Наталья Тимошенко

Игра с огнем

Все места и события выдуманы.

Пролог

На старом чердаке было душно и пыльно. Лучи заходящего солнца, проникающие сквозь щели в крыше, яркими полосками прорезали большое пространство, словно делили его на части. В самом дальнем углу, куда солнце не дотягивалось, полным ходом шла подготовка к ритуалу. В центре очерченного мелом круга лежала большая потрепанная книга в кожаном переплете, снаружи были отмечены шесть точек, возле каждой из которых стоял нужный атрибут: горящая свеча, стакан с водой, пустой стакан, горка земли с кладбища, мертвый воробей и белая крыса в клетке. Инга понятия не имела, что означают эти атрибуты, но спрашивать не решалась. Ей было страшно, но она не показывала этого.

На чердаке, кроме нее самой, находились еще Стрекоза и Мелкая. В их небольшой девичей компании было принято называть друг друга по прозвищам, но только тогда, когда они находились одни. Посторонним людям не следовало этого знать, утверждала Стрекоза. Она была самой старшей, ей уже исполнилось шестнадцать, поэтому остальные девочки никогда ей не перечили. Мелкой было всего пять, и ее в компанию привела сама Инга. Они жили по соседству, у Мелкой не было отца, только мать, поэтому Инга присматривала за девочкой, когда та находилась на работе. Ее было удобно отправлять по всяким поручениям, которые не хотелось делать самим. Например, в свои пять она уже виртуозно воровала у матери сигареты.

Скрипнула дверь в полу, и из нее показалась блондинистая голова Пончика. Пончиком девочку прозвали несколько лет назад, когда она была еще пухленьким ребенком, но теперь, когда ей уже исполнилось тринадцать, она начала следить за собой и заметно похудела, прозвище выглядело нелепо, словно издевательство. Следом за Пончиком на чердаке внезапно появилась не Веста, а маленькая девчонка, настолько худенькая и прозрачная, будто сотканная из воздуха. Лишь когда она подошла чуть ближе, Инга разглядела светло-рыжеватые волосы, заплетенные в две косички, и россыпь мелких веснушек на курносом носике. Сама Инга тоже обладала рыжей шевелюрой, за что и получила соответствующее прозвище, но ее волосы выглядели ярко-рыжими, почти красными, а у этой девчушки рыжина едва-едва проглядывалась. Веснушек у Инги не было совсем, и кожа казалась не прозрачной, а матовой. Мальчишки уже сейчас не переставали дергать ее за косы, еще через несколько лет она станет настоящей красавицей.

Инга не знала, как зовут девчушку, но видела ее пару раз. Девичья компания давно облюбовала старый чердак в доме на окраине города, и малышку Инга встречала во дворе. Должно быть, она жила здесь.

— Это еще что за бледная моль? — удивилась Стрекоза, когда на чердак залезла и Веста, как обычно, притащив с собой фотоаппарат. С ним она никогда не расставалась, а ее снимки даже печатали в местной газете.

— Нам же нужен шестой человек, — пожала плечами Веста.

— А постарше никого не нашлось?

— Да она старше Мелкой! Просто выглядит так.

Инга с сомнением посмотрела на Бледную Моль, а затем перевела взгляд на Мелкую. Если бы она верила в то, что ритуал будет по-настоящему опасным, наверное, испугалась бы присутствия двух пятилетних девчонок, вдруг они все испортят? Но что бы ни говорила Стрекоза, как бы ни убеждала подруг, что книгу подкинул ей сам Сатана и ритуал будет настоящим, девчонки не особо в это верили. Стрекоза вечно придумывает всякое. Скорее, Инга боялась, что кто-нибудь застанет их тут. И тогда мать наконец исполнит свое обещание: выдерет ее как Сидорову козу.

— Где ты ее только нашла? — продолжала ворчать Стрекоза.

— Она в этом доме живет, — пояснила Веста. — Ладно, искать другого человека все равно некогда, если мы хотим провести ритуал сегодня.

На это Стрекозе нечего было возразить. Солнце уже спряталось за деревья, на чердаке стало темно, но так и не похолодало. Лето в этом году выдалось сухое и жаркое, дождя не было почти месяц.

— Давайте сфотографируемся, — ожидаемо предложила Веста, раздвигая ножки штатива, чтобы закрепить фотоаппарат. — Вдруг у нас все получится, мы же станем избранными.

По сарказму в ее голосе Инга поняла, что Веста тоже не верит в ритуал, просто использует возможность сделать несколько необычных кадров. Правда, Стрекоза наотрез отказалась позировать на фоне ритуальных атрибутов. Веста была младше всего на год, но все равно не решилась уговаривать. Пришлось выстроиться всем возле стены.

— А теперь давайте наконец приступим, — ворчливо заявила Стрекоза, когда яркая вспышка полыхнула в темноте чердака, на мгновение ослепив всех шестерых.

Девчонки расставили еще с десяток толстых свечей неподалеку от места ритуала, просто чтобы стало чуть светлее, и потихоньку начали рассаживаться вокруг книги в указанных Стрекозой точках. Инге пришлось сесть возле кучки земли, потому что старшие подружки уже заняли самые безобидные места: крысу и оба стакана. Садиться возле дохлой птицы она желания не имела, а огня боялась с тех пор, как еще в детстве босой ногой наступила на тлеющие угли. К свече усадили молчаливую Бледную Моль, которая от испуга и непонимания происходящего не произнесла еще ни слова.

Все были готовы начать ритуал, но внезапно Инга заметила, что у ее подопечной по щекам текут слезы.

— Эй, ты чего? — удивилась она.

— Я не хочу сидеть возле мертвой птички! — в голос зарыдала Мелкая, как будто только и ждала сигнала.

Стрекоза шумно выдохнула сквозь зубы и резко поднялась с места.

— Давай поменяемся, — зло предложила она, и Мелкая торопливо перешла на ее место.

Когда все наконец снова расселись и затихли, Стрекоза торжественно раскрыла книгу, кашлянула для вида и принялась читать заклинания. Инге казалось, что большую часть она придумывает на ходу, потому что иногда предложения становились совсем бессвязными, да и в полутьме чердака, не уткнувшись носом в странички, сложно было бы разглядеть слова, а Стрекоза сидела очень прямо, как у короля на именинах. Вскоре текст и вовсе превратился в какую-то непонятную белиберду, и Инга почувствовала, что начинает засыпать. Лучше бы она осталась дома и посмотрела телевизор.

— Возьмите магические атрибуты, — загробным голосом велела Стрекоза.

Инга вздрогнула, выпрямилась и торопливо сгребла в ладони землю. Остальные девочки сделали то же самое. Сон словно рукой сняло. На грудь как будто кто-то положил тяжелый камень, даже дышать стало трудно. Хотелось лечь на пол, свернуться калачиком, прижать колени к груди и не шевелиться. Лет так сто.

Стрекоза вдруг замолчала. В этой внезапной тишине было слышно, как копошится в клетке крыса, как шмыгает носом Мелкая, а снаружи шумят деревья. Почему-то стало очень жутко. Инга сильнее сжала землю в ладонях и оглянулась. Девчонки тоже переглядывались, не понимая, что делать дальше, и вдруг круг, начерченный мелом, заискрился переливающимся светом, а затем вспыхнул. Не то Бледная Моль уронила свечу, не то мел зажегся сам по себе. Столп огня поднялся так высоко, что коснулся крыши. Девчонки отпрянули в стороны.

— Черт! — вскрикнула Веста, и тут же завопили все остальные.

Поднялась страшная суматоха. Огонь распространялся по старым стропилам так стремительно, словно кто-то гнал его кузнечными мехами, черный удушливый дым быстро заполнил чердак. Инга отползла в сторону, уперлась спиной в стену и замерла от ужаса. Липкий страх полз по ее телу быстрее, чем огонь по крыше, не давал пошевелиться.

— Бежим, бежим! — подгоняла всех Пончик. — Рыжая!

Собственное прозвище вывело Ингу из ступора. Она резво вскочила на ноги, но вместо того, чтобы бежать к выходу, оглянулась по сторонам. Где-то в этом огненном аду оставалась Мелкая, ее соседка, за которую она отвечает. Едкий дым драл горло и разъедал глаза, но Инга все равно бегала по чердаку в поисках соседки. Девочка нашлась в противоположном углу — когда только успела добраться сюда? Она свернулась тем самым калачиком, в который Инга мечтала превратиться всего несколько минут назад, и, закрыв лицо руками, громко плакала.

Не тратя время на уговоры, Инга схватила Мелкую за руку и волоком потащила к выходу. Внизу подружки подхватили обеих, и все они кубарем кинулись к лестнице.

На улице выли сирены пожарных машин, бежали к дому люди. Огонь распространялся быстро, горела уже не только крыша, но и верхний этаж. Вопреки всем законам физики пламя стремительно ползло по стенам вниз, готовясь через пару минут захватить в плен весь дом.

— А где девчонка? — внезапно спросила Веста, оглядываясь по сторонам.

— Какая девчонка? — не поняла Стрекоза.

— Шестая, которую я привела.

Только сейчас Инга поняла, что Бледной Моли нет с ними. Она вспомнила про Мелкую, потому что давно привыкла отвечать за нее, но никто не вспомнил про шестую девочку. Все синхронно повернулись к дому, понимая, что Бледная Моль осталась там.

— О боже, — выдохнула Пончик.

— Идем! — внезапно велела Стрекоза. — Сматываемся отсюда, пока нас не засекли!

Тратить время на разговоры не стали. Молча развернулись и бросились к лесу, где можно было укрыться от любопытных глаз соседей. Инга сжимала маленькую ладошку Мелкой и чувствовала, как незнакомый камень давит на грудь все сильнее и сильнее.

Глава 1

Бежать. Бежать нужно так долго, чтобы вместе со свистящим ветром из головы успели вылететь все мысли, оставляя место гремящей в наушниках музыке. Не останавливаться. Остановки для слабаков, а она давно не слабачка. Восемь километров, и ни сантиметром меньше. Летом будет десять, пока можно восемь. Только после этого можно будет пройтись. А пока бежать.

Элиза следовала этим правилам сколько себя помнила. Она по пальцам могла пересчитать те дни, когда ее утро не начиналось с пробежки. Даже переехав в этот богом забытый городишко, где, казалось, только она и бегала по утрам, не изменяла своей привычке. Час бега, затем контрастный душ, чашка кофе с двумя тостами — только так день может начинаться правильно. Затем макияж, прическа и работа, если день будний; уборка — если выходной. Вся ее жизнь подчинена четкому расписанию, понятным правилам. Изменения планов — в крайнем случае, форс-мажоры — почти никогда. По крайней мере, никогда больше.

Громкий сигнал в наушниках возвестил о преодолении рубежа в восемь километров, возвращая ее в реальность, но она не остановилась. Только не сегодня. Сегодня ей снова снился кошмар, в котором она горела заживо, видела, как вздуваются черные волдыри на коже, чувствовала отвратительный запах паленых волос. Проснулась в холодном поту, закрученная в одеяло как в кокон, рыдала как ребенок, никак не могла успокоится. С трудом доползла до ванной, держась за стену и то и дело заставляя себя вновь подняться с пола, куда ее роняли подгибающиеся ноги, долго стояла под ледяными струями воды, пока кожа окончательно не посинела, а тело не начала сотрясать крупная дрожь. Затем, не тратя времени на кофе (даже думать о чем-то горячем было страшно), вышла на пробежку.

Еще два километра, несмотря на октябрь.

Элиза замедлила бег, а через несколько метров перешла на шаг, стараясь дышать глубоко, но не останавливаться. Ноги приятно гудели, мыслей в голове почти не осталось, и ночной кошмар казался таким далеким, словно приснился в глубоком детстве. Прохладный душ завершит начатое, и она снова станет похожа на обычного человека. Сможет дожить до вечера.

Элиза взглянула на часы: 6.48. Несмотря на два лишних километра, она справилась на двенадцать минут раньше срока, поэтому до дома можно идти неторопливо, наслаждаясь утренней тишиной, которая уже через сорок две минуты сменится привычной суетой просыпающегося городка. Удивительно, но в этом маленьком месте все жило по четкому расписанию. Возможно, поэтому она и прижилась здесь?

Когда за поворотом уже показался ее дом: старое деревянное здание в три этажа — Элиза остановилась. Даже скорее замерла. Только что подошва кроссовка оторвалась от выщербленного тысячами ежедневных шагов асфальта, как тут же осторожно опустилась обратно. Что-то было не так. Легкий порыв октябрьского ветра скользнул перед носом, принеся с собой невесомый, почти неслышный аромат дыма. Кто-нибудь другой и не услышал бы — и, справедливости ради стоит отметить, что Элиза действительно была первой в городке, кто его почувствовал, — но ее нюх, настроенный на огонь и его производные столько, сколько она себя помнила, мгновенно уловил этот запах.

Элиза медленно обернулась вокруг своей оси, разглядывая сонные окрестности. Сердце гулко ударилось о ребра и замерло, готовое вот-вот снова сорваться в бешеный галоп. В четырехэтажном доме напротив, таком же сером и деревянном, как и ее собственный, светились почти все окна. Чуть дальше по улице, где домики были уже поменьше, в основном одноэтажные, редко — с пристроенной мансардой сверху, тоже было спокойно. Ни огня, ни черного дыма Элиза не заметила. Она закрыла глаза и снова втянула носом воздух, ощущая явную примесь дыма.

Хотелось бы ей вместо дыма почувствовать запах приближающегося дождя, но того уже давно не было, что казалось необычным для этих мест. Элиза жила здесь всего второй год, но помнила прошлую осень: холодную, промозглую, мокрую. Дождь лил весь октябрь почти не прекращаясь, земля напиталась влагой так, что выехать из города могли только внедорожники, а мэр издал указ двум тракторам постоянно курсировать по лесной дороге, чтобы вытаскивать всех застрявших водителей. И надо отметить, работа у них не заканчивалась круглые сутки. Горожане жаловались друг другу на погоду, и только Элизе она нравилась. Она выходила на пробежку на пятнадцать минут раньше, чтобы оставалось еще немного времени погулять под падающей с неба водой.

Этот год выдался значительно суше, дожди шли редко, и те, кто любил ходить на болото с западной стороны города, говорили, что оно совсем высохло. Даже грибов, которыми прошлой осенью были завалены все магазины и лавки, в этом году почти не было. Ночью над лесом толпились тучи, несколько раз молния даже ударила в землю где-то далеко за городом, но на высушенные улицы не упало ни капли.

Элиза подняла голову, мечтательно разглядывая черные грозовые тучи, и не сразу услышала приближающийся шум. Только когда что-то упало на землю за ее спиной, она вздрогнула и обернулась. На асфальте билась в предсмертных судорогах большая черная ворона. Несколько раз ударила сломанным крылом о землю и наконец затихла. Элиза скривилась от отвращения и направилась к своему дому. Эта мертвая птица показалась ей плохим знаком, и она торопилась домой: только там она чувствовала себя в относительной безопасности.

* * *

Антон Степанович Подгородцев вернулся домой в начале восьмого утра. Вечером затянулось совещание, а потом Никита Смоляков позвал его в сауну. Естественно, с девочками. Девочки у Никиты всегда были первосортными, поэтому отказаться Антон Степанович не мог. И где только Смоляков их берет? В этой глуши таких днем с огнем не сыскать. Впрочем, если учесть, что каждый раз они новые, наверное, откуда-то привозит, а затем увозит обратно.

Тяжело вздыхая, Антон Степанович вылез из большого автомобиля и, прикрываясь воротом дорогого пальто от внезапно поднявшегося ветра, направился к дому из красного кирпича. Здесь, за высоким забором, он чувствовал себя уверенно и не боялся завистливых взглядов, так портивших жизнь мэру города Лесной.

Лесоперерабатывающий завод на этом месте появился еще в конце девятнадцатого века. Поскольку рабочим нужно было где-то жить, чтобы не ездить далеко, очень быстро вокруг завода вырос и небольшой поселок, застроенный деревянными бараками. Из чего же еще строить дома, если не из того, что добываешь?

После войны, когда огромная страна вставала с колен и остро нуждалась в строительном сырье, завод расширился, а следом за ним и поселок с банальным названием Лесной превратился в небольшой городок. После распада СССР и завод, и город переживали не лучшие времена. Кто мог, уезжал поближе к цивилизации, оставались только самые отчаянные или те, кому некуда было ехать. В данный момент городок насчитывал что-то около десяти тысяч жителей.

Город, с трех сторон окруженный мрачным лесом, а с четвертой утопающий в болоте, выглядел одним из самых мрачных мест на Земле. А уж осенью, когда дождь не прекращался неделями, размывая и без того плохие дороги, серые тучи цеплялись за верхушки деревьев, Антон Степанович даже удивлялся, почему не возрастает количество самоубийств. Возможно, только потому, что люди, живущие здесь, привыкли к этой мрачности с рождения и не подвергались депрессии. Они находились в ней постоянно.

Антон Степанович приехал в Лесной двадцать пять лет назад. Сначала как директор завода, а уже после начал руководить и самим городом. Высокому начальству нравились его методы, при нем завод хоть и не вернул себе процветание, но, по крайней мере, и не утонул в болоте, а потому ему доверили и ключи от всего городка.

Став мэром, Антон Степанович не удержался от того, чтобы переехать в нормальное жилье. Дома в городке по большей части оставались деревянными, в основном одноэтажными, хотя в одном районе бывшие бараки и перестроили в несколько многоквартирных домиков. И все же Антону Степановичу хотелось чего-то поприличнее.

Обнесенный высоким забором, особняк из красного кирпича располагался на самой окраине города. Таким образом Антон Степанович хотел показать, что близок к народу и не пользуется своим положением, чтобы выбить себе участок где-нибудь в центре, хотя, на его взгляд, окраина эта была намного лучше центра. Отсюда совсем недалеко и до административного здания, где в том числе находилась мэрия, и до единственной более или менее хорошей дороги, ведущей из города. То есть куда бы ни понадобилось, на дорогу Антон Степанович тратил немного времени. Плюс сразу за его забором начинался тот участок леса, в котором не велись работы и не будут вестись еще ближайшие лет десять. А значит, он обеспечил себя и чистым воздухом, и уютной тишиной. И все это в минутной доступности от центра. Да и сам особняк не выглядел дешевым, народным. Тут уж Антон Степанович не смог себе отказать.

Как и не смог отказаться от красивого, ухоженного двора. За высоким забором все равно не проглядывались ровные дорожки, небольшой пруд с подсветкой, аллея из туй. В маленьком павильоне у пруда даже жил самый настоящий павлин — особая гордость Антона Степановича. Птицу пришлось везти под покровом ночи, дабы не вызывать лишних вопросов у населения.

В доме было тихо, только со второго этажа доносилась музыка: что-то тяжелое. Значит, проснулась Марийка, четырнадцатилетняя дочь от первого брака. Марийка находилась в том «прекрасном» подростковом возрасте, когда у человека сильно пополняется словарный запас и вырабатывается характер: на любое отцовское слово находится двадцать своих, на любое указание включается режим «сделай по-своему». Антон Степанович с пониманием относился к взрослению дочери, считая, что только так она сможет вырасти не такой тряпкой, какой была ее покойница-мать.

— Марийка! — крикнул он, с трудом опускаясь на пуфик, чтобы расшнуровать ботинки.

Возраст уже не позволял наклоняться так, как раньше, а объемный живот только добавлял проблем. Это все нервная сидячая работа! Инга, вторая жена, периодически намекала, что подарит ему абонемент на фитнес, но Антон Степанович только хмыкал в ответ. В их городке приличного зала нет, а ездить в соседний несколько раз в неделю, как это делает она, он не может себе позволить. Кто же будет дела решать, пока он тягает гантели?

В прошлом году, когда в Лесной только переехала новая учительница, Антон Степанович всерьез раздумывал, не начать ли ему бегать по утрам, как она. Это могло бы стать прекрасным примером для остальных жителей и добавило бы ему несколько очков у электората, заодно с самой учительницей поближе познакомился бы, но быстро отбросил эту идею. Бег по утрам красиво и вдохновляюще смотрится у таких вот молоденьких девиц с длинными ногами, упругой попкой и развевающимся на ветру «хвостом» из русых волос. Они даже потеют красиво. А что будет, если на пробежку выйдет он, мужчина пятидесяти семи лет, с объемным животом и пятнами подмышками уже после спуска по лестнице? Засмеют же. Да и учительница неприступна как Снежная Королева.

Антон Степанович каждый год лично приходил на линейку в единственной в городке школе. Во-первых, там училась его дочь, а во-вторых, он считал своим долгом направить учеников в светлое будущее и показать старому хрычу Макарычу — директору этого богоугодного заведения — кто тут на самом деле хозяин. Вот в прошлом году и приметил новую учительницу, даже пытался привычно познакомиться, но гордая красавица быстро дала понять, что такие знакомства ее не интересуют. Так зыркнула из-под накрашенных ресниц, что Антон Степанович не рискнул повторять попытку. В конце концов, мало ли других, доступных? Да и не нужна ему связь в его же городе, потом сплетен не оберешься. И Инга проведает — съест. Это тебе не бесхребетная Марийкина мамаша, земля ей пухом. Не то чтобы Антон Степанович думал, будто Инга не знает о его саунах с девочками. Но одно дело — одноразовые подружки, другое — постоянная любовница. Да еще под боком.

Мысли Антона Степановича были прерваны спустившейся на первый этаж дочерью. Марийка, подавшаяся в отца огромным ростом и наличием лишнего веса, была еще в пижаме, но уже при боевой раскраске, выглядя на все двадцать лет.

— Ты почему еще не одета? — строго поинтересовался Антон Степанович.

Марийка только презрительно фыркнула.

— Потому что некому заниматься моим воспитанием. Ни отец, ни мачеха дома не ночуют.

Антон Степанович, уже шагнувший в сторону столовой, откуда доносились упоительные запахи свежей яичницы с беконом и тостов с клюквенным джемом, тут же остановился и обернулся к дочери.

— Инга не ночевала дома?

— Не-а!

Марийка обогнала его и первой вошла в столовую, где помощница по хозяйству Анна уже накрывала стол к завтраку. Антон Степанович проследовал за ней, задумчиво покусывая нижнюю губу. Это он мог позволить себе не ночевать дома, ссылаясь на срочные дела и затянувшиеся совещания, но Инге подобное поведение запрещалось, и она об этом прекрасно знала, никогда не позволяя себе нарушать правила.

— Куда она ушла? — поинтересовался он одновременно у дочери и прислуги.

Обе покачали головами, но если Анна — немного виновато, как будто лично не уследила за хозяйкой, то Марийку определенно веселила ситуация.

— Видимо, моя новая мамочка решила взять пример с папочки и тоже найти себе молоденького мужа.

Несносная девчонка! Никакого воспитания! Антон Степанович с силой стукнул кулаком по столу, так что на нем подпрыгнули расставленные тарелки. Анна вздрогнула, и даже Марийка насупилась.

— Ты что себе позволяешь?!

— А что такого? — надулась дочь. — Это же правда. Инка моложе тебя на двадцать четыре года, ты думал, она вечно с тобой будет? Ты небось уже и в постели не тот…

— Молчать! — рявкнул Антон Степанович, вскакивая из-за стола, что с его комплекцией сделать оказалось непросто, пришлось упереться раскрытыми ладонями в столешницу. — Вон в свою комнату! И сотри с лица эту краску, ты не индеец и не проститутка!

Марийка вскочила со стула гораздо резвее, несколько секунд сверлила отца рассерженным взглядом, как будто собиралась что-то сказать, но затем рванула с места, пролетев мимо со скоростью реактивного самолета.

— Ты бы счета проверил, может, она еще и обобрала тебя! — донеслось из прихожей, а по паркету застучали пятки: Марийка поднималась по лестнице.

Антон Степанович опустился обратно на стул, тяжело дыша и прижимая руку к внезапно заколовшему сердцу. Второй рукой он ослабил узел галстука и посмотрел на застывшую столбом Анну.

— Ну, чего стоишь? — рявкнул он, но из-за боли в сердце и усталости от бессонной ночи получилось скорее жалобно. — Клади завтрак.

Анна кивнула и тут же принялась накладывать яичницу из сковороды в тарелку, добавляя побольше бекона, как любил Антон Степанович. Он поморщился, видя скворчащую горку жирного сала с прожилками мяса. Вкусно, зараза, но вредно. Где уж тут за молоденькими учительницами ухлестывать, не помереть бы. И доктор ему все время пеняет, и Инга…

Мысли о жене снова испортили настроение, уже было пошедшее вверх от вида и запаха жареных яиц.

— Инга когда ушла? — хмуро спросил он, уткнувшись в тарелку.

— Вчера еще уехала, — чуть заикаясь, доложила Анна. — До обеда. С тех пор и не возвращалась.

— Куда поехала, сказала?

— Нет. Когда ж она говорила, Антон Степанович? Может быть, в фонд…

— Понятно, — перебил прислугу Антон Степанович, но та не вернулась к плите, а продолжала стоять у стола, нервно сминая край блузки, словно хотела что-то сказать.

— Что еще?

— Павлин ваш…

Антон Степанович поднял голову и уставился на Анну.

— Что с ним?

— Я зашла покормить утром, а он… мертвый.

Вилка выпала из пухлых пальцев мэра, звонко ударившись о край тарелки.

— Ветеринара вызвала?

Анна покачала головой.

— Вы же велели никому не говорить, что у вас павлин есть. Да и без надобности ему ветеринар уже.

Антон Степанович собирался разозлиться, но его перебил звонок телефона, оставшегося в портфеле в прихожей. Анна без лишних напоминаний рванула к выходу из кухни, чтобы полминуты спустя вернуться с портфелем. На экране кнопочного телефона — Антон Степанович так и не смог справиться с новомодными смартфонами, от которых так пищит его дочь — светилось имя Никиты Смолякова, его зама.

— Антон Степанович, у нас ЧП, — непочтительно пропустив приветствие, объявил тот.

Снова кольнуло сердце. Что ж этому проклятому городу не живется-то спокойно? Сведет он его в могилу, того и гляди сведет.

— Что еще? — севшим голосом спросил Антон Степанович, мгновенно забывая и про пропавшую жену, и про счета, которые надо бы поверить, а даже про любимца павлина.

— Лес горит, — объявил Смоляков.

— Где?

— Где-то в районе Клюквенной заводи, точно пока неясно. Масштабы тоже непонятны. Связываемся с райцентром, пусть с вертолетов смотрят. Но с таким ветром огонь быстро разнесется, хлебнем еще горя.

Антон Степанович положил телефон на стол, даже не отключаясь, и с сожалением посмотрел на недоеденную яичницу. Нет, не дадут они ему покоя, никак не дадут!

* * *

Едва ли у человека, способного позвонить другому в половине восьмого утра в середине октября, когда за окном еще толком не рассвело, есть совесть. А уж если ее нет, то накрывать голову подушкой в надежде на то, что проклятый телефон замолчит и даст еще немного поспать, нет никакого смысла, поэтому Максим Васильев вытащил из-под одеяла руку, не глядя схватил с тумбочки мобильный телефон, поднес его к уху и что-то невнятно промычал.

— Я тебя разбудил? — послышался в трубке смутно знакомый голос.

Точнее, голос наверняка очень знакомый, но сонный мозг в отчаянной надежде по-быстрому отделаться от непрошенного абонента отказывался его идентифицировать.

«Нет, я уже успел облиться холодной водой, пробежать десять километров и испечь свежих булочек на завтрак», — мысленно проворчал Максим.

— Угу, — вслух ответил он.

— Ну извини! — безо всякого смущения радостно оповестил все еще не узнанный абонент. — Последние новости не слышал?

— Когда я сплю, я глух и нем.

— Лес горит! Говорят, возле Клюквенной заводи полыхает вовсю.

Максим нехотя стащил одеяло с головы и поморщился от дохнувшего ему в лицо прохладного воздуха: он опять не смог заставить себя встать ночью, чтобы подкинуть дров в печь, отчего та давно погасла, и дом совсем выстыл. Звонивший все еще продолжал болтать, рассказывая, где именно и как сильно горит лес, и Максим наконец узнал его: Дмитрий Стрельников — единственный человек в этом городе, кого он мог назвать своим другом и не покривить при этом душой. Несмотря на внешнюю клоунаду, Дима был до омерзения тактичным человеком и никогда бы не позволил себе разбудить другого в такую рань по несущественному поводу.

Пожар пока не казался Максиму таким поводом, тем более Клюквенная заводь находилась далеко от его дома, и едва ли ему в ближайшее время что-то угрожало. Тем не менее он встал и, завернувшись в одеяло, подошел к окну, поджимая пальцы ног, чтобы не ступать всей ступней на ледяной пол. Если в воздухе только пахло холодом, то на полу он ощущался во всей красе. Сотый раз за семь лет в этом доме Максим подумал, что надо бы купить ковер хотя бы в спальню. Или подсобрать денег и развести по всем комнатам батареи. В ванной стоял электрический котел, греющий воду, а потому можно наладить отопление, но цена радиаторов, умноженная на их необходимое количество, выливалась в приличные деньги, которые всегда требовались на что-то другое.

Его дом стоял на краю города, лес подступал к самому забору, то и дело норовя перешагнуть его, поэтому даже летней ночью из окна почти ничего не было видно, а в середине осени и подавно. Темные силуэты деревьев проступали на фоне медленно светлеющего неба, красно-оранжевого зарева огня отсюда он не увидел.

Вообще пожары в этой местности не были редкостью. Город был окружен лесом, даже несколько дорог из него, и те пролегали через лес, а с западной стороны начинались огромные болота с залежами торфа, поэтому почти каждое лето горели и торфяники, и сам лес, но все же не в середине октября, пусть и выдавшегося на удивление сухим. Порой Максим удивлялся, насколько неприветливой и угрюмой выглядела эта местность, как не любил город своих жителей и как стремился избавиться от них, вычесывая, как блохастая собака.

— Я звонил Семенычу, — тем временем вещал Дима, — он говорит, похоже, поджог. Горит в трех местах. Ночью была сухая гроза, но чтобы в трех местах ударило — маловероятно. Что, кстати, тоже странно. Сухая гроза обычно при очень жаркой погоде, а ночью всего +5 было, заморозки скоро.

Максим вытащил из-под одеяла вторую руку, отчего то скользнуло вниз, обнажая плечи, вытащил защелку и приоткрыл окно. Терпкий запах дыма уже ощущался в воздухе, а к обеду наверняка разнесется по всему городу. Что-то еще показалось ему странным, но что именно, он не мог понять. Снова задвинул щеколду и отошел от окна, теперь уже поставив одну ногу на другую, но теплее от этого не стало.

— Это ведь еще не все, ради чего ты позвонил? — скорее утвердительно, чем вопросительно, произнес Максим, ища взглядом тапки.

— Ага! — снова отозвался Дима, но на этот раз в его голосе сквозили совсем другие нотки: как будто ему не нравилось то, что он должен сейчас сказать.

— Ну? — поторопил его Максим.

— Мы задержали троих подростков в лесу, сейчас допрашиваем, есть вероятность, что они и подожгли. Среди них Алиса Самойлова.

Максим вслух застонал. Алиса Самойлова была лучшей подружкой его пятнадцатилетней дочери Яны. Если Алиса была ночью в лесу, велика вероятность, что там же была и Яна. И даже тот факт, что ровно в десять вечера дочь пожелала ему спокойной ночи и ушла в свою комнату, ничего не значил. Сбежать через окно было не так уж и сложно. А если учесть, что он почти до часу ночи работал в мастерской, она вполне могла выйти незамеченной и через дверь.

Попрощавшись с Димой, Максим стащил со стула потертые джинсы, кажется, привезенные еще из Питера, в которых обычно ходил дома, и собрался выйти из спальни, как вдруг понял, что именно казалось ему странным на улице. Он торопливо вернулся к окну и распахнул одну створку, убеждаясь, что не ошибся: на кусте сирени, росшей у забора, расцвело несколько гроздьев белоснежных цветов.

Как такое может быть в октябре? Сухом, но довольно прохладном! Да и не было вчера ни единого признака того, что куст собирается зацвести. Максим высунулся в окно и дотянулся до ближайшей ветки. Нет, это не обман зрения и не глупая фантазия сонного мозга: в нос ударил ни с чем не сравнимый запах сирени.

Максим снова закрыл окно, вышел из спальни, но вместо комнаты Яны направился в ванную. Необходимо плеснуть в лицо холодной воды, чтобы привести мысли в порядок.

Даже хорошо, что Дима разбудил его, будет правильно приготовить дочери завтрак и отвезти в школу. Если, конечно, она согласится. Обычно Яна соглашалась только в трескучие морозы и проливной дождь, все остальное время считая, что она уже достаточно взрослая и отцу необязательно возить ее в школу. Тем более по вторникам, когда первым уроком у них стояла физкультура, на которую она не ходила из-за врожденного порока сердца.

Яна жила с ним уже пять лет. Точнее, когда-то они все жили вместе, но затем Варя, мать Яны и его жена, забрала дочь и ушла. На то у нее, конечно, были причины, но Максим не любил вспоминать о них: слишком тяжело. Яне тогда было восемь. И ей было десять, когда Максим забрал ее в аэропорту соседнего городка. Маленькую, напуганную, с огромным чемоданом, который она не могла сдвинуть с места несмотря на четыре колеса. Именно такой, маленькой десятилетней девочкой, она до сих пор для него оставалась, хоть он и понимал, что ей давно не десять, она не ребенок. Конечно, ей еще далеко до взрослой девушки, но она уже подросток, со своими требованиями и своим характером. К сожалению, вобравшим все худшее от обоих родителей: его гордость, граничащую с упрямством, и взбалмошность Вари. Впрочем, вполне вероятно, что пройдя переходный возраст, она угомонится. А если уж быть совсем честным, она и сейчас доставляла не так много хлопот.

Раковина в ванной неожиданно оказалась выпачкана чем-то черным. Максим несколько долгих секунд разглядывал пятна, затем потрогал их пальцами, а потом наклонился и понюхал. Пятна пахли перекисью водорода, выдавая краску для волос. Коробочка от краски нашлась здесь же, в мусорном ведре. Максим тяжело вздохнул. Кажется, от его хрупкой блондинки-дочери с прозрачной кожей осталось одно только имя.

Быстро умывшись, он направился к ней в комнату, постучал и осторожно открыл дверь. Над кроватью Яны висела новогодняя гирлянда, которую она использовала вместо ночника, а в кресле у окна сидел огромный плюшевый медвежонок, которого Максим подарил ей на первый день рождения в этом городе. Медвежонок стоил примерно треть его месячного дохода, но он так понравился Яне, которая половину дня провела в слезах от того, что мама не приехала, хотя обещала, и Максим не выдержал. Тогда они оба еще не знали, что мама больше так и не приедет, несмотря на все свои бесконечно даваемые обещания.

Яна спала на кровати, слишком большой и широкой для нее одной, свернувшись клубком и накрывшись не только большим одеялом из лебяжьего пуха, но и толстым шерстяным пледом в красно-оранжевую клетку. Бывшие когда-то почти снежно-белыми, а теперь неровно покрашенные в черный цвет пряди разметались по подушке.

Максим подошел к окну, чтобы проверить, заперта ли щеколда, и зацепился взглядом за небольшой туалетный столик, где, кроме все прочего, теперь лежал маленький тюбик красной помады. Никогда раньше ему не приходило в голову, что стоит, наверное, уже начать выделять дочери несколько больше карманных денег, чтобы хватало и на косметику. Он еще помнил, с каким трудом пережил тот позор, когда мать Алисы однажды выловила его и строгим шепотом сообщила, что его дочь — уже не маленькая девочка, и ему следует контролировать наличие у нее средств гигиены, необходимых всем женщинам. Видя, как он смутился и покраснел, она смягчилась и добавила, что обо всех необходимых вещах просветит девочек сама. Наверное, он потому и не возражал против дружбы Яны с Алисой, как бы ни считал, что последняя плохо влияет на его дочь. Так, по крайней мере, у Яны было кому задать все те вопросы, которые девочки обычно задают матерям.

Да уж, так себе из него вышел отец…

Словно почувствовав чужое присутствие в своей спальне, Яна зашевелилась и села на кровати, сонно потирая глаза.

— Пап? — удивленно протянула она. — Ты что здесь делаешь?

— Проверяю, не выходила ли ты ночью гулять через окно, — честно признался Максим.

Возможно, не слишком правильно было говорить это, но он считал, что учить дочь всегда говорить ему правду следовало, подавая ей такой же пример.

— Что-о? — мгновенно распахнула глаза Яна.

— Стрельников звонил, ночью в лесу поймали несколько подростков, твоя Алиса была среди них. Хочу убедиться, что ты в этот момент спала в своей постели. — И, заметив гневный взгляд дочери, добавил: — Кто-то поджег ночью лес. Если ты была там, мне лучше узнать об этом сейчас.

— Меня там не было.

— Точно?

— Мне показать тебе свои ботинки? Я еще с вечера помыла их и поставила сушиться.

Максим вздохнул.

— Я тебе верю. Просто… волнуюсь. Не хочу, чтобы ты попала в неприятности.

Яна снисходительно улыбнулась.

— Я слишком умная для этого.

Максим еще несколько долгих мгновений разглядывал ее лицо, а затем тоже улыбнулся.

— Ты покрасила волосы?

Она кивнула, почему-то смутившись. И это смущение невероятно обрадовало его: по крайней мере, она все еще не до конца отбилась от рук.

— Мне надоело быть безликой мышью. Правда, получилось не очень.

Максим подошел ближе и зажег лампу на прикроватной тумбочке. Волосы были покрашены пятнами и полосами. Внешностью Яна пошла в мать, но если та предпочитала поддерживать образ блондинки, то дочь, видимо, захотела другого.

— Если тебе теперь нужно немного больше денег, ты можешь мне сказать, — мягко произнес он, приподняв над ее головой одну прядь. — Мне, конечно, не нравится, как разукрашивает себя твоя Алиса, но я понимаю, что ты не хочешь чувствовать себя белой вороной среди друзей.

Яна несколько секунд смотрела на него, а затем рассмеялась.

— Ну, теперь-то уж белой я точно не буду. Приготовишь мне завтрак?

— Конечно.

Максим немного неловко погладил дочь по голове и направился к выходу. Лишь когда за ним закрылась дверь, Яна облегченно выдохнула. Слава богу, отец не стал проверять ее ботинки. Она ни минуты не верила в то, что лес действительно подожгли ее друзья, но наверняка не знала, поскольку ушла раньше всех, еще двух часов не было. Но попробуй докажи это отцу. А если он увидит грязь на ее ботинках, в жизни ей больше не поверит. Как хорошо, что она всегда обыгрывала его в покер, обыграла и в этот раз.

Глава 2

Ровно в 7.55, как и каждый будний день, Элиза переступила порог школы. Она приходила всегда в одно и то же время вне зависимости от того, был у нее первый урок или нет. Сегодня его не было, однако работы с документами, журналами и тетрадями учителям всегда хватает, а она, в отличие от коллег, домой ничего не брала. Дома у нее были другие заботы. Завистники шептались, что у «англичанки» просто мало нагрузки, попробовала бы она со всем справляться в школе, если бы вела математику или русский язык, но Элиза точно знала, что все дело в правильном распределении времени. Она не отвлекалась на бесконечные чаепития, не мыла кости физруку, который вчера ушел домой с химичкой, не обсуждала новую прическу завуча, поэтому успевала сделать работу там, где ее нужно делать.

Этому ее с детства приучили родители-спортсмены. Отец был успешным биатлонистом, мама — лыжницей. С пеленок ее день был подчинен строгому графику, все делалось по расписанию. Саму ее с шести лет отдали в секцию синхронного плавания, поэтому спортивный режим и ей был не чужд, хоть и отчаянно не соответствовал характеру.

В глубине души Элиза любила свободу. Хотела вставать тогда, когда выспалась, ложиться, когда слипаются глаза. Однажды собрать рюкзак и рвануть в путешествие, никому не сказав, куда уехала и когда вернется. Стоять на вершине самой высокой горы и смотреть вниз, на расстилающиеся перед ней бескрайние поля, усыпанные цветами. Вдыхать полной грудью свежий воздух, кричать во все горло, зная, что никто не услышит, позволять ветру взметать вверх распущенные волосы. Быть свободной.

Но каждый раз, когда она представляла себе эту картину, все заканчивалось одинаково: в ее мысли врывался проклятый огонь. И вот она уже смотрела на горящую траву, на едкий дым, устилающий долину внизу. На вспыхивающие как свечки тела животных и птиц. И эта картина внезапно приносила еще большее удовольствие. Это пугало Элизу, пугало по-настоящему, поэтому она никогда не сопротивлялась желанию родителей втиснуть ее в узкие рамки расписаний и правил. Без удовольствия, но она соблюдала их. Сорвалась лишь один раз, когда родители внезапно погибли под лавиной.

К тому времени с профессиональным спортом она завязала. К сожалению, генетический материал в данном случае дал сбой, и хорошей пловчихи из нее не вышло. Она продолжала каждый день ходить в бассейн, но уже исключительно для себя, училась в лингвистическом университете, и без строгих родителей, контролирующих ее расписание, дала слабину. Ничем хорошим это не закончилось, и когда перед ней встал выбор: в тюрьму, могилу или в этот город, она без колебаний выбрала город.

В учительской стоял такой гвалт, который бывает не в каждом классе. Детей в школе еще почти не было, зато учителя собрались в полном составе.

— А я вам говорю, что не могла Самойлова это сделать! — с жаром доказывала кому-то Елена Петровна, учительница физики. Кому именно, Элиза не видела: глубоко беременная двойней Елена Петровна полностью закрывала собеседника.

— Откуда вам знать, Леночка, — раздался из угла скрипучий голос трудовика. — Современная молодежь и не на такое способна.

— Потому что я хорошо знаю ее мать! Добрейшей души человек, мухи не обидит!

— Так ведь никто и не утверждает, что это сделала Самойлова-старшая, — насмешливо заявила со своего места Оксана Валерьевна, преподавательница музыки. — А Алиска, я вам скажу, и не на такое способна. Та еще оторва.

— Доброе утро! — перебила спор Элиза, входя в кабинет и закрывая за собой дверь.

Весь учительский состав тут же повернулся к ней, хотя обычно большинство коллег ограничивались лишь прохладным «Доброе» в ответ.

— Лизонька, вы уже слышали наши последний новости?

Элиза кивнула, в этот раз умудрившись даже не поморщиться. «Лизу» она прощала только старому трудовику, и то потому что он порой путался даже в собственном имени. Чего еще ожидать от старика, восьмидесятилетие которого в прошлом году отмечала вся школа? Остальные еще в первую неделю ее работы запомнили, что зовут ее Элизой, хотя она и слышала презрительное «Лизка» за спиной. Впрочем, это было еще не самое обидное прозвище, а Элиза давно научилась на них не обижаться. Если тебе плюют в спину, значит, ты впереди, как любил говорить ее отец.

— Если вы о лесном пожаре, Георгий Дормидонтович, то слышала, — ответила она, проходя к большому шкафу, чтобы повесить верхнюю одежду.

Конечно же, она слышала. Не было ни одного шанса не услышать. В городке тянула только одна местная радиостанция, глухой лес забивал все остальное, и та с самого рассвета вещала о пожаре. Элиза и предпочла бы не слышать, поскольку любое упоминание об огне причиняло ей почти физическую боль, но деться от новостей было некуда. Запах, учуянный ею на пробежке, не был галлюцинацией после ночного кошмара.

— Полиция задержала нескольких подростков в лесу этой ночью, — доложила Оксана Валерьевна. — Алиса Самойлова среди них. Как думаете, могла она участвовать в поджоге?

Элиза не сразу поняла, что вопрос обращен к ней. Лишь повесив пальто в шкаф и обернувшись, она увидела, что коллеги смотрят на нее.

— Откуда мне знать? — удивилась она.

Вопрос на самом деле показался ей странным. Алиса Самойлова училась в десятом «А», где Элиза два раза в неделю вела английский, да иногда захаживала на факультатив за компанию с лучшей подругой Яной Васильевой. Больше они нигде не пересекались, и едва ли Элиза могла быть той, кто знает Алису лучше других.

— Ну, — Оксана Валерьевна пожала плечами, — ученики вас любят и доверяют вам.

— Если вас на самом деле интересует мое мнение, то пока полиция этого не доказала, Алиса не может быть виноватой.

Оксана Валерьевна только фыркнула. Похожие звуки издали еще несколько человек, к Элизе тут же потеряли интерес, и она смогла спокойно продолжить переобуваться, однако следующие слова коллег заставил ее напрячься и начать снимать ботинки гораздо медленнее, прислушиваясь к тому, что они говорили.

— Все это напоминает девяносто шестой год, — сказал Георгий Дормидонтович. — Тогда тоже лес горел страшно. Больше недели горел, пол-Березовки выгорело.

— Это не в девяносто шестом было, а в девяносто третьем, — возразила ему Светлана Михайловна. — Я тогда только-только сюда работать пришла.

Элиза, наверное, и решилась бы спросить, о каком пожаре они говорят, если бы ее не опередила Елена Петровна, которая тоже приехала в этот город позже и пожара не застала:

— О каком пожаре вы говорите? — с жаждой настоящей сплетницы поинтересовалась она.

— Так вот я и говорю, — повторил Георгий Дормидонтович, — в девяносто шестом году…

— В девяносто третьем! — не унималась Светлана Михайловна. Старую «русичку» не так-то просто было сбить с толку.

Георгий Дормидонтович снисходительно закивал.

— Ну хорошо, пусть будет в девяносто третьем. — В его глазах, обращенных к коллегам, читалась явная насмешка. Светлана Михайловна недовольно поджала губы, но ничего на этот тон отвечать не стала, и дальше рассказ полился без остановок. — Лето на дворе стояло, сухое, жаркое. В Корнелях несколько домов сгорело, власти даже запретили костры жечь, хотя у нас и так всегда опасались этого дела, лес же рядом, торфяники — страшно. И однажды вечером пришла весть: загорелся лес! Сначала думали, то ли костер кто-то разжег, то ли просто папиросу бросил. Их же учишь, учишь, а порой взрослые хуже малых. Но вскоре разобрались, что от дома все началось. Прямо на окраине леса барак стоял старый, три семьи там жили. Две спаслись, а одна сгорела.

— Три человека, — вставила Светлана Михайловна. — Мать, отец и маленькая дочь. Годика три девочке было. Возможно, с их квартиры все и началось.

— Шесть ей было, а не три, — поправил Георгий Дормидонтович. — В школу пошла бы уже осенью. И началось не с квартиры, а с чердака. Огонь так разошелся, что еще пять домов сгорело, леса прилично выгорело. Только через неделю потушили. Весь город в дыму был, кто мог — уехал, пока не выветрилось. У нас же здесь от сквозняков все защищено.

Георгий Дормидонтович вздохнул и мечтательно прикрыл глаза, как будто вспоминая. Уже едва ли пожар, скорее, времена своей молодости.

Лишь когда его голос стих, Элиза поняла, что все это время почти не дышала. Она не слышала раньше эту историю, хотя жила в городке уже больше года. Как всегда, любое упоминание об огне заставило сердце биться чаще и жадно вслушиваться в слова. Это походило на своеобразный гипноз: и слушать страшно, и не слушать невозможно.

— Да уж, огонь — самая страшная из стихий, — тяжело вздохнула учительница биологии Анастасия Павловна. — Ничего живого после себя не оставляет, ничего живого в себе не несет. В воде, в воздухе, в земле — везде есть жизнь, и только в огне нет ничего, кроме смерти.

Элиза не сразу сообразила, что звук, заставивший ее вздрогнуть, издал выпавший из ее же рук ботинок. Она торопливо запихнула в шкаф уличную обувь и, ни на кого больше не глядя, поторопилась к двери, где нос к носу столкнулась с как раз вошедшей Ариной: той самой химичкой, которую обсуждали в учительской всю последнюю неделю.

— Ой, Элиза! — воскликнула та. — Хорошо, что я тебя застала. Тебя Колченогая к себе зовет.

Элиза кивнула, почти не расслышав ее слов, протиснулась мимо коллеги и почти бегом бросилась по коридору.

* * *

Кабинет завуча по учебно-воспитательной работе Колчановой Людмилы Арсентьевны по прозвищу Колченогая представлял собой весьма необычное зрелище. Начать следует с того, что располагался он на первом этаже школы, в то время как вся остальная администрация предпочла занять кабинеты на втором этаже, и выходил окнами прямо на школьное крыльцо. Это позволяло Колченогой отслеживать опаздывающих на занятия учеников и учителей, чтобы в конце дня устроить им выволочку. Злые языки поговаривали, что для этих целей у нее была специальная тетрадка, куда она тщательно записывала каждую мелочь, хотя на самом деле Людмила Арсентьевна всего-навсего обладала прекрасной памятью и не нуждалась в записях.

Сам кабинет имел компактные размеры. В центре стоял потрепанный письменный стол, на котором всегда царил идеальный порядок, подчеркивающий строгость своей хозяйки. Любой, кто видел этот стол, понимал: с Колченогой шутки плохи. Даже когда она составляла расписание уроков на четверть (кошмар любого завуча по учебно-воспитательной работе), перед ней лежал только большой белый лист ватмана и карандаш, что еще раз подтверждало ее удивительную память и отсутствие необходимости пользоваться пометками. В обычные же дни на столе, кроме телефона и ежедневника, ничего не было. Колченогая не пользовалась даже компьютером. Директор сначала пытался настоять на этом, но затем махнул рукой, принимая от нее единственной записки и отчеты, составленные от руки.

Прозвище свое Людмила Арсентьевна получила не только благодаря фамилии. В еще довольно молодом возрасте она начала сильно толстеть, но не совсем обычным способом: вес набирала только нижняя часть тела. А врожденная аномалия позвоночника сделала так, что к своим шестидесяти годам она приобрела форму неправильной груши: массивная нижняя часть тела немного отходила назад, а тонкая верхняя — вперед. Из-за этого походка напоминала походку утки: завуч шла, покачивая широким задом из стороны в сторону и прихрамывая на обе ноги.

Колченогая никогда не была замужем, не имела детей и искренне ненавидела и учениц, и учительниц, особенно молодых и красивых. Впрочем, те отвечали ей взаимностью. И если ученицы встречались с ней в лучшем случае раз в неделю, поскольку вела Колченогая мало кому нужную географию, то учительницам доставалось по полной программе.

Больше всего из школьного коллектива Колченогая ненавидела двух преподавателей: Екатерину Андреевну, преподававшую математику и имевшую на свою беду мужа и троих малолетних детей уже в двадцатисемилетнем возрасте, и учительницу английского языка Елизавету Николаевну. У второй хоть и не было ни мужа, ни детей в ее двадцать шесть, зато она обладала длинными ногами, точеной фигурой, тонкими чертами лица, большими зелеными глазами и крайне привлекательным лицом в целом. Всем тем, чего Колченогая не могла простить ни одной женщине.

Сама Элиза Колченогую никогда не боялась. На все ее выпады отвечала отстраненно-вежливо, не грубила в ответ, но и не заискивала. С первого же дня в школе она поняла, что расположения завуча ей не добиться, смирилась с этим спустя ровно полторы минуты и все слова пропускала мимо себя, не погружаясь в них. Это она умела хорошо, тренировалась много лет.

И тем удивительнее оказалось сегодняшнее утро, когда она, выпив залпом почти полбутылки воды, которую всегда носила в сумочке, постучала в дверь завуча.

— Проходите, Елизавета Николаевна, — почти приветливо улыбнулась Колченогая.

Сразу было заметно, что эти тонкие губы не привыкли улыбаться, поэтому походили на двух ядовитых змей, сложившихся таким причудливым образом, что нечаянно напомнили улыбку, но чуть зазеваешься — укусят. Одета завуч была как всегда в длинную черную юбку и такую же блузку. Аккуратно уложенные в старомодную халу волосы тоже выкрашены в черный цвет. Впрочем, иногда Элиза думала, что в этом городе рано или поздно все становятся похожи на ведьм. Темные, мрачные, вечно всем недовольные. Она вполне допускала, что если останется здесь на несколько десятков лет, и сама станет такой же.

— Чай, кофе? — предложила Колченогая.

Элиза удивленно подняла бровь. Подобное гостеприимство было не в стиле завуча. Разве что ее маразм перешел на следующий уровень и к чаю прилагался цианистый калий. Она отрицательно покачала головой, чувствуя на себе пристальный взгляд Колченогой и втайне ожидая очередного замечания ее стилю одежды. Элиза не позволяла себе надевать в школу ни джинсы, ни юбки выше колена, но завуча это никогда не останавливало. То ее юбка была слишком узкой, подчеркивая бедра, то каблуки слишком высокими, то блузка чересчур открывала грудь.

— Спасибо, я завтракала, — ответила Элиза, садясь на стул. — Что-то случилось?

Прежде, чем ответить, Колченогая все же открыла буфет и вытащила оттуда две чашки из своего «парадного» сервиза, чем удивила Элизу еще сильнее. Об этом сервизе по школе ходили целый легенды. О его существовании все знали только от уборщицы Нади, вживую никто не видел. Завуч всегда пила чай из серой щербатой чашки, в которой раньше подавали напитки ученикам в школьной столовой, а уж посетителям своим никогда ничего не предлагала.

Разлив по двум нарядным чашкам светло-рыжий чай, Колченогая поставила одну перед Элизой, вторую взяла себе и села напротив.

— У нас ведь беда, Елизавета Николаевна, — с притворным вздохом начала она.

Элиза внимательно посмотрела на нее, не притронувшись к чашке. Интуиция подсказывала ей, что Колченогая имеет в виду вовсе не лесной пожар, о котором, казалось, говорит уже весь город. Тон завуча ясно давал понять, что беда эта ее нисколько не трогает. Скорее вызывает сплошное злорадство. Однако чай из парадных чашек говорил, что произошло нечто неординарное.

— Что случилось? — повторила Элиза.

Завуч вздохнула.

— Марина Петровна наша, кажется, снова сорвалась. Наверное, придется уволить.

Элиза даже не удивилась. Марина Петровна Соболева, одна из двух школьных учительниц русского языка и литературы, была запойной алкоголичкой, которую по непонятной причине покрывал весь школьный коллектив. На Элизин взгляд уволить ее следовало еще тогда, когда она позволила себе явиться на урок десятого класса в состоянии полной невменяемости, но вместо этого ее отвели в подсобку, уложили спать, а детям сказали, что ей нездоровится. Как будто кто-то из них в это поверил.

Все прошедшее лето Соболева проходила лечение от алкоголизма и в сентябре явилась на работу, полностью «завязавшей». Элиза никогда не верила в то, что она не сорвется. Алкоголики, как и курильщики, никогда не бывают бывшими, она это хорошо знала. И вот не прошло и двух месяцев…

— А зачем вы сообщаете это мне? — не поняла она, едва сдержав «вам нужно мое разрешение?» Колченогая подобных выходок не прощала.

— Уроки русского языка и литературы крайне важны для учеников. А в середине учебного года очень сложно найти учителя, вы же понимаете, какая у нас складывается ситуация.

Элиза понимала. И даже понимала, почему вызвали ее. Колченогой нужно раскидать образовавшиеся часы на всех учителей, и она — одна из подходящих. Она вела только английский язык и, по сути, была одной из самых свободных учительниц в школе, чем вызывала неизменную зависть среди более загруженных коллег. Но правда состояла в том, что ей вовсе не нужна была дополнительная нагрузка. Она в совершенстве знала четыре языка, и работа в школе составляла не самый большой процент ее дохода. Гораздо бо́льшие деньги приносили занятия репетиторством по Скайпу. Благо в последнее время этот способ обучения набирал обороты, и занятия можно было вести даже из такой задницы мира, как их городок. Если брать дополнительные уроки в школе, придется отказываться от кого-то из учеников. Но самое главное — нарушать привычное расписание.

— Понимаю, — кивнула она, делая вид, что не прочла между строк того, что последует дальше.

— Определенную часть нагрузки взяла на себя Светлана Михайловна, — продолжила Колченогая, — но вы ведь понимаете, что русский язык — это не география, которая у классов раз в неделю, на одного учителя много не повесишь.

— Понимаю, — снова кивнула Лиза.

— Еще мы вызвали Маргариту Филипповну.

Маргарита Филипповна Поликарпова преподавала в школе без малого тридцать пять лет и лишь год назад была торжественно отправлена на пенсию.

— Но она пенсионерка и сердечница, не потянет все классы Марины Петровны. Это и так бо́льшая часть нагрузки. И все же у нас остались еще некоторые классы.

Колченогая снова замолчала, пристально глядя на Элизу. Наверное, ждала, что та сейчас сама предложит свою кандидатуру. Элиза тоже молчала.

— Я боюсь, вам придется взять как минимум два класса, — наконец закончила завуч.

— Это совершенно исключено, — все так же ровно ответила Элиза. И хоть голос ей удавалось контролировать, ладони пришлось зажать в коленях.

— Только на время, пока мы не найдем замену Марине Петровне. Естественно, за дополнительную оплату.

— Я не нуждаюсь в деньгах.

То, что сказала это зря, Элиза поняла, еще не успев закрыть рот. Она ведь уже давно знала, что в этом городке не стоит кичиться своим материальным положением. Даже мэр отчаянно и бесполезно пытался сделать вид, что он гораздо беднее, чем есть на самом деле, уж ей-то, простой учительнице, и вовсе следовало держать рот на замке. Весь городок жил за счет одного лесоперерабатывающего завода, который устарел уже тогда, когда был построен, а потому большую часть года приносил одни убытки. Людям только несколько лет назад перестали задерживать зарплаты, но даже регулярные, они все равно оставались скромными. Кто мог — держал огород. Впрочем, сама Элиза считала, что дело вовсе не в этом. Просто такой уж был тут народ: все сидят в дерьме, и ты сиди, ишь, чего удумала, уроки по Скайпу дает, деньги лопатой гребет, еще и напоказ выставляет. И это они еще не знали про родительскую квартиру в Праге, сдача которой тоже приносит неплохой доход.

Элиза не выставляла свое финансовое положение больше, чем было необходимо. Она не носила серьги с бриллиантами, жила в обычной двухкомнатной квартире в старом деревянном доме и не парковала под окнами Мазератти. Но все же существовал тот уровень комфорта, которым она жертвовать не собиралась даже в угоду жителям городка: в ее квартире был современный ремонт, дорогая бытовая техника, летом она ездила отдыхать, раз в две недели посещала салон красоты в соседнем городе и носила исключительно хорошие фирменные вещи. И все же презрительное «калоша» иногда летело ей в спину. Ее родители были родом из этого города, но еще в юности уехали в областной центр, а в середине девяностых их пригласили в Чехию. Хорошие спортсмены были нарасхват. Вернувшись сюда, Элиза сразу получила прозвище «чешка», несмотря на идеальный русский в своей речи. А уж вслед за «чешкой» появилась и «калоша». Преимущественно от женщин. Мужчины-то провожали ее совсем другими взглядами и словами.

— И все же вам придется взять дополнительные уроки, — холодно заметила Колченогая. Она уже поняла, что по-доброму с Элизой не договорится, несмотря ни на улыбки, ни на чай из парадных чашек.

— Я преподаю английский, а не русский, — предприняла последнюю попытку Элиза. — И у меня факультатив.

— Факультатив можно и отменить. И вы лингвист. Справляетесь с английским, справитесь и с русским. В конце концов, вы же русская. Даже учительница истории взяла себе несколько уроков. В общем, на вас десятый «А». Изучите его расписание.

Колченогая недвусмысленно посмотрела на нее, давая понять, что дальше можно не возражать. Элиза кивнула, радуясь уже хотя бы тому, что на нее повесили один класс, а не два, как собирались сначала. Тем более десятый «А» ей нравился.

— И еще кое-что, — голос Колченогой изменился, в нем проступил гораздо более привычный арктический холод, и Элиза поняла, что дальше последует что-то не слишком приятное. Хотя куда уж более?

— Что?

Колченогая вытащила из ящика стола какой-то снимок и положила его на стол. Элиза мгновенно узнала и себя, и место, где фотография была сделана. В субботу они с Викой и Катей, ее подругами, ездили в соседний город в клуб. Порой они позволяли себе подобные вылазки, чтобы отдохнуть и расслабиться, выпить по коктейлю, немного потанцевать и пофлиртовать с мужчинами. В их городке было всего одно подобное заведение, и то давно облюбовали лица на десяток лет их младше.

Элизе не казалось это чем-то предосудительным. Она не валялась пьяной под забором, не танцевала у шеста полуголой и не целовалась на виду у всех с незнакомыми мужчинами. Но Колченогая видела это в несколько другом свете.

— Я ведь уже говорила вам о недопустимости подобного поведения, — голосом, которому мог бы позавидовать февральский мороз, заметила она. — Вы ведь преподаватель! На вас смотрят дети!

— И что плохого они увидели? — Элиза недоуменно подняла бровь, еще сильнее сжимая коленями ладони. В тот вечер на ней было даже не платье, к длине которого можно было бы придраться, а джинсы и футболка, причем не самого откровенного покроя, а в руках она держала бокал с «Маргаритой». Никакого яркого макияжа, Элиза всегда красилась строго, подчеркивая тонкие черты лица, никакой вызывающей одежды и текилы рядом. — Это во-первых. А во-вторых, если дети видят меня в час ночи в ночном клубе в соседнем городе, вам не кажется, что это проблемы их родителей, а не мои?

Колченогая задохнулась от возмущения, некрасиво открыла рот, но так ничего и не смогла сказать.

— Я могу идти? — холодно осведомилась Элиза. — Мне нужно подготовиться к уроку и взять в библиотеке учебник русского языка для десятого класса, я не имею ни малейшего представления, что там изучают дети.

— Идите, — зло бросила Колченогая.

Элиза поднялась из-за стола и, не глядя больше на завуча, вышла из кабинета, но вместо того, чтобы пойти к себе, почти бегом бросилась в туалет. Ладони жгло огнем, кожа на них покраснела и вспузырилась, как бывало всегда, когда приходилось сдерживать в себе сильные эмоции, не имея возможности сбросить напряжение.

Ей повезло — в туалете никого не было. Элиза резко повернула кран с холодной водой и подставила руки под ледяную струю. Боль постепенно стихала, исчезали отвратительные пузыри, но кожа все еще оставалась красной. К вечеру на ней появятся шрамы от ожогов, а к утру все исчезнет. Если бы не эта удивительная способность ее тела к регенерации после самых страшных ожогов, она была бы одним сплошным шрамом.

Все еще не вынимая руки из-под воды, Элиза прислонилась лбом к холодной поверхности зеркала и наконец позволила себе заплакать. В подсобке лежала косметичка, она еще успеет привести себя в порядок ко второму уроку.

Глава 3

Большой сарай за домом Максим переоборудовал в мастерскую еще в то лето, когда забрал Яну в аэропорту соседнего города Алексеевска. На это ушли все отложенные деньги и даже пришлось брать кредит, за который он расплатился только год назад, зато теперь здесь можно работать до двадцатиградусных морозов, а в доме не пахло краской и лаком.

Семь лет назад он остался без работы и семьи и переехал в этот город, чтобы начать жизнь заново. У него не было здесь ни родных, ни знакомых. Он просто открыл карту и ткнул в первое попавшееся место. Продал комнату в коммуналке, в которую переехал после развода с Варей, купил билет в один конец и с единственной сумкой с одеждой вышел из самолета в Алексеевске. Денег за комнату в Санкт-Петербурге хватило на целый дом в Лесном, еще и прилично осталось. Дом был небольшим, походил на обычный деревенский, без ванной и приличной кухни, с удобствами на улице, но первое время Максим обходился и этим, лишь после переезда Яны достроив и обустроив его по-другому.

В Санкт-Петербурге он работал следователем. Ему даже казалось, что он любил свою работу, но в последнее время все больше в этом сомневался: если бы действительно любил, наверное, скучал бы? Но он не скучал.

В Лесном первые два месяца он просто отдыхал. Устранял мелкие недочеты по дому, приводил в порядок запущенный двор, заготавливал дрова на зиму. А главное — много спал. Однако долго сидеть без работы он все равно не мог, поэтому и вернулся к своей давней детской мечте: изготавливать деревянную мебель. Уроки труда были его любимыми в школе, а от отца-математика достался талант к проектированию в голове и на бумаге самых сложных чертежей. Отвел для мастерской свободную комнату, ездил в Алексеевск к парочке мастеров, готовых за определенную плату поделиться знаниями и опытом. Смотрел ролики в интернете, закупал необходимые инструменты и материалы. В городке, построенном вокруг лесоперерабатывающего завода, где у каждого третьего была во дворе своя пилорама, проблем с материалом не возникало. Со временем у него появились постоянные поставщики, в надежности которых он не сомневался.

Начинал с малого: шкатулки, табуретки, этажерки. Брал недорого, работал быстро. Появились первые клиенты. Выполнять большие заказы ему было не за чем, да и негде. И только после переезда Яны пришлось расширяться.

Первым делом Максим достроил небольшое помещение под ванную, пробил скважину, купил котел. Теперь в доме была горячая вода, а в туалет не приходилось выходить на улицу. Правда, пристройку пришлось делать по единственной стене, где не было окон, поэтому вход в ванную находился прямо в гостиной, куда, впрочем, открывались и все остальные двери. Эту комнату и гостиной-то назвать язык поворачивался с трудом. Когда-то она выполняла роль проходной кухни. Здесь стояла печь, которую Максим переделал под камин, а также вынес сюда диван и телевизор. Привел в порядок большую веранду, часть которой утеплил и переделал под удобную и практичную кухню. Комнату, где раньше была мастерская, отдал Яне. Саму же мастерскую вынес в сарай, заодно увеличил и модернизировал. Тогда и пришлось взять приличный кредит, но мэр лично поспособствовал тому, чтобы он не был грабительским. Антон Степанович Подгородцев всегда и везде искал выгоду если не материальную, то моральную — точно. Поддержка малого бизнеса человека, приехавшего в их городок из мегаполиса, принесла ему немало баллов в глазах простого народа.

Кредит Максим выплатил год назад; заказы росли, и иногда он всерьез подумывал о том, чтобы взять помощника из местных. Сам не знал, что останавливало: не то не был уверен в добросовестности последних, не то просто не желал впускать кого-то в свой мир и свое дело. Странная особенность: он никогда ни к кому не ревновал свою бывшую жену, но мысль о том, что кто-то будет касаться его инструментов и воплощать в жизнь его задумки, была ему противна. Но, наверное, рано или поздно придется. Через три года Яна закончит школу, и нужно бы иметь к тому времени какой-то запас денег, чтобы оплатить ее дальнейшую учебу. Думать о том, что дочь уедет от него, пока не хотелось, но он понимал, что будущего здесь у нее нет. Не то чтобы Максим себя считал старым в свои тридцать шесть, но морально был готов остаться здесь навсегда, а вот молодой девушке в этом городе делать нечего. Он одновременно хотел и не хотел, чтобы она вернулась в Санкт-Петербург. С одной стороны, там живут его родители, Яна не останется одна в огромном городе, с другой — сам он не хотел туда даже приезжать. И еще больше его огорчало то, что Яна пару раз заводила с ним разговор на тему своего будущего. И это будущее его не радовало. Девочка, вопреки всем доводам, хотела пойти по его стопам и стать следователем. Стоило ей только заикнуться об этом, Максим начинал злиться, и она замолкала. Но он знал, что дочь не отказывается от этой идеи.

С самого утра, отправив Яну в школу, Максим засел в мастерской. Большой сарай делился на три помещения: в одном мебель собиралась, в другом сохла после покраски и нанесения лака; была еще маленькая подсобка, которую Яна называла «Дизайнерской». В ней посередине стоял большой стол, на котором Максим расчерчивал будущий заказ. Не так давно ресторатор из Алексеевска решил открыть в их городке небольшой ресторан, поэтому Максим получил заказ на мебель для него. Столы, которые все равно будут накрыты скатертями, ресторатор купит в магазине, так получалось дешевле, зато резные стулья и буфет для посуды хотел оригинальные. Буфет Максим и чертил этим утром, включив погромче радио в надежде на интересную передачу, но то с самого утра вещало только об одном: лесном пожаре. Причем то, что говорил взволнованный голос диктора, было правдой только наполовину. Максим знал от Димы, что справиться с огнем не удалось, сильный ветер никак не утихал, от чего площадь пожара только увеличивалась, но городу пока ничего не угрожало. Диктор же нес полную ахинею о том, что ядовитые пары (откуда только?) уже заполонили город, жители то тут, то там находят мертвых птиц, а некоторые пернатые падают едва ли не на голову прохожим. Максим даже не удивится, если к вечеру из обеих аптек городка исчезнут все медицинские маски.

Он раздраженно выключил радио, переключив старенький музыкальный центр на проигрыш стоявшего в нем диска. Небольшую комнатку тут же залили лирические звуки скрипки. Вальс «Муки любви» Крейслера, исполнитель — Алена Васильева. Мировая знаменитость, талантливейшая скрипачка. И младшая сестра Максима. Он любил ставить ее диски, когда работал. Звуки скрипки отвлекали от посторонних мыслей и настраивали на нужный лад.

Вот и сейчас Максим с головой ушел в работу, а потому не сразу услышал въехавшую во двор машину. Лишь когда рядом с приоткрытым окном хлопнула дверца, он оторвался от чертежей. Взглянул на часы, гадая, кто мог приехать к нему в час дня, но затем отложил в сторону карандаш и вышел на порог мастерской. К его удивлению, во дворе стоял черный джип самого Антона Степановича Подгородцева. Машину мэра в городе знали все. Подгородцев — крупный, уже начавший лысеть мужчина пятидесяти лет с объемным животом — в это момент как раз с интересом оглядывался по сторонам.

Он всегда появлялся на людях исключительно в хорошо сшитом костюме и до блеска начищенной обуви, однако вместо брюк и пиджака сейчас на нем были джинсы и теплый пуловер. Такая одежда прибавляла ему несколько лет и килограммов и превращала в обычного стареющего мужчину. Хотя, вполне возможно, дело было не в одежде, а в крайне напряженном выражении лица и глубокой складке между бровями. Интересно, почему он не в мэрии в разгар рабочего дня?

Увидев Максима, Подгородцев тут же направился к нему.

— Максим Александрович, добрый день! — он первым протянул ему руку, которую Максим, еще не оправившись от удивления, пожал.

— Добрый день.

Что здесь нужно мэру? Они встречались всего один раз, когда тот перед журналистами на камеру вещал о том, как он рад, что в их город приезжают и начинают здесь свое дело жители крупных городов. Максиму тогда показалось, что речь мэру писал кто-то из помощников, а сам он даже не знает, как зовут этого приехавшего. И уж точно Максим не думал, что мэр в курсе, где он живет.

— Нам нужно поговорить кое о чем очень важном, — объявил Подгородцев, и Максим внезапно понял, что разговор будет не только важным, но и секретным. Только этим он мог объяснить такой внезапный визит главы города. Но о чем может быть этот разговор, не мог даже предположить.

— Проходите, — он кивнул на дом, но Подгородцев покачал головой.

— Давайте поговорим здесь, — он показал на мастерскую, наверное, не подобрав правильного слова для того, чтобы дать ей название: со стороны она выглядела обычным сараем. — Не хочу сильно отвлекать вас от работы. Заодно посмотрю, как вы устроились.

Максим пожал плечами, посторонившись, чтобы Подгородцев мог пройти. Тот вошел, не скрывая любопытного взгляда, хотя Максиму и казалось, что его мысли заняты чем-то другим. Прошелся вдоль выстроившихся в ряд двенадцати стульев, которые уже были готовы и дожидались своей очереди на покраску, потрогал рукой лежащие возле другой стены заготовки для следующей партии.

— Ну что ж, вижу, вы потратили деньги с толком, Максим Александрович, — резюмировал Подгородцев. — Я не прогадал, поставив на вас. Местные не смогли бы сделать из старого сарая такую, не побоюсь этого слова, мастерскую. Не хотите расшириться? Я выбью для вас кредит, может быть, под приличное производство мест на десять. Возглавите его.

— Спасибо, мне пока хватает этого. Что-то случилось, Антон Степанович? — осторожно поинтересовался Максим, решив не ходить вокруг да около. — Вы ведь не мастерскую мою приехали смотреть?

— Случилось, — мэр кивнул, затем наконец отошел от болванок и посмотрел на него, сцепив руки перед собой в замок. Максим с удивлением заметил, что он нервно перебирает пальцами, как будто волнуется. — Первым делом я попрошу вас, чтобы этот разговор остался между нами.

Максим кивнул, удивившись еще сильнее.

— Вы знакомы с моей женой?

Едва ли во всем городе нашелся бы человек, который не знал жену мэра. Инга Подгородцева была младше своего мужа лет на тридцать и обладала поистине удивительной красотой. Медно-рыжие натуральные волосы, спадающие идеальными локонами до самого пояса, большие желто-зеленые глаза пантеры, ровный контур губ, бронзовая кожа, тонкие запястья, грудь третьего размера, бесконечные ноги — все это наверняка являлось в эротических снах не одному мужчине в городе. Инга смотрела на жителей городка с баннеров, рекламных вывесок и больших билбордов. Она занималась благотворительностью, помогала алкоголикам и наркоманам попасть на реабилитацию, бомжам обрести хотя бы временное пристанище, организовывала поездки в детские дома и даже лично спонсировала стройку приюта для животных — невиданное дело в таких провинциальных городах.

В общем, Инга Подгородцева была намного ближе к народу, чем ее муж.

— Лично не доводилось, — осторожно ответил Максим. — Но, конечно же, я много раз видел ее по телевизору и в газетах.

Подгородцев важно кивнул, словно такого ответа ему было достаточно.

— Дело в том, что… — Он на секунду замялся, собираясь с мыслями. — Инга пропала.

— Что вы имеете в виду? — переспросил Максим, прекрасно зная, что часто люди подразумевают под этим абсолютно разные вещи.

— Вчера утром она взяла машину и уехала. Домой до сих пор не вернулась, ее мобильный телефон не отвечает.

Максим надолго замолчал. Не думает же Подгородцев, что его жена каким-то образом оказалась у него? Нет, наверное, если бы вдруг по какой-то нелепой случайности это пришло ему в голову, он захотел бы осмотреть дом, а не мастерскую. Потому что в самых смелых фантазиях представить Ингу своей любовницей Максим еще мог, но вот помощницей — уже никак.

— При чем здесь я? — спросил он.

— Я хочу, чтобы вы тихо занялись ее поисками. Лично. Без огласки, — огорошил его Подгородцев.

Максим подумал, что ослышался.

— Что?

— Я хочу, чтобы вы занялись ее поисками, — повторил мэр и прежде, чем Максим смог еще что-то спросить или возразить, сцепил руки в замок теперь уже за спиной и продолжил: — Я знаю, что вы бывший следователь. Вы закончили школу милиции, несколько лет работали оперативником, затем получили высшее юридическое образование и стали следователем. Я навел о вас справки сразу, как только вы переехали сюда, но мне не было до этого никакого дела. Хотите работать столяром — ваше право. Но сейчас мне нужна ваша помощь.

— Простите, но вам лучше обратиться к следователю вашего города, — твердо заявил Максим. — Раз вы наводили обо мне справки, вы должны знать, что я давно уволился и пропавшими людьми не занимаюсь. И даже когда работал, был не слишком хорошим профессионалом.

— Ваши коллеги о вас другого мнения.

Максим гневно прищурился. Одно дело просто наводить справки о новом в городе человеке, другое — узнавать о нем у бывших коллег.

— В том, что случилось, вашей вины нет, — продолжил Подгородцев, то ли не видя, то ли не желая видеть гнева собеседника. — Вы были хорошим следователем и наверняка им остались. Я прошу у вас сущую мелочь: найти мою жену, не афишируя поисков. За эту непыльную работенку я щедро заплачу, и в будущем вы сможете рассчитывать на мою благосклонность.

Максим, конечно, понимал, почему мэр не хочет просить об этом полицию. Если Инга Подгородцева обнаружится где-нибудь в чужой постели, будет лучше, если об этом узнает только он, посторонний по сути человек, а не весь город. Заниматься поисками не хотелось, но ссориться с мэром — не хотелось еще больше. В конце концов, ничего особенного от него не требуется.

— Вы звонили ее родителям или подругам? — все еще попытался увернуться он. — Может быть, она осталась у кого-то из них, просто забыла предупредить?

— Ее мать давно умерла, отец, насколько мне известно, бросил их, когда Инга была ребенком. У двух ближайших подруг ее тоже нет.

— Дадите мне их контакты? Они могут что-то знать хотя бы о том, куда направлялась ваша жена.

— Безусловно. — На лице Подгородцева промелькнуло что-то вроде одобрения. — Все, что вам понадобится.

— Тогда вы позволите задать вам еще несколько вопросов? — поинтересовался Максим, давая окончательно понять, что согласен.

— Спрашивайте.

— Ваша жена вчера не говорила, куда едет?

— Нет, меня не было дома. Я вернулся сегодня утром, был занят делами. Мария, моя дочь, сказала, что Инга уехала накануне в одиннадцать утра и с тех пор не возвращалась.

— Чем она занималась в последнее время?

— Да как обычно, — мэр пожал плечами, — детские дома, приюты, алкоголики. Никаких новых дел, насколько мне известно. Я не особенно вникал. Эту часть общественной жизни обеспечивает она, я ей за это благодарен. У меня хватает других забот, вы же понимаете. Наш завод на грани банкротства, а если его закроют, бо́льшая часть города останется без работы. У нас совсем нет денег на ремонт дорог, а по ним скоро можно будет проехать исключительно на тракторах…

— У вашей жены… — Максим замолчал, стараясь подобрать наиболее деликатные слова. — Не было причин уехать насовсем?

— Что вы имеете в виду? — Подгородцев нахмурился.

«Как будто ты не понял», — мысленно поморщился Максим.

— Какие у вас отношения? Вы не ругались?

— У нас прекрасный брак! — отчеканил мэр. — У моей жены не было поводов сбегать от меня, если вы это имеете в виду!

Именно это Максим и имел в виду. И более того, он понимал, что едва ли мэр скажет ему правду, даже если его брак далек от идеала. Об этом в том числе лучше спросить у близких подруг Инги. Женщины любят посплетничать, особенно если их более успешные подруги оказываются не такими уж успешными, и за фасадом прекрасного брака скрываются серьезные проблемы.

— Хорошо, я займусь поисками вашей жены, — заверил он. — Запишите мне, пожалуйста, контакты ее подруг и марку и номер ее машины.

Мэр смерил его таким взглядом, как будто он должен был это знать и так, но ничего не сказал, лишь молча кивнув.

— Если вам будет нужна еще какая-то информация, звоните в любое время, — Подгородцев протянул ему свою визитку. — И я надеюсь, первые данные не заставят себя долго ждать.

Максим мельком оглянулся на выстроившиеся в ряд стулья и похвалил себя за привычку не тянуть до последнего, а работать наперед: несколько дней запаса у него есть. Теперь главное, чтобы Инга Подгородцева нашлась быстро и безболезненно.

* * *

Урок русского языка у десятого «А» выпал уже на сегодняшний день и стоял шестым в расписании. Элиза не успела к нему подготовиться, поскольку «форточек» у нее не было, а заниматься посторонними делами на своих занятиях не считала возможным. Все перемены она проводила в подсобке, закрывшись на замок, чтобы никто не вошел без стука и не увидел, как она держит руки в миске с ледяной водой. На сегодняшний вечер у нее запланирована традиционная встреча с подругами в кафе, и к этому времени следовало привести себя в порядок. Едва ли Катя что-то заметит, а вот от профессионального взгляда Вики ожоги не скроешь: та работала медсестрой в ожоговом отделении.

Ладони все еще оставались красными, но уже без волдырей и почти без корок. Элиза решила вопреки своим правилам уйти домой сразу после уроков, чтобы иметь возможность полежать в холодной ванне и привести в порядок нервную систему. Сейчас, когда внутри продолжали бушевать эмоции, ей не вывести следы ожогов до конца, поскольку стоило отвлечься, как появлялись новые. Конечно, в таком случае придется взять стопку тетрадей домой, но это меньшее из двух зол. Расписание уже сломано, с последствиями лучше разбираться за запертой дверью своей квартиры.

А вечером еще предстоит подумать над тем, как сохранить и всех интернетовских учеников, и факультатив по чешскому языку. Родители переехали в Чехию, когда ей было пять. Получили гражданство, чтобы выступать за сборную, поэтому было оно и у Элизы. Правда, чаще всего там ее называли Элишкой, но она понимала, что требовать этого здесь точно не стоит. Не ненавистная Лиза — и то хорошо. Жизни в России Элиза не помнила, но русский язык знала хорошо, потому что отец за пятнадцать лет чешский в совершенстве так и не одолел, дома требовал говорить исключительно по-русски. Отказываться сейчас от факультатива даже временно Элиза не хотела: где еще она могла поговорить на родном и любимом языке? Факультатив был общим для всех классов, поэтому там собирались и малыши-пятиклашки, изучающие язык для общего развития, и будущие выпускники, которые собирались поступать в чешские университеты. По крайней мере, пробовать. Всего приходило обычно десять-двенадцать человек. Колченогой поначалу не нравилась такая сборная солянка, она утверждала, что деление по возрастам в школе необходимо, но Элиза пошла к директору, убедительно доказав, что эта самая «солянка» только подружит и скрепит детей. Директор возражать не стал, и вскоре все убедились, что Элиза была права. Старшие дети привыкли помогать малышам, и никому теперь не позволяли их обижать. Хотя едва ли Колчанова Людмила Арсентьевна когда-нибудь признает это вслух.

Галдеж десятого «А» Элиза услышала еще до того, как вошла в кабинет. Звонок прозвенел больше минуты назад, но дети и не думали успокаиваться. Впрочем, они редко сидели тихо даже когда в кабинете находилась Марина Петровна. Кабинет Элизы находился рядом, всего лишь через маленькую подсобку, которую они делили с Соболевой на двоих, поэтому она всегда слышала, что происходит у той на уроках.

Дети не замолчали и тогда, когда Элиза открыла дверь и вошла. Они ее даже не заметили. Все взгляды были обращены в противоположную сторону, где на первой парте стоял Артур Михайлов и громко вещал:

— И ровно в полночь выходит он — призрак! В черном плаще с кровавым подбоем, шаркающей походкой проходит он по сгоревшим развалинам!

Парочка самых пугливых девчонок взвизгнула, кокетливо спрятавшись за стоящих рядом парней. Элиза только хмыкнула. Артур был мальчиком умным, начитанным, писал рассказы и даже печатался в Алексеевской газете. Наверняка и «Мастера и Маргариту» любил, не зря же цитировал почти дословно. А глупые одноклассницы и рады держать за руку мальчиков. Пятнадцать лет, возраст такой. Элиза хорошо помнила себя в эти годы. Родителям и тренерам с трудом удавалось сдерживать ее характер.

— Останавливается на пороге почерневшего дома, — продолжал заливаться соловьем Артур, понизив голос, — оглядывается, — он медленно осмотрел жмущихся друг к другу одноклассников, наклонившись к ним чуть ближе, — и если увидит тебя — смерть!

В классе повисла полная тишина. Несколько долгих секунд ребята молчали, затаив дыхание, а затем с задней парты раздался голос Вани Петрухина, двоечника и задиры:

— Да что ты гонишь, Миха! Нет там никакого призрака.

Артур выпрямился и улыбнулся.

— А ты сходи, проверь.

— И схожу! — Петрухин поднялся из-за парты. — Кто со мной? — Он точно так же, как минутой раньше Артур, посмотрел на друзей. — Кто не ссыкло?

Смелых, как ни странно, не находилось. Даже сам Артур молчал. Элиза усмехнулась, не торопясь обозначать свое присутствие. Как она и думала, первой руку подняла Алиса Самойлова.

— Ну, я не ссыкло, и чего? С тобой пойти, чтобы ты в штаны не наложил?

Дети нестройно засмеялись, но под гневным взглядом Петрухина быстро замолчали.

— Чтобы убедится, что нет там никакого призрака. Миха врет, как всегда. Писатель хренов.

— Пошли, — Алиса пожала плечами. — Ян, ты с нами?

И прежде, чем отличница Яна Васильева, по непонятной для Элизы причине тянувшаяся к двоечникам и хулиганам, согласится на подобную авантюру, она с силой захлопнула дверь, заставив всех учеников повернуться к ней. Те даже не думали занимать свои места, удивленными взглядами провожая Элизу, пока она шла от двери к учительскому столу.

— Я буду вам благодарна, Артур, если вы все-таки слезете с парты, — на ходу проговорила она.

Тот мгновенно спрыгнул со стола и направился к своему месту. Другие ученики тоже нехотя стали расходиться.

— Елизавета Николаевна, а вы кабинет не попутали? — наконец поинтересовался Петрухин. — У нас типа русский ща.

— Я знаю, — кивнула Элиза, положив журнал на стол и повернувшись к классу. — И с сегодняшнего дня его буду вести у вас я.

Дети снова удивленно переглянулись.

— А где Марина Петровна? — осторожно спросила Надя Валюшкина.

— По семейным обстоятельствам ей пришлось временно взять отпуск.

— Да забухала она, — со знанием дела рассмеялся Петрухин.

На это Элизе нечего было возразить. Подтверждать его версию было бы непедагогично, но и врать детям она привычки не имела. Поэтому она просто поправила очки в черной оправе, хотя они и так сидели идеально, опустилась на стул и открыла учебник, который видела впервые в жизни.

— Давайте начнем урок.

Дети тут же притихли, но Петрухин не собирался сдаваться просто так.

— Елизавета Николаевна, а вы в призраков верите?

Элиза приподняла брови.

— Я никогда их не видела, — заметила она, улыбнувшись уголком губ. — Но и Юпитер я тоже никогда не видела, однако его существование не вызывает у меня сомнений.

Класс загудел.

— Михайлов утверждает, будто на пожарище за городом, ну, там, где двадцать лет назад несколько домов сгорело, по ночам бродит призрак, — доложила Алиса. — Мы хотим проверить.

Прошло несколько секунд, прежде чем Элизе удалось совладать со вспыхнувшим внутри пламенем. Край учебника, на котором все еще лежала ее рука, мгновенно почернел, и ей пришлось торопливо убрать руку, пока никто ничего не заметил.

Сговорились они все сегодня, что ли? Других тем нет, кроме пожаров?

Она медленно выдохнула, пытаясь привести себя в состояние равновесия.

— Я очень сильно не советую вам что-либо проверять, — строго сказала Элиза. Голос, к ее удовлетворению, прозвучал ровно. — Вам всем еще нет шестнадцати, а значит, находиться на улице после десяти вечера без родителей запрещено. Не стоит сейчас нарушать запрет мэра. Особенно это касается вас, Алиса.

Девушка тут же стушевалась и поторопилась открыть учебник. Элиза удовлетворенно кивнула, скользнула взглядом по притихшим ребятам, на мгновение задержавшись на Яне Васильевой. Светлые еще вчера волосы сегодня неожиданно оказались темными. В ярком электрическом освещении были хорошо заметны проплешины, где краска легла неровно, а то и вовсе не взялась. Однако ничего спрашивать Элиза не стала. Уж точно не при всем классе.

Урок пошел своим чередом, хоть и не так резво, как уроки английского. К тем она всегда готовилась, хорошо знала материал, умела интересно его подать. А с русским знакома не была. Одно дело — говорить на языке, другое — уметь ему научить. Для начала вообще пришлось выяснять, что дети сейчас проходят. Однако особых проблем у нее не возникло. Ученики любили ее, десятый «А» — особенно, а она уважала их, единственная из всего преподавательского состава не «тыкала» им, считая, что они уже достаточно взрослые для более вежливого обращения. В конце концов, она сама старше них всего на одиннадцать лет.

И лишь когда прозвенел звонок на перемену, она снова посмотрела на Яну.

— Все свободны. Не забудьте, что завтра английский и у нас аудирование. Яна, останьтесь, пожалуйста.

Яна послушно подошла ближе, но ничего не спросила, Элиза тоже ждала, пока за последним учеником закроется дверь.

— Я слышала, вы собираетесь с Алисой и Иваном ночью прогуляться на сгоревшую окраину?

Яна, может быть, и покрасила волосы в темный цвет, но кожа по-прежнему оставалась прозрачно-белой, тонкой, как пергаментная бумага, через которую просвечивались сосуды, а потому щеки густо залил румянец. Она потупила взгляд в пол и промолчала. Элиза и не требовала ответа.

— Я не стану, как Алисе, напоминать вам о недопустимости подобного поведения, думаю, вы и сами это понимаете. Надеюсь, примете правильное решение.

Яна снова промолчала.

— Вы покрасили волосы? Зачем?

Она пожала плечами.

— Все красятся.

— Кто вас красил?

Яна покраснела еще гуще.

— Сама.

— Родители были против?

— Мама с нами не живет, а папа едва ли сделал бы это лучше.

Элиза вздохнула. Спрашивать, почему она не попросила о помощи лучшую подругу, не имело смысла. Алиса, которая даже мусор не выносила без макияжа в свои пятнадцать, наверняка и подтолкнула Яну к этому… эксперименту.

— Сегодня вечером я занята, а завтра приходите ко мне, — внезапно предложила Элиза. — Посмотрим, что можно исправить.

Яна удивленно подняла на нее взгляд, и Элизе показалось, что она судорожно ищет причину отказаться, но то ли так и не нашла, то ли все же поняла, что это хороший выход.

— Спасибо вам.

Элиза улыбнулась.

— Вот и отлично. Тогда завтра в пять. Держите адрес. — Она протянула Яне лист из блокнота.

Девушка взяла его, и лишь по ее удивленно расширившимся глазам Элиза поняла, какую глупость совершила: Яна увидела ее ладони.

— Что у вас с руками?

Элиза с трудом заставила себя не спрятать руки в коленях, а спокойно положить их на стол.

— Схватила горячий чайник, — соврала она. — Совсем забыла, что он уже закипел.

Она видела, что Яна не поверила. Кто в здравом уме будет брать чайник не за ручку, а за стенки? И тем не менее, ничего другого в голову ей не пришло.

— Хотите, я завтра принесу вам мазь? — предложила Яна. — У нас есть хорошая, немецкая. Папина сестра прислала, когда я вылила на себя кружку кипятка.

Никакая мазь Элизе была не нужна, ее тело отлично справляется с такими травмами самостоятельно, но она ответила, что будет благодарна. Когда за Яной наконец закрылась дверь, Элиза торопливо скинула в пакет стопку тетрадей, схватила журнал и направилась в учительскую, чтобы забрать одежду и уйти из школы. Утро, когда ей сломали планы и нарушили расписание, казалось как минимум прошлогодним.

* * *

Виктория Архипова, одна из двух лучших подруг Инги Подгородцевой, даже не знала о том, что Инга исчезла. Точнее, утром ей звонил Подгородцев, спрашивал, не ночевала ли Инга у нее. Вика ответила отрицательно (подруга ведь ни о чем таком не просила), положила трубку и забыла о звонке. День обещал быть насыщенным, работа в ожоговом отделении, где она трудилась медсестрой, никогда не заканчивалась, поэтому думать о посторонних вещах ей было некогда.

Вика как раз метеором носилась по отделению, снимая капельницы тем, кому расставила их раньше, делая обеденные уколы, все это записывая в журнал и болтая с коллегой, которая неторопливо катила тележку от палаты к палате, раздавая таблетки, когда в кармане короткой медицинской куртки снова зазвонил мобильный телефон.

— Да! — бросила Вика в трубку, прижимая ту к уху плечом, и даже не посмотрев на имя абонента.

— Виктория?

Голос в трубке принадлежал мужчине и был Вике совершенно точно не знаком. Она выпрямилась и взяла телефон поудобнее, продолжая второй рукой сматывать тонкую трубку капельницы, только что снятую с пациента.

— Да, я.

— Добрый день, меня зовут Максим Васильев.

Имя Вике тоже ничего не говорило, но невидимый абонент назвал ее по имени, значит, звонит именно ей. Только бы не рекламный агент. В последнее время проклятые спамеры добрались даже до их маленького городка, который, казалось, если и не застыл в прошлом веке, то определенно отставал по развитию от крупных мегаполисов. Что Вике только ни предлагали! И бесплатные обследования, и сеансы массажа, и кредиты «здесь и сейчас», и даже, черт возьми, лечение импотенции! Правда, тогда Вика сильно простудилась, говорила басом, и, возможно, абонент на другом конце провода решил, что перепутал Викторию с Виктором.

— Я звоню вам по деликатному вопросу, — продолжал тем временем Васильев, кто бы это ни был. — Сегодня утром ко мне обратился Антон Степанович Подгородцев с просьбой разыскать его жену.

— Инку? — глупо переспросила Вика, и тут же выругалась на себя: конечно, Инку, кого же еще? Мэр, слава богу, гарем пока не устроил, хотя Инка и проболталась как-то, что знает о его любовницах. Но все же любовницы — не жены. — А она что, пропала?

Тут Вика как раз вспомнила о звонке Подгородцева и только сейчас поняла всю его странность.

— Инга вчера утром уехала в неизвестном направлении и домой пока не вернулась, — подтвердил Васильев. — Антон Степанович говорит, что вы ее не видели. Но как ближайшая подруга, может быть, знаете, куда она направлялась?

— В Алексеевск. — Вика наконец свернула капельницу, сняла объемный флакон и вместе с ним направилась в процедурный кабинет, чтобы поговорить спокойно. Бегая по отделению, она так запыхалась, что никак не могла привести дыхание в норму. Из-за этого чертового пожара ей все время не хватало воздуха, того и гляди обострится астма, которой она страдала с детства. — У них с мужем скоро пятилетие свадьбы, она хотела купить ему подарок.

— А какие магазины она собиралась посетить, не знаете?

— Точно нет, но могу назвать вам пару-тройку, где она обычно покупала подарки для Подгородцева.

— Буду вам благодарен.

Вика перечислила названия магазинов, куда ее подруга обычно заходила. Подгородцев, будучи в некотором роде снобом, предпочитал вещи дорогие и качественные, а таких даже в довольно крупном Алексеевске было не так и много.

Васильев некоторое время молчал, наверное, записывая адреса, а затем снова спросил:

— Виктория, были ли у Инги мотивы уйти от мужа?

Вика хмыкнула.

— Мотивы, может, и были, но вот уйти она едва ли ушла бы.

— Почему?

— А куда ей идти? Инка — бывшая модель, только характер у нее не тот, чтобