся к этой теме: «Опыт войны показал, что казнозарядные винтовки намного лучше подходят пехоте и кавалерии, чем дульнозарядные. Следует немедленно принять меры по внедрению подходящих казнозарядных ружей вместо тех, что производят в настоящее время государственные и частные военные заводы». Кто-то должен был осознать это на три года раньше и поставить себе задачу разъяснить важность этого дела президенту, военному министру и конгрессу. Пруссаки имели на вооружении казнозарядные винтовки еще во время революции 1848 года, пользовались ими в войне за Шлезвиг и Гольштейн в 1864 году, и пехота армии Севера тоже должна была получить их за двенадцать месяцев до капитуляции армии Ли. Несколько наших полков, вооруженных таким оружием, продемонстрировали такую эффективность действий, что драматические сцены сражения при Кениггреце – великой битве между армией с казнозарядным и армией с дульнозарядным оружием – могли быть предвосхищены и произойти двумя годами ранее на равнинах Виргинии или в горах Джорджии. В военном искусстве мы проявили себя хуже пруссаков, но причина не в отсутствии талантливых американских изобретателей. Правительству предлагалось превосходное вооружение, и можно с уверенностью говорить, что если бы управление техническими вопросами производилось на уровне управления Пенсильванской железной дорогой или некоторыми нашими промышленными предприятиями, то армия получила бы современное оружие.

Война дала сильный толчок развитию духа гуманизма. Американцы были в высшей степени религиозны, и слова Христа глубоко укоренились в их душах. Гражданские лица самостоятельно или через приобретшие добрую репутацию организации старались откликаться на нужды и облегчать страдания солдат, сражавшихся за дело Севера. Эта деятельность хорошо подходила женщинам, чья энергия, самопожертвование и целеустремленность доказали, что они достойны слов, произнесенных Линкольном на одной из санитарных ярмарок.[689] «Эта необычайная война, – сказал он, – в которой участвуем мы все, ложится тяжким бременем на все слои общества, и тяжелее всех – на солдат. Ибо, как было сказано, ради жизни человек отдаст все, что имеет, и хотя все вносят свой вклад, солдат ставит на кон свою жизнь и часто жертвует ею ради своей страны. Таким образом, величайшая заслуга принадлежит солдату. В этой необычайной войне проявились такие необычайные качества, каких не было видно в предыдущие войны, и среди этих проявлений нет ничего более примечательного, чем эти ярмарки, организуемые для облегчения страданий солдат и их семей. И главной действующей силой этих ярмарок являются женщины Америки. Я не привык расточать похвалы, я никогда не учился искусству говорить женщинам комплименты. Но должен сказать: если все, что было сказано от сотворения мира ораторами и поэтами во славу женщин, применить в отношении женщин Америки, этого окажется недостаточно, чтобы по достоинству оценить их поведение во время этой войны. Я завершу свою речь так: да благословит Бог американских женщин».

Несмотря на мнение Верховного суда Соединенных Штатов, что «из самой природы войны следует, что торговля между воюющими сторонами должна прекратиться», оживленная сухопутная торговля между Севером и Югом не прерывалась. Юг обменивал хлопок на деньги или необходимые товары, и это поощрялось Вашингтоном. Она признавалась полезной, и если историю этих сделок писать, опираясь на законодательные инициативы конгресса, прокламации президента, указания министра финансов и приказы военного и военно-морского министров, можно с уверенностью утверждать, что сложная проблема признавалась и решалась. Министр финансов назначал специальных агентов для сбора захваченной или брошенной собственности на тех территориях Конфедерации, которые были оккупированы нашими войсками, с целью продажи ее в пользу Соединенных Штатов – при условии, что права собственности будут переходить к лицам, лояльным Союзу. На территориях, отвоеванных у Конфедерации, эти агенты и другие чиновники министерства финансов имели право осуществлять такие сделки с «достойными и лояльными личностями», но все коммерческие операции через линию фронта были строго запрещены. Специальные агенты должны были консультироваться с военным начальством на соответствующих территориях; они вместе с уполномоченными продавцами в известной степени несли ответственность перед военными, но непосредственно подчинялись министру финансов, который осуществлял контроль за этими «ограниченными коммерческими отношениями, производимыми с разрешения президента». Любая иная торговля считалась незаконной, и всю собственность, попадавшую в Соединенные Штаты иными способами, следовало конфисковывать.

Но в 1864 году на коммерческих отношениях Севера и Юга стали сказываться лихорадочное состояние бизнеса и известное падение моральных принципов. Цена на хлопок в начале года в Бостоне составляла 81 цент за фунт; она постепенно росла и к концу августа поднялась до 1 доллара 90 центов в валюте Соединенных Штатов. У конфедератов фунт хлопка можно было приобрести по цене от двенадцати до двадцати центов золотом. Гигантская разница в ценах обещала столь соблазнительную прибыль, что многие ответственные чины занимались торговлей в обход ограничений, наложенных правительством. Если бы были доступны точные статистические данные, то любой, занимающийся этим вопросом, не удивился бы, узнав, что Север от внутренней торговли получал больше хлопка, чем Великобритания от прорывов блокады; значительная часть его поступала из региона, подконтрольного Южной Конфедерации, и в обмен армия и народ Юга приобретали необходимые товары. Эта торговля была гораздо более выгодна Югу, чем Северу. Новая Англия и среднеатлантические штаты приобретали хлопок и загружали свои перерабатывающие предприятия в большей мере, чем если бы зависели исключительно от зарубежных поставок, но любое сокращение производства не вызвало бы негативных последствий, поскольку потребность в рабочей силе была велика и работу можно было легко найти в какой-то иной отрасли. Например, в Лоуэлле, где в 1862 году оказалась остановлена большая, чем где бы то ни было, доля веретен, в сберегательных банках значительно выросло количество вкладов. Для неотложных нужд можно было использовать индийский хлопок, как это делали в Великобритании, а другие хлопчатобумажные фабрики переключались на переработку шерсти. Напротив, Юг на выручаемые средства приобретал соль, хинин, порох и оружие – абсолютно необходимые для ведения войны товары.

Лето 1864 года выдалось исключительно тяжким. Провал кампании Гранта в Виргинии и сомнения в возможности переизбрания Линкольна на второй срок усугубили все остальные проблемы и подводили многих думающих людей к мысли о том, что игра может быть проиграна. Губернатор штата Огайо Джон Бро 14 марта 1864 года писал Стэнтону, что расценивает финансовое положение как критическое: каждый солдат, которого призвали в армию, обходится куда больше, чем в 300 долларов, и приходится влезать в долги, которые нельзя будет отдать без сокращения расходов, но такая мера будет означать крах. Примерно тогда же у Чейза спросили: «Какова, округленно, сумма нашего долга?» Он ответил: «Около двух с половиной миллиардов долларов». – «Сколько еще может выдержать страна?» – «Если не подавим мятеж, – сказал Чейз, – то когда он достигнет трех миллиардов долларов, нам придется отступиться». Фессенден вскоре после вступления на пост министра финансов[690] писал своему другу сенатору Граймсу: «Ситуацию надо принимать такой, какова она есть, а она достаточно плоха, чтобы привести в ужас любого, кроме такого отчаянного парня, как я». Уид откровенно описывал обстановку своему английскому другу. «Мы окружены опасностями, – писал он, – и самая главная из них – грядущие президентские выборы… Полки возвращаются домой, изнуренные, усталые, искалеченные, обессиленные. В городах и селениях полно прячущихся по углам, деморализованных солдат». Англичанин написал в ответ: «Мой дорогой друг, вам нужно уладить ваши дела раньше, чем наступит крах. Может быть, ваше правительство на некоторое время объединится; но оно не продержится долго в эту эпоху огромных страстей… Мне бы очень хотелось приехать в Соединенные Штаты, хотя бы взглянуть на Линкольна. Но не окажется ли он раньше в форте Лафайетт или у нас, в изгнании?» «Если страна в конце концов выйдет, – писал Фрэнсис Либер в частном письме, – живой и сильной, не важно, с каким количеством шрамов, из великой Гражданской войны, в разгар которой проходят президентские выборы (а противник избавлен от такого бедствия), то я сочту это величайшим чудом в ряду всех событий». Воспоминания о бунте 1863 года в Нью-Йорке во время призывной кампании, который продлился четыре дня, были свежи в памяти каждого, и существовали серьезные опасения по поводу возможного насильственного сопротивления призыву в Нью-Йорке, Пенсильвании, Огайо, Индиане, Иллинойсе и Висконсине; различные представители властей этих штатов обращались к федеральному правительству с просьбой прислать войска для обеспечения порядка. Но Грант крайне нуждался в подкреплениях, чтобы пополнить свои поредевшие ряды: повиноваться требованиям военной необходимости и в то же время удовлетворить губернаторов было действительно непросто.

Президент и военный министр были обязаны работать в рамках федеральной системы, недостатки которой в военное время в основном компенсировались сотрудничеством с благожелательно настроенными губернаторами, состоявшими, за малым исключением, в одной партии с президентом. Многие из них были способными людьми и знали местные возможности и недостатки. Самыми заметными среди них, как можно судить по «Официальным документам», были губернаторы Индианы Мортон, Массачусетса – Эндрю, Пенсильвании – Кертин, Огайо – Тод и сменивший его Бро. Тем не менее в отношениях с ними и другими губернаторами северных штатов следовало проявлять терпение и осмотрительность, чтобы не задевать их чувство достоинства. Они все были патриотично настроены, готовы всеми силами поддерживать федеральное правительство, но у каждого была собственная гордость, и каждый ревностно отстаивал интересы своих штатов. Они старательно поддерживали контакты с военным министерством, точно рассчитывали количество людей, какое должны были предоставить, и часто сообщали, что заполняют выделенные им квоты либо даже предоставляют в войска по тому или иному призыву людей сверх нормы. Статистики в своем стремлении включить в списки каждого пригодного к военной службе человека были настолько искусны в своих подсчетах, что однажды Линкольн отметил следующее: «общее количество включенных в списки по всем штатам очень сильно превышает количество призванных». Это раздражение было неприятно, поскольку важнейшим условием успеха в войне являлась действенная и ревностная поддержка губернаторами президента. Когда он говорил комитету легислатуры Род-Айленда, что целью набора в армию являются «люди, а не подгонка баланса», он в характерной для себя манере ясно и логично отвечал на претензии, которые предъявляли Стэнтону и начальнику военной полиции; тем не менее он стремился не победить в споре, а убедить комитет и всю страну, что ему нужны солдаты. Несмотря на острую необходимость, он предпочитал действовать максимально честно. Губернаторы выдвигали свои предложения, и большинство из них считало, что кое-что следовало бы делать иначе. Мэриленд, Пенсильвания, Огайо, Индиана и Иллинойс постоянно находились под угрозой вторжения; опасность налетов из Канады и других британских провинций держала в тревоге власти Нью-Йорка, Вермонта и Мэна. Все эти и подобные проблемы вынуждали местные власти обращаться в военное министерство с просьбами о защите и поддержке. Сдержанность Стэнтона, отвечавшего на просьбы и жалобы губернаторов, демонстрируют другую сторону характера этого человека, который в иных ситуациях часто бывал невероятно вспыльчив. Это была сдержанность человека, который всем своим поведением демонстрировал, что в последние два года войны деятельность департаментов армейского снаряжения и снабжения его министерства безупречна и что при транспортировке и обеспечении войск не возникает никаких проблем. После Линкольна именно Стэнтон лучше других способствовал губернаторам в их стремлении энергично поддерживать федеральное правительство, оказывая помощь военному министру в вопросах, входящих в их компетенцию.

Традиция рисует Стэнтона суровым человеком, занимающим высокий пост, занятым, усталым, ворчливым, сердитым сквернословом, перед которым каждый подчиненный испытывал страх, каждый чиновник, за исключением самых высокопоставленных, – беспокойство, каждый провинившийся – трепет. А в «Официальных документах» Стэнтон предстает как терпеливый, тактичный, скромный человек, который, будучи облечен огромной ответственностью, способен быстро принимать решения, держать в голове множество разнообразных фактов и условий, приспосабливаться к обстоятельствам и всегда иметь в виду великие цели, к которым надо стремиться. Изучая корреспонденцию лета 1864 года, нельзя не оценить высочайшим образом исполнительские способности Стэнтона. Он был терпелив и уважителен с теми, к кому следовало проявлять терпение и уважение, но, когда чувствовал свою правоту, был непоколебим и решителен. Он очень разумно вел все дела, но, все же удивительно, что после трех лет тяжких испытаний и он, и Линкольн не оказались сломлены разочарованиями и заботами, выпавшими на их долю с мая по сентябрь 1864 года.

Тяготы войны заметно сказались на Линкольне. Его «заливистый смех, – как писал Джон Хэй, – с годами слышался все реже и реже. Взгляд затуманивали постоянные раздумья о серьезных проблемах; сдержанность и отстраненность от окружения усиливались. Он очень быстро старел». Изменения, происходившие с Линкольном, видны по двум прижизненным маскам, сделанным в 1860-м и весной 1865 года. Лицо 1860 года принадлежит сильному, здоровому человеку, оно «полно жизни, энергии, вдохновения. Другое, – продолжал Хэй, – настолько печально и умиротворенно в своем бесконечном покое, что когда Сент-Годенс увидел его, то решил, что это посмертная маска. Морщины прорезаны так, словно это не живое лицо, а копия, отлитая в бронзе; нос тонкий и вытянувшийся из-за впалых щек, рот сжат, словно у античной статуи; все черты выдают человека, над которым оказались не властны все скорби и заботы; остается ощущение невыразимой печали и самодостаточной силы».

Мы на Севере были уверены, что после обстрела форта Самтер война неизбежна и стоит на пороге; но лето 1864 года преподало нам такой урок: учитывая нашу систему правления с распределением власти между государством и штатами и разделением властей в Вашингтоне, учитывая наши частые выборы, учитывая независимость и индивидуализм нашего народа, – становится ясно, что мы очень мало годимся для ведения войны. Дух американского народа – в мире.[691]

XII

Народ Южной Конфедерации попал в неожиданную для себя ситуацию, поскольку блокада пресекла большинство его связей с внешним миром. Поскольку Север был сильнее в военно-морском отношении, необходимость установления блокады была очевидной. Президент объявил о ней буквально через неделю после обстрела форта Самтер. Поначалу она была неплотной, но со временем эффективность повысилась, и блокада стала одним из важных факторов при решении исхода войны. Впрочем, Линкольн и Грант прекрасно понимали, что мира не достичь, пока армии южан не будут полностью разбиты или не капитулируют. В этом смысле терпеливая деятельность флота по осуществлению блокады южных портов была желанной и необходимой подмогой Гранту и Шерману в их решающих операциях. Но блокада сама по себе могла длиться до скончания веков, если бы армии Ли и Джонстона оставались целыми и невредимыми на своих плодородных землях, а также были обеспечены хорошим питанием и одеждой из неограниченных запасов хлопка и ограниченных запасов шерсти. Отношения между нашей армией и флотом во время Гражданской войны аналогичны отношениям между британской армией и флотом в 1914 году, когда английский флот фактически блокировал немецкие порты, не давая немецким кораблям выходить в открытое море. Тогда лондонская Times писала, что «флот – наш щит, армия – наш меч».[692]

Блокада стала источником острых неудобств для южан, лишив их большинства предметов роскоши и многих предметов первой необходимости. Соль, кофе, чай, мыло, свечи, спички, клей резко подорожали и стали исключительно дефицитны. Блокада преподавала уроки экономии, вынуждая молодых светских дам из Чарлстона обходиться домоткаными материями, а джентльменов из Ричмонда – носить прошлогодние одежды. Недоставало метел, щеток, кресел, корзин, ведер, бочек, грифельных карандашей, швейных игл. В домашних примитивных условиях стали изготавливать чернила. В чарлстонской газете Courier появилось объявление о том, что некто из округа Касуэлл (Северная Каролина) производит чернила для письма, которые может поставлять в любом количестве тем, кто предоставит свои бутыли. Один ричмондский аптекарь сообщал, что не сможет поставлять лекарства, если те, кто в них нуждается, не будут приносить свои флаконы. Но многие распространенные лекарства было просто трудно достать. Один производитель снадобий из Ричмонда обращался к женщинам Виргинии с просьбой разводить мак, чтобы получать опиум, необходимый для больных и раненых военнослужащих. Вместо хинина и подобных средств предлагалось использовать самые разные препараты. Начальник медицинской службы официально распространил рецепт настойки сушеного кизила, коры тополя и ивы на виски «для использования в качестве тонизирующего и жаропонижающего, действующего не хуже хинина». Хинин и морфий – на них был самый большой спрос в торговле с Севером. Для приобретения этих и других лекарств применялись все возможные способы. Одно время в Цинциннати большое количество мужчин и женщин, преданных делу Конфедерации, активно занимались контрабандой. В октябре 1862 года, когда генерал Шерман командовал в Мемфисе, стража разрешила переправить через линию фронта солидный городской катафалк с покровом и плюмажем; гроб, находившийся на катафалке, был заполнен тщательно отобранными лекарствами для армии конфедератов. Из Нового Орлеана в дорожном сундуке переправили через линию фронта большую куклу, набитую хинином; когда багаж осматривали, хозяйка со слезами на глазах поясняла, что куклу везет для несчастной хромой девочки. Эта уловка также сработала, и драгоценный груз обнаружен не был.

Но никакие лишения не ощущались так остро, как отсутствие чая и кофе. «Чай недоступен никому, кроме самых богатых», – писала чарлстонский Courier в апреле 1862 года. «Я больше года не пил чая или кофе», – отметил в своем дневнике Джонс 4 февраля 1864 года. Состоятельные люди даже сознательно воздерживались от употребления чая, чтобы сэкономить небольшое количество для больных. Госпитали некоторое время были обеспечены кофе, но 2 декабря 1863 года начальник медицинской службы распорядился временно исключить его «из рациона питания больных. Вследствие очень ограниченных поставок его необходимо использовать исключительно по медицинским показаниям в качестве стимулятора». Люди прибегали к разного рода суррогатам. Вместо аравийских ягод стали использовать сушеные зерна ржи, пшеницы, кукурузы, батат, каштаны, арахис, цикорий, семена хлопка. В качестве чая пили отвары из сушеных листьев смородины, ежевики и шалфея, из корней или цветков сассафраса, и старались убедить себя, что эта замена не хуже китайского чая. Фримантл во время своего путешествия по Югу не пил чая с 6 апреля до 17 июня 1863 года, когда в доме президента Дэвиса ему предложили «необычайно хороший».

В 1862 году стал наблюдаться дефицит соли и появились опасения за ее дальнейшие поставки, особенно для армии, поскольку солонина была важной составляющей армейского рациона. Губернатор Миссисипи написал Дэвису, что «нехватка соли вызывает опасения», а губернатор Алабамы в письме военному министру отметил, что «более всего удручает острый дефицит соли. «Земляные полы коптилен, пропитанные каплями с бекона, срывали и кипятили», чтобы не пропадали и крупицы соли. Для покрытия дефицита в больших объемах использовалась морская вода, но более ценным ресурсом считались соляные минеральные источники на юго-западе Виргинии. Штат Виргиния начал производство соли и ввел ограничения на ее публичное распределение. Другие штаты последовали его примеру, и таким образом дефицит соли был в известной степени ликвидирован.

Другая серьезная трудность возникла в связи с нехваткой бумаги. Многие газеты постепенно сокращали размер и в конце концов начали выходить на половине листа. Иногда один лист мог печататься на оберточной бумаге, другой – на обойной. Даже писчая бумага часто оказывалась очень грубой. И это, вместе с ухудшением качества печати, делало сами новостные листки ежедневным свидетельством исчезающего материального благосостояния Конфедерации. Ричмондская газета Examiner признавала, что редакторские колонки пишутся на «оберточной бумаге, на макулатуре, на оборотах старых писем и корреспонденций, на неоплаченных счетах, страницах, выдранных из школьных прописей и бухгалтерских книг». Один редактор из Алабамы использовал кровельную дранку; сдав одну статью, он стирал текст и писал на ней же новый. Другой редактор для этих же целей пользовался школьной грифельной доской. Объявление в чарлстонской газете гласило, что заказы на альманах Миллера на 1863 год не могут быть выполнены до тех пор, пока не появится возможность приобрести хотя бы сорок-пятьдесят стоп типографской бумаги. Миссис Макгуайр не смогла приобрести новую конторскую книгу, чтобы продолжить дневник, и была вынуждена пользоваться оберточной бумагой, чтобы продолжать яркие записи своих ежедневных впечатлений. Миссис Патнэм отмечала, что письма к членам семьи и друзьям приходилось писать на такой бумаге, которую до войны вряд ли использовали бы в качестве оберточной. Почтовые конверты полученных писем часто выворачивались наизнанку и использовались для ответа. Иавис Карри свидетельствует, что налоговые квитанции, которые он получал за продукцию своей фермы в Алабаме, были написаны на коричневой оберточной бумаге и имели «выцветший архаичный вид». Граждан призывали – в виде «благодеяния для прессы и общества, не говоря уж о самом правительстве», – собирать ненужное тряпье и отправлять на бумагоделательные фабрики. Существовала опасность возникновения дефицита железа; запасы некоторых других металлов тоже были ограничены. В арсенал Чарлстона поступила информация, что многие патриотично настроенные граждане готовы отдать свои свинцовые оконные переплеты на военные нужды; капитан артиллерийского корпуса предложил сделать им взамен железные. Редактор чарлстонской газеты Courier просил принять свинцовые водопроводные трубы из своего поместья как дар «моей любимой стране, находящейся в опасности». Делались и другие предложения подобного рода; предлагались даже церковные колокола для переплавки в пушки.

Документы того времени полны жалоб на отсутствие хлеба и мяса. «Голод, – писал профессор Гилдерслив, – был главным мотивом жизни в Конфедерации». Это справедливо для Виргинии, которой в основном приходилось кормить армию Ли и которая больше всех страдала от опустошительных действий армий северян, но вся остальная Конфедерация в целом не испытывала проблем с продовольствием, хотя в 1862 году из-за суровой засухи во многих штатах случился неурожай зерновых. Если бы железные дороги поддерживались в нормальном состоянии для осуществления перевозок, все территории Конфедерации были бы снабжены хорошо. В этом же 1862 году в Техасе урожай зерна был богатым и тот мог бы обеспечить прилегающие штаты и зерном, и говядиной, и бараниной, но на следующий год коммерческая деятельность такого рода уже была невозможна, поскольку Грант захватил Виксберг и установил контроль над рекой Миссисипи. В то время как Виргиния жаловалась на дефицит, Шерман в январе 1863 года сообщал об избытке провианта в штате Миссисипи. «Мы обнаружили мирно пасущийся довольно упитанный скот, – писал он. – Здесь везде полно кукурузы». Отрыв Гранта от своей базы в мае 1863 года и содержание армии за счет местных ресурсов – хорошо известный эпизод. Осенью 1864 года армия Шермана вовсю пировала в Джорджии, в то время как солдаты Ли в Виргинии едва ли не голодали. Вся проблема упиралась в перевозки.

В 1861 году состояние железных дорог стало ухудшаться, и со временем оно становилось все хуже и хуже. Износ дорог был огромен, противостоять ему можно было только постоянным ремонтом и обновлением, что в данном случае не представлялось возможным. В мирное время все оборудование для железных дорог приобреталось на Севере. Товарные вагоны изготавливались и на Юге, но «каждый болт и гайка, каждое колесо и ось, каждый гвоздь, каждый костыль, каждый винт, каждый лист жести, каждая унция олова, каждый галлон масла и каждый фунт краски» поступали с северных мастерских и заводов, также как пассажирские вагоны и локомотивы (если их иногда и делали на Юге, эта уступка местному патриотизму или соображениям удобства очень дорого обходилась). Одновременно с обветшанием происходила активизация перевозок на большие расстояния продовольствия для армии и городов. В 1862 году хороший урожай кукурузы в Южной Джорджии и Флориде и неурожай везде к востоку от Луизианы потребовали выравнивания ситуации, для чего нужны были железные дороги. По ним перевозилось огромное количество продовольствия и иных грузов, но и в 1862-м, и в последующие годы они совершенно не могли удовлетворить потребности правительства и народа. В апреле 1863 года в Конфедерации протяженность железных дорог превышала 6300 миль (без учета оставшихся на территории, занятой противником), и этого было достаточно, учитывая удобство их пролегания, для обеспечения государственных перевозок и в известной степени для пассажирского сообщения, если бы они использовались на полную мощность. Но из-за износа и отсутствия запчастей на ходу оставалась лишь небольшая доля подвижного состава, и общий объем грузоперевозок по сравнению с деятельностью железных дорог Севера в тот же период был гораздо ниже. Отовсюду доносились жалобы. Рассказывали, что в январе 1864 года в Юго-Западной Джорджии кукуруза стоила 1–2 доллара за бушель,[693] а в Виргинии – от 12 до 15 долларов. Один чиновник из Ричмонда в конце войны говорил, что при правильном распределении продовольствия никто бы не голодал.

Нормальной работе транспорта мешало и наступление армий Севера, захватывающих различные участки железных дорог. Это видно при сравнении железнодорожных справочников 1863 и 1864 годов. Под названиями некоторых железнодорожных кампаний вместо расписания можно было прочитать: «В настоящее время часть дороги занимают янки» или «вся дорога в руках янки». И в 1864 году таких примечаний стало гораздо больше.

Правительство постоянно вмешивалось в деятельность железных дорог, но ни к чему хорошему это не приводило. Народ страдал не меньше, чем армия. Почта пересылалась нерегулярно и с большими задержками; люди не получали газет или получали на много дней позже. Путешествующие по железной дороге сталкивались с трудностями и опасностями, на которые два опубликованных на Юге железнодорожных справочника даже не намекали. Судя по справочнику 1863 года, пассажир мог рассчитывать, что средняя скорость его поездки, включая остановки, будет составлять от четырнадцати до восемнадцати миль в час; справочник 1864 года давал ненамного меньшие цифры. Но сведения справочников были обманчивы. Путешественник мог считать, что ему повезло, если средняя скорость передвижения составит от пяти до восьми миль в час. Поезда постоянно опаздывали, люди не успевали на пересадки. Из-за нестабильного состояния основных путей и подвижного состава происходили частые аварии, нередко с человеческими жертвами. Генерал Джозеф Э. Джонстон, отправившись в ноябре 1862 года из Ричмонда в Чаттанугу, чтобы принять командование вверенными ему войсками, опоздал «из-за нескольких железнодорожных аварий». Фримантл дает добродушное описание своей поездки в июне 1863 года от Чарлстона до Ричмонда. Во Флоренсе он задержался из-за поломки другого поезда, а когда наконец его состав был готов к отправке, ему пришлось пробиваться «в неимоверно переполненный вагон». Затем на катере он переправился в Уилмингтон и снова провел жаркий и мучительный день в «кошмарно переполненном» поезде. «Еще раз мы сделали пересадку в Уэлдоне, – писал он, – и пришлось с боем занимать место, но мне удалось, потому что я уже научился в таких ситуациях действовать очень быстро». Двигаясь по возможности без остановок, он проделал путь от Чарлстона до Ричмонда за 41 час; сейчас это путешествие занимает десять часов. Другой англичанин вспомнил распространенную шутку о том, что «поездка от Уилмингтона до Ричмонда почти так же опасна, как столкновение с врагом». В соответствии с официальными оценками вместимости и графика движения, ежедневно в каждом направлении по железнодорожным веткам могли ходить один-два пассажирских состава, но правительство порой приостанавливало движение, чтобы пропустить эшелоны с продовольствием для армии и военнослужащими, возвращающимися в свои части. В апреле 1864 года некий священник не смог выполнить обещание выступить на ежегодном собрании пресвитерианской церкви в Огасте, поскольку по военной необходимости все обычное железнодорожное сообщение между этим городом и Ричмондом было прервано. Вице-президент Стивенс оставил любопытное свидетельство о своей попытке в мае 1864 года попасть из родного дома в Джорджии в столицу Конфедерации. Из Шарлотта он отправился на север «в пассажирском вагоне, прицепленном к составу, груженному беконом для армии». Одной темной дождливой ночью он выяснил, что в пяти минутах за его составом следует другой поезд, и единственной мерой, принятой, чтобы избежать столкновения, оказался фонарь, вывешенный на задней площадке его вагона. Локомотив очень медленно брал подъемы, но с бешеной скоростью мчался под уклон. Один раз на таком подъеме вагоны оторвались от локомотива и две мили катились с нарастающей скоростью вниз, пока не достигли подножья холма и не стали подниматься на противоположный. Остановились они как раз вовремя, чтобы избежать столкновения с поездом, идущим следом. Спустя какое-то время пришел локомотив и Стивенс продолжил поездку. В Данвилле пришлось остановиться, так как впереди произошла авария с человеческими жертвами. Выяснив, что часть пути между Данвиллом и Ричмондом захвачена противником, он понял, что попасть в столицу практически невозможно, и решил вернуться домой. С неисчислимыми остановками он проделал часть пути на поезде, в котором ехало большое количество «военнопленных янки и раненных в битве в Глуши конфедератов». Ему выделили сидячее место в единственном пассажирском вагоне; весь остальной поезд состоял из товарных вагонов, в которых ехали «янки»; им предоставили преимущество перед конфедератами, которые в гневе говорили, что «янки следовало поубивать, а вместо этого о них заботятся лучше, чем о тех, кто проливал кровь за свою страну». В сентябре 1864 года Томас Дэбни написал из Мэйкона, что железная дорога в центральной части Джорджии перешла в руки правительства и все частные поездки возможны только на грузовых поездах. Жене губернатора Брауна в качестве особой любезности выделили пропуск в багажный вагон, «закрытый ящик». Сам Дэбни, желая перевезти свою семью, слуг и мебель из Мэйкона в Джэксон (штат Миссисипи), арендовал за несколько тысяч долларов два товарных вагона, которые подцепляли к грузовым составам, с остановками по ночам, а нередко и по целым дням. Путешествие, которое у них заняло две недели, сегодня, при наличии прямого сообщения, можно проделать меньше чем за двадцать часов.

Правительственные чиновники и руководство железных дорог предлагали самые разные меры по борьбе с плохим состоянием транспортной системы, но большинство из них предполагало развитое промышленное производство или расширение внешней торговли, что было неосуществимо. Серьезную трудность представляла нехватка железа; если бы этот металл был доступен в необходимых количествах, железные дороги можно было бы ремонтировать. О его остром дефиците говорит хотя бы тот факт, что правительство потребовало реквизировать рельсы у одной убыточной железной дороги и передать их другой компании для продления своей ветки. Так и было сделано. Аналогичным образом армейское командование часто реквизировало вагоны и локомотивы и приказывало перегонять подвижной состав с одной дороги на другую, не обеспечивая его возврат. Но, с другой стороны, правительство выделяло средства на расходы по эксплуатации некоторых железнодорожных линий.

При изучении обстановки на Юге нельзя не обратить особого внимания на зависимость современной цивилизации от железа. Вызывает удивление, что ничего не было сделано для освоения богатых запасов железной руды и коксующегося угля во многих из южных штатов. А ведь отовсюду звучал вопль о мучительной нехватке железа. На совещании руководителей железных дорог в Ричмонде предлагалось, чтобы правительство объявило о сборе литого и кованого металлолома на фермах, во дворах и жилищах граждан Конфедерации и о создании повсеместной системы – в округах, городах и поселках – сбора «сломанных или пришедших в негодность плугов и их деталей, мотыг, лопат, топоров, сломанных каминных решеток, предметов домашнего хозяйства» с обещанием адекватной денежной компенсации. В Ричмонде сняли рельсы городского трамвая, чтобы изготовить броню для канонерки. Плантаторы Алабамы, того самого региона, где под землей залегали богатейшие запасы руды, не могли раздобыть железа для «производства и ремонта сельскохозяйственного инвентаря». Чарлстонская газета Courier жаловалась, что в Конфедерации невозможно ковать сабли. Замечание одного офицера Союза после захвата Виксберга оскорбило конфедерата (который и сообщает об этом), однако оно содержит здоровое зерно – критику однобокого развития материального производства. Этот офицер, заметив на чугунной лестнице в здании суда Виксберга клеймо с именем производителя из Цинциннати, воскликнул: «Поражаюсь наглости людей, заявляющих, что могут победить Соединенные Штаты, и при этом неспособных самостоятельно сделать даже лестницы!» Военные нужды стимулировали производство железа в Конфедерации, но сопоставление уровня развития черной металлургии на Юге и Севере показывает резкий контраст между грубыми и примитивными методами южан и более совершенными, пусть даже неэкономными и технически уступающими европейским, методам северян, соответствующим требованиям момента и заложившим основу глубоко научных и практичных процессов нынешних дней. Домны для выплавки железа на Юге были маленькими и допотопной конструкции. В качестве топлива использовался древесный уголь; попытки плавить руду с помощью кокса или обычного угля, судя по всему, даже не предпринимались. В Виргинии, старейшем металлургическом регионе, постоянная вырубка лесов на протяжении ряда лет привела к их «тревожному сокращению». Руда залегала в небольших карманах, которые быстро истощались; многие домны имели не более чем «сомнительные запасы», при этом руду возили фургонами издалека, «в одном случае – за десять миль». Если руды было достаточно, в дефиците могло оказаться топливо, или наоборот. Даже если и то и другое было под руками в количествах, достаточных, чтобы выплавлять по десять тонн в день (что считалось большим объемом), не находилось возможности прокормить необходимое количество рабочих: поставки хлеба и мяса производились только из ближайших окрестностей, так как о дальних перевозках не могло быть и речи. В Алабаме эта отрасль промышленности выглядела лучше. Это был новый металлургический регион; топлива и руды было в изобилии, с продовольствием тоже все было хорошо. Из всех «крупных и усовершенствованных» доменных печей одна, правительственная, в течение месяца выдавала в среднем по тринадцать тонн ежедневно. Черная металлургия существовала также в Джорджии и Теннесси, но там производство затруднялось наступлением армий Союза, уверенно занимавших территории Конфедерации. За один год, с 1 октября 1863 по 1 октября 1864 года, десять доменных печей в Виргинии, все (кроме трех) в Теннесси, все в Джорджии и четыре в Алабаме были уничтожены противником или брошены ввиду его приближения. Тем не менее в докладе от 20 ноября 1864 года констатировалось, что в Виргинии функционируют восемнадцать доменных печей, хотя работали они очень нерегулярно. В обмен на некоторые привилегии и поддержку правительство получало половину выплавленного железа по цене чуть выше себестоимости, а на вторую половину имело преимущественное право перед другими покупателями. Судя по сообщениям Бюро по селитре и железу, приобретавшиеся объемы железа на удивление малы, и хотя эти цифры сами по себе не могут дать адекватного представления о масштабах производства, даже по самым вольным оценкам они крайне незначительны по сравнению с тем, что производил Север.

Несмотря на неблагоприятные условия, в которых приходилось трудиться, конфедераты не испытывали недостатка в военном снаряжении. Благодаря собственному производству и импорту, поступавшему с прорывавшими блокаду судами, они всегда располагали достаточным количеством стрелкового оружия и артиллерии. Стрелковое оружие поступало преимущественно из-за границы, орудия для полевой, осадной и береговой артиллерии в основном производились в арсеналах и мастерских Конфедерации. Винтовки по эффективности не уступали тем, что были на вооружении у федералов; для кавалерии в Ричмонде изготавливались казнозарядные карабины. В течение двух последних лет войны артиллерия Союза, пожалуй, превосходила артиллерию южан. В 1861–1862 годах конфедераты захватили у противника много вооружения, но в 1863 году ситуация изменилась: в Геттисберге, Виксберге и Порт-Хадсоне они потеряли семьдесят пять тысяч комплектов стрелкового оружия и значительное количество пушек.

Англия и Франция жаждали приобретать хлопок и табак, которых было в изобилии на рынках Юга, а Юг нуждался в военном снаряжении и железе, которые Англия могла предоставить в неограниченных количествах. Этому желанному обмену препятствовала блокада. Следовательно, возникла необходимость прибегать к прорыву блокады – деятельности, которая привлекала капиталы по причине ее невероятной прибыльности в случае успеха. В 1861 году это занятие носило импровизированный характер и вовлечены в него были только каботажные пароходы южан, лишившиеся своего привычного рода деятельности, и мелкие суденышки – хотя и тихоходные, они поначалу без особого труда прорывали блокаду, направляясь в близлежащие нейтральные морские порты. Суда, груженные оружием, боеприпасами и разного рода товарами, отправлялись из Великобритании якобы в порты Вест-Индии, но предназначались они Южной Конфедерации. Если путешествие проходило успешно, они загружались в обратный путь продукцией, производимой на Юге. По мере того как склонные к риску предприниматели в Англии и Конфедерации осваивались с состоянием войны (а их глаза зажигались при виде высоких цен на дефицитный хлопок в Англии и его дешевизны и изобилия в Конфедерации, нуждавшейся в товарах военного назначения и повседневного потребления), они оценили редкую возможность заняться прибыльным бизнесом. Тем временем блокада становилась все более строгой, и дело ее преодоления от случайных попыток первого времени следовало поставить на регулярную основу. Оружие, боеприпасы, одеяла, обмундирование, обувь, чай, мыло, писчая бумага и конверты, хлопковые, льняные, шерстяные и шелковые ткани, ящики и бочки с лекарствами, крепкими спиртными напитками, винами и прочие товары доставлялись кораблями из Англии на Бермуды, в Нассау или Гавану, где перегружались на корабли, прорывавшие блокаду, которые направлялись в Уилмингтон, Чарлстон, Саванну, Мобил или Галвестон. Если им удавалось проскочить в эти порты, груз ожидал прибыльный рынок сбыта; после этого они брали на борт хлопок, табак или скипидар и отправлялись в обратный путь – в Нассау, Гавану или на Бермуды, где груз перемещали на судно, уходящее в Англию. Для этого занятия строились специальные корабли – прорыватели блокады. Типичными для 1863–1864 годов были низкие, длинные, узкие, быстроходные колесные пароходы с малой осадкой и водоизмещением от 400 до 600 тонн. Корпус красили в тусклый серый или свинцовый цвет, что делало корабль практически невидимым, кроме как с близкого расстояния, даже при дневном свете. Чтобы меньше дымить, использовали пенсильванский антрацит, если его можно было приобрести, или полубитуминозный уголь из Уэльса. Для этого дела самым важным из нейтральных портов был Нассау, а самыми важными на территории Конфедерации – Чарлстон и Уилмингтон. Прорыватель блокады покидал Нассау с таким расчетом, чтобы прийти к Чарлстону или Уилмингтону в темноте; операции чаще всего проводились в безлунные ночи. С приближением к позициям сторожевых кораблей гасились все огни, закрывались люки машинного отделения, нактоуз с лампой, освещавшей навигационные приборы, прикрывался брезентом и пароход шел вперед в кромешном мраке. Запрещалось производить какие-либо звуки, необходимые приказания отдавались приглушенными голосами, пар выпускался под воду. Часто прорыватели блокады проходили незамеченными; иногда их обнаруживали, но им удавалось ускользнуть от преследования; порой погоня была настолько серьезной, что они либо выбрасывались на берег, либо сдавались. Между ними и кораблями, осуществлявшими блокаду, шло острое соперничество, и вести его могли лишь те, кто беззаветно любил море.

Истории героев преодоления блокады чрезвычайно интересны и исполнены духа приключений. Бороться с морем на перегруженном судне, специально созданном, чтобы избегать опасности; чутьем находить путь между сторожевыми кораблями, порой мучительно искать вход в свой порт без помощи маяков, попадаться на глаза противнику, использовать всевозможные уловки, чтобы уйти от преследования, любить туман, темноту, тайну – все это в характере хладнокровных, бесстрашных, уверенных в себе людей, и их рассказы чрезвычайно романтичны. Гораздо менее захватывающи истории тех, кто осуществлял блокаду. Прорыватель блокады сам выбирал себе время для действия и испытывал возбуждение от попытки, в то время как те, кто находился на сторожевых кораблях, должны были не терять бдительность в течение длительных периодов бездействия. После многих дней и ночей нервного наблюдения необходимость срочных действий, длящихся считаные минуты, могла возникнуть в самый неподходящий момент. Огромная протяженность береговой линии и то, что сторожевым кораблям приходилось пережидать штормы на якорных стоянках близ враждебных берегов, делало блокаду операцией, пожалуй, беспрецедентной по сложности. Можно сказать, что прорывателям блокады пришла на помощь могучая сила пара. Также им придавали сил огромное желание приобрести хлопок и близость гостеприимных нейтральных портов. Эффективность действий флота Соединенных Штатов измерялась количеством захваченных судов и растущей сложностью прорыва. Порт за портом постепенно наглухо перекрывались, в итоге действующими остались только Чарлстон и Уилмингтон. Последний, благодаря особенностям конфигурации побережья и большому острову, расположенному в устье реки Кейп-Фир, представлял особую сложность для ведения блокады, и в 1863–1864 годах торговля между ним и Нассау и Бермудами велась в довольно больших объемах. 16 июня 1863 года Фримантл, проезжая через Уилмингтон, насчитал «восемь больших пароходов, очень солидных, выкрашенных свинцовой краской, которые с высочайшей регулярностью занимались своим делом». Рейсы прорывателей блокады продолжались до захвата форта Фишер в январе 1865 года, но в предшествующие ему шесть месяцев риск захвата уже был чрезвычайно велик. Чарлстон оставался открытым вплоть до его эвакуации перед наступлением Шермана на север, но задолго до этого момента лишь самые лучшие пароходы пытались миновать блокаду, хотя даже им успех сопутствовал очень редко. Блокада требовала от военных моряков Соединенных Штатов огромного терпения, которое не вознаграждалось перспективой блестящих подвигов. Отсутствие такого стимула, как участие в непосредственных боевых действиях, еще больше повышало требования к дисциплине и характеру моряков, но польза для страны была огромной, и можно утверждать, что блокада значительным образом повлияла на исход войны.

Хлопок выращивали и собирали невольники. Один из самых странных аспектов этой богатой событиями истории – мирный труд трех с половиной миллионов рабов, чье наличие на Юге стало причиной войны и за чью свободу, начиная с сентября 1862 года, сражались солдаты Севера. Свидетельства подтверждают неоднократные утверждения, что не предпринималось никаких попыток к восстанию. «Тысяча факелов, – утверждал Генри Грейди, – могла бы рассеять южную армию, но не было и одного». Вместо восстания они сохраняли терпеливую покорность и верность своим хозяевам. Именно их труд обеспечивал питанием солдат, которые сражались за то, чтобы они оставались в рабстве; без их труда не было бы хлопка, который делал возможными поставки необходимых товаров из Европы и с Севера. Великая сила, заявлял один штабной офицер армии конфедератов, заключается в системе рабского труда, потому что он «уравнивает восемь миллионов наших, работающих на войну, с двадцатью миллионами северян». На каждые двадцать рабов от воинской службы освобождался один владелец или надсмотрщик – делалось это с целью «обеспечения надлежащего порядка» в своей местности, но изучение документов показывает, что это требовалось для грамотного ведения хозяйства, а вовсе не для обуздания непокорных. Кстати сказать, физически развитые невольники трудились на плантациях на малонаселенной территории Конфедерации, при этом, за небольшими исключениями, белое население, обитавшее по соседству, состояло из пожилых или больных мужчин, а также женщин и детей. Это примечательная картина, обнаруживающая добродетели чернокожего населения Юга и достоинства цивилизации, в которой оно воспитывалось.

Прокламация Линкольна об освобождении стала известна рабам, и у них зародилась смутная мысль, что успех армии Севера принесет им свободу. По мере того как армии Союза занимали территории Конфедерации, они, имея своеобразные представления о том, что означает свобода, в больших количествах следовали за ними, нередко доставляя неудобства военачальникам. Рабы проявляли дружелюбие к солдатам северян, с которыми встречались; они кормили любого, бежавшего из тюрем конфедератов и, передавая этих людей с рук на руки, направляли их в расположение федеральных войск. В то же время они прятали драгоценности жен своих хозяев, чтобы их не крали обозники, сопровождающие армию, или отбившиеся от своих частей солдаты Севера, проявляя при этом недюжинное искусство в изобретении тайников. Таким образом выявлялась нетвердость их убеждений. Многие офицеры конфедеративной армии были спасены от гибели или плена заботливыми и преданными слугами; в то же время другие предлагали свои услуги офицерам федералов в качестве проводников, когда намечалась очередная наступательная операция.

Юг пришел к всеобщей воинской повинности раньше, чем Север. По закону от 16 апреля 1862 года, к принятию которого южан подтолкнули неудачи военной кампании, главной из которых стала потеря форта Донелсон, призыву подлежали все белые мужчины в возрасте от 18 до 35 лет. Закон от 27 сентября того же года распространил призыв на всех белых мужчин в возрасте от 35 до 45 лет. Впрочем, поначалу призывались мужчины только моложе сорока, но непосредственно после Геттисберга и Виксберга президент Дэвис распорядился, чтобы призыв распространялся и на мужчин от 40 до 45 лет. 17 февраля 1864 года конгресс Конфедерации принял закон, призывающий на военную службу всех белых мужчин от 17 до 50 лет.[694]

По мере того как люди уставали от войны, стала нарастать волна дезертирства. Обязательную службу не любили, и многие старались увильнуть при первой возможности. Тоска по дому и плохое питание в армии были самыми распространенными причинами уклонения от исполнения воинского долга. Сильным аргументом для южан стала потеря Геттисберга и Виксберга. «Дорогой Седдон,[695] – написал ему друг из Мобила, – нам, несомненно, конец».[696] Солдаты дезертировали сотнями, порой целыми полками. Дезертиры почти всегда уходили с оружием, и если их останавливали, пытаясь выяснить, по какой причине они покинули расположение армии, они «наводили ружья и дерзко заявляли: вот моя увольнительная!». Смелые и дерзкие дезертиры оседали группами в труднодоступной гористой местности Южной Каролины; совместно работали на фермах, с помощью передвижных молотилок обрабатывали урожай, собирались у винокурен, где изготавливали в больших количествах спиртное, и клялись дать отпор каждому, кто попытается их арестовать. Суммируя массу свидетельств, поступавших в военное министерство, судья Кэмпбелл[697] записал: «Положение дел в горных районах Северной Каролины, Южной Каролины, Джорджии и Алабамы представляет такую же смертельную опасность для существования Конфедерации, как любая из армий Соединенных Штатов».[698]

Более редкие упоминания о случаях дезертирства в официальных документах 1864 года, более удовлетворенный тон доклада Седдона от 28 апреля того же года, полный состав армий Ли и Джонстона и их героическое сопротивление свидетельствуют, что благодаря влиянию общественных настроений и настойчивых и жестких правительственных мер волна дезертирства была в основном сбита. Впрочем, боевые действия осени 1864 года обернулись катастрофой для конфедератов, в то время как повторные выборы Линкольна подтвердили убеждение, что никакого замедления в решительном наступлении северных армий не планируется. Громкие призывы отменить обязательный призыв в армию в пользу набора добровольцев и дезертирство 100 000 военнослужащих не дают оснований осудить курс правительства конфедератов на создание призывной армии, но они являются одними из множества признаков того, что дело южан было обречено.

Конфедерация, если говорить о ее финансах, практически опиралась на выпуск бумажных денег и поступления от продажи облигаций, которые приобретались за те же бумажные деньги (держатели облигаций получали проценты). В силу жесткой блокады доходы от экспортных (на хлопок) и импортных пошлин были крайне незначительны. Внутреннее налогообложение тоже не давало больших поступлений. Попытка сохранить в обращении металлические деньги оказалась тщетной. За четыре года своего существования конфедеративное правительство, по максимальным оценкам, получило лишь 27 миллионов долларов доходов в металлических деньгах. К концу 1863 года в обращении находились казначейские билеты на сумму в 700 миллионов долларов, в следующем году сумма выросла до одного миллиарда, но печатание денег шло с такой скоростью, что информация об их реальном количестве утаивалась от публики. Не исключено, что и само Министерство финансов не представляло, какие суммы находятся в обращении. Но не одно это приводило к обесцениванию денег. Штаты выпускали собственные казначейские билеты; банки организовывали их обращение; Ричмонд, Чарлстон и другие города выпускали муниципальные векселя; железнодорожные и страховые компании, владельцы платных дорог, фабрик и сберегательных банков вносили свою лепту в раздувание массы бумажных денег. Большая часть этих муниципальных и корпоративных бумаг выпускалась номиналом ниже одного доллара, чтобы удовлетворить потребность в разменных деньгах, которые пропали с исчезновением мелких серебряных монет. В Северной Каролине десятицентовые гвозди вошли в обращение как пятицентовые монеты. Временами в оборот попадали почтовые марки. Торговцы табачными изделиями, бакалейщики, владельцы баров, молочники выпускали свои «пластыри». В 1862 году правительство Конфедерации начало выпуск купюр достоинством в 1 и 2 доллара, а также более мелких, номиналом меньше доллара. Это был карнавал бумажных денег.

В начале 1864 года стало очевидно, что надо как-то упорядочить денежное обращение. Повторился сюжет Французской революции: 17 февраля этого года было объявлено о фактическом отказе от уплаты долгов. Банкноты принудительно обменивались на 4 %-ные облигации; если облигации не брались, все банкноты номиналом менее ста долларов можно было обменять на новые в соотношении три доллара старыми на два новыми. Если обмен не совершался, старые банкноты выводились из обращения. По существу, конгресс конфедератов и президент признались в банкротстве. Финансовая ситуация стала безнадежной, и спасти ее могла только завоеванная оружием независимость.

Народ Юга признавал превосходство ресурсов Севера, охотно принимая в качестве платежного средства «грины» Соединенных Штатов. Они котировались в Ричмонде и их можно было видеть в брокерских конторах. Другим симптомом унижения валюты Конфедерации стал переход к бартеру. Промышленники и торговцы давали объявления в газетах, предлагая свои товары в обмен на сельскохозяйственные и иные продукты. Чтобы обеспечить снабжение армии, сообщал Седдон в письме Ли от 29 марта 1864 года, мы не должны «возвращаться к самому дорогому и вредному способу – выпуску избыточных денег… Я в значительной степени полагаюсь на систему бартера, которую и надеюсь ввести».

Вместе с ростом денежной массы вверх взлетели и цены. Свидетельства современников и более поздние документы полны таких сведений и показывают впечатление, которое производил на сознание людей рост стоимости повседневных удобств. Миссис Джефферсон Дэвис, опираясь на собственные впечатления и личные дневники, довольно любопытным образом представила ряд таких фактов. В июле 1862 года, когда доллар золотом стоил 1,5 доллара ассигнациями, говядина и баранина в Ричмонде продавались по 37,5 цента за фунт, картофель – по 6 долларов за бушель, чай – 5 долларов за фунт, а обувь – 25 долларов за пару. В начале 1864 года, когда за один золотой доллар давали уже 22 доллара Конфедерации, она отметила: индейка стоит 60 долларов, мука – 300 долларов за бочку, а в июле того же года пару обуви можно было приобрести за 150 долларов.

Золото постоянно росло в цене; за ним тянулись цены почти на все потребительские товары. В последние дни Конфедерации они достигли уже заоблачных высот. То, что деньги стоили дешево, а еда – дорого, подтверждается свидетельствами двух англичан. Подполковник Фримантл в июне 1863 года был в Чарлстоне и написал, что стоимость проживания в отеле «Чарлстон» составляет 8 долларов в день, то есть немного меньше доллара золотом. Его соотечественник в январе 1864 года, остановившийся в лучшем отеле Ричмонда, отметил, что «ни в одной стране не жил так дешево». Да, он платил 20 долларов в сутки, но это было равно всего трем шиллингам в валюте его страны.

Главной заботой правительства конфедератов было прокормить армию. Когда финансовая система рухнула, они ввели 10 %-ный налог на сельскохозяйственную продукцию, и в 1863 году собирали его посредством принудительных реквизиций продуктов. Таким образом, было в открытую признано, что одними закупками армию обеспечить невозможно. Акт о реквизиции положил начало далеко идущей системе изъятия «частной собственности в государственных нуждах», и позволял, соответственно (с некоторыми ограничениями), любому армейскому офицеру отбирать любую собственность на территории Конфедерации с целью пополнения запасов или «на нужды армии».

Протест против применения этого закона был громким, повсеместным и нескончаемым. Военное министерство прекрасно сознавало пагубность подобной меры. Были предприняты, пусть и тщетные, попытки исправить злоупотребления; действия признавались грубыми, неадекватными и возмутительными, но они оправдывались суровой необходимостью и требовали продолжения.

Вместо реквизиций предлагались меры высокого налогообложения, размещения займов и приобретения продуктов по рыночным ценам. Все это оказалось неосуществимым. В 1863 году доходы, полученные от налогов, оказались скудными и постепенно обесценивались. В 1864 году их стало еще меньше, а инфляция обесценила их и того более. Всевозможные облигации и займы выпускались в количестве, какое только мог переварить рынок. То, что количество облигаций оказалось пропорционально меньше количества казначейских билетов, чем можно было ожидать, произошло не в результате неверной финансовой политики, а из-за нехватки сбережений, доступных на Юге для таких долгосрочных инвестиций. Избыточный капитал, как хорошо известно, постоянно вкладывался в землю и рабов. К 1 января 1863 года стало ясно, что примитивные приемы вынуждены заменить современный механизм организации бизнеса. Юг практически не имел звонкой монеты или, иными словами, не имел опоры для современной фискальной системы, основанной на выкупаемых банкнотах и облигациях. Юг потерял кредит. В начале войны он уже был в долгу и перед Севером, и перед Европой. С закрытием портов вследствие блокады шансы получить какие-то кредиты на мировых рынках растаяли. Достаточно лишь посмотреть на перечень товаров, ввозимых и вывозимых прорывателями блокады, чтобы понять, насколько незначителен был этот товарообмен. Прорывы блокады и торговля с Севером доставляли предметы первой необходимости для ведения войны; на эти жизненно необходимые операции расходовались доходы от всего вывозимого хлопка, и его уже не оставалось для получения кредитов или приобретения звонкой монеты. Таким образом, введение «десятины» и реквизиции было неизбежно. «Десятина» оказалась, при сложившихся обстоятельствах, превосходным способом налогообложения и, пусть даже обременив фермеров и вызвав множество жалоб, принесла свои плоды. Подобно многим государственным решениям, принимавшимся как Севером, так и Югом, это было принято слишком поздно из-за человеческой неспособности предвидеть размах и продолжительность военного конфликта. Сейчас легко видеть, что «десятину» следовало наложить еще на урожай 1862 года, что сделало бы дальнейшие реквизиции менее обременительными. В 1863 году, когда ситуация уже стала критической, реквизиция оказалась необходимостью. Виноват не закон, а его исполнение. Если учесть все недовольство, которое он вызвал, станет понятно, как строгий закон оказался одиозным в силу небрежности, отсутствия единообразия и неоправданной грубости применения. Малонаселенные территории Конфедерации сами по себе представляли серьезную преграду для его эффективного выполнения. Методы, которые годились для этих простых сельскохозяйственных регионов в мирное время, теперь оказались недоступны: война потребовала создания гигантской разветвленной системы управления, состоящей из опытных профессионалов, но в искусности, требуемой для выстраивания такой системы, Юг оказался намного слабее Севера.

У Юга не было металлических денег, не было кредита и не было ни одной области коммерческой деятельности, которая бы серьезно не пострадала. Но у него была земля и рабочая сила. Эксплуатируя их даже в своей несовершенной манере, Юг не позволил голодать своей армии и гражданам и оказался в состоянии четыре года вести борьбу.

Ричмонд располагался вблизи театра военных действий, и после сражений раненых доставляли в город в таких количествах, что требовались непрестанные усилия для облегчения их страданий. В 1862 году в Ричмонде было 35 частных и государственных клиник; под временное место пребывания раненых переоборудовали и здания церквей. Преданность делу Юга билась в сердцах его женского населения, призывая благородных и утонченных барышень и женщин проявлять заботу о солдатах с самыми тяжкими и ужасными ранениями, испытывающих физические страдания, которые хирурги, при отсутствии анестезирующих средств и морфия, зачастую не могли облегчить. Это тот случай, который нам всем хорошо известен:

О женщина <…>

Ты – сущий ангел в скорбный день.[699]

В этих давно написанных строках всегда обнаружится новое вдохновение для тех, кто может поведать историю о деле, которому они служили. Документы конфедератов полны слов благодарности женщинам; их труды в Ричмонде – зеркало всего, что происходило в Конфедерации.

Война тяжело сказывалась и на женщинах Севера, но южанки испытывали тяготы гораздо бо́льшие. В Союзе было много семей, у которых никто из родственников не принимал участия в войне; в Конфедерации можно считать редчайшим исключением, если чей-то муж, отец, сын или брат не служил в армии. Трудно было встретить семью, в которой не носили бы траур. Более того, постоянное состояние тревоги распространялось здесь шире, чем на Севере. В Ричмонде, куда сведения о боевых действиях доходили относительно быстро, частые звуки набатного колокола, извещающего о приближении опасности, усиливали общее беспокойство, в то время как жители глубинки, где газеты были редкостью, а почта приходила нерегулярно, думали, что предпочли бы жить среди опасностей, чем в этой бесконечной тревожной неопределенности. Физические лишения не способствовали уменьшению душевных страданий, а прекращение привоза предметов роскоши, а затем и первой необходимости усиливали тяготы, выпавшие на долю женщин Конфедерации. Истории о впадении в нищету нам всем известны, но на Юге контраст между довоенной жизнью и жизнью во время войны оказался самым необычным и поразительным. В домохозяйствах всегда нормой считался достаток, даже изобилие. Столы ломились от всяческой снеди. Южане были расточительны в жизни и щедры в гостеприимстве. Слуг было немереное количество. Леди-южанки, которые никогда не задумывались, откуда берется пища, которые никогда не снисходили до малейших физических усилий, под угрозой вражеского нашествия были вынуждены покидать свои роскошные дома и искать убежища в Ричмонде; там их можно было видеть в очередях перед скромнейшей лавкой, ждущими своего шанса потратить скудный заработок за «простое шитье», переписывание или канцелярскую работу на жалкую порцию муки или бекона. Канцелярская работа предоставлялась только женщинам, которые могли доказать, что нуждаются. В Министерстве финансов на одну вакансию подавалось до ста заявлений, многие из которых поступали от женщин из благородных и некогда влиятельных семейств. Другие дамы, привыкшие к роскоши, занимались черной работой по дому. Такой труд был особенно неприятен для южанок, но и это, и нехватку продовольствия все были готовы перетерпеть в надежде на независимость и сохранение своих социальных институтов. Они считали, что Север объявил крестовый поход против общественного строя, в котором были воспитаны они и их матери, и что война, причиняющая им столько страданий, навязана Югу, который сейчас защищает их законные права. Разруха, разрушение городов, мародерство, которым занимались отдельные солдаты Севера, возмущали их до такой степени, что они были не в состоянии контролировать свои чувства, давая выход крайнему негодованию. Это чувство запечатлено в некоторых дневниках того времени. «Если все слова ненависти, существующие во всех языках, – написала одна молодая женщина из Джорджии, – слепить в один огромный омерзительный ком, то и он не передаст глубины моей ненависти к янки».

Как и на Севере, на Юге все население, не исключая и армию, было проникнуто глубоким религиозным чувством. Один проповедник говорил об «активной набожности», превалирующей в армии, и Седдон подтверждал «большую религиозность и глубокое благочестие».[700] Джордж Кэри Эгглстон отмечал, что в последний год войны среди солдат армии Ли заметно было своего рода религиозное возрождение. «Молитвенные собрания проходили в каждой палатке. В каждой руке можно было видеть Священное Писание, армия словно впала в некий религиозный экстаз». В анналах Епископальной церкви зафиксирован случай, приятно смягчающий общую жестокость войны. Епископы и духовенство Юга обратились к своим северным братьям с просьбой прислать две-три тысячи молитвенников и сколько-нибудь религиозных брошюр для армии конфедератов. Правительство Соединенных Штатов дало разрешение переправить литературу через линию фронта.

В заключение этого обзора напрашивается сравнение некоторых предубеждений, характерных для Севера и Юга. Конгресс Конфедеративных Штатов неоднократно отказывался признать билеты своего Казначейства законным платежным средством, трактуя соответствующую статью конституции (одинаковую для конфедератов и федералов) более строго, чем это сделал конгресс Соединенных Штатов: в процессе длительных обсуждений лишь конституционные аргументы не дали принять эту законодательную инициативу, за которую выступали многие авторитетные люди, включая генерала Ли.

В практическом применении статьи конституции, гласящей, что «не допускается какая-либо приостановка действия habeas corpus, если только этого не потребует общественная безопасность в случае мятежа или вторжения», правительство конфедератов продемонстрировало большее уважение к свободе личности, а граждане Юга – большую бдительность в отношении произвола властей. Линкольн с самого начала присвоил себе право приостанавливать действие приказа о доставлении в суд президентским декретом. Дэвис никогда не претендовал на такое. На Юге было общепризнано, что только конгресс обладает такой властью и все граждане Конфедерации пользуются привилегией habeas corpus, за исключением случаев, когда она ограничивается специальным законом. Конгресс Конфедерации достаточно твердо сформулировал свое право, заявив актом от 15 февраля 1864 года, что «властью приостановления привилегии указанного приказа… наделен исключительно конгресс, который определяет необходимость такого приостановления». Война, округляя, длилась четыре года, периоды приостановки приказа habeas corpus в Конфедерации суммарно составили один год пять месяцев и два дня, то есть меньше половины времени ведения военных действий. В Союзе приказ приостанавливался или игнорировался в любое время и в любом месте, где президент или те, кому он делегировал такое право, считали такое действие необходимым. Для каждого, кто тем или иным образом или в той или иной степени проявлял негативное отношение к обязательной воинской повинности, для политических заключенных, для лиц, подозреваемых в «любой нелояльной деятельности», эта привилегия не существовала. Она приостанавливалась на один год десять месяцев и двадцать один день решением президента, а все остальное время – с одобрения конгресса.

Поводы для проявлений произвола, с учетом всех обстоятельств, на Юге и на Севере были примерно одинаковые. В Союзе «нелояльные» тайные общества были крупнее и опаснее, и общественная критика администрации президента – шире и резче. К тому же существовала легальная политическая партия, которая сосредоточилась на оппозиции власти и выдвинула Валландигэма, аналогичной которому фигуры на Юге не существовало. Но эти соображения уравновешиваются иными обстоятельствами: военные действия южан никогда, за исключением кратких периодов, не проходили севернее линии Мэйсона – Диксона и реки Огайо. «Гражданская администрация всюду в расслабленном состоянии, – писал судья Кэмпбелл уже в октябре 1862 года, – растратила всю свою энергию, и вся Конфедерация напоминает город в состоянии осады, отрезанный от контактов с иностранными государствами и подвергающийся атакам превосходящих сил в каждом уязвимом месте». Там, где происходило противостояние армий, нелояльность могла оказывать существенную помощь и поддержку противнику – вплоть до решения исхода сражения; далеко от линии фронта она была склонна проявляться в угрозах и тайных полуночных клятвах. В Конфедерации практически не было ни одного важного пункта к востоку от реки Миссисипи, который в тот или иной момент не был захвачен или не находился под угрозой захвата. Да, на Юге суды действовали свободно, но в силу дезорганизованного состояния общества, прекращения торговых отношений и приостановления действия законов отдельными штатами они мало занимались делами экономического характера и ограничивались уголовными делами и решениями в поддержку законодательных актов конгресса; с другой стороны, они трактовали приказы habeas corpus в пользу тех, кто стремился уклониться от воинской службы.

Пресса на Севере была свободна относительно, на Юге – абсолютно, поскольку там не было такого давления на печатные издания, как в Союзе. Поскольку газеты Юга сами мало занимались поиском информации и большую часть новостей заимствовали из газет Севера, они не донимали генералов Конфедерации так, как донимала северная пресса генералов Союза, давая оценку армейским силам или строя догадки о планируемых движениях войск. Иногда газеты Ричмонда, по просьбе генерала Ли или военного министра, воздерживались от публикации сведений, которые могли бы оказаться полезными для противника, но никакого принуждения не применялось. Право на общественные собрания в полной мере соблюдалось обеими сторонами, но таких собраний со столкновениями мнений на Севере проходило намного больше.

Южане полагали, что федеральное правительство скатилось в военный деспотизм. В то же время на Севере было широко распространено мнение, что правительство конфедератов – это тирания, подавившая всю оппозицию. Основания для обеих точек зрения очевидны. Теоретически больше свободы было на Юге, но практически ситуация была противоположной. И на Севере, и на Юге немногим нужна была привилегия приказа habeas corpus; но всех не слишком старых и физически здоровых мужчин Юга касалась необходимость исполнения воинского долга, и все владельцы собственности страдали от реквизиций или от произвольных цен, устанавливаемых правительством. Федеральное правительство можно назвать диктатурой. Конгресс и народ передали часть своей власти и прав доверенному человеку. Конфедерация была высоко обобществленным государством, в котором всем ведало правительство. Оно непосредственно занималось сельскохозяйственным производством и устанавливало фиксированные цены; оно управляло железными дорогами, промышленностью, владело торговым флотом и занималось внешней торговлей. Оно делало это по всеобщему согласию, и общество хотело, чтобы оно брало на себя еще больше функций. В газетах того времени, официальных и частных письмах часто звучали требования расширить сферу деятельности национального правительства, правительства штатов и муниципальных образований. Все операции казались слишком крупными для индивидуальных инициатив и требовавшими подключения суверенной власти государства.

Хорошо ли была организована административная деятельность Конфедерации (помимо военной области)? На низших уровнях управления – безусловно нет. Министр финансов не продемонстрировал достаточной способности справляться с обступающими его трудностями. Плохо была организована работа почтового ведомства, и не имеет особого смысла разбираться, было ли это следствием неблагоприятного стечения обстоятельств или некомпетентности генерального почтмейстера. Государственный департамент и морское министерство, похоже, неплохо использовали свои возможности. Деятельность Бенджамина[701] не ограничивалась иностранными делами, поскольку он был близким другом Дэвиса и его доверенным советником, но его подозревали в коррупции и считали, что спекуляции хлопком пополнили его счета в Англии внушительными суммами денег. В важной части эти слухи ошибочны – когда Бенджамин перебрался в Англию, он некоторое время не имел ни гроша. Если он и имел незаконные доходы, то тратил их в Конфедерации; во всяком случае, он был одним из тех, кто очень неплохо жил во время войны.

Дэвис, естественно, уделял большое внимание военному министерству, руководитель которого, как говорили, был просто его главным чиновником. Если исключить частую совершенно необязательную и противоречивую переписку между президентом Конфедерации и военным министром, то изучение бумаг Дэвиса, Седдона и судьи Кэмпбелла дает хорошее представление об их управленческих талантах; на самом деле, любое правительство могло бы гордиться профессионализмом, демонстрируемым этими документами. Определенная группа фактов, если ее рассматривать изолированно, может даже заставить задуматься о реалистичности победы над конфедератами. Она, безусловно, была бы недостижима без величайших политических способностей правительства северян и твердой поддержки Линкольна народом.

Линкольн обладал гораздо более богатыми дарованиями, чем Дэвис, но президент Конфедерации был достойным соперником. Дэвис отличался слабым здоровьем, постоянно болел, слухи о его недомоганиях широко циркулировали за границей, строились разного рода предположения, как будет существовать правительство в случае его смерти. В декабре 1864 года пронесся слух, что он страдает заболеванием мозга и скоро умрет. Он выглядел истощенным, измученным и старше своих лет. Заботы Конфедерации тяжело отразились на нем. Но у него была устроенная домашняя жизнь и преданная жена с сильным характером. Любители совпадений могут вспомнить, что Линкольн и Дэвис потеряли за время войны любимых сыновей: Уильям в возрасте одиннадцати лет умер от болезни, Джозеф – маленький непоседа – в результате падения с галереи на кирпичную мостовую.

Но если бы Дэвис оказался победителем, он стал бы жестким господином для побежденных. «Неужели кто-то может представить, – говорил он в октябре 1864 года, – что мы можем победить янки, отступая, или не всем еще известно, что единственный способ воспитать спаниеля – это плетка?» Нравственная высота второй инаугурационной речи Линкольна ему была недоступна. Вспомним шекспировского Генриха V: «Там, где кротость и жестокость спорят о короне, выиграет тот из игроков, который более великодушен».[702] Возможно, одна из причин успеха Севера кроется в этих словах.[703]

XIII

В своем повествовании мы оставили Уильяма Т. Шермана в сентябре 1864 года в лагере у Атланты. В этот момент сорокачетырехлетний генерал находился в расцвете своих умственных и физических сил; к богатым книжным профессиональным знаниям он добавил трехлетний плодотворный опыт непосредственных боевых действий; к тому же его теплые дружеские отношения с Грантом шли на пользу обоим и стране в целом. Теперь его «деловой мозг» запланировал экстраординарную операцию – марш к морю. Он предполагал оставить Томаса разбираться с Худом, а сам, как он говорил, намеревался заставить «рыдать Джорджию». Но президента сильно беспокоило его решение оставить Худа в тылу, поскольку «одна ошибка может оказаться фатальной для его армии». Тем временем Худ переправился через реку Теннесси и вторгся в штат Теннесси; эта операция заставила Гранта сомневаться в разумности плана Шермана. Он даже поинтересовался, не лучше было бы сначала разгромить армию Худа, а потом идти на юг. Но Шерман, предчувствуя подобные возражения, уже направил Гранту донесение, в котором постарался снять опасения главнокомандующего, и вытянул из него приказ: «Действуйте как запланировали».

Поход к морю, поход на север от Саванны и действия Томаса в Теннесси являются комбинацией смелости и эффективного стратегического решения, ставшего возможным только после кампании Чаттануга – Атланта, и представляют собой ее логичное продолжение. Сотня человек могла продумывать план выхода к океану, но гений полководца заключается в предвидении возможных ходов противника, в готовности противостоять ему, в трезвой оценке физических и моральных результатов от разделения Конфедерации надвое. Проявляя разумную предосторожность и полностью сознавая трудности планируемой операции, Шерман проявил, когда остальные покачивали головой, такую же активность и силу воли, как Грант в виксбергской кампании. Ни один полководец, не обладающий дерзостью и решительностью, не стал бы упорствовать в своем решении начать марш в Джорджию после того, как Худ форсировал реку Теннесси, тем более что и сам Грант одно время сомневался в разумности операции. Шерман был командующим и, даже прекрасно зная своих людей и трезво оценивая обстоятельства, понимал, что успеха ему не видать, если Томас не разгромит Худа. В этом, как показали дальнейшие события, и заключался основной риск. Но Шерман очень хорошо знал Томаса. Они вместе учились в Вест-Пойнте, в те же годы стали друзьями; превратности Гражданской войны сблизили их еще больше, несмотря на расхождения во мнениях, возникавших из-за различия темпераментов. Шерман был полностью уверен в Томасе, хотя обеспечил его силами, достаточными для любой ситуации, чтобы оборона Теннесси не вызывала никаких сомнений. «Если бы у меня был Скофилд, – телеграфировал Томас, – я бы чувствовал себя совершенно спокойно».[704] Шерман уже отправил из своей армии корпус Скофилда на север с указанием поступить в распоряжение Томаса. В тот день, когда Шерман начал поход к морю, Томас отправил ему донесение: «Сейчас я не опасаюсь, что Борегар с Худом[705] могут причинить нам неприятности. Если Худ попытается преследовать вас, я последую за ним с максимальной скоростью. Если он не пойдет за вами, я тщательно подготовлю свои войска и уверен, что у меня достаточно сил, чтобы разгромить его, если только он не убежит слишком быстро».[706]

В это время командующие армией Союза не были уверены, последует ли Худ за армией Шермана или пойдет на север, к Нашвиллу. Армия, двинувшаяся к морю, оказалась неоправданно громоздкой, и отделение более 10 000 человек во главе со Скофилдом было скорее облегчением, поскольку, как показали дальнейшие события, Шерман был достаточно силен, чтобы нанести поражение Худу и разбросанным войскам неопределенной численности, которые могли бы собраться для обороны Джорджии. Более того, поскольку его конечной целью было «укрепление наших армий в Виргинии», он должен был иметь достаточно войск, чтобы противостоять Ли, пока Грант не сядет тому на пятки. Он признавал, что силы, оставленные в Теннесси, «численно превосходят» войска Худа.[707] Если принять во внимание все, что могло быть известно в период с 1 по 12 ноября, кажется бесспорным, что он совершенно справедливо поделил армию между собой и Томасом.

Шерман взвешивал свое решение неторопливо, внимательно, предусмотрительно; за шесть дней до того, как двинуться на юг, он был готов при необходимости совместно с Томасом начать преследование Худа; в таком случае один выступил бы непосредственно против конфедератов, а другой отрезал бы им пути отступления, поскольку Шерман считал, что «главной целью должен стать разгром этой армии»;[708] но шли дни, и он укрепился во мнении, что марш-бросок на юг перевешивает все прочие планы, и принял окончательное решение. 12 ноября, сделав по пути на юг остановку в Картерсвилле, он получил последнее донесение Томаса[709] и ответил: «Очень хорошо».[710] Мосты были сожжены, перерезаны все телеграфные провода и все линии коммуникаций с Томасом и правительством. Судьба Шермана, как и Юлиана,[711] что «бесстрашно устремился в самую глубь Маркианского, или Черного, леса», на многие дни оказалась неведома миру.[712] С 12 ноября по 14 декабря на Север от него не поступило ни одного сообщения. «Я не стану пытаться посылать курьеров, – написал он Гранту, – но уверен, что газеты Ричмонда будут держать вас в курсе».[713] В течение 32 дней ни Линкольн, ни Грант не имели иной информации об этом важном походе, кроме той, что могли почерпнуть из газет конфедератов.

Живое воображение Шермана оттенило странность ситуации: «Две враждебные армии движутся в противоположных направлениях, каждая в полной уверенности, что этим добьется окончательного и решительного результата великой войны».[714] Нет никакой возможности найти строгую последовательность в высказываниях этого великого полководца; отдельный аспект кампании часто привлекал его внимание в ущерб остальным, и он был настолько плодовит в мыслях и быстр на слово, что идея, возникшая в его уме в конкретный момент, моментально обретала выражение без оглядки на прежние речи. Как почти всегда бывает с людьми действия, сегодняшние мысли могли подавлять вчерашние, но лишь для того, чтобы завтра уступить место новым, хотя это не оказывало негативного влияния ни на его способность принимать правильные решения, ни на непреклонность в осуществлении плана. Гранту, более сдержанному и совсем не экспансивному, невозможно предъявить обвинения в непоследовательности его письменных приказов. Ему не хватало воображения и он не был таким беспокойным. Одно замечание Шермана демонстрирует точную характеристику разницы темпераментов: «Гранту плевать на то, что делает противник вне поля его зрения, а меня это пугает».[715]

Армия, сосредотачиваясь у Атланты, уничтожила железнодорожную станцию, мастерские и прочие городские здания, которые могли бы оказать пользу противнику в его военных операциях. Правое крыло и один корпус левого крыла начали движение 15 ноября; Шерман покинул Атланту на следующий день с Четырнадцатым корпусом; в его распоряжении находилось 62 000 «физически здоровых, опытных солдат, хорошо вооруженных, экипированных и обеспеченных на все случаи жизни, какие только способен предвидеть человек, готовых к сильным и решительным действиям».[716] Один из оркестров играл широко популярную песню «Тело Джона Брауна», солдаты пели хором: «Слава, слава, аллилуйя, душа идет вперед!» Для них эта песня имела большое значение: мысленно они возвращались к событиям, которые произошли после того декабрьского дня 1859 года, когда тот, кто теперь был прославлен святым в их календарях, расстался с жизнью на виселице. Когда начался поход к морю, погода была прекрасной, воздух бодрящим, и марш на юго-восток создавал у людей приподнятое настроение. Многие рядовые солдаты обращались к своему генералу: «Дядюшка Билли, наверное, Грант ждет нас в Ричмонде». «Среди солдат и офицеров господствовало такое беззаботное настроение, – написал Шерман, – что весь груз ответственности я ощутил на себе».[717] История этого похода – не история упорных боев и медленного продвижения, какой была история кампании от Чаттануги до Атланты. «Что касается “льва” на нашем пути, – написал Шерман после того, как подошел к Саванне, – то мы с ним так и не встретились».[718] Офицеры и солдаты относились к походу как к «пикнику», «продолжительному праздничному веселью».[719] Вся тяжесть легла на плечи командующего. Он был на вражеской территории, ему нужно было проявить умение обеспечивать продовольствием большую армию. В начале похода армия имела определенные запасы: хлеба примерно на двадцать дней, сахара, кофе и соли – на сорок, фуражного зерна – на три. Также было достаточное количество боеприпасов. Все это везли 2500 повозок, каждая запряженная шестеркой мулов. В задачи интендантства входил также перегон больших стад, достаточных для месячного обеспечения армии свежим мясом. В армии было 600 санитарных повозок; артиллерия была сокращена до 65 пушек. С армией следовал понтонный обоз, поскольку наступающим предстояло форсировать множество рек. Правое крыло составляли Пятнадцатый и Семнадцатый корпуса, левое – Четырнадцатый и Двенадцатый; каждый корпус двигался по самостоятельному маршруту. С каждым корпусом следовал обоз примерно из 800 повозок, который растягивался на марше более чем на пять или более миль. Артиллерия и обозы с авангардом и арьергардом имели преимущественное право передвижения по дорогам; пехота шла импровизированными тропами по обочинам. Войска начинали ежедневный переход на рассвете и приступали к разбивке лагеря после полудня, обычно занимая территорию от десяти до пятнадцати миль. Левое крыло достигло Милледжвилла, столицы штата, на седьмой день. Этот поход по центру Джорджии настолько встревожил конфедератов, опасающихся захвата Мейкона, или Огасты, или обоих городов, что они решили разделить свои силы; но, когда в итоге стало понятно, что цель движения противника – Саванна, они по ряду причин не смогли сосредоточить большое количество сил для обороны города. 10 декабря конфедераты укрылись за оборонительными сооружениями Саванны. Поход протяженностью 300 миль завершился и началась осада.

Специальный боевой приказ от 9 ноября гласил: «В походе армия будет снабжаться за счет обильного края».[720] Поскольку штат был малонаселенный и план производить реквизиции с помощью гражданских властей оказался неосуществимым, это был единственный способ снабжения войск. Система обеспечения продовольствием была хорошо продумана и выполнялась по-военному четко. Каждая бригада высылала отряд примерно из пятидесяти человек; они уходили пешком, но возвращаться должны были верхом, пригонять крупный рогатый скот, мулов и привозить с собой повозки или семейные кареты, груженные свежей бараниной, копченым беконом, индейками, курами, утками, кукурузной мукой, бататом и кувшинами с мелассой. Поскольку урожай был богатым и совсем недавно собран, запасы на зиму заготовлены, а к тому же в этот регион никогда не заходила вражеская армия – продовольствия и фуража было предостаточно. Шерман и его офицеры искренне стремились к тому, чтобы обеспечение провиантом происходило в упорядоченном режиме, но солдаты часто проявляли несдержанность, забирая продукты на собственное усмотрение. «Мимо меня прошел солдат, – вспоминал генерал, – с окороком на мушкете, кувшином сорго – или мелассы – под мышкой и большим куском медовых сот в руке, от которого он откусывал. Заметив мой взгляд, он негромко заметил своему товарищу: “Снабжаться за счет обильного края”». Шерман упрекнул солдата, как всегда поступал, когда сталкивался с подобными случаями беззакония, и объяснил, что «реквизиция продовольствия должна производиться только специально назначенными отрядами».[721] Полный гордости за своих солдат и испытывая вдохновение от демонстрируемой ими безграничной веры в него, Шерман после завершения похода нашел для них лишь слова мягкого порицания: «При некоторой вольности обеспечения продовольствием они “делали то, чего делать не следовало”».[722] Армия пребывала в приподнятом настроении, которое проявлялось в невинных шалостях. Например, группа офицеров явилась в Милледжвилле в палату представителей, где объявила себя законодательным органом штата Джорджия, выбрала спикера и после формальных дебатов единогласно проголосовала за аннулирование ордонанса о сецессии.

Одной из задач похода было нанесение максимального материального ущерба вражеской территории, поскольку армия Ли получала поставки продовольствия преимущественно из Джорджии. «Один только штат Джорджия, – говорил Джефферсон Дэвис, выступая в Огасте, – производит продукты в таком количестве, которого хватает прокормить не только население и свою армию, но еще и армию Виргинии». Было крайне важно перерезать железнодорожные коммуникации между прибрежными штатами Мексиканского залива и Ричмондом. Шерман уделил этому особое внимание. Мосты и эстакады сжигали, кирпичные кульверты взрывали. Для достижения наибольшего эффекта в разрушении железнодорожного полотна технические приемы сочетались с природной изобретательностью. Начальник инженерной службы армии спроектировал устройство для сгибания рельс, разогреваемых на кострах, сложенных из шпал; этим занимались инженеры из Мичигана и Миссури. Но пехота со своей манией разрушения, господствовавшей в армии, присоединялась к этому занятию, закручивая раскаленные докрасна рельсы вокруг ближайших деревьев самым немыслимым образом, после чего они годились только на металлолом, да и тот был крайне неудобен для переработки. Таким образом было разрушено более 265 миль железнодорожных путей. Самому сердцу империи Джеффа Дэвиса, как говорил Шерман, был нанесен почти невосстановимый ущерб, поскольку заводов, производящих рельсы, было мало, а импорт был невозможен из-за блокады портов Мексиканского залива. Станции и мастерские вдоль железных дорог тоже были сожжены. Многие тысячи кип хлопка, большое количество хлопкоочистительных машин и прессов было уничтожено. Шерман сообщал, что в Милледжвилле он «сжег железнодорожные здания и арсеналы; здание законодательного собрания и особняк губернатора оставил в целости».[723] Перед приходом армии заключенные местной тюрьмы устроили поджог здания. Один южанин, от которого Шерман получал информацию о происходящем на правом крыле, так описывал то, что видел: «Сначала появилось несколько кавалеристов и подожгли депо; потом пришла пехота, они срывали рельсы и отправляли их в огонь; прежде чем я ушел, они подожгли колодец».[724] В целом генерал воздерживался от разрушения частной собственности, но после выхода к морю почти в каждом донесении торжествующе сообщал о производимом ущербе. Так, он писал из Саванны: «Мы забрали все зерно и корм для скота в полосе 30 миль по обе стороны линии от Атланты до Саванны, а также батат, крупный рогатый скот, свиней, овец, птицу, увели более 10 000 лошадей и мулов, а также бессчетное количество невольников. Я оцениваю ущерб, нанесенный штату Джорджия и его военным ресурсам, в 100 миллионов долларов; как минимум на 20 миллионов всякого имущества попало в наши руки, а остальное теперь никуда не годится или разрушено. Такой образ действий может показаться жестоким, но он вносит печальную реальность войны в дома тех, кто прямо или косвенно способствовал втягиванию нас в сопутствующие ей бедствия».[725] Позже он вполне мог сказать: «Война – это ад».

Различные приказы, издававшиеся время от времени, показывают, что наряду с незаконной реквизицией продовольствия случались также неоправданные поджоги зданий. Более серьезным обвинением в адрес солдат западной армии является мародерство. Это признавали и Шерман, и генерал Кокс. После завершения кампании Шерману доводилось слышать о том, что у женщин отнимали драгоценности; он полагал, что такие грабежи – на совести отрядов фуражиров, которых обычно называли «дармоедами». Кокс называл этим словом и обычных отбившихся от своих частей солдат, приписывая именно им большую часть незаконных действий. Какие-то хищения, несомненно, совершались по неискоренимой привычке американцев брать что-нибудь на память о местах, связанных с великими событиями. Более того, три с половиной года войны создали не только эффективный военный механизм, но и привели к некоторому ослаблению правил поведения тех, кто принимал в ней участие; обирать тех, кто проживал на вражеской территории, стало считаться нормой; но командующий и его офицеры искренне стремились удерживать солдат в рамках цивилизованного поведения. Личное благородство большинства старших офицеров и суровые наказания за нарушение дисциплины – тому свидетельство; не следует упускать из виду и то, что большинство грабежей, приписываемых солдатам армии Шермана, на самом деле совершались бандитами конфедератов. Из моей общей оценки офицеров армии Союза необходимо сделать одно важное исключение. Килпатрик, командовавший кавалерией, был широко известен безнравственностью и алчностью, и его эскапады, на которые Шерман закрывал глаза из-за его боевой полезности, деморализующе действовали на армию и в то время, а позже стали причиной его осуждения. Не пытаясь найти оправданий, мне все же приятно привести слова Шермана, которые следует воспринимать через призму его душевной искренности и правдивости. «Я никогда не слышал, – написал он, – ни об одном случае убийства или изнасилования».[726]

Кампания Шермана нанесла сокрушительный удар по институту рабства. Невольники повсюду радостно приветствовали солдат-северян. Около Ковингтона седой старик сказал Шерману, что «с раннего детства ждал ангела, посланного Богом», и он надеялся, что успех северной армии принесет ему свободу. Другой невольник, выступающий от имени большой группы своих друзей, сказал адъютанту генерала: «Мы надеемся, Господь поможет вам, янки, и мистеру Шерману, поскольку я думаю, и мы все думаем, что вы пришли сюда в наших интересах». В Милледжвилле раздавались крики: «Слава Богу! Слава Всемогущему, янки пришли! Настал день торжества!»[727] «Негры – мужчины, женщины и дети – пристраивались к колоннам на каждой миле нашего марша», – сообщал командир левого крыла. Желание немедленно почувствовать себя свободным было чрезвычайно острым, и количество присоединявшихся к армии было бы намного бо́льшим, если бы Шерман не запретил всем, кроме молодых и здоровых мужчин, которые могли быть полезны, следовать за колоннами. Для армии могла стать серьезной нагрузкой необходимость кормить множество ртов, а также беспокойство о том, какой помехой они станут, если придется вступить в серьезное столкновение с противником. Но волна воодушевления от того, что президент Линкольн объявил их всех свободными, распространялась широко и неудержимо.

Моральный эффект похода к морю оказался огромным. «Кампания Шермана плохо подействовала на наш народ», – написал Джефферсон Дэвис.[728] Поначалу на Юге было распространено мнение, что северяне предприняли рискованную операцию и армию Союза можно остановить или даже разгромить. Силы Союза ставили недостаточно высоко; силы конфедератов переоценивались (к тому же их расположение оказалось невыгодным). Марширующие колонны не встречали существенного сопротивления. Победоносное продвижение «современного Аттилы», как окрестили Шермана, показало, что на Юге многие устали от войны.

На протяжении тридцати двух дней, когда мир потерял Шермана из виду, единственные известия о нем поступали из ричмондских газет, которые доставляли Гранту через линию фронта, и другой прессы южан, фрагменты из которой перепечатывали газеты Севера. Президент опасался за его безопасность; если верны воспоминания Гранта, был период, когда на Севере стали очень волноваться за судьбу своих мужей, сыновей и братьев, которые служили в армии вторжения. Первое известие о том, что все в порядке, в Вашингтоне получили вечером 14 декабря; через четыре дня пришло донесение от самого Шермана, в котором он сообщил, что установил контакт с флотом. В ночь на 20 декабря конфедераты эвакуировали Саванну. Шерман завладел городом и направил торжествующее донесение президенту Линкольну, которое очень кстати пришло вечером в канун Рождества. «Имею честь представить вам, – рапортовал генерал, – в качестве рождественского подарка город Саванну со 150 тяжелыми пушками, множеством боеприпасов, а также примерно 25 000 кип хлопка».[729]

Когда обсуждение возможностей выявило намерение Худа вторгнуться в Теннесси, Шерман, расставаясь с генералом Д. Д. Коксом, которого отправлял на север, сказал: «Если наметится тяжелое сражение, вы должны будете дать бой».[730] И такой случай представился. Соблазнившись разделением армии Союза и надеясь «помешать продвижению Шермана в Джорджии»,[731] Худ 21 ноября перешел в наступление в направлении Нашвилла. Энергия и расторопность генерала конфедератов обеспечили ему численное преимущество над генералом Джоном М. Скофилдом, который намеревался задержать продвижение конфедератов, чтобы дать время Томасу сосредоточить войска Союза. Сознавая свою слабость, Скофилд организовал мастерское отступление и, благодаря напряженным усилиям солдат и офицеров, благополучно прибыл во Франклин, где импульсивный Худ вынудил его принять бой, имея за спиной реку. Худ проводит отчаянную фронтальную атаку, которая заканчивается безрезультатно, и несет огромные потери. «Честь блестящей победы»[732] со Скофилдом разделил генерал Д. Д. Кокс. Войска Союза по приказу Томаса организованным маршем двинулись к Нашвиллу.

Худ с армией, в которой осталось 26000 человек, последовал за Скофилдом к Нашвиллу и занял позицию перед городом, испытывая судьбу. Объяснение продолжению наступления на север он сделал в донесении от 11 декабря: «Заставить противника проявить инициативу».[733] У Томаса перед Нашвиллом уже было 49000 человек.

Томас правильно оценивал ситуацию и понимал, что должен атаковать Худа. Будучи вполне уверен, что Худ не будет продвигаться к реке Огайо или отступать на юг, он проводил полномасштабную подготовку к нанесению конфедератам сокрушительного удара. Тем временем Грант начал терять терпение – отчасти и потому, что недолюбливал Томаса. Они оба не слишком симпатизировали друг другу и имели различные взгляды на ведение боевых действий. Грант предпочитал Шермана и Шеридана и был готов прощать им отдельные недостатки, но его отношение к Томасу в течение этих декабрьских дней можно охарактеризовать как непрестанные придирки. Понимая, что поражение Худа необходимо для успеха кампании Шермана, он уже не мог сдерживать свое раздражение промедлением. «Атаковать Худа немедленно», – гласил приказ от 6 декабря. Поскольку атаки не последовало, он вознамерился сместить Томаса и назначить на его место Скофилда, но задержал приказ, телеграфировав Томасу 11 декабря: «Больше никаких отсрочек». Тем временем дождь со снегом превратил холмы вокруг Нашвилла в скользкие обледеневшие склоны, делая любое передвижение до оттепели невозможным. Об этом было доложено Гранту, который, судя по всему, расценил донесение как еще одну отговорку, лишь бы не наступать. Не воспринимая резонных доводов, он приказал генералу Логану отправиться в Нашвилл, чтобы заменить Томаса на посту командующего Камберлендской армией;[734] затем, разнервничавшись еще больше, решил отправиться туда сам. В Вашингтоне, через который ему надо было проехать, Гранта настигло сообщение, что Томас начал наступление.

Грант был несправедлив к Томасу, обращая внимание лишь на одну сторону его характера. Томас был склонен к медлительности, но после сражения при Франклине полностью держал ситуацию под контролем и идеально подходил для противостояния такому импульсивному военачальнику, как Худ. Об этом и думал Шерман, возлагая на него груз ответственности. Более того, Томас пользовался полным доверием в армии. Как бы ни расценивать все обстоятельства, менять его на Скофилда или Логана не было никаких оснований; последующие события показали, что он абсолютно адекватен требованиям, которые к нему предъявлялись.

15 декабря Томас атаковал Худа и к концу следующего дня нанес ему сокрушительное поражение.

Когда Грант весной 1964 года принял на себя командование всеми армиями Соединенных Штатов, в плане его действий было два важнейших пункта: разгром или пленение армии Ли и разгром сил конфедератов на юго-западе. К концу этого года половина плана была выполнена. Армия Худа развалилась. Не все, разумеется, из этой компактной и дисциплинированной силы численностью 53 000 человек, с которой Джонстон в мае начал сопротивление продвижению Шермана, были убиты, ранены или попали в плен, но в результате травм, дезертирства и обязательных отпусков практически никого в строю не осталось. Как армия она исчезла из анналов военной истории, хотя два ее осколка еще напомнили о себе и своей искалеченной судьбе. Девять тысяч этих утративших силу духа и плохо экипированных солдат появились под командованием Джонстона в Северной Каролине, а 1692 человека отправились в Мобил.

Джефферсон Дэвис, сместив Джозефа Э. Джонстона и назначив на его место Худа, невольно способствовал разгрому сил конфедератов на юго-западе. Шерман положил начало разгрому армии Худа у Атланты; Скофилд нанес ей тяжелый удар у Франклина; Томас завершил дело у Нашвилла. Это были серьезные стратегические успехи, которых добились храбрые, преданные своему делу и энергичные солдаты и офицеры. Разумеется, успешный поход Шермана к морю стал бы горьким разочарованием для Севера без победы Томаса у Нашвилла, но они оба сыграли важную роль в общем плане, что имело результатом подавление военного сопротивления на Юге. Оставалось добиться главного: капитуляции армии Ли. В то время как публика в самое веселое время года радовалась успехам Шермана и Томаса, президент, Грант и Шерман приступили к разработке плана, который положит конец Гражданской войне.[735]

Президент убедительно настаивал на принятии конституционной поправки, навсегда отменяющей рабство на территории Соединенных Штатов. Эта поправка на предыдущей сессии была принята сенатом, но не смогла набрать необходимые две трети голосов в конгрессе. Состав палаты представителей оставался прежним, но президент указал, что народ на всеобщих выборах высказался за поправку и следующий состав конгресса, который приступит к исполнению своих обязанностей с 4 марта 1865 года, наверняка примет ее: следовательно, штатам имеет смысл согласиться с тем, что «чем раньше, тем лучше». Он рекомендовал подумать еще раз и принять поправку,[736] и 31 января 1865 года его страстное желание было удовлетворено. Когда спикер объявил, что конституционное большинство двумя третями голосов высказалось в ее поддержку, возникло всеобщее ликование. «В честь бессмертного и выдающегося события» заседание завершилось. Эта поправка, ныне известная как Тринадцатая, постепенно была ратифицирована тремя четвертями штатов. По сравнению с поправкой, которая предлагалась на рассмотрение конгресса в марте 1861 года, поправка под номером XIII, сущностным образом дополнившая основной закон, дает представление об огромном прогрессе, достигнутом за четыре года. В 1861 году говорилось так: «Не может быть внесена в конституцию никакая поправка, которая уполномочивает или дает право конгрессу вмешиваться во внутренние дела любого штата, в том числе относительно содержания людей для труда или услужения по закону соответствующего штата». А с 1865 года конституция гласит: «В Соединенных Штатах или в каком-либо месте, подчиненном их юрисдикции, не должно существовать ни рабство, ни подневольное услужение».

Юг был на грани истощения. Поход Шермана через Джорджию и поражение Худа при Нашвилле вызвали всеобщую подавленность. Ли обращал внимание на «тревожно участившиеся случаи дезертирства» из его армии преимущественно вследствие «нехватки питания и невыплаты жалованья войскам».[737] Даже бумажных денег Конфедерации было невозможно достать, хотя они быстро падали в цене. Один доллар золотом приобретался за шестьдесят бумажных. Говядину продавали по шесть долларов за фунт, муку – по тысяче долларов за бочку. Погода стояла холодная, топлива не хватало. Джонс записал, что ртутный столбик термометра опускался до нуля, а дрова продавали по пять долларов за вязанку.[738] В разгар этих бедствий пришло известие о падении форта Фишер.[739] Таким образом, прекратил действовать Уилмингтон в Северной Каролине – последний открытый порт Конфедерации. Прорывы блокады больше были невозможны. Продажа в Европу хлопка и табака и приобретение там необходимых товаров, благодаря которым Юг жил и продолжал воевать, остановились. Поскольку существование Конфедерации зависело от армии Ли, самым серьезным аспектом очень тяжелой ситуации стало отсутствие продовольствия для войск. Поход Шермана прекратил поставку продовольствия из Джорджии, но мясо и зерно можно было получать из Юго-Западной Виргинии и Северной и Южной Каролины. Однако регулярное сообщение по железной дороге Ричмонд – Данвилл, от которого зависели поставки продовольствия, уже не поддерживалось. Локомотивы, вагоны и механизмы в основном были в неисправном состоянии, поэтому ежедневные потребности интендантства армии удовлетворялись с трудом. Ли сообщал, что вся территория в зоне достижимости его армии «подчищена полностью». Начальник снабжения писал, что на протяжении нескольких месяцев армия Северной Виргинии «существовала практически впроголодь».[740] Огромные трудности приносил недостаток денег. Производители Северной Каролины отказывались от поставок, опасаясь, что правительство не заплатит. В некоторых округах Виргинии, расположенных вдоль Потомака, люди, которые раньше из чувства патриотизма пользовались деньгами Конфедерации и отказывались принимать «грины», теперь соглашались продавать крупный рогатый скот и свиней только за деньги Соединенных Штатов, хлопок или золото. В Виргинии лошадей можно было приобрести только за золото или «грины». Ценность бумажных денег государства – признак национальной стабильности, и те, у кого они были, понимали, что финансовая система Конфедерации рухнула, раз уж на ее территории все жадно желали получать деньги врага. Естественные попытки увещевания вызывали только недоверие к делу Юга в целом. Товарообмен с территориями, находящимися под контролем сил Союза, был важнейшим способом снабжения армии Ли. Этот обмен хлопка на товары, необходимые для содержания армии, осуществлялся преимущественно агентами правительства Конфедерации.

В общественном сознании усиливались настроения подавленности и недовольства. Президент Дэвис был недоволен конгрессом, конгресс в равной степени был недоволен им; многие люди испытывали неудовлетворенность обоими. Генеральная ассамблея Виргинии единодушным голосованием выразила мнение, что назначение Ли командующим всеми армиями «повысит их дееспособность» и «реанимирует дух» как солдат, так и общества. Об этом почтительно и конфиденциально было сообщено Дэвису, который с готовностью ответил, что полностью согласен с мнением ассамблеи; вскоре после этого он назначил Ли главнокомандующим армией Конфедерации.[741] Важно отметить, что все люди, вне зависимости от того, какие взгляды они имели по другим вопросам, в едином порыве обратились к Ли как к своему спасителю, если о спасении еще могла идти речь. Его личный авторитет хорошо иллюстрирует один случай, произошедший в то время. Сильные дожди размыли участок железной дороги между Ричмондом и Данвиллом, которая была главной линией снабжения его армии, поэтому доставка провианта могла возобновиться только через несколько дней. По предложению военного министерства Ли подписал личное обращение к фермерам, мельникам и прочим гражданам с просьбой предоставить продукты. Можно было думать, что в этой области уже нечего реквизировать, но люди охотно предоставили продукты в достаточном, чтобы армия справилась с временными трудностями, количестве.

Джефферсона Дэвиса публика ставила гораздо ниже генерала Ли, но после Ли он обладал наиболее сильным личным влиянием в это отчаянное время. Власть, которой он обладал в силу занимаемой должности, в сочетании с тем, что у его оппонентов не было лидера, мешает понять настроения общества. Все хотели мира; каждый был готов согласиться на либеральные условия Севера, если это гарантировало бы независимость Конфедерации. Этого мнения придерживался и Дэвис, который тем не менее «не в полной мере сознавал всеобщую деморализацию Юга».[742] Его оптимизм придавал ему силы подняться над болезнью и постоянной слабостью. Он обладал упрямым характером и не отличался тактичностью. Критика звучала громко, предлагались различные планы, но, за немногими исключениями, люди были не в состоянии осознать реальную ситуацию: располагая превосходящими ресурсами и более эффективным управлением, Север побеждает Юг. Невозможно сказать, как много людей уже понимало эту неизбежность, понимало, что без воссоединения и отмены рабства никакого мира не будет, и было готово согласиться с этими условиями. С военной точки зрения единственным возможным решением оставалось предоставление свободы рабам, которые взялись бы за оружие для защиты Конфедерации.

В течение 1864 года вопрос о приеме рабов на военную службу рассматривался; 11 января 1865 года он получил одобрение генерала Ли, который предложил немедленное освобождение всем, кто поступит на службу, и одновременно рекомендовал разработать «хорошо продуманный план постепенного и всеобщего освобождения».[743] Конгресс не спешил прислушаться к рекомендациям Ли; если в таком курсе и можно было усмотреть какую-то пользу, принимать его было слишком поздно. Прием на воинскую службу рабов вызывал сильнейшие возражения. Хоуэлл Кобб, у которого в начале войны было около тысячи рабов, высказался наиболее резко: «День, когда вы начнете делать солдат из негров, станет началом конца Революции. Если из рабов получатся хорошие солдаты, значит, вся наша теория рабства неверна».[744] На самом деле мог возникнуть логичный вопрос: если мы добровольно собираемся освободить наших рабов, то какой смысл было отделяться и начинать войну? Но в январе 1865 года почти каждый южанин на вопрос «За что вы сражаетесь?» ответил бы так: за нашу независимость и против подчинения.

Благодаря неофициальному содействию Фрэнсиса П. Блэра-старшего 3 февраля состоялась конференция, в которой приняли участие, с одной стороны, Линкольн и Сьюард, а с другой – вице-президент Стивенс, судья Кэмпбелл и сенатор Хантер. Известная как «встреча на Хэмптонском рейде», она прошла на борту парохода Соединенных Штатов, бросившего якорь близ форта Монро. После обмена любезностями и воспоминаний о партии вигов, которым предались Линкольн и Стивенс, вице-президент Конфедеративных Штатов спросил: «Господин президент, есть ли способ положить конец нынешним бедствиям?» Линкольн ответил по существу: «Я знаю лишь один способ для тех, кто сопротивляется законам Союза – прекратить сопротивление… Восстановление Союза – условие sine qua non для меня». Судья Кэмпбелл поинтересовался, каким образом может произойти восстановление, если Конфедеративные Штаты на это согласятся. Линкольн отвечал: «Разоружить свои армии и дать возможность национальным властям вернуться к исполнению своих функций». Обсуждался и вопрос о рабстве. Президент сказал, что «никогда не изменит и не модифицирует ни единого положения Прокламации», а Сьюард объяснил южанам, что конгресс уже принял Тринадцатую поправку, отменяющую рабство.

Если Конфедеративные Штаты прекратят войну, спросил Стивенс, «смогут ли они иметь своих представителей в конгрессе?». Линкольн сказал, что это возможно, но он не может говорить ни о каких условиях по этому вопросу. Когда Стивенс настойчиво подчеркнул, что его следует как-то прояснить, Линкольн ответил, что не может договариваться «с вооруженной стороной, выступающей против правительства». Хантер заметил, что «такое часто случалось», и привел в пример «Карла I во время гражданской войны против британского парламента». Линкольн сказал: «Я не очень силен в истории. По этим вопросам советую обратиться к Сьюарду. А про случай с Карлом I я точно помню одно: в итоге он лишился головы». В ходе дальнейшей дискуссии Линкольн взорвался: «Стивенс, если бы я жил в Джорджии с моими нынешними настроениями, я бы сказал, что бы я сделал на вашем месте. Я бы вернулся домой и посоветовал губернатору штата собрать законодательное собрание и заставить их отозвать все войска с фронта, избрать сенаторов и членов конгресса, ратифицировать Тринадцатую поправку к конституции с перспективой применения ее, скажем, через пять лет… Какие бы ни были взгляды у ваших людей до войны, их нужно убедить, что рабство обречено. В любом случае оно продлится недолго, и самое лучшее, на мой взгляд, для вас как государственных деятелей – это принять такую политику, чтобы избежать по возможности неприятностей от немедленного освобождения. Вот так бы я поступил на вашем месте».

Хантер, подводя итог переговорам, отметил, что им ничего не было предложено, кроме «безоговорочного подчинения воле завоевателей». Сьюард в вежливой форме опроверг это, а Линкольн «сказал, что в отношении конфискационных и других карательных актов их применение находится целиком в его власти – в этом смысле он хочет быть правильно понятым и на его заверение можно полностью положиться. На посту президента он должен демонстрировать максимальную широту взглядов. Далее он сказал, что готов выплатить компенсацию гражданам Юга за их рабов. Он убежден, что в существовании института рабства повинны как народ Юга, так и народ Севера, и если война закончится добровольной отменой рабства южными штатами, он лично склоняется к тому, чтобы правительство произвело справедливое возмещение рабовладельцам за понесенные утраты. Он сказал, что такое мнение широко распространено на Севере. Он даже знает людей, которые склонны отпустить ни много ни мало четыреста миллионов долларов на эти цели… Но в этом плане, сказал президент, он не может дать никаких гарантий, равно как и назвать какие-то условия. Он просто выразил собственные чувства и взгляды тех, кто, по его мнению, занимает такую же позицию». Выступая в палате представителей, президент сказал: «Конференция закончилась безрезультатно».[745]

Генерал Ли и президент Дэвис, действуя совместно, могли оказать влияние на конгресс Конфедерации и народ Юга. Осторожность Ли, его уважение к вышестоящему начальнику и нежелание брать на себя не совсем правомочную ответственность, вероятно, удержали его от того, чтобы советовать президенту начать мирные переговоры. Но если можно доверять воспоминаниям о частных разговорах, он утратил всякую надежду на успех. Именно Джефферсон Дэвис в этом смысле навязывал свою волю подчиненным и более, чем кто-либо другой, препятствовал любым попыткам договориться о восстановлении Союза на благоприятных для Юга условиях.

Если бы Дэвис, Ли и конгресс Конфедерации настроились на мирное разрешение ситуации, то, судя по одновременно происходящим событиям в Вашингтоне, они встретили бы чрезвычайно великодушное отношение со стороны Авраама Линкольна.

Через два дня после Хэмптонской встречи, воскресным вечером 5 февраля президент собрал кабинет министров, чтобы посоветоваться о предложении, которое он намеревался сделать конгрессу, а именно уполномочить его выплатить одиннадцати рабовладельческим штатам Южной Конфедерации, оказывающим вооруженное сопротивление Союзу, и пяти рабовладельческим штатам Союза компенсацию в размере четырехсот миллионов долларов за освобождение всех рабов, при условии, что все сопротивление федеральной власти прекратится к 1 апреля текущего года. Кабинет единогласно высказался против этой инициативы президента, и Линкольн с глубоким вздохом сказал: «Раз вы все возражаете, я не сделаю этого предложения». Такое предложение, ускоряющее падение Южной Конфедерации и сделанное всего за 63 дня до того, как Грант принял капитуляцию Ли, могло бы продемонстрировать великодушную дальновидность. Если бы Конфедеративные Штаты его приняли, с завершением Гражданской войны произошло бы незамедлительное братское воссоединение Союза. Если бы отказались, президент и конгресс записали бы на свой счет благородный поступок. Впрочем, предложение оказалось слишком мудрым и слишком щедрым, чтобы получить широкое одобрение. Единственный из власть имущих, Линкольн поднялся на такую нравственную высоту, где оказался вынужден пребывать в одиночестве и бессилии. Обдумывая события, произошедшие с 1865 по 1877 год, начинаешь жалеть, что такое предложение не было сделано. Спустя месяц Линкольн произнес выдающиеся (и в духе того воскресного вечера) слова своей второй инаугурационной речи, величайшего из всех президентских выступлений и одного из самых благородных государственных документов.[746]

XIV

Шерман с шестидесятитысячной армией, почти той же, которую он вел от Атланты к Саванне, 1 февраля двинулся из Саванны обратно на север, следуя своему собственному плану. 23 марта он достиг городка Голдсборо в Северной Каролине, пройдя за пятьдесят дней более 425 миль. Его поход к морю был увеселительной прогулкой; марш на север – долгой борьбой со стихиями. В самом начале первая дивизия попала под проливные дожди; река Саванна вышла из берегов, размыла дороги и чуть не утопила значительную часть солдат. Армия решила переждать наводнение и вызванные им неприятности в окрестностях Саванны, затем двинулась через болота Комбахи и Эдисто, с трудом пробираясь через топкие низменности вдоль берегов рек Пи-Ди и Кейп-Фир. Солдаты форсировали пять больших судоходных рек, которые при почти бесконечных зимних дождях превратились в озера, временами шагая по пояс в ледяной воде. «Каким-то днем, – вспоминал Шерман, – когда мои люди брели по реке, вокруг которой на мили по обеим берегам простирались болота, после часа, проведенного в воде без каких-то перспектив выбраться на другой берег, один из солдат крикнул своему приятелю: “Слушай, Томми, будь я проклят, если мы не идем вдоль по реке!”»[747] Там, где земля не была покрыта водой, она превращалась в непролазную грязь; нескончаемые дожди сделали и без того плохие дороги практически непроходимыми, превратив болотистые земли в глубокие трясины. Снова «воцарился хаос», записал генерал Кокс, но этот хаос протяженностью в сотни миль[748] не остановил неудержимую армию. Дорогу устилали бревнами; реки и ручьи преодолевались с помощью понтонов и мостов-эстакад. Это был сложный регион для продвижения любой армии – даже при наличии дружелюбного населения и отсутствия противника поблизости; между тем направляемые кавалеристами Уилера, чернокожие рабочие отряды «валили деревья, сжигали мосты и сооружали препятствия, чтобы замедлить продвижение Шермана».[749] Для того чтобы обойти противника с фланга и заставить его отступать, необходимо было овладевать протяженными дамбами через болота. По этой и ряду других причин почти ежедневно происходили кратковременные стычки, но армия продвигалась вперед, преодолевая в среднем по десять миль в день. Шерман, «похоже, хочет все делать по-своему», считал Ли в Питерсберге.[750] «У меня сложилось впечатление, – сказал Джозеф Э. Джонстон, – что подобной армии не было со времен Юлия Цезаря».[751]

2500 армейских повозок везли полный комплект боеприпасов и значительную долю правительственных рационов. Первоначальные запасы провизии пополнялись за счет систематических реквизиций у местного населения, доказавших свою эффективность во время марша от Атланты к морю. Нынешний поход начался в Южной Каролине, его маршрут был проложен по самому центру штата и отмечен сожженными домами и хлопковыми складами. Солдаты взрывали железные дороги, жгли деревянные строения, гнули рельсы, уничтожали водонапорные башни, двигатели и технику. Конфедераты тоже жгли хлопок, чтобы он не достался армии Союза, а все, что оставалось на территории, по которой армия просто проходила и не собиралась занимать навсегда, жгли северяне. В высших армейских кругах существовала особая неприязнь к Южной Каролине как первоисточнику всех бедствий последних четырех лет. «Вся армия, – написал Шерман, – с ненасытной яростью занимается поджогами, стремясь отомстить Южной Каролине. Я почти опасаюсь за ее судьбу, но чувствую, что она заслужила все, что с ней сейчас творится».[752] При таких настроениях командиров неудивительно, что рядовой состав считал совершенно нормальным грабить противника и жечь его жилища; однако большую часть этих беззаконий совершали отстававшие от своих частей солдаты. Приказы Шермана, возможно, были оправданны с военной точки зрения, но они оставляли лазейки для мании уничтожения; неотложные дела и груз ответственности, лежащий на нем, возможно, вынуждали его закрывать глаза на разорение, причиняемое его армией. Впрочем, есть свидетельства, подтверждающие, что многие старшие офицеры старались по мере сил прекращать мародерство солдат и даже за него наказывали. Бросающееся в глаза исключение – тот же Килпатрик, подчиненные которого не знали никакого удержу и всегда были первыми в погромах и грабежах.

Наиболее драматичным случаем за время этого похода было частичное уничтожение в огне Колумбии, столицы Южной Каролины. Но ни Шерман, ни Уэйд Хэмптон и никто из офицеров армии Севера или Юга к этому отношения не имел.[753]

Занятие Колумбии Шерманом вынудило конфедератов 18 февраля оставить Чарлстон. Предпринимались попытки собрать силы, которые могли бы противостоять армии Союза, но в свете неуклонного наступления противника они были судорожными и недостаточными. Дэвис, узнав о необходимости эвакуации Чарлстона, написал: «Я надеялся на другие и лучшие результаты, а это вызывает у меня крайнее разочарование».[754]

В Чарлстоне было уничтожено много недвижимости, к чему, случайно или сознательно, приложили руку сами конфедераты. Федеральные войска, войдя в город, обнаружили пылающие или уже сгоревшие общественные здания, магазины, склады, железнодорожные мосты, частные дома и запасы хлопка, но затем и они выместили свою ненависть к этой колыбели сецессионизма мародерством и грабежами. Вероятно, в то время большинство северян полагало, что Чарлстон вполне заслуживает тех бедствий, которые на него обрушились, но страдания и нужда в этом бывшем оплоте богатства и утонченности сейчас могут вызвать у нас сочувствие к жителям, испытавшим на себе ужасы войны.

Для правильного понимания специфики марша по Южной Каролине надо постоянно иметь в виду ненависть солдат и офицеров к штату, который возглавил движение сецессионизма. Это, несомненно, многих из них подталкивало к проступкам, которых они не совершали в Джорджии и от которых впоследствии воздерживались в Северной Каролине, но давало легкое оправдание грабежам и злодеяниям. Генерал Блэр 7 марта сообщал, что «сегодня каждый дом на пути продвижения его частей разграблен, сундуки взломаны, разворованы ювелирные изделия, серебро и пр.».[755] Кокс после войны располагал свидетельствами об ограблениях и даже пытках людей с целью заставить их выдать, где спрятаны деньги и ценности. «Отбившиеся от своих частей, дезертиры обеих армий, мародеры, бродяги разного сорта, черные и белые, совершали злодеяния по отношению к местным жителям»; было известно о «трех произошедших изнасилованиях и одном убийстве».[756] В некоторых случаях следовало наказание. Одному солдату, который отнял часы у гражданского лица, Ховард приказал обрить голову и выгнать из армии. Кокс, командующий Двадцать третьим корпусом в армии Скофилда,[757] привел в исполнение смертный приговор, вынесенный военно-полевым судом за изнасилование; виновным, судя по его воспоминаниям, был «баунти-джампер». Военная комиссия, признав одного рядового виновным в убийстве гражданина Северной Каролины, приговорила его к расстрелу; через два дня приговор был приведен в исполнение.[758] Шерман утверждал, что в принципе все, уличенные в воровстве, подвергались наказанию, но если обратиться к свидетельствам, нельзя не видеть, как много было преступлений и сколь мало – наказаний. Тем не менее, несмотря на масштаб беззаконий, о которых мы время от времени узнаем что-то новое, злодеяния в отношении женщин были редкостью. Шерман показал под присягой, что на протяжении всего похода он слышал только о двух случаях сексуального насилия.

Впоследствии офицеры федеральной армии были склонны преуменьшать злодеяния, а многие авторы с Севера – вообще о них умалчивать, так что если даже собрать все случаи, упоминаемые в свидетельствах северян, то получится, что армии Союза не чинили ничего несправедливого, какие бы факты ни становились известны. А поскольку большинство свидетельств южан отличаются неконкретностью и пронизаны сильными эмоциями, я предпочел раскрывать эту тему по источникам со стороны Севера, оставляя возможность для естественного вывода: если бы рассказано было все, то свидетельств против армии Шермана оказалось бы намного больше.[759] Солдаты, которые шли за Шерманом, вели себя, вероятно, более гуманно, чем солдаты почти любой из европейских армий, сражавшихся до нашей Гражданской войны; но вторгнувшееся на территорию противника воинство – это всегда ужасающее бедствие.

Шерман подошел к Фейетвиллу (Северная Каролина) 11 марта и при помощи парового буксира, который поднялся по реке Кейп-Фир из Уилмингтона, наладил сообщение со Скофилдом,[760] а затем – с Грантом и Стэнтоном. Вплоть до 22 февраля Грант из ричмондских газет получал достаточное представление о действиях Шермана, но в этот день власти потребовали от газетчиков перестать публиковать любые известия, связанные с угрожающим военным положением в обеих Каролинах, после чего он мог вылавливать только уклончивые и неудовлетворительные сведения. В письме Гранту Шерман отметил: «Армия в прекрасном здравии, состоянии и духе, хотя у нас была отвратительная погода и дороги, которые помешали бы продвижению почти любых людских масс, о которых мне доводилось читать».[761]

Скофилд 21 марта подошел к Голдсборо (Северная Каролина), где через двое суток произошло желанное воссоединение с армией Шермана. «Если сравнивать относительную значимость похода к морю и похода от Саванны на север, – написал Шерман, – я бы поставил первому единицу, а второму – десятку или максимальный балл».[762] Он мог бы продолжить словами Наполеона, сказанными во время австрийской кампании: «Я победил врага одними маршами».[763]

Шерман прибыл в Сити-Пойнт для совещания с Грантом и там встретился с президентом Линкольном. Между ними состоялись две беседы, одна – во второй половине дня 27 марта, другая – на следующий день; они обсуждали прошлые операции, предвестия своего успеха и приближающееся окончание войны. В основном говорили Линкольн и Шерман, а Грант слушал и размышлял. Судя по воспоминаниям Шермана, оба генерала сошлись во мнении, что кому-то из них «придется провести еще одно кровопролитное сражение, и оно должно стать последним». Линкольн не раз повторил, что крови пролито уже достаточно, и вопрошал, «нельзя ли избежать новой битвы», на что Шерман ответствовал, что «это не в их власти»: только от Джефферсона Дэвиса и генерала Ли зависит, сойдутся ли снова две армии в «отчаянной и кровопролитной схватке».[764]

Конечно, эти титаны власти и войны – три человека, которым более чем кому-то иному мы обязаны успешным завершением конфликта, – не без удовольствия вспоминали военные успехи последнего года и с уверенностью смотрели в будущее; но они слишком хорошо сознавали значимость возложенного на них дела, чтобы предаваться неуместным восторгам. Как и в мае 1864 года, Гранту противостоял Ли, Шерману – Джонстон;[765] но Грант с боями прошел от Рапидана до Джеймса и Аппоматтокса, в то время как Шерман, после непростого похода от Далтона до Атланты, совершил легкую прогулку к морю, после чего отправился на север, и в этом походе его главнейшим противником была погода. Он добился своей цели и сейчас находился у Голдсборо (Северная Каролина) с армией в 80 000 человек, готовой перейти в наступление против Джонстона, который со своими 33 000 бойцов располагался между ним и городом Роли. На других участках театра военных действий находились крупные и хорошо оснащенные войска Союза, готовые к наступательным операциям под общим руководством Гранта с целью нанесения противнику решающего удара. Но все с уверенностью полагали, что если Ли и Джонстон будут вынуждены сложить оружие, то остальное сопротивление немедленно прекратится.

В этом последнем столкновении полководцы по своим интеллектуальным способностям не уступали один другому, но в распоряжении Союза были гораздо более значительные материальные ресурсы. Впрочем, помимо мастерского и честного руководства следует дать высокую оценку и воле к сопротивлению солдат Конфедерации, убежденных, что ведут борьбу против порабощения своего народа; история знает множество подобных примеров. Чем глубже изучаешь последние дни Конфедерации, тем больше убеждаешься, что для победы в войне весной 1865 года от Севера требовалась максимальная концентрация всех усилий. В одном аспекте фортуна оказалась явно благосклонной к Союзу. В последние два года она в более-менее равной степени благоволила полководцам противоборствующих сторон, но в то же время подарила Союзу великого лидера. У Дэвиса были явные преимущества в части происхождения, воспитания, образования и опыта, но он значительно уступал Линкольну в способности вести людей за собой. Мы видели Линкольна в периоды бедствий и отчаяния, восхищались его стремлением оставаться в тени, видели, что он прислушивается к советам, предупреждениям и даже упрекам так, как редко можно ожидать от человека, обладающего огромной властью; и при всем при этом он сохранял прирожденное чувство достоинства и выходил из каждого испытания более сильным и вызывающим еще большее восхищение человеком.

В последних операциях своей армии Грант проявил себя наилучшим образом. Это снова был Грант Донелсона, Виксберга и Чаттануги, но с рассудительностью, приобретенной благодаря огромному опыту и тщательному изучению противника. Пространные и подробные донесения дают нам возможность понять ход его мыслей во время изучения им огромной территории, на которой под непосредственным его командованием действовали армии, выполняя различные части обширного стратегического плана. В нем сочеталась уверенность в себе и осторожность. Он не мог позволить себе недооценить противника; даже видя успешную реализацию своих планов, он не впадал в эйфорию, считая, что дело уже решено, когда была проделана еще только его половина. Но и не слишком осторожничал, смело идя вперед и не волнуясь за последствия. В Шермане и Шеридане он обрел помощников, на которых мог положиться как на самого себя. Глядя на вещи сходным образом, они находили с ним полное взаимопонимание, понимали его приказы и выполняли их так точно по букве и духу, как никто другой из подчиненных. Походы и сражения Шермана к этому моменту завершились, но Шеридан был для Гранта такой опорой и оружием, как Джексон Каменная Стена для Ли в его ранние кампании. Опираясь на все имеющиеся у него силы, Грант имел, помимо Шеридана, блестящего заместителя в лице Мида и талантливых командующих корпусами в лице Уоррена, Хамфриса, Орда, Райта и Парка. Перед началом сражения при Аппоматтоксе в его распоряжении было 116 000 боеспособных солдат, в то время как Ли смог собрать только 52 000.[766]

Грант держал Ричмонд и Питерсберг в осаде с лета 1864 года. Она шла с переменным успехом до середины февраля, когда Ли начал обдумывать возможность оставить оба города. В раскрепощенных частных разговорах он мог позволить себе нотки безнадежности, но его распоряжения демонстрируют убежденность, что шанс на продолжение борьбы еще есть; более того, он четко дал понять, что будет продолжать сопротивление до тех пор, пока останутся силы, если только не последует иное указание от вышестоящих гражданских властей. Он вдохновил вылазку 25 марта, оставшуюся безуспешной, но показавшую, что он и его армия все еще представляют серьезную силу. Войска Союза не взяли в полное кольцо Ричмонд и Питерсберг, оставив открытыми пути отступления на запад и юго-запад. Железная дорога между Ричмондом и Данвиллом, а также дорога, соединяющая Питерсберг с Линчбергом, работали и по ним происходило снабжение Ричмонда и Питерсберга. Грант «провел несколько тревожных дней», опасаясь, как бы Ли не оставил эти города и, уйдя от столкновения с ним, не соединился с армией Джонстона или, отступая на Линчберг, не занял бы безопасные позиции в горах, откуда мог совершить рейд в восточную часть штата Теннесси. Если бы два конфедерата объединились, его могла ждать «длительная, утомительная и дорогостоящая кампания, затянувшаяся на все лето».[767] Ли рассмотрел оба варианта и предпочел объединиться с Джонстоном; если можно доверять мемуарам Дэвиса, Ли «никогда не помышлял о капитуляции» и, подражая плану Вашингтона, предлагал в качестве последней меры отступление в горы Виргинии, где, по его мнению, мог продолжать войну еще двадцать лет.[768] Принимая во внимание все обстоятельства, игра была равной; обе стороны вели ее мастерски.

Грант начал движение своего левого фланга 29 марта, к вечеру создав сплошную линию фронта от реки Аппоматтокс до Динвидди-Корт-Хаус. Из своей полевой штаб-квартиры он писал Шеридану: «Есть ощущение, что мы заканчиваем дело, и я хочу сделать это здесь». Две ночи и день проливных дождей прервали операцию, но 31 марта боевые действия возобновились: Ли атаковал Пятый корпус и кавалерию армии Союза и даже добился временного успеха. Как написал Грант, Шеридан в отступлении «продемонстрировал великое полководческое искусство». 1 апреля Шеридан мастерски выиграл сражение при Файв-Фокс, что стало катастрофой для конфедератов. «Он гнал все перед собой» – так охарактеризовал эти действия Грант. Главнокомандующий получил сообщение о победе при Файв-Фокс в девять часов вечера и тут же отдал приказ о наступлении, которое началось на рассвете следующего дня. Его армия одержала решающую победу.[769] 2 апреля Ли оставил Ричмонд и Питерсберг, намереваясь собрать свои войска у Амелии, после чего двинуться к Данвиллу, чтобы соединиться с армией Джонстона. На следующее утро войска Союза ринулись его преследовать.

Дэвис еще 1 апреля полагал, что срочной необходимости оставлять Ричмонд нет. Воскресным утром 2 апреля он присутствовал в соборе Св. Павла на торжественной литургии Епископальной церкви. Священник в последний раз вознес молитву за президента Конфедеративных Штатов. Здесь же посыльный из военного министерства известил Дэвиса о тяжести военной ситуации. Тот в молчании покинул свою скамью и с достоинством вышел из церкви, чтобы прочитать телеграмму Ли, в которой генерал сообщал о катастрофе и советовал покинуть Ричмонд. Известие распространилось моментально. Оно стало для города полной неожиданностью; должностные лица и граждане в суматохе и панике принялись готовиться к эвакуации. Сам Дэвис с членами кабинета (за исключением военного министра) в одиннадцать вечера сели в поезд и к полудню следующего дня благополучно добрались до Данвилла. Согласно предыдущему распоряжению Ли, генерал Юэлл, командующий войсками в Ричмонде, распорядился сжечь весь табак в городе и уничтожить все припасы, которые нельзя будет увезти. Вероятно, огонь, разведенный во исполнение этого приказа, и перекинулся на магазины и жилые дома; в ночь на 3 апреля банды белых и черных мужчин и женщин продолжили поджоги и «начали разграбление города». Юэлл в рапорте сообщил, что утром беспорядки были подавлены; Джонс писал, что в семь часов утра люди, посланные городским управлением, разошлись по винным лавкам с распоряжениями выливать на улицу весь алкоголь. Спиртное потекло по канавам; чернокожие и белые женщины и мальчишки черпали его кувшинами и ведрами. К семи утра войска конфедератов покинули Ричмонд.

Войска Союза с опаской преодолели первую линию обороны конфедератов, но, не встретив никакого сопротивления, двигались дальше вдвое быстрее. Когда стали хорошо видны шпили городских зданий, они развернули национальный флаг, оркестры принялись наяривать «Собирайтесь вокруг флага», и отряды с торжествующими криками вступили на городские улицы. Но здесь их ждали смятение, очаги пожаров и царство грабежа и беспорядка. Их командир, Годфри Вейтцель, в четверть девятого принял в городской ратуше капитуляцию Ричмонда, к двум часам дня беспорядки были подавлены, пожары потушены, но к этому моменту значительная часть города оказалась разрушенной.

Приход солдат Союза белое население встретило с благодарностью, а чернокожее – с радостью. На следующий день состоялся знаменательный визит в Ричмонд президента Линкольна. Он прибыл из Сити-Пойнт в скромной и даже легкомысленной манере. Для поездки и сопровождения были сделаны надлежащие приготовления, но из-за пары инцидентов президент совершил речное путешествие на двенадцативесельном баркасе и прошел полторы мили по улицам Ричмонда в компании адмирала Портера и еще трех офицеров под охраной всего десятка моряков, вооруженных карабинами. Его встречали бурной радостью; хотя в городе было полно пьяных, не было ни нападений, ни оскорбительных выкриков. Он дошел до резиденции Дэвиса, где расположилась штаб-квартира Вейтцеля, и, если верить некоторым воспоминаниям, обошел дом, с ребяческим удовольствием посидев в кресле Дэвиса. Линкольн провел в Ричмонде ночь и 5 апреля вернулся в Сити-Пойнт. Джонс отметил, что в этот день в городе был установлен полный порядок, а Дана телеграфировал из Ричмонда: «“Виг” вышел вчера как газета Союза… сегодня вечером открывается театр».[770]

В течение ночи 2 и утра 3 апреля армия Северной Виргинии покинула Ричмонд и Питерсберг. Грант, не тратя время на посещение Ричмонда, бросился за ней по горячим следам. Пройдя 80 миль, он окружил противника и потребовал капитуляции.[771] Когда Ли убедился, что дальнейшее сопротивление бесполезно, он произнес: «Мне ничего не остается, кроме как встретиться с генералом Грантом, хотя вместо этого я предпочел бы умереть тысячу раз». Он приказал поднять белый флаг и письменно запросил о прекращении огня и свидании с Грантом. Два полководца встретились в доме Маклина в небольшом поселении Аппоматтокс. Ли появился в полной парадной серой униформе конфедератов, «застегнутый на все пуговицы», с внушительной саблей, эфес которой был «украшен драгоценными камнями», а Грант встретил его «в темно-синем фланелевом кителе с расстегнутыми верхними пуговицами» и без сабли.[772] «В моем грубом походном костюме, – писал Грант, – в форме рядового с погонами генерал-лейтенанта я должен был представлять очень странный контраст с человеком в таком солидном одеянии, ростом в шесть футов и безупречной внешности».[773] Несмотря на переполнявшее его торжество от победы, Грант при личном контакте с Ли «чувствовал все что угодно, кроме радости от поражения противника, который так долго и так доблестно сражался».[774] Грант был великодушен; Ли – мужествен в своем несчастии. Были предложены благородные условия капитуляции и подписаны документы, завершающие войну.

Численность капитулировавшей армии составила 28 231 человек. Конфедераты «последние несколько дней жили преимущественно на жареной кукурузе» и крайне нуждались в продовольствии – Грант обеспечил им пропитание. Как только армия Союза узнала о капитуляции, всюду началась пальба. Солдаты салютовали победе. Грант приказал это прекратить, заявив: «Война окончена. Мятежники снова наши соотечественники, и лучшим проявлением радости после победы будет воздерживаться от любой ее демонстрации в боевых рядах».[775]

Ли грустно вернулся в расположение своей армии. С глазами, полными слез, он произнес: «Мы вместе прошли всю эту войну. Я сделал для вас все, что мог. Меня переполняют чувства, и у меня больше нет слов».[776] Вслед за этим он последний раз обратился к армии Северной Виргинии и уехал в Ричмонд. Армия была распущена и разошлась по домам.[777]

Известие о капитуляции Ли пришло в Вашингтон в девять часов воскресного вечера 9 апреля; в других городах об этом узнали чуть позже. Люди ликовали в связи с взятием Ричмонда, но полагали, что захват столицы Конфедерации не означает немедленного окончания войны. Но теперь из всех уст звучало: «Великий вождь мятежников сдался»; это означало, что рабству конец, Союз восстановлен и страна жива. О событии такой важности нужно было как можно скорее сообщить Европе, так что судоходная кампания Inman Line уже в понедельник отправила специальный пароход, чтобы доставить известие за океан. Северяне праздновали с вечера 9 до вечера 10 апреля так, как не праздновали никогда раньше; до конца века страна больше не испытает такого взрыва радостных чувств. Все деловые операции прекратились, суды приостановили свою деятельность. Стреляли пушки, звонили колокола, развевались флаги, жилые здания и магазины украсились красным, белым и синим. Устраивали иллюминации, жгли праздничные костры. Улицы больших и малых городов заполнили люди, которые обменивались теплыми рукопожатиями, обнимались, кричали, смеялись и действительно были вне себя от великой радости. Повсюду в барах и винных лавках распивали благородные вина. Устраивались фантастические процессии и гротескные выступления, производились всяческие дурачества. Степенный пожилой джентльмен, забыв про возраст и достоинство, мог резвиться как школьник. Но среди самых глупых и пьяных выходок всегда звучала патриотическая и религиозная торжественная нота. «Слава Богу, от Которого исходят все благословения» – это славословие чаще всего звучало на улицах, на товарной и фондовой биржах. Один мемуарист вспоминал, что в вашингтонском отеле «Уиллардс» после прозвучавшей новости пожилой джентльмен взобрался на стойку бара и, дирижируя толпой, с редкой страстью пел этот известный гимн; двадцать тысяч человек на Уолл-стрит пели его с непокрытыми головами. В четверг в нью-йоркской церкви Св. Троицы верующие собрались на специальную службу. Хор исполнял Te Deum; по знаку священника весь приход встал и, вдохновленный величественными звуками органа, следуя за хором, исполнил гимн «Слава в вышних Богу». Его первые слова – «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!» имели особое значение для северян, которые в эти радостные дни были по большей части полны великодушия по отношению к южанам. Патриотизм проявлялся песнями «Тело Джона Брауна», «Моя страна, это ты…», «Сплотимся вокруг знамени», «Усеянное звездами знамя». Лоуэлл инстинктивно выразил словами то, что было на душе у его соотечественников: «Мой дорогой Чарлз, эти вести – с Небес. Я чувствовал странное и нежное возбуждение. Мне хотелось смеяться и плакать, и все закончилось умиротворением и глубочайшей благодарностью. Великолепное ощущение – когда у тебя есть страна, достойная любви».[778]

За капитуляцией Ли, естественно, последовала капитуляция Джонстона, которую принял Шерман. Война закончилась.

Между этими двумя событиями страна пережила величайшую катастрофу в своей истории – был убит Линкольн.

Уолт Уитмен написал:

О капитан! Мой капитан! Рейс трудный завершен,

Все бури выдержал корабль, увенчан славой он.

<…>

О капитан! Мой капитан! Встань и прими парад,

Тебе салютом вьется флаг и трубачи гремят;

<…>

Не отвечает капитан и, побледнев, застыл…[779]

Север, разгневанный покушением на Линкольна, тем не менее был воодушевлен нравственным величием поведения Гранта при Аппоматтоксе. Никого не повесили за политические преступления,[780] земли побежденных конфедератов не были конфискованы. Поскольку «американцы самым благородным образом закончили Гражданскую войну, – написал Джордж Мередит, – я смотрю на них как на надежду нашей цивилизации».[781]

Линкольн был великим человеком Гражданской войны. Если бы не он, Север вышел бы из борьбы. Его любовь к стране и самоотречение сделали его достойным лидером. Иные правители великих держав безжалостно раздавили бы всех, стоявших на их пути. Он же говорил: я не намерен никого давить. Надо дать каждому свой шанс.

Линкольн совсем не таков, как Цезарь в описании Моммзена – «целостный и совершенный человек», который «трудился и созидал как никто из смертных ни до, ни после него». Поистине для современного мира Цезарь – отец цезаризма, автократии одного человека. Но какую политику лучше оставить в наследство человечеству – деспотизм или свободу? Какое повеление лучше: покориться Цезарю или «дать каждому свой шанс»? Интеллектуально Цезарь и Линкольн несравнимы. Мы говорим о могущественном Цезаре и никогда – о могущественном Линкольне. Но никто не говорит о честном Юлии, в то время как Честный Старый Эйб будет жить в веках.

Фотоматериалы

1. Авраам Линкольн (1809–1865), 16-й президент США

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-USZ62–132136

2. Джефферсон Финис Дэвис (1808–1889), президент Конфедеративных Штатов Америки

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-cwpbh‐00879

3. Генерал Уильям Текумсе Шерман (1820–1891), командующий Западным фронтом северян на заключительном этапе войны. Возглавил победный «Марш к морю» (1865 г.)

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-cwpb‐07316

4. Генерал Улисс С. Грант (1822–1885), победитель при Генри, Донелсоне, Шайло, Виксберге, Чаттануге, главнокомандующий вооруженными силами Севера на заключительном этапе войны. Принял капитуляцию Северовиргинской армии генерала Ли

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-pga‐06332

5. Генерал Роберт Эдвард Ли (1807–1870), командующий Северовиргинской армией Конфедеративных Штатов Америки, победитель во втором сражении при Булл-Ран, при Фредериксберге, Чанселорсвилле

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-pga‐12914

6. Генерал Джордж Генри Томас (1816–1870), командующий Камберлендской армией северян в конце войны, победитель в сражении при Нашвилле

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-cwpbh‐00447

7. Генерал Джордж Гордон Мид (1815–1872), командующий Потомакской армией северян в 1863 г., победитель в битве при Геттисберге

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-cwpb‐05008

8. Генерал Томас Джонатан Джексон (Джексон Каменная Стена, 1824–1863), командующий силами южан в победной Кампании в долине Шенандоа, победитель в сражении при Харперс-Ферри

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-cwpb‐07475

9. Генерал Джозеф Эгглстон Джонстон (1807–1891), в течение войны командовавший Потомакской и Теннессийской армиями и военными округами Юга, победитель (вместе с Пьером Борегаром) в первом сражении при Булл-Ран

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-USZ62–103202

10. Генерал Пьер Гюстав Тутан де Борегар (1818–1893), командовал осадой форта Самтер, победитель (вместе с Джозефом Джонстоном) в первом сражении при Булл-Ран

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-ds‐00120

11. Генерал Джеймс Питер Лонгстрит (1821–1904), ближайший соратник генерала Ли

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-cwpb‐06085

12. Генерал Джозеф Хукер (1814–1879); боевой корпусной командир. Руководил действиями Потомакской армии северян в первой половине 1863 г.

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-pga‐11167

13. Генерал Джордж Бринтон Макклеллан (1826–1885), создатель Потомакской армии, главнокомандующий вооруженными силами Севера в конце 1861 – начале 1862 г., кандидат от Демократической партии на президентских выборах 1864 г.

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-pga‐09399

14. Уильям Генри Сьюард (1801–1872), государственный секретарь в кабинете президента Линкольна

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-USZ62–21907

15. Салмон Портленд Чейз (1808–1873), министр финансов в кабинете президента Линкольна (до середины 1864 г.), с конца 1864 – председатель Верховного суда США

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-cwpbh‐00687

16. Адмирал Дэвид Глазго Фаррагут (1801–1870). Командуя флотом, внес решающий вклад во взятие Нового Орлеана, выиграл сражение в заливе Мобил

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-ppmsca‐40658

17. Бомбардировка форта Самтер (12–13 апреля 1861 г.)

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-ppmsca‐19520

18. Первая битва при Булл-Ран (21 июля 1861 г.), первая крупная военная неудача Севера

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-pga‐01843

19. Битва при Шайло (6–7 апреля 1862 г.), внезапное нападение Миссисипской армии конфедератов под командованием Альберта Джонстона на войска Гранта

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-pga‐00540

20. Сражение при Энтитеме (17 сентября 1862 г.) между Потомакской армией генерала Макклеллана и Северовиргинской армией генерала Ли, не принесшее победы ни одной из сторон, но вынудившее южан прервать вторжение в Мэриленд и отступить

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-pga‐01841

21. Бой «Мерримака» с «Монитором» (1862 г.)

U. S. Naval History and Heritage Command Photograph / Photo № NH 65702

22. Рейдер южан «Алабама» (1862–1864 гг.)

Courtesy of the Navy Art Collection, Washington, DC. Donation of RAdm. J. W. Schmidt. U. S. Naval History and Heritage Command Photograph / Photo № NH 85593-KN 23

23. Осада Викберга (18 мая – 4 июля 1863 г.), завершившая Виксбергскую кампанию генерала Гранта

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-pga‐03977

24. Битва при Геттисберге (1–3 июля 1863 г.), победа северян над армией генерала Ли в оборонительном сражении, самом кровопролитном в ходе войны

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-pga‐03235

25. Президент Авраам Линкольн вместе со своими секретарями, Джоном Милтоном Хэйем (1838–1905) и Джоном Джорджем Николаем (1832–1901)

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-USZ61–216

26. Вторая битва в Глуши (5–7 мая 1864 г.), встречное сражение армий Гранта и Ли в лесном массиве, первое в череде чрезвычайно кровопролитных боев без решительного результата в ходе стратегического наступления северян на Ричмонд

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: C-DIG-pga‐01859

27. Сражение за Атланту (22 июля 1864 г.)

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-pga‐01842

28. Мортира «Dictator». Питерсберг, штат Виргиния (октябрь 1864 г.)

David Knox / U. S. National Archives and Records Administration

29. Солдаты одного из полков возле канала Датч-Гэп, штат Виргиния (ноябрь 1864 г.)

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-cwpb‐01930

30. Железнодорожная батарея под Питерсбергом

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-stereo‐1s02777

31. Падение Питерсберга (2 апреля 1865 г.)

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-pga‐01904

32. Генерал Грант принимает капитуляцию генерала Ли (9 апреля 1865 г.)

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-pga‐08989

Авраам Линкольн (1809–1865), 16-й президент США

Джефферсон Финис Дэвис (1808–1889), президент Конфедеративных Штатов Америки

Генерал Уильям Текумсе Шерман (1820–1891), командующий Западным фронтом северян на заключительном этапе войны. Возглавил победный «Марш к морю» в 1865 г.

Генерал Улисс С. Грант (1822–1885), победитель при Генри, Донелсоне, Шайло, Виксберге, Чаттануге, главнокомандующий вооруженными силами Севера на заключительном этапе войны. Принял капитуляцию Северовиргинской армии генерала Ли

Генерал Роберт Эдвард Ли (1807–1870), командующий Северовиргинской армией Конфедеративных Штатов Америки, победитель во втором сражении при Булл-Ран, при Фредериксберге, Чанселорсвилле

Генерал Джордж Генри Томас (1816–1870), командующий Камберлендской армией северян в конце войны, победитель в сражении при Нашвилле

Генерал Джордж Гордон Мид (1815–1872), командующий Потомакской армией северян в 1863 г., победитель в битве при Геттисберге

Генерал Томас Джонатан Джексон (Джексон Каменная Стена, 1824–1863), командующий силами южан в победной Кампании в долине Шенандоа, победитель в сражении при Харперс-Ферри

Генерал Джозеф Эгглстон Джонстон (1807–1891), в течение войны командовавший Потомакской и Теннессийской армиями и военными округами Юга, победитель (вместе с Пьером Борегаром) в первом сражении при Булл-Ран

Генерал Пьер Гюстав Тутан де Борегар (1818–1893), командовал осадой форта Самтер, победитель (вместе с Джозефом Джонстоном) в первом сражении при Булл-Ран

Генерал Джеймс Питер Лонгстрит (1821–1904), ближайший соратник генерала Ли

Генерал Джозеф Хукер (1814–1879); боевой корпусной командир. Руководил действиями Потомакской армии северян в первой половине 1863 г.

Генерал Джордж Бринтон Макклеллан (1826–1885), создатель Потомакской армии, главнокомандующий вооруженными силами Севера в конце 1861 – начале 1862 г., кандидат от Демократической партии на президентских выборах 1864 г.

Уильям Генри Сьюард (1801–1872), государственный секретарь в кабинете президента Линкольна

Салмон Портленд Чейз (1808–1873), министр финансов в кабинете президента Линкольна (до середины 1864 г.), с конца 1864 г. – председатель Верховного суда США

Адмирал Дэвид Глазго Фаррагут (1801–1870). Командуя флотом, внес решающий вклад во взятие Нового Орлеана, выиграл сражение в заливе Мобил

Бомбардировка форта Самтер (12–13 апреля 1861 г.)

Первая битва при Булл-Ран (21 июля 1861 г.), первая крупная военная неудача Севера

Битва при Шайло (6–7 апреля 1862 г.), внезапное нападение Миссисипской армии конфедератов под командованием Альберта Джонстона на войска Гранта

Сражение при Энтитеме (17 сентября 1862 г.) между Потомакской армией генерала Макклеллана и Северовиргинской армией генерала Ли, не принесшее победы ни одной из сторон, но вынудившее южан прервать вторжение в Мэриленд и отступить

Бой «Мерримака» с «Монитором» (1862 г.)

Рейдер южан «Алабама» (1862–1864 гг.)

Осада Викберга (18 мая – 4 июля 1863 г.), завершившая Виксбергскую кампанию генерала Гранта

Битва при Геттисберге (1–3 июля 1863 г.), победа северян над армией генерала Ли в оборонительном сражении, самом кровопролитном в ходе войны

Президент Авраам Линкольн вместе со своими секретарями, Джоном Милтоном Хэйем (1838–1905) и Джоном Джорджем Николаем (1832–1901)

Вторая битва в Глуши (5–7 мая 1864 г.), встречное сражение армий Гранта и Ли в лесном массиве, первое в череде чрезвычайно кровопролитных боев без решительного результата в ходе стратегического наступления северян на Ричмонд

Сражение за Атланту (22 июля 1864 г.)

Мортира «Dictator». Питерсберг, штат Виргиния (октябрь 1864 г.)

Солдаты одного из полков возле канала Датч-Гэп, штат Виргиния (ноябрь 1864 г.)

Железнодорожная батарея под Питерсбергом

Падение Питерсберга (2 апреля 1865 г.)

Генерал Грант принимает капитуляцию генерала Ли (9 апреля 1865 г.)

Примечания

1

6 ноября. Характеристику Линкольна см.: Rhodes J. F. History of the United States. II. P. 308; Rhodes J. F. Lectures on the American Civil War Delivered at Oxford. P. 46. — Здесь и далее, если не указано иное, примеч. автора.

2

Rhodes J. F. History… I–II.

3

Rhodes J. F. Lectures…

4

Rhodes J. F. History… III. P. 115.

5

Фукидид. История. III, 82 (пер. Г. Стратановского).

6

20 декабря 1860 г.

7

Rhodes J. F. History… III. P. 114–125, 192–206; Rhodes J. F. Lectures… P. 65 et seq.

8

Rhodes J. F. History… I. P. 39.

9

Ibid. Chap. II.

10

Я называю «хлопковыми штатами» Южную Каролину, Джорджию, Флориду, Алабаму, Миссисипи, Луизиану, Техас.

11

См.: Rhodes J. F. History… I–II.

12

Настоящее рабовладельческое государство основать было невозможно: после семи лет усилий на этой территории было всего 22 раба (Rhodes J. F. History… III. P. 176, 268 n., 313). Полоса земли Нью-Мексико шириной 30 миль (статутная миля – 1,6 км. – Примеч. перев.) с расширением в восточной части располагалась севернее 36°30’ с. ш.

13

Rhodes J. F. History… III. P. 150–179, 253–266, 313; Rhodes J. F. Lectures… P. 68 et seq.

14

Первоначально без Техаса (Rhodes J. F. History… III. P. 291, n. 4).

15

Rhodes J. F. History… I. P. 389.

16

Ibid. III. P. 291–296, 320–325; Rhodes J. F. Lectures… P. 77 et seq. Первая сессия временного конгресса закончилась 16 марта.

17

Lincoln A. Complete Works (ed. by J. Nicolay and J. Hay). I. P. 660.

18

История США: Хрестоматия. М., 2005 (пер. А. Семенова).

19

Rhodes J. F. History… III. P. 318.

20

Ibid. III. P. 280, 285 n., 321.

21

Ibid. II. P. 450.

22

Ibid. III. P. 216.

23

Bancroft F. Life of William H. Seward. II. P. 134, 136, 157.

24

Он стал известен только после публикации Century Magazine в феврале 1888 г.

25

Rhodes J. F. History… III. P. 326, 327.

26

Численность регулярной армии составляла 17 000 человек (Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. IV, 65).

27

Rhodes J. F. History… III. P. 341.

28

Ibid.

29

Rhodes J. F. History… III. P. 344; Hay J. Letters and Diary. I. P. 47 (22 октября 1861 г.); White H. Life of Lyman Trumbull. P. 158.

30

Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. IV. P. 44.

31

Ibid. P. 33.

32

Rhodes J. F. History… III. P. 348.

33

Official Records of the Union and Confederate Armies. Ser. 1. I. P. 14, 301. В обоих донесениях есть оговорки, не имеющие значения для данного повествования.

34

Ibid. P. 60.

35

Official Records of the Union and Confederate Armies. Ser. 1. I. P. 31, 306–307.

36

Chesnut M. B. A Diary from Dixie. P. 33, 39. «Пароход “Нашвилл” из Нью-Йорка, торговый пароход и еще несколько торговых судов подошли к молу и ждали результатов бомбардировки, подавая сигналы крупному военному флоту, находящемуся за пределами гавани» (Official Records of the Union and Confederate Navies. Ser. 1. IV. P. 249).

37

«Харриет Лейн», таможенный пароход.

38

«Поуни».

39

«Поухатан» отделился и не пришел к Чарлстону. «Покахонтас» пришел 13 апреля в 2 часа дня.

40

Crawford S. W. The Genesis of the Civil War: the Story of Sumter, 1860–1861. P. 427.

41

Official Records… Armies. Ser. 1. I. P. 35, 44, 46, 54.

42

Crawford S. W. Op. cit. P. 427.

43

Official Records… Armies. Ser. 1. I. P. 40.

44

Official Records… Armies. Ser. 1. I. P. 19, 21.

45

Ibid. P. 31.

46

Ibid. P. 41.

47

Official Records… Armies. Ser. 1. I. P. 12.

48

Official Records… Navies. Ser. 1. IV. P. 252, 262.

49

Rhodes J. F. History… III. P. 351, n. 3.

50

Watson W. Life in the Confederate Army. P. 98; Russell W. H. My Diary North and South. P. 204.

51

Massachusetts Historical Society. Proceedings. XLIII. P. 687.

52

Rhodes J. F. History… III. P. 357.

53

Official Records … Armies. Ser. 1. II, LI, Pt. I; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. IV; Congressional Globe. 1861. 18 jul.; Hanson J. W. The Sixth Massachusetts Regiment. III; Pearson H. G. The Life of John A. Andrew.

54

Волнения в Балтиморе произошли в пятницу, 19 апреля.

55

Rhodes J. F. History… III. P. 364 et seq.

56

Hay J. Letters and Diary. I. P. 14 et seq.

57

Rhodes J. F. History… III. P. 368; Hay J. Letters and Diary. I. P. 23. Он добавил: «Дюжина посланцев Сьюарда так и не вернулась». Некий генеральский адъютант телеграфировал из Вашингтона: «Вашингтон падет через десять дней просто от голода» (Official Records … Armies. Ser. 1. LI, Pt. I. P. 367).

58

Rhodes J. F. History… III. P. 372 et seq. Тревога за Вашингтон была естественной, но не очень обоснованной (Ibid. P. 374 et seq.).

59

Ibid. P. 389; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. IV. P. 172.

60

Official Records… Armies. Ser. 1. LI, Pt. II. P. 11.

61

23 мая большинство голосов – 96 750 – было подано за ратификацию; 32 134 голоса – против (в основном в западных округах) (Rhodes J. F. History… III. P. 387).

62

Official Records… Armies. Ser. 1. LI, Pt. II. P. 18.

63

Ibid. Ser. 4, I. P. 242 et seq.; Rhodes J. F. History… III. P. 379.

64

Rhodes J. F. History… III. P. 396; Official Records… Armies. Ser. 4, I. P. 255.

65

Official Records… Armies. Ser. 3, I. P. 72.

66

Ibid. Ser. 1. LI, Pt. II. P. 831.

67

Rhodes J. F. History… III. P. 383.

68

Official Records… Armies. Ser. 3, I. P. 81.

69

Rhodes J. F. History… III. P. 384.

70

Official Records… Armies. Ser. 3. I. P. 70.

71

Rhodes J. F. History… III. P. 391; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. IV. P. 240.

72

Official Records… Armies. Ser. 3. I. P. 83.

73

Rhodes J. F. History… III. P. 393.

74

Rhodes J. F. History… III. P. 397; Rhodes J. F. Lectures… P. 95.

75

Каир (Кейро) – город в штате Джорджия. В США есть еще несколько городов с «египетскими» названиями, в частности Мемфис (штат Теннесси) и Коринф (Коринт, штат Арканзас). – Примеч. ред.

76

Russell W. H. My Diary… P. 106, 251, 315, 329; Rhodes J. F. History… III. P. 407 n., 433 n.; Rhodes J. F. Lectures… P. 157 et seq.

77

Russell W. H. My Diary… P. 117; Chesnut M. B. A Diary from Dixie. P. 53; Rhodes J. F. History… III. P. 386.

78

Nicolay H. Personal Traits of Abraham Lincoln. P. 153. Николай был первым личным секретарем Линкольна.

79

Rhodes J. F. History… III. P. 359 n.

80

Morse J. T. Life of Lincoln. I. P. 252.

81

Battles and Leaders of the Civil War. I. P. 90.

82

Official Records… Armies. Ser. 3. P. I.

83

Ibid. Ser. 1. LI, Pt. I. P. 333.

84

Battles and Leaders of the Civil War. I. P. 97.

85

Hay J. Letters and Diary. I. P. 13.

86

42 034 волонтера на три года; 22 714 в регулярную армию; 18 000 моряков во флот (Official Records… Armies. Ser. 3. I. P. 145).

87

27 апреля президент распространил блокаду на Виргинию и Северную Каролину (Official Records… Armies. Ser. 3. I. P. 122).

88

Official Records … Armies. Ser. 1. LI, Pt. I; Ser. 4, I; Chesnut M. B. A Diary from Dixie; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln; Rhodes J. F. History… IV.

89

Ollivier E. L’Empire Liberal. XV; La Gorce P. de. Histoire du Second Empire. VI; Walpole S. History Of Twenty-Five Years. II; Encyclopædia Britannica («Leboeuf»); Sybel H. von. The Founding of the German Empire.

90

Фукидид. История. II, 39 (пер. Г. Стратановского).

91

Chesnut M. B. A Diary from Dixie; Rhodes J. F. History… III. P. 299.

92

7 мая (Hay J. Letters and Diary. I. P. 31).

93

Rhodes J. F. History… III. P. 360, n. 2.

94

Russell W. H. My Diary…; Rhodes J. F. History… III.

95

Official Records… Armies. Ser. 3. I. P. 182, 244.

96

Russell W. H. My Diary… P. 403, 404 (курсив мой).

97

Фукидид. История. IV, 125 (пер. Г. Стратановского).

98

Вплоть до ручья Каб-Ран. Если бы преследование продолжилось, резерв Макдауэлла, располагавшийся близ Блэкберн-Форд и Сентревилля, мог бы прикрыть тыл отступающих войск.

99

Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. IV. P. 353.

100

Ibid. P. 355.

101

Sherman W. T. Memoirs of General W. T. Sherman. I. P. 189.

102

Ropes J. C. The Story of the Civil War. I. P. 154. Общие потери: Союз – 2984, Конфедерация – 1981 человек (Livermore T. L. Numbers and Losses in the Civil War. P. 77).

103

30 августа (Letters and Recollections of J. M. Forbes. I. P. 234).

104

Источники: Rhodes J. F. History… III. P. 437, 443–457; Official Records… Armies. Ser. 1. II; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. IV; Sherman W. T. Memoirs… I; Davis J. Rise and Fall of the Confederate Government. I; Ropes J. C. The Story… I; Lincoln A. Complete Works. II; Swinton W. Army of the Potomac; Chesnut M. B. A Diary from Dixie; Battles and Leaders of the Civil War. I; Congressional Globe; Hosmer J. K. The Appeal to Arms; Seward F. W. Seward at Washington as Senator and Secretary of State: A Memoir of His Life. II; Early J. A. Autobiographical Sketch. Характеристики Джонстона и Джексона см.: Rhodes J. F. History… III. P. 458, 462.

105

О конфискационных законах см.: Rhodes J. F. History… III. P. 464; Schwab J. C. The Confederate States of America.

106

Был также другой приказ, санкционирующий приостановление действия закона о доставке в суд во Флориде, см.: Lincoln A. Complete Works. II. P. 39, 45.

107

Rhodes J. F. History… III; Ibid. IV. P. 229; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln; Congressional Globe; Tyler S. Memoir of Taney; Salter W. The Life of James W. Grimes; Dewey D. H. Financial History of the United States.

108

Morse J. T. Life of Lincoln. II. P. 5.

109

Принят 6 августа.

110

Rhodes J. F. History… III. P. 466–468.

111

Монтгомери Блэр, генеральный почтмейстер, и Ф. П. Блэр-младший.

112

Согласно этому параграфу, конфискации подлежало также все недвижимое и личное имущество конфедератов в штате Миссури, но поскольку значимость прокламации придает ее отношение к рабам, я сосредоточил свое внимание на этом положении (Official Records… Armies. Ser. 1. III. P. 466, 469).

113

Все письма, за исключением письма Херндона, написаны в течение сентября.

114

В сентябре 1861 г.

115

Hay J. Letters and Diary. I. P. 133.

116

Nicolay H. Personal Traits of Abraham Lincoln. P. 177.

117

Министр финансов. Письмо датировано 31 октября. Уошберн не знал, что отставка Фримонта предрешена – 2 ноября Фримонт передал командование Хантеру.

118

20 октября, 7 ноября; Rhodes J. F. History… III; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. IV; Official Records… Armies. Ser. 1. III; Lincoln A. Complete Works. Pt. III; Hay J. Letters and Diary. I; Pierce E. L. Life of Sumner; Salter W. The Life of James W. Grimes.

119

Official Records… Armies. Ser. 1. V. P. 6.

120

Official Records… Armies. Ser. 1. V. P. 11.

121

Rhodes J. F. History… III. P. 493.

122

Official Records… Armies. Ser. 1. V. P. 5.

123

Ibid. 10.

124

Сражение при Боллс-Блафф произошло 21 октября на реке Потомак выше Вашингтона; из-за плохого руководства силы Союза потерпели поражение. По сравнению с последующими сражениями потери были невелики, но гибель полковника Бейкера, близкого друга Линкольна, популярного офицера и сенатора, и то, что штаты Нью-Йорк, Массачусетс и Пенсильвания потеряли «самый цвет и гордость своих молодых людей», вызвали по всему Северу чувство глубокого разочарования; Макклеллана обвиняли мало, хотя все произошло под его командованием (Rhodes J. F. History… III. P. 496). Победа чрезвычайно вдохновила солдат Конфедерации.

125

Official Records… Armies. Ser. 1. V. P. 884.

126

Макклеллан полагал, что Борегар командует всей армией конфедератов, в то время как тот командовал лишь ее Первым корпусом.

127

Official Records… Armies. Ser. 1. XI, Pt. III. P. 3.

128

17 октября (Hay J. Letters and Diary. I. P. 45).

129

Ноябрь (McClellan’s Own Story. P. 177).

130

Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. IV. P. 444.

131

22 октября (Hay J. Letters and Diary. I. P. 46).

132

Ibid.

133

Hay J. Letters and Diary. I. P. 48.

134

Ibid. I. P. 50.

135

В октябре конфедераты «заблокировали навигацию по Потомаку, расположив артиллерийские батареи на виргинском берегу в двадцати или тридцати милях ниже по течению». См.: Webb A. S. The Peninsula. P. 13, 168 et seq.; Ropes J. C. The Story… I. P. 181, 222; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. IV. P. 450.

136

Young J. R. Around the World with General Grant. II. P. 217.

137

Sherman W. T. Memoirs… II. P. 193.

138

Написано до войны 1914 г.

139

McClellan’s Own Story. P. 85. Джейкоб Кокс признавал: «Среди всех генералов конфедератов Джонстон, по общему мнению, прочно занимает второе место после Ли» (The Nation. XVIII. P. 333).

140

McClellan’s Own Story. P. 176.

141

Hay J. Letters and Diary. P. I, 52.

142

Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. IV. P. 468.

143

Official Records… Armies. Ser. 1. V, XI, Pt. III; Ibid. Ser. 3, I; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. IV; Hay J. Letters and Diary. I; III; Ropes J. C. The Story… I; Webb A. S. The Peninsula; Johnston J. E. Narrative of Military Operations: Directed, During the Late War Between the States; Battles and Leaders of the Civil War. I.

144

Walpole S. Life of Lord John Russell. III. P. 418, n. 2.

145

«Другие морские державы ждали, что Великобритания проявит инициативу, поскольку разбросанность ее доминионов и объем торговли с Соединенными Штатами делали этот вопрос наиболее важным именно для нее. В течение нескольких недель Франция, Испания, Нидерланды, Россия и другие страны последовали бы ее примеру» (Bancroft F. Life of William H. Seward. II. P. 176).

146

Rhodes J. F. History… III. P. 421.

147

Bancroft F. Life of William H. Seward. II. P. 178 n.; Massachusetts Historical Society. Proceedings. XLV. P. 77.

148

Rhodes J. F. History… III. P. 429.

149

Закон, принятый 2 марта 1861 г., как считали англичане, вводил слишком высокие покровительственные пошлины.

150

Rhodes J. F. History… III. P. 433.

151

«Бог всегда на стороне тех, у кого больше пушек» (фр.).

152

Rhodes J. F. History… III. P. 434 n.

153

Ibid. P. 503, n. 1.

154

Rhodes J. F. History… III. P. 508.

155

См.: Lecky W. E. H. Democracy and Liberty. I. P. 21.

156

Rhodes J. F. History… III. P. 575, n. 3.

157

Ibid. P. 514 n.

158

Rhodes J. F. History… IV. P. 76; Lecky W. E. H. Democracy and Liberty. I. P. 488, 490.

159

Ранее – лорд Джон Рассел.

160

17, 18 октября (Walpole S. Life of Lord John Russell. II. P. 344; Ashley E. Life of Lord Palmerston. II. P. 218).

161

В начале ноября (Massachusetts Historical Society. Proceedings. XLV. P. 53).

162

9 ноября.

163

Diary of Gideon Welles, Secretary of the Navy. I. P. 87.

164

Мэйсон и Слайделл были помещены в форт Уоррен в Бостонской гавани.

165

Massachusetts Historical Society. Proceedings. XLV. P. 49, 94; Pearson H. G. The Life of John A. Andrew. I. P. 319, n. 1.

166

Official Records… Armies. Ser. 2. II. P. 1109.

167

Welles G. Lincoln and Seward. P. 186.

168

Pierce E. L. Life of Sumner. IV. P. 52.

169

Lossing B. J. Civil War of America. II. P. 156.

170

Pierce E. L. Life of Sumner. IV. P. 61.

171

Welles G. Lincoln and Seward. P. 186.

172

Lothrop T. K. Life of Seward. P. 327; McClellan’s Own Story. 175; Russell W. H. My Diary… P. 575.

173

Russell W. H. My Diary… P. 588.

174

29 ноября (Rhodes J. F. History… III. P. 525).

175

29 ноября (Official Records… Armies. Ser. 2. II. P. 1106).

176

Маккей посетил Соединенные Штаты в 1857 г. и написал книгу о нашей стране. Во время визита его развлекал Сьюард, который встречался с ним в Лондоне в 1859 г. Сьюард высоко ценил его и считал своим другом. В феврале 1862 г. Маккей был назначен нью-йоркским корреспондентом лондонской Times вместо Дэвиса, чьи «симпатии были исключительно на стороне Севера» (Walpole S. Life of Lord John Russell. II. P. 92).

177

29 ноября (Official Records… Armies. Ser. 2. II. P. 1107).

178

Посол Великобритании в Вашингтоне.

179

Но см.: Walpole S. History Of Twenty-Five Years. II. P. 44.

180

Official Records… Armies. Ser. 2. II. P. 1078; Massachusetts Historical Society. Proceedings. XLV. P. 53. Я изменил третье лицо на первое.

181

Член Высокого суда адмиралтейства и председатель Церковного апелляционного суда, известный судья.

182

Министр внутренних дел.

183

Первый лорд адмиралтейства (военно-морской министр).

184

11 ноября (Dasent G. Life of John T. Delane. II. P. 36; Massachusetts Historical Society. Proceedings. XLV. P. 54).

185

Massachusetts Historical Society. Proceedings. XLV. P. 56.

186

Martin T. Life of the Prince Consort. V. P. 419; Walpole S. Life of Lord John Russell. II. P. 345.

187

Official Records… Armies. Ser. 2. II. P. 1119.

188

4 и 13 декабря (Massachusetts Historical Society. Proceedings. XLV. P. 93, 95).

189

Newton T. W. L. Life of Lord Lyons. I. P. 65. Я часто меняю косвенную речь на прямую.

190

19 и 22 ноября (Official Records… Armies. Ser. 2. II. P. 1095, 1097).

191

См.: Bancroft F. Life of William H. Seward. II. P. 234.

192

Official Records… Armies. Ser. 2. II. P. 1102.

193

Seward F. W. Memoir. III. P. 43.

194

Bancroft F. Life of William H. Seward. II. P. 234; Seward F. W. Memoir. III. P. 25.

195

Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. V. P. 33.

196

Russell W. H. My Diary… P. 588.

197

Letters of Charles Eliot Norton. I. P. 248.

198

Председатель комитета по международным отношениям в Сенате.

199

Rhodes J. F. History… III. P. 536 n.

200

Official Records… Armies. Ser. 2. II. P. 1076, 1154.

201

Самнер доходчиво объяснил президенту, что может означать война с Англией (Pierce E. L. Life of Sumner. IV. P. 58).

202

Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. V. P. 36.

203

Документ опубликован (Official Records… Armies. Ser. 2. II. P. 1145).

204

Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. V. P. 36.

205

Rhodes J. F. History… III. P. 539.

206

Warden R. B. Life of S. P. Chase. P. 394.

207

Bancroft F. Life of William H. Seward. P. 231.

208

19 декабря.

209

Источники: Official Records… Armies. Ser. 2. II; Massachusetts Historical Society. Proceedings. XLV; Bancroft F. Life of William H. Seward; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln; Seward F. W. Memoir; Walpole S. Life of Lord John Russell; Ashley E. Life of Lord Palmerston; Dasent G. Life of John T. Delane; Martin T. Life of the Prince Consort; Newton T. W. L. Life of Lord Lyons; Atkins J. B. Life of William H. Russell; Russell W. H. My Diary…; Pierce E. L. Life of Sumner; Diary of Gideon Welles; Lossing B. J. Civil War of America; Lothrop T. K. Life of Seward; Harris T. L. The Trent Affair; Letters… J. M. Forbes; Pearson H. G. The Life of John A. Andrew; Lecky W. E. H. Democracy and Liberty; McClellan’s Own Story; Rhodes J. F. History… III; Rhodes J. F. Lectures… Я весьма обязан исследованию Чарлза Ф. Адамса о деле «Трента» (Massachusetts Historical Society. Proceedings. XLV).

210

Генерал-квартирмейстер Монтгомери Мейгс и заместитель министра Томас А. Скотт.

211

Nicolay H. Personal Traits of Abraham Lincoln. P. 178.

212

13 ноября (Rhodes J. F. History… III. P. 574).

213

«Удаленная часть была опубликована некоторыми газетами; она была воспроизведена в бюллетене Congressional Globe (12 декабря) конгрессменом от Массачусетса Элиотом» (White H. Life of Lyman Trumbull. P. 172).

214

Rhodes J. F. History… III; V. P. 179; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln; Warden R. B. Life of S. P. Chase; Letters… J. M. Forbes. I; Field M. B. Memories of Many Men and of Some Women; Gorham G. C. Life and Public Services of Edwin M. Stanton. I; White H. Life of Lyman Trumbull. P. 172; Diary of Gideon Welles. I. P. 127.

215

Official Records… Armies. Ser. 1. VII. P. 123.

216

Ibid. P. 124.

217

Ibid. P. 259.

218

Ibid. P. 159.

219

Ibid. P. 166.

220

Official Records… Armies. Ser. 1. VII. P. 159.

221

Ibid. P. 237.

222

Grant U. S. Personal Memoirs. I. P. 306.

223

Вот текст его сообщения: «Если все канонерки, какие способны, немедленно появятся перед лицом врага, это может обеспечить победу. В ином случае все может оказаться потеряно. В мое отсутствие произошло жестокое столкновение, которое деморализовало часть моих войск, но, думаю, и противника тоже. Если канонерки не появятся, это укрепит уверенность противника и еще больше деморализует наши войска. Чтобы не потерять лица, я должен отдать приказ к атаке. Я не жду, что канонерки примут участие в действиях, им надо только показаться и сделать несколько выстрелов с дальней дистанции» (Official Records… Armies. Ser. 1. VII. P. 618).

224

Grant U. S. Personal Memoirs. I. P. 307.

225

Official Records… Armies. Ser. 1. VII. P. 163.

226

См.: Rhodes J. F. History… III. P. 592.

227

Official Records… Armies. Ser. 1. VII. P. 161.

228

Ibid. P. 295.

229

Ibid. P. 625.

230

Ropes J. C. The Story… II. P. 34.

231

18 марта (Official Records… Armies. Ser. 1. VII. P. 259).

232

Доклады и сообщения Форреста, Флойда и еще одного свидетеля см.: Official Records… Armies. Ser. 1. VII. P. 73, 193, 427–432.

233

Rhodes J. F. History… III. P. 598.

234

В сражении 15 февраля канонерки участия не принимали.

235

Ropes J. C. The Story… II. P. 36.

236

Washburne E. B. Grant’s Letters to a Friend. P. 4.

237

Макклеллан все еще командовал всеми армиями Соединенных Штатов.

238

3, 4 марта (Official Records… Armies. Ser. 1. VII. P. 679–682).

239

Союз одержал и другие победы, помимо взятия фортов Генри и Донелсон (Rhodes J. F. History… III. P. 581).

240

16 апреля.

241

Official Records… Armies. Ser. 1. VII. P. 640.

242

Он оправился от болезни примерно в середине января 1862 г.

243

Official Records… Armies. Ser. 1. V. P. 51. Источники: Battles and Leaders of the Civil War. I; Grant U. S. Personal Memoirs. I; III; Ropes J. C. The Story… II; Washburne E. B. Grant’s Letters to a Friend; Wilson J. H. Life of John A. Rawlins; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. V; Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. VII; Swinton W. Army of the Potomac; Livermore T. L. Numbers and Losses…; Hosmer J. K. The Appeal to Arms; Johnston J. E. Narrative of Military Operations; McClellan’s Own Story; Webb A. S. The Peninsula. Характеристику Гранта см.: Rhodes J. F. History… III. P. 594.

244

Washburne E. B. Grant’s Letters to a Friend. P. 8.

245

11 марта; принял командование 13 марта.

246

Это была армия, сражавшаяся при Донелсоне и получившая подкрепление. Название официально появилось 21 апреля.

247

Grant U. S. Personal Memoirs. P. 317.

248

Official Records… Armies. Ser. 1. X, Pt. II. P. 365.

249

Это было в январе, после «сокрушительной катастрофы», как Борегар охарактеризовал сражение при Милл-Спринг в Кентукки, где генерал Джордж Г. Томас нанес поражение конфедератам. Это случилось до Донелсона.

250

Двадцать две мили от Питтсбург-Лэндинг.

251

Official Records… Armies. Ser. 1. X. Pt. I. P. 89; Pt. II. P. 94.

252

Ibid. P. 331.

253

Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. VII. P. 52.

254

Макклернанд ему не подчинялся.

255

Вагнер (Ropes J. C. The Story… II. P. 97).

256

Official Records… Armies. Ser. 1. X, Pt. II. P. 93.

257

Sherman W. T. Memoirs… I. P. 229.

258

Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. VII. P. 51.

259

Ibid. P. 115 et seq.

260

Official Records… Armies. Ser. 1. X, Pt. II. P. 93.

261

Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. VII. P. 52.

262

Он был заместителем командующего.

263

Battles and Leaders of the Civil War. I. P. 555.

264

Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. VII. P. 136; Roman, Beauregard. I. P. 277.

265

Battles and Leaders of the Civil War. I. P. 556.

266

Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. VII. P. 138 et seq.

267

Official Records… Armies. Ser. 1. X, Pt. I. P. 403.

268

Ibid. P. 249. Время, указываемое участниками битвы, обычно неточно. Согласовать его по нескольким докладам невозможно. Наверняка можно сказать одно: Шерман понял, что захвату лагеря Шестой дивизии предшествовал тяжелый бой.

269

Official Records… Armies. Ser. 1. X, Pt. I. P. 98.

270

Ibid. Pt. II. P. 119.

271

Ropes J. C. The Story… II. P. 76; Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. VII. P. 74.

272

Official Records… Armies. Ser. 1. X, Pt. I. P. 181.

273

Ibid. X, Pt. II. P. 95.

274

Battles and Leaders of the Civil War. I. P. 565; письмо В. Уорнера Г. С-Д. Такеру, предоставленное мне мистером Такером.

275

Reid W. Ohio in the War. I. P. 375 (он слышал этот разговор).

276

Official Records… Armies. Ser. 1. X, Pt. I. P. 332. Этим генералом был, вероятно, Бьюэлл.

277

Ibid. P. 333.

278

Grant U. S. Personal Memoirs. P. 338.

279

Official Records… Armies. Ser. 1. X, Pt. I. P. 324.

280

Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. VII. P. 95.

281

Official Records… Armies. Ser. 1. X, Pt. II. P. 398.

282

Livermore T. L. Numbers and Losses… P. 79.

283

Letters between Senator and General Sherman. P. 147.

284

23 апреля (Official Records… Armies. Ser. 1. X, Pt. I. P. 98).

285

Ibid.

286

Например, Д. Уилсон написал, что «Грант не имел ни малейшего отношения к тому, в чем его обвиняли» (Wilson J. H. Life of John A. Rawlins).

287

См.: Rhodes J. F. History… III. P. 595.

288

Rhodes J. F. History… III. P. 627.

289

14 мая; Washburne E. B. Grant’s Letters to a Friend. P. 10.

290

Sherman W. T. Memoirs… I. P. 255.

291

Official Records… Armies. Ser. 1. XVII, Pt. II. P. 83.

292

Источники: Official Records… Armies. Ser. 1. X, Pt. I–II; Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. VII; Battles and Leaders of the Civil War. I; Ropes J. C. The Story…; Grant U. S. Personal Memoirs; Sherman W. T. Memoirs…; Rhodes J. F. History… III; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln; Swinton W. Army of the Potomac; Hosmer J. K. The Appeal to Arms.

293

Rhodes J. F. History… III. P. 489, 581.

294

Letters… J. M. Forbes. I. P. 235.

295

Battles and Leaders of the Civil War. I. P. 631.

296

20 апреля 1861 г. (Rhodes J. F. History… III. P. 364).

297

Battles and Leaders of the Civil War. I. P. 730.

298

Ibid. P. 731.

299

Battles and Leaders of the Civil War. P. 698, 712; Official Records… Navies. Ser. 1. VII. P. 21.

300

Official Records… Navies. Ser. 1. VII. P. 23.

301

Hay J. Letters and Diary. I. P. 54.

302

Diary of Gideon Welles. I. P. 65.

303

Ibid. P. 63.

304

Official Records… Navies. Ser. 1. VII. P. 53.

305

Official Records… Navies. Ser. 1. VII. P. 11.

306

Battles and Leaders of the Civil War. I. P. 702.

307

Official Records… Navies. Ser. 1. VII. P. 26.

308

Ibid. P. 59.

309

Battles and Leaders of the Civil War. I. P. 727.

310

Official Records… Navies. Ser. 1. VII. P. 27.

311

Источники: Official Records… Navies. VII; Battles and Leaders of the Civil War. I; Rhodes J. F. History… III; Diary of Gideon Welles; Hay J. Letters and Diary; Swinton W. Army of the Potomac; Chesnut M. B. A Diary from Dixie. В этом противостоянии принимали участие и другие суда и канонерки конфедератов, сторожевые корабли и буксиры Союза, береговые батареи Конфедерации и Союза, но, поскольку их действия не кажутся существенными, я не стал перегружать повествование излишними подробностями.

312

Official Records… Navies. Ser. 1. VII. P. 99–101, 127, 220, 335–337, 342, 387; Warden R. B. Life of S. P. Chase. P. 428; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. V. В декабре «Монитор» затонул у мыса Гаттерас.

313

21 декабря 1861 г. (Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. V. P. 257).

314

Official Records… Navies. Ser. 1. XVIII. P. 23.

315

Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. V. P. 257.

316

Official Records… Navies. Ser. 1. XVIII. P. 8.

317

5 марта (Official Records… Navies. Ser. 1. XVIII. P. 47).

318

Форт Джексон находился примерно в полумиле ниже форта Сент-Филип и ближе к мортирной флотилии.

319

То есть флотские командиры, находившиеся в непосредственном подчинении у Фаррагута. Прибыл только один командир мортирного судна и «со смехом сказал, что этот сигнал мне не предназначался» (Official Records… Navies. Ser. 1. XVIII. P. 143).

320

Ibid. P. 146.

321

Official Records… Navies. Ser. 1. XVIII. P. 160.

322

Ibid. P. 156.

323

Ibid.

324

Mahan A. T. Life of Admiral Farragut. P. 151.

325

Battles and Leaders of the Civil War. II. P. 60.

326

Official Records… Navies. Ser. 1. XVIII. P. 154.

327

Battles and Leaders of the Civil War. II. P. 64; Official Records… Navies. Ser. 1. XVIII. P. 142.

328

Official Records… Navies. Ser. 1. XVIII. P. 142, 154 (37 было убито, 147 ранено).

329

Official Records… Navies. Ser. 1. XVIII. P. 158.

330

Ibid. P. 148.

331

Ibid. P. 245.

332

Mahan A. T. Life of Admiral Farragut. P. 172.

333

Official Records… Armies. Ser. 4, II. P. 281.

334

См. яркое сравнение Нового Орлеана и Виксберга, сделанное капитаном Мэхэном: Mahan A. T. Life of Admiral Farragut. P. 137.

335

Official Records… Navies. Ser. 1. XVIII; Battles and Leaders of the Civil War. II; Mahan A. T. Life of Admiral Farragut; Mahan A. T. The Gulf and Inland Waters; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. V; Rhodes J. F. History… III; Chesnut M. B. A Diary from Dixie.

336

Official Records… Armies. Ser. 1. XI, Pt. I. P. 14.

337

McClellan’s Own Story. P. 308.

338

Official Records… Armies. Ser. 1. XI, Pt. I. P. 15.

339

Hay J. Letters and Diary. I. P. 57.

340

22 апреля (Official Records… Armies. Ser. 1. XI, Pt. III. P. 456).

341

Атака «Монитора» и канонерок 15 мая была отбита береговыми батареями у Дрюри-Блафф, в 8 милях ниже Ричмонда.

342

Ли в это время был военным советником президента Дэвиса.

343

В его походном ранце помимо названных была еще одна книга – «Словарь» Уэбстера.

344

«Наполеон говорил: “Читайте и перечитывайте кампании Александра, Ганнибала, Цезаря, Густава-Адольфа, Тюренна, принца Евгения и Фридриха; возьмите их себе за образец; это единственный способ стать великим полководцем, усвоить секреты военного искусства [пер. Б. Э. Верпаховского]. И тогда ваш разум, просвещенный этим изучением, сам отвергнет методы, противоречащие тем, которые применяли эти великие мужи”» (Henderson G. F. R. Stonewall Jackson and the American Civil War. I. P. 504).

345

Henderson G. F. R. Stonewall Jackson… I. P. 308, 518–519, 539.

346

Official Records… Armies. Ser. 1. XII, Pt. I. P. 551.

347

Rhodes J. F. History… IV. P. 19; Life and Letters of General Meade. I. P. 269.

348

Henderson G. F. R. Stonewall Jackson… I. P. 516.

349

Корпус Макдауэлла, после того как дивизия Франклина была передана Макклеллану, в разное время насчитывал от 35 000 до 40 000 человек. Источники: Official Records… Armies. Ser. 1. XI, Pt. I; Rhodes J. F. History… IV; Ropes J. C. The Story… II; Henderson G. F. R. Stonewall Jackson… I; Battles and Leaders of the Civil War. II; McClellan’s Own Story; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. V; Johnston J. E. Narrative of Military Operations; Letters of Charles Eliot Norton. I. P. 253. См. также переписку между Линкольном и Карлом Шурцем (Official Records… Armies. Ser. 1. XII, Pt. III. P. 379, 398); Life and Letters of General Meade. I. P. 270.

350

Rhodes J. F. History… IV. P. 23–24.

351

Rhodes J. F. History… IV.

352

Henderson G. F. R. Stonewall Jackson… II. P. 2; Official Records… Armies. Ser. 1. XI, Pt. III. P. 233; Life and Letters of General Meade. I. P. 276.

353

Battles and Leaders of the Civil War. II. P. 404; Life and Letters of General Meade. I. P. 275.

354

Прежде Ли был военным советником Дэвиса.

355

Командующий корпусом назначен Макклелланом по распоряжению президента 9 мая (Official Records… Armies. Ser. 1. XI, Pt. III. P. 154).

356

Official Records… Armies. Ser. 1. XI, Pt. I. P. 118. «Ночи во сне проводить подобает ли мужу совета? Судьбы народа – в тебе, и подумать бы надо о многом» (Гомер. Илиада. II Пер. В. Вересаева). Впрочем, в тот же день Макклеллан в телеграмме жене сообщил, что «не спал две ночи» (McClellan’s Own Story. P. 442).

357

Dabney R. L. Life and Campaigns of Stonewall Jackson. P. 439, 440. Джексону было 38 лет, Макклеллану – 36.

358

Или при Чикахомини.

359

Livermore T. L. Numbers and Losses… P. 82.

360

Walker F. A. History of the Second Army Corps. P. 62.

361

Official Records… Armies. Ser. 1. XI, Pt. II. P. 492, 556. Джексон сказал о «превосходящей численности». См. также: Chesnut M. B. A Diary from Dixie. P. 197.

362

В 8 часов вечера (Official Records… Armies. Ser. 1. XI, Pt. III. P. 266).

363

Rhodes J. F. History… IV. P. 43, 44.

364

Henderson G. F. R. Stonewall Jackson… I. P. 497.

365

Rhodes J. F. History… IV. P. 36.

366

Henderson G. F. R. Stonewall Jackson… I. P. 502.

367

Ibid. P. 539.

368

Lee F. Life of General Lee. P. 260, 294; Long A. L. Memoirs of Robert E. Lee. P. 338; Official Records… Armies. Ser. 1. XI, Pt. III. P. 632.

369

Rhodes J. F. History… III. P. 636; Life and Letters of General Meade. I. P. 268.

370

«Отступление – самая изматывающая из военных операций. Как говорит Наполеон, в людских потерях она обходится дороже, чем два сражения» (Henderson G. F. R. Stonewall Jackson… I. P. 534).

371

Ibid. II. P. 37.

372

Dabney R. L. Life and Campaigns… P. 466; Allan W. The Army of Northern Virginia in 1862. P. 121; Ropes J. C. The Story… II. P. 195; Henderson G. F. R. Stonewall Jackson… P. 59 et seq.

373

Иногда так называют армию Союза.

374

Livermore T. L. Numbers and Losses… P. 86. Еще было столкновение перед Севен-Пайнс 25 июня.

375

Life and Letters of General Meade. I. P. 345.

376

Recollections and Letters of Robert E. Lee, by His Son, R. E. Lee. P. 75.

377

Источники: Official Records… Armies. Ser. 1. XI, Pt. I–III; Henderson G. F. R. Stonewall Jackson… II; Ropes J. C. The Story… II; Battles and Leaders of the Civil War. II; McClellan’s Own Story; Allan W. The Army of Northern Virginia in 1862; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. V; Long A. L. Memoirs of Robert E. Lee; Lee F. Life of General Lee; Johnston J. E. Narrative of Military Operations; Chesnut M. B. A Diary from Dixie; Hosmer J. K. The Appeal to Arms.

378

Гомер. Илиада. IV (пер. В. Вересаева).

379

Шекспир У. Генрих IV. V, 4 (пер. Е. Бируковой).

380

Dewey D. H. Financial History of the United States. P. 267, 329.

381

За исключением импортных пошлин, которые должны были оплачиваться монетой, и процентов по государственным облигациям.

382

Spaulding E. G. History of the Legal Tender Paper Money. P. 59.

383

Fessenden F. Life and Public Services of W. P. Fessenden. I. P. 194.

384

449 338 902 доллара (Knox United States Notes. P. 139).

385

Эти долгосрочные облигации погашались через пять, а проценты по ним – через двадцать лет. – Примеч. перев.

386

Spaulding E. G. History… Paper Money; Rhodes J. F. History… III; Dewey D. H. Financial History of the United States; Fessenden F. Life… of W. P. Fessenden. I; John Sherman’s Recollections of Forty Years in the House, Senate and Cabinet. I; Hart A. B. Life of S. P. Chase.

387

2-я сессия 37-го конгресса длилась со 2 декабря 1861 г. по 17 июля 1862 г.

388

Принято 31 января.

389

Dewey D. H. Financial History of the United States. P. 301.

390

Доход, полученный от облигаций Соединенных Штатов, облагался налогом всего в 1,5 %.

391

Rhodes J. F. History… IV. P. 58 et seq. О Конфискационном акте см.: White H. Life of Lyman Trumbull. P. 173 et seq.

392

MacDonald W. Select Statutes of United States History, 1861–1898. P. 35, 42.

393

Акт, принятый 11 июля, санкционировал дополнительный выпуск казначейских билетов на сумму 150 миллионов долларов Соединенных Штатов.

394

Diary of Gideon Welles. I, 70; Rhodes J. F. History… IV. P. 69, n. 2.

395

Carpenter F. B. Six Months at the White House. P. 20.

396

Ibid. P. 22.

397

31 июля; Letters of Charles Eliot Norton. I. P. 255.

398

11 марта, 5 июля 1862 г. (Woodburn J. A. Life of Thaddeus Stevens. P. 183 et seq).

399

Schurz C. Reminiscences. II. P. 314.

400

Ibid; Speeches, Correspondence and Political Papers of Carl Schurz. I, 206; Schurz C. Abraham Lincoln. P. 93.

401

Rhodes J. F. History… IV.

402

31 июля (Letters of Charles Eliot Norton. I. P. 255).

403

Letters of J. R. Lowell. I. P. 322.

404

31 июля (Letters of Charles Eliot Norton. I. P. 255).

405

16 мая (Speeches… of Carl Schurz. I. P. 206).

406

1 июля. Набор предполагал трехлетний срок службы.

407

5 июля (Speeches… of Carl Schurz. I. P. 209).

408

Президент 4 августа объявил о дополнительном наборе на девять месяцев 300 000 ополченцев. В итоге было набрано 87 588 человек.

409

Life and Letters of General Meade. I. P. 269.

410

Diary of Gideon Welles. I. P. 120.

411

См.: Sherman W. T. Memoirs… I. P. 254; Letters between Senator and General Sherman. P. 153.

412

Life and Letters of General Meade. I. P. 267.

413

Hay J. Letters and Diary. I. P. 62.

414

Diary of Gideon Welles. I. P. 104.

415

Warden R. B. Life of S. P. Chase. P. 459.

416

Hay J. Letters and Diary. I. P. 64.

417

Diary of Gideon Welles. I. P. 104, 119–120, 125–126; Rhodes J. F. History… IV.

418

Warden R. B. Life of S. P. Chase. P. 466.

419

Diary of Gideon Welles. I. P. 123, 131.

420

Diary of Gideon Welles. I. P. 129.

421

Life and Letters of General Meade. I. P. 309.

422

Livermore T. L. Numbers and Losses… P. 92.

423

Rhodes J. F. History… IV.

424

История США: Хрестоматия (пер. Э. Иваняна).

425

См.: Rhodes J. F. History… IV. P. 164.

426

Speeches… of Carl Schurz. I. P. 209–211, 217, 218.

427

Letters of Charles Eliot Norton. I. P. 258.

428

Rhodes J. F. History… IV; Foulke W. D. Life of Oliver P. Morton. I.

429

Diary of Gideon Welles. I. P. 169.

430

Life and Letters of General Meade. I. P. 320. Частичное оправдание Макклеллана см.: Ibid. P. 318.

431

Diary of Gideon Welles. I. P. 176, 177.

432

Life and Letters of General Meade. I. P. 319.

433

Ibid. I. P. 325.

434

Speeches… of Carl Schurz. I. P. 213.

435

Nicolay H. Personal Traits of Abraham Lincoln. P. 255.

436

Speeches… of Carl Schurz. I. P. 220.

437

«Я командовал сотней тысяч и в бою, – писал генерал Шерман сенатору 22 января 1865 г., – и на марше, успешно и без неразберихи, и этого достаточно для репутации» (Letters between Senator and General Sherman. P. 246).

438

Letters of Charles Eliot Norton. I. P. 258.

439

Ropes J. C. The Story… II. P. 442.

440

Life and Letters of General Meade. I. P. 317.

441

Размышления Мида о наступательной кампании см.: Ibid. I. P. 330.

442

Новый командующий Вторым корпусом.

443

Life and Letters of General Meade. I. P. 348.

444

Letters… J. M. Forbes. I. P. 343.

445

Lincoln A. Complete Works. II. P. 243.

446

13 ноября (Life and Letters of General Meade. I. P. 327).

447

Life and Letters of General Meade. I. P. 348.

448

Speeches… of Carl Schurz. I. P. 221.

449

Warden R. B. Life of S. P. Chase. P. 482.

450

Fessenden F. Life… of W. P. Fessenden. I. P. 240.

451

Diary of Gideon Welles. I. P. 195.

452

Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. VI. P. 265.

453

Diary of Gideon Welles. I. P. 196.

454

Ibid. P. 197.

455

Fessenden F. Life… of W. P. Fessenden. I. P. 247.

456

Diary of Gideon Welles. I. P. 201.

457

Ibid.

458

Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. VI. P. 271.

459

Hay J. Letters and Diary. I. P. 114.

460

Diary of Gideon Welles. I; Fessenden F. Life… of W. P. Fessenden. I; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. VI; Rhodes J. F. History… IV; Hay J. Letters and Diary. I; Bancroft F. Life of William H. Seward. II; Hart A. B. Life of S. P. Chase; Letters… J. M. Forbes. I.

461

Fessenden F. Life… of W. P. Fessenden. I. P. 245.

462

Цит. по: Лукин Н. М., Долин В. М. Новая история в документах и материалах. Вып. II. М., 1934. С. 211–212.

463

Rhodes J. F. History… IV.

464

Livermore T. L. Numbers and Losses… P. 97.

465

Союз потерял 12 906 человек, Конфедерация – 11 739 человек (Ibid).

466

Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. X. P. 281.

467

Letters between Senator and General Sherman. P. 182.

468

Fessenden F. Life… of W. P. Fessenden. I. P. 254.

469

Letters of Charles Eliot Norton. I. P. 261.

470

Official Records… Armies. Ser. 1. XXI. P. 941, 944, 954, 998, 1004, 1009. Бернсайда убедили забрать свое прошение об отставке, но впоследствии появился приказ, согласно которому он освобождается от командования Потомакской армией по собственному желанию.

471

Lincoln A. Complete Works. II. P. 252.

472

Ibid. P. 175; Battles and Leaders of the Civil War. III. P. 239.

473

Life and Letters of General Meade. I. P. 318, 351.

474

В момент отставки Бернсайда Седжвик командовал Девятым корпусом. Хукер принял командование 26 января 1863 г., а Седжвик 5 февраля был переведен в Шестой корпус (который обычно и ассоциируется с его именем).

475

Седжвик и Коуч получили звание генерал-майоров 4 июля 1862 г., опередив Мида. Рейнолдс и Мид стали генерал-майорами 29 ноября 1862 г., но Рейнолдс стоял выше Мида в списке старшинства.

476

Опубликована в 1913 г.

477

Life and Letters of General Meade. I. P. 340, 347, 349, 356, 365.

478

Letterman J. Medical Recollections of the Army of the Potomac. P. 101.

479

Schurz C. Reminiscences. II. P. 403.

480

Life and Letters of General Meade. I. P. 362.

481

Ibid. P. 364.

482

Schurz C. Reminiscences. II. P. 408.

483

Седжвик с Шестым корпусом находился от него примерно в 11,5 мили, Рейнолдс с Первым корпусом – в 13 милях, но между ними вклинивался противник, так что маршевое расстояние, по-видимому, составляло 23 мили.

484

30 апреля (Life and Letters of General Meade. I. P. 370).

485

Ibid. I. P. 369; Bigelow J. Jr. The Campaign of Chancellorsville. P. 130, 236–237.

486

Bigelow J. Jr. The Campaign of Chancellorsville. P. 130.

487

Ibid. P. 112.

488

Livermore W. R. Story of the Civil War. I. P. 114, 178.

489

Bigelow J. Jr. The Campaign of Chancellorsville. P. 41.

490

Schurz C. Reminiscences. II. P. 405.

491

Рапорт Ли (Official Records… Armies. Ser. 1. XXV, Pt. I. P. 798).

492

Henderson G. F. R. Stonewall Jackson… II. P. 512.

493

Рапорт Ли (Official Records… Armies. Ser. 1. XXV, Pt. I. P. 798).

494

Bigelow J. Jr. The Campaign of Chancellorsville. P. 273.

495

Russell W. H. My Diary…; Rhodes J. F. History… III.

496

Hamlin A. C. The Battle of Chancellorsville. P. 13; Bigelow J. Jr. The Campaign of Chancellorsville. P. 276.

497

Lee F. Life of General Lee. P. 247.

498

Bigelow J. Jr. The Campaign of Chancellorsville. P. 276.

499

Official Records… Armies. Ser. 1. XXV, Pt. II. P. 360.

500

Official Records… Armies. Ser. 1. XXV, Pt. I. P. 651.

501

Schurz C. Reminiscences. II. P. 416.

502

Bigelow J. Jr. The Campaign of Chancellorsville. P. 287.

503

Ibid. P. 292.

504

Alexander E. P. Military Memoirs of a Confederate. P. 337.

505

Он умер восемь дней спустя.

506

Хукер оправился и руководил отступлением армии.

507

Battles and Leaders of the Civil War. III. P. 171.

508

Livermore T. L. Numbers and Losses… P. 98.

509

Rhodes J. F. History… IV. P. 264 n.; Life and Letters of General Meade. I. P. 365.

510

Life and Letters of General Meade. I. P. 372, 373.

511

Dabney R. L. Life and Campaigns… P. 675, 677.

512

Hamlin A. C. The Battle of Chancellorsville. P. 50.

513

Official Records… Armies. Ser. 1. XXV, Pt. II. P. 765.

514

Bigelow J. Jr. The Campaign of Chancellorsville. P. 301.

515

Источники: Official Records… Armies. Ser. 1. XXV, Pt. I–II; Life and Letters of General Meade. I; Hamlin A. C. The Battle of Chancellorsville; Battles and Leaders of the Civil War. III; Lincoln A. Complete Works. I; Diary of Gideon Welles. I; Schurz C. Reminiscences. II; Alexander E. P. Military Memoirs of a Confederate; Rhodes J. F. History… IV; Dabney R. L. Life and Campaigns of Stonewall Jackson; Henderson G. F. R. Stonewall Jackson…; Lee F. Life of General Lee; Bache; Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. V.

516

Diary of Gideon Welles. I. P. 291.

517

Brooks N. Washington in Lincoln’s Time. P. 58.

518

Diary of Gideon Welles. I. P. 293.

519

23 мая.

520

20 мая (Life and Letters of General Meade); Rhodes J. F. History… I. P. 379, 373–375, 382.

521

14 июня (Diary of Gideon Welles. I. P. 329).

522

13 июня (Rhodes J. F. History… I. P. 385).

523

После сражения при Чанселорсвилле Лонгстрит со своим отрядом присоединился к Ли.

524

10 июня (Official Records… Armies. Ser. 1. XXVII, Pt. III. P. 81). Последующие события показали, что Ли не принял бы никакого мирного соглашения, кроме как на условии признания независимости Южной Конфедерации.

525

В Геттисберге и при отступлении конфедераты вели себя уже не столь примерно. См.: Haskell F. The Battle of Gettysburg. P. 176; Battles and Leaders of the Civil War. III. P. 367.

526

The Heart of a Soldier… P. 89.

527

Diary of Gideon Welles. I. P. 344.

528

Life and Letters of General Meade. I. P. 388.

529

Haskell F. The Battle of Gettysburg. P. 3, 6, 8.

530

Life and Letters of General Meade. II. P. 33.

531

Official Records… Armies. Ser. 1. XXVII, Pt. II. P. 317.

532

Ibid. Pt. III. P. 466.

533

Schurz C. Reminiscences. III. P. 20.

534

Livermore T. L. Numbers and Losses… P. 102; The Nation. 1901. 11 July. P. 36.

535

Rhodes J. F. Lectures… P. 149.

536

Official Records… Armies. Ser. 1. XXVII, Pt. II. P. 298. В армии Союза отличились Уоррен и Хамфрис.

537

Ibid. XXVII, Pt. I. P. 72.

538

Life and Letters of General Meade. II. P. 103.

539

Battles and Leaders of the Civil War. III. P. 314.

540

Life and Letters of General Meade. II. P. 103.

541

The Heart of a Soldier. Intimate Letters of General George Pickett. P. 94 (письмо от 3 июля).

542

Хэнкок (Official Records… Armies. Ser. 1. XXVII, Pt. I. P. 372).

543

Livermore T. L. Numbers and Losses…; Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. XIII. P. 536.

544

Из письма Т. Л. Ливермора от 30 марта 1914 г. Приношу глубокую благодарность полковнику Ливермору за предоставление многих документов и за сведения, которые я почерпнул из его писем и разговоров с ним.

545

Life and Letters of General Meade. II. P. 108; Battles and Leaders of the Civil War. III. P. 374.

546

Official Records… Armies. Ser. 1. XXVII, Pt. II. P. 359.

547

Alexander E. P. Military Memoirs of a Confederate. P. 423.

548

The Heart of a Soldier… P. 98.

549

Ibid. Я пересказываю этот эпизод по письму Пикетта от 4 июля и воспоминаниям Александера, которые слегка отличаются от рапорта Лонгстрита от 27 июля. Александер послал Пикетту две записки. Я использовал вторую, которая больше соответствует свидетельству Пикетта.

550

The Heart of a Soldier… P. 99, 100.

551

Official Records… Armies. Ser. 1. XXVII, Pt. I. P. 373.

552

«Лонгстрит направил вперед дивизию Пикетта из своего корпуса и восемь бригад из корпуса Хилла, что в сумме составляло примерно 14 300 человек, которым надо было пройти примерно милю до фронта северян, коих было примерно 10 100» (Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. XIII. P. 536).

553

Haskell F. The Battle of Gettysburg. P. 113.

554

Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. XIII. P. 536. Расстояние, которое пришлось преодолеть конфедератам, составляло примерно 1300 метров.

555

«Огонь пехоты Союза, которая с великим хладнокровием дожидалась ближнего боя, был открыт из различных точек с расстояния от 200 до 70 метров. Не дрогнувшие под сокрушительным огнем, конфедераты наступали в таком порядке и с таким мужеством, что вызывали восхищение у неприятеля» (Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. XIII. P. 537).

556

Цитаты из единственных (насколько мне известно) опубликованных рапортов офицеров дивизии Пикетта (Official Records… Armies. Ser. 1. XXVII, Pt. II. P. 385, 999). Они датированы соответственно 9 и 12 июля. Майор Пейтон служил в бригаде Гарнетта, полковник Айлетт – в бригаде Армистеда. Пикетт составил рапорт, но уничтожил его по предложению генерала Ли (Official Records… Armies. Ser. 1. XXVII, Pt. III. P. 1075; The Heart of a Soldier… P. 100, 213).

557

Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. XIII. P. 537.

558

Official Records… Armies. Ser. 1. XXVII, Pt. II. P. 366.

559

Haskell F. The Battle of Gettysburg. P. 136.

560

Fremantle A. J. L. Three Months in the Southern States. P. 269.

561

Ibid. P. 268.

562

Кемпер оправился спустя продолжительное время (Harrison W. Pickett’s Men. P. 103).

563

The Heart of a Soldier… P. 107.

564

Ibid. P. 100.

565

Official Records… Armies. Ser. 1. XXVII, Pt. III. P. 987, 1075.

566

Ibid. XXIV, Pt. III. P. 498.

567

Recollections and Letters of Robert E. Lee. P. 102.

568

Life and Letters of General Meade. II. P. 125.

569

Ibid. P. 132.

570

14 июля (Diary of Gideon Welles. I. P. 370).

571

14 июля (Hay J. Letters and Diary. I. P. 85; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. VII. P. 138).

572

21 июля (Life and Letters of General Meade. II. P. 138).

573

31 июля (Official Records… Armies. Ser. 1. XXVII, Pt. I. P. 109).

574

Источники: Official Records… Armies. Ser. 1. XXVII, Pt. I–III; Life and Letters of General Meade; Haskell F. The Battle of Gettysburg; Lincoln A. Complete Works. I; The Heart of a Soldier…; Livermore W. R. Story of the Civil War; Livermore T. L. Numbers and Losses…; Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. XIII; Rhodes J. F. History… IV; Battles and Leaders of the Civil War. III; Longstreet J. From Manassas to Appomattox; Alexander E. P. Military Memoirs of a Confederate; Diary of Gideon Welles; Harrison W. Pickett’s Men; Walker F. A. History of the Second Army Corps; Lee F. Life of General Lee; Fremantle A. J. L. Three Months in the Southern States; Hosmer J. K. The Appeal to Arms; Swinton W. Army of the Potomac.

575

Grant U. S. Personal Memoirs. I. P. 458.

576

Nicolay H. Personal Traits of Abraham Lincoln. P. 253.

577

Grant U. S. Personal Memoirs. I. P. 443.

578

5 мая (Official Records… Armies. Ser. 1. XXIV, Pt. I. P. 84).

579

Official Records… Armies. Ser. 1. XXIV, Pt. I. P. 32.

580

Ibid.; Grant U. S. Personal Memoirs. P. 484.

581

С 30 апреля по 18 мая.

582

Чарлз А. Дана говорит в своих «Воспоминаниях» (Reminiscences of the Civil War), что в течение десяти дней изоляция армии была абсолютной: перерыв в сообщениях пришелся на период с 10 по 20 мая. Джеймс Г. Уилсон в книге «Жизнь Ч. А. Даны» (Life of C. A. Dana) пишет: коммуникации «были прерваны на десять дней, в это время армия действовала в отрыве от всех баз». Правда, 14 и 15 мая Грант направил два донесения Халлеку через Мемфис; они дошли (Official Records… Armies. Ser. 1. XXIV, Pt. I. P. 36).

583

Fiske J. The Mississippi Valley in the Civil War. P. 242.

584

Ibid.

585

Rhodes J. F. History… IV. P. 312.

586

Wilson J. H. Under the Old Flag. P. 210.

587

Dana C. A. Reminiscences of Men and Events of the Civil War. P. 83.

588

Smith W. F. From Chattanooga to Petersburg. P. 179.

589

Wilson J. H. Under the Old Flag. I. P. 210.

590

Diary of Gideon Welles. I. P. 344.

591

Official Records… Armies. Ser. 1. XXIV, Pt. I. P. 63 et seq.

592

Livermore W. R. Story of the Civil War. P. 377.

593

Grant U. S. Personal Memoirs. I. P. 570.

594

Sherman W. T. Memoirs… I. P. 334.

595

Lincoln A. Complete Works. II. P. 398.

596

См. цитируемые источники: Rhodes J. F. History… IV. P. 320 n.; Taylor R. Destruction and Reconstruction. P. 230; Official Records… Armies. Ser. 4, II. P. 664. Генерал Уэйн из КША, сын Джастиса Уэйна, говорил в 1866 г. майору Г. Л. Хиггинсону: «После Виксберга и Геттисберга большинство хорошо осведомленных людей поняли, что противостояние бесполезно и гибельно. Джозеф Джонстон придерживался этого мнения, но Дэвис и Ли с ним были не согласны, и в этом смысле на них лежит основная вина» (письмо Хиггинсона от 16 февраля 1905 г.).

597

Jefferson Davis: A Memoir by His Wife Varina Davis. II. P. 393; Official Records… Armies. Ser. 1. XXIX, Pt. II. P. 639. Источники по Виксбергской кампании: Official Records… Armies. Ser. 1. XXIV, Pt. I, III–IV; Grant U. S. Personal Memoirs; Sherman W. T. Memoirs…; Livermore W. R. Story of the Civil War; Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. IX; Diary of Gideon Welles. I; Lincoln A. Complete Works. VII; Wilson J. H. Life of Charles A. Dana; Wilson J. H. Under the Old Flag; Wilson J. H. Life of John A. Rawlins; Dana C. A. Reminiscences…; Smith W. F. From Chattanooga to Petersburg; Fiske J. The Mississippi Valley in the Civil War; Washburne E. B. Grant’s Letters to a Friend; Wister O. Life of Grant; Vilas W. F. The Vicksburg Campaign.

598

Число зарегистрированных на последних выборах (1859 г.) составило 370 000 человек, но право голоса имели, вероятно, около миллиона.

599

11 или 12 ноября.

600

Adams C. F. A Crisis in Downing St. // Massachusetts Historical Society. XLVII. P. 419–420; Maxwell H. Life of Clarendon. P. 268.

601

Adams C. F. Trans-Atlantic Historical Solidarity. P. 112; Adams C. F. Jr. Life of Charles Francis Adams. P. 297.

602

Trollope A. Autobiography. P. 149.

603

The Nation. 1916, 27 Jul.

604

Letters… J. M. Forbes. II. P. 22.

605

В описании этого дела мне сильно помогла статья Адамса (Massachusetts Historical Society. Proceedings. XLV. P. 243).

606

Источники: Rhodes J. F. History… IV, XXII; Adams C. F. Jr. Life of Charles Francis Adams; Adams B. The Seizure of the Laird Rams // Massachusetts Historical Society. Proceedings. XLV. P. 243; Letters of Goldwin Smith to C. E. Norton // Ibid. XLIX. P. 106; Diary of Benjamin Moran // Ibid. XLVIII. P. 431; Maxwell H. Life of Clarendon; Mason J. M. The Public Life and Diplomatic Correspondence; Bigelow J. Retrospection of an Active Life; Trevelyan G. M. Life of John Bright; Atkins J. B. Life of William H. Russell; Dasent G. Life of John T. Delane.

607

13 июля.

608

Rhodes J. F. History… IV; Diary of Gideon Welles. I; Letters… J. M. Forbes. II.

609

Rhodes J. F. History… IV. P. 330.

610

26 июля (Diary of Gideon Welles. I. P. 383). С учетом всех обстоятельств, этот пассаж трудно совместим с письмом Линкольна Халлеку (Official Records… Armies. Ser. 1. XXVII, Pt. I. P. 105).

611

Diary of Gideon Welles. I. P. 439; Official Records… Armies. Ser. 1. XXIX, Pt. II. P. 207.

612

Ibid. P. 332.

613

Wilson J. H. Life of Charles A. Dana. P. 279; Idem. Under the Old Flag. I. P. 270.

614

Источники: Official Records… Armies. Ser. 1. XXX–XXXI; Lincoln A. Complete Works. Pt. I; Rhodes J. F. History… IV; Battles and Leaders of the Civil War. III; Diary of Gideon Welles; Wilson J. H. Life of Charles A. Dana; Idem. Under the Old Flag; Smith W. F. From Chattanooga to Petersburg; Dana C. A. Reminiscences…; Grant U. S. Personal Memoirs; Sherman W. T. Memoirs…; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. VIII.

615

Rhodes J. F. History… IV. P. 428.

616

Rhodes J. F. History… IV. P. 430 et seq.; Official Records… Armies. Ser. 3. V. P. 673–675.

617

Hay J. Letters and Diary. I. P. 187.

618

Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. VIII. P. 341, 342. Фразы сокращены.

619

Adams C. F. Richard Henry Dana: A Biography. II. P. 271.

620

«Глушь – слегка холмистая местность с невысокими хребтами, перемежающимися болотистыми низинами, покрытая густым мелким сосняком с вкраплениями дуба, ясеня и орешника, с почти непроходимыми зарослями плотного подлеска. Территория простирается на десять-двенадцать миль в любом направлении. Основные дороги, проложенные здесь, и немногие просеки, расположенные далеко друг от друга, не обеспечивают достаточного дневного света в этих густых, мрачных, монотонных лесах. Вне дорог в этом регионе чрезвычайно трудно маневрировать войсками, почти невозможно поддерживать упорядоченное движение или перемещаться в строго заданном направлении» (Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. IV. P. 187).

621

Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. IV. P. 171.

622

Wilson J. H. Under the Old Flag. I. P. 389.

623

Official Records… Armies. Ser. 1. XXXVI, Pt. I. P. 13.

624

Walker F. A. Life of General Hancock. P. 193.

625

Official Records… Armies. Ser. 1. XXXVI, Pt. I. P. 13.

626

15 мая Мид писал жене: «Думаю, мы добились решающего преимущества над противником; тем не менее он еще оказывает сопротивление и благодаря надежным позициям и укреплениям, которые занимает, все время дает отпор; преодолеть его сопротивление очень трудно, это требует от нас максимальных усилий» (Life and Letters of General Meade. II. P. 195).

627

Ibid. P. 197.

628

Official Records… Armies. Ser. 1. XXXVI, Pt. I. P. 367.

629

Grant U. S. Personal Memoirs. II. P. 276.

630

Life and Letters of General Meade. II. P. 201.

631

Life and Letters of General Meade. II. P. 201.

632

Источники: Official Records… Armies. Ser. 1. XXXVI; Rhodes J. F. History… IV; Ropes J. C. The Story…; Humphreys A. A. The Virginia Campaigns of 1864–1865; Life and Letters of General Meade. II; Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. IV; Wilson J. H. Life of Charles A. Dana; Idem. Under the Old Flag; Smith W. F. From Chattanooga to Petersburg; Alexander E. P. Military Memoirs of a Confederate; Livermore T. L. Numbers and Losses…; Longstreet J. From Manassas to Appomattox; Dodge G. M. Personal Recollections of Lincoln, Grant and Sherman.

633

Шерман скончался 14 февраля 1891 г., Джонстон – пятью неделями спустя от сердечной недостаточности, осложненной простудой, полученной на похоронах Шермана.

634

Official Records… Armies. Ser. 1. XXXVII, Pt. I. P. 4; Rhodes J. F. History… IV.

635

Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. VIII. P. 316; Hay J. Letters and Diary. I. P. 108.

636

Rhodes J. F. History… IV. P. 461.

637

Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. IX. P. 59.

638

Warden R. B. Life of S. P. Chase. P. 584.

639

Diary of Gideon Welles. II. P. 33, 44, 46.

640

Carpenter F. B. Six Months at the White House. P. 30.

641

Diary of Gideon Welles. II. P. 25.

642

Lincoln A. Complete Works. II. P. 533.

643

Rhodes J. F. Lectures… P. 190, n. 1.

644

См.: Lee’s Confidential Dispatches to Davis, 1862–1865. P. 227.

645

16, 17 и 18 июня.

646

Official Records… Armies. Ser. 1. XL, Pt. I. P. 14, 25.

647

Хорас Портер.

648

Wilson J. H. Under the Old Flag. I. P. 137.

649

Wilson J. H. Life of John A. Rawlins; Smith W. F. From Chattanooga to Petersburg.

650

Diary of Gideon Welles. II. P. 68.

651

Letters… J. M. Forbes. II. P. 99.

652

Official Records… Armies. Ser. 1. XXXVII; Rhodes J. F. History… IV; Diary of Gideon Welles. II; Life and Letters of General Meade. II; Early J. A. Autobiographical Sketch.

653

Этот акт отменил «выкуп» в 300 долларов, который стал серьезным поводом к бунту во время призывной кампании в Нью-Йорке; теперь призывник должен был либо идти служить, либо представить вместо себя замену.

654

Official Records… Armies. Ser. 1. XXXVII, Pt. II. P. 255.

655

Rhodes J. F. History… IV.

656

Johnston J. E. Narrative of Military Operations. P. 349.

657

Sherman W. T. Memoirs… II. P. 72.

658

Official Records… Armies. Ser. 1. XXXVIII, Pt. V. P. 240.

659

Rhodes J. F. History… IV. P. 513–516.

660

Letters of J. R. Lowell. I. P. 339.

661

Nicolay H. Personal Traits of Abraham Lincoln. P. 306.

662

23 августа.

663

Rhodes J. F. History… IV. P. 513–522.

664

Распространенное прозвище демократов. См.: Rhodes J. F. History… IV. P. 224 (медноголовый щитомордник – ядовитая змея, распространенная на востоке США. – Примеч. перев.).

665

25 августа (Hay J. Letters and Diary. I. P. 219).

666

Nicolay H. Personal Traits of Abraham Lincoln. P. 306.

667

Hay J. Letters and Diary. I. P. 219.

668

Открылся 29 августа.

669

Lincoln A. Complete Works. II. P. 563.

670

Official Records… Navies. Ser. 1. XXI. P. 415, 417.

671

Mahan A. T. Life of Admiral Farragut. P. 277.

672

Ibid. Chap. X; Official Records… Navies. Ser. 1. XXI. P. 397 et seq.

673

На самом деле фраза звучала так: «После четырех лет провальных попыток восстановить Союз с помощью военного эксперимента».

674

Парафраз высказывания Сьюарда, см.: Rhodes J. F. History… IV. P. 527.

675

Lincoln A. Complete Works. II. P. 589.

676

Cabot J. E. Memoir of Ralph Waldo Emerson. P. 609.

677

Hay J. Letters and Diary. I. P. 249.

678

Rhodes J. F. History… V. P. 189; Fite E. D. Social and Industrial Conditions during the Civil War. Р. 5.

679

29 июня 1861 г.

680

5 августа 1862 г.

681

14 сентября 1862 г.

682

Letters of J. R. Lowell.

683

Ноябрь 1863 г.

684

Fite E. D. Social and Industrial Conditions… P. 6.

685

Fite E. D. Social and Industrial Conditions… P. 8.

686

Ibid. P. 17 et seq.

687

См.: Rhodes J. F. History… IV. P. 253.

688

Самый известный случай произвольного ареста во время войны – задержание Валландингэма. Об этом см.: Rhodes J. F. History… IV. P. 245. (Lettre de cachet – приказ о внесудебном аресте, оформленный в виде письма, скрепленного королевской печатью. – Примеч. ред.)

689

О санитарных ярмарках см.: Rhodes J. F. History… V. P. 257.

690

Фессенден сменил Чейза 5 июля 1864 г. В этот день он приступил к выполнению своих обязанностей, а представлен и утвержден был 1 июля.

691

Источники: Rhodes J. F. History… III. P. 555 et seq; Fite E. D. Social and Industrial Conditions…

692

Номер от 9 сентября. «Хотя флот может защитить наши берега, только армия, причем хорошо обученная армия, может довести войну до конца» (Spectator. 1914. 12 Sept.).

693

Бушель – единица объема, в американской системе мер равная примерно 35 литрам. – Примеч. перев.

694

Мужчины в возрасте от 17 до 18 и от 45 до 50 лет должны были составлять резерв для обороны штатов и не должны были призываться сверх установленных для них квот.

695

Военный министр.

696

24 июля 1863 г.

697

Заместитель военного министра.

698

7 сентября 1863 г.

699

Скотт В. Мармион. VI (пер. В. Бетаки).

700

Доклад от 28 апреля 1864 г.

701

Д. Ф. Бенджамин – государственный секретарь.

702

Шекспир У. Генрих V. III, 6 (пер. Е. Бируковой).

703

Эта глава опирается на мою «Историю…» (Rhodes J. F. History… V, Chap. XXVIII) и на проведенное для меня Д. М. Маттесоном исследование, «основанное на изучении опубликованных с 1904 г. печатных материалов, обнаруженных в библиотеке Гарвардского колледжа и Бостонской публичной библиотеке». «В целом, – пишет он, – я изучил около 70 книг и 40 журнальных статей, а также доклады и протоколы».

704

1 ноября (Official Records… Armies. Ser. 1. XXXIX, Pt. III. P. 582).

705

В это время Борегар – командующий армией Конфедерации на Западе. Худ находился в его подчинении.

706

12 ноября (Official Records… Armies. Ser. 1. XXXIX, Pt. III. P. 756).

707

Ibid. P. 659–660.

708

Ibid. P. 659.

709

От 12 ноября.

710

Official Records… Armies. Ser. 1. XXXIX, Pt. III. P. 757.

711

Имеется в виду Флавий Клавдий Юлиан (Юлиан Отступник), римский император в 361–363 гг. – Примеч. ред.

712

Гиббон Э. История упадка и крушения Римской империи. XXII (пер. В. Неведомского).

713

Official Records… Armies. Ser. 1. XXXIX, Pt. III. P. 661.

714

Sherman W. T. Memoirs… II. P. 170.

715

Wilson J. H. Under the Old Flag. II. P. 17.

716

Sherman W. T. Memoirs… II. P. 172.

717

Ibid. P. 179.

718

Official Records… Armies. Ser. 1. XLIV. P. 793.

719

Cox J. D. March to the Sea. P. 42.

720

Official Records… Armies. Ser. 1. XXXIX, Pt. III. P. 713. «Мы отдаем строжайший приказ, чтобы во время нашего похода никто ничего не брал в деревнях силой, но чтобы за все платили и чтобы никого из французов не оскорбляли и не поносили бранными словами» (Шекспир У. Генрих V. III, 6; пер. Е. Бируковой).

721

Sherman W. T. Memoirs… II. P. 181.

722

1 января 1865 г. (Official Records… Armies. Ser. 1. XLIV. P. 14).

723

Official Records… Armies. Ser. 1. XLIV. P. 789.

724

Sherman W. T. Memoirs… II. P. 191.

725

Official Records… Armies. Ser. 1. XLIV. P. 13. Оценки, несомненно, преувеличенные. Недвижимость и личная собственность в Джорджии в 1860 г. были оценены в 618 232 387 долларов.

726

Sherman W. T. Memoirs… II. P. 183.

727

Letters of Charles Eliot Norton. P. 56, 60.

728

Official Records… Armies. Ser. 1. XLV, Pt. II. P. 778.

729

Источники: Official Records… Armies. Ser. 1. XXXIX, Pt. I–III, XLIV, XLV, Pt. II; Rhodes J. F. History… V; Sherman W. T. Memoirs…; Cox J. D. March to the Sea; Force W. F. Life of Sherman; Letters of Charles Eliot Norton; Reid W. Ohio in the War. I.

730

Cox J. D. March to the Sea. P. 21; Idem. Military Reminiscences. II. P. 326.

731

Official Records… Armies. Ser. 1. XLV, Pt. I. P. 1215.

732

Official Records… Armies. Ser. 1. XLV, Pt. I. P. 343.

733

Ibid. P. 658.

734

В подчинении Томаса находилась эта армия, а также Огайская армия под командованием Скофилда.

735

Источники: Official Records… Armies. Ser. 1. XXXIX, Pt. III, XLIV, XLV, Pt. I–II; Rhodes J. F. History… V; Wilson J. H. Under the Old Flag.

736

Lincoln A. Complete Works. II. P. 613.

737

27 января (Official Records… Armies. Ser. 1. XLVI, Pt. II. P. 1143).

738

11, 13, 14, 27 января (Jones J. B. Rebel War Clerk’s Diary. II. P. 383, 384, 386, 400).

739

16 января.

740

11 января, 9 февраля (Official Records… Armies. Ser. 1. XLVI, Pt. II. P. 1035, 1211).

741

17, 18 января (Official Records… Armies. Ser. 1. XLVI, Pt. II. P. 1084, 1091).

742

Alfriend F. H. Life of J. Davis. P. 597.

743

11 января (Official Records… Armies. Ser. 4, III. P. 1013).

744

8 января (Official Records… Armies. Ser. 4, III. P. 1009).

745

Rhodes J. F. History… V. P. 68–71.

746

Источники: Rhodes J. F. History… V; Nicolay J., Hay J. Abraham Lincoln. X; Lincoln A. Complete Works. II; Diary of Gideon Welles. II.

747

Porter H. Campaigning with Grant // Century Magazine. 1897. Sept. P. 739.

748

Cox J. D. March to the Sea. P. 172.

749

Official Records… Armies. Ser. 1. XLVII, Pt. I. P. 19.

750

19 февраля (Ibid. P. 1044).

751

Cox J. D. March to the Sea. P. 168; Idem. Military Reminiscences. II. P. 531.

752

24 декабря 1864 г. (Official Records… Armies. Ser. 1. XLIV. P. 741).

753

Rhodes J. F. History… V. P. 90 et seq.; Idem. Historical Essays.

754

Official Records… Armies. Ser. 1. XLVII, Pt. II. P. 1201.

755

Ibid. P. 714.

756

Ibid. Pt. III. P. 79.

757

Скофилд прибыл в Северную Каролину.

758

Official Records… Armies. Ser. 1. XLVII, Pt. III. P. 470.

759

См.: Reid W. Ohio in the War. I.

760

Корпус Скофилда из армии Томаса в Теннесси был переброшен по реке и железной дороге в Вашингтон, а оттуда морем – к Уилмингтону, Северная Каролина.

761

Official Records… Armies. Ser. 1. XLVII, Pt. II. P. 794.

762

Sherman W. T. Memoirs… II. P. 221.

763

Источники: Official Records… Armies. Ser. 1. XLVII; Rhodes J. F. History… V; Sherman W. T. Memoirs…; Cox J. D. Military Reminiscences.

764

Sherman W. T. Memoirs… II. P. 326.

765

Джонстона назначил командующим Ли.

766

Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. VI. P. 451.

767

Official Records… Armies. Ser. 1. XLVI, Pt. I. P. 47, 50, 52.

768

Davis J. Rise and Fall of the Confederate Government. II. P. 656.

769

Official Records… Armies. Ser. 1. XLVI, Pt. I. P. 53–54, Pt. III. P. 394.

770

Official Records… Armies. Ser. 1. XLVI, Pt. III. P. 575.

771

Т. Л. Ливермор 8 января 1906 г. писал: «В ходе кампании при Аппоматтоксе с 29 марта по 9 апреля 1865 г. Грант с группировкой в 116 000 благодаря маневрам и боевым действиям заставил 52 000 конфедератов оставить свои укрепленные позиции перед Ричмондом и Питерсбергом, а затем силами 72 000 бойцов преследовал на протяжении восьмидесяти миль остатки армии Ли численностью 37 000 человек, по пути взяв в плен, рассеяв или выведя из строя около 9000, и, наконец, окружил и заставил капитулировать 28 231. Ни в одной военной кампании современности не было случая, чтобы армия такой численности отступала, была окружена и сдалась в плен» (Papers of the Military Historical Society of Massachusetts. VI. P. 451).

772

Porter H. Campaigning with Grant // Century Magazine. 1897. Oct. P. 883.

773

Grant U. S. Personal Memoirs. II. P. 490. Ли был ростом 183 см, Грант – 175 см, притом слегка сутулился. Ему в этот момент было 43 года, Ли – 58 лет.

774

Ibid. P. 489.

775

Porter H. Campaigning with Grant // Century Magazine. 1897. Oct. P. 886–887.

776

Cooke J. E. A Life of General Robert E. Lee. P. 463.

777

См.: Rhodes J. F. History… V.

778

Письмо Ч. Э. Нортону (Letters of J. R. Lowell. I, 344).

779

Пер. М. Зенкевича.

780

«Было выразительно сказано, что трава растет быстрее на политом кровью поле брани, но никогда – на залитом кровью эшафоте» (Froude J. A. History of England from the Fall of Wolsey to the Death of Elizabeth. IV. P. 368).

781

Rhodes J. F. Lectures… 1913. P. 193, n. 1; см. также: Rhodes J. F. History… V.

Content

Джеймс Форд Родс
История Гражданской войны в США. 1861–1865

Предисловие

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Фотоматериалы

Примечания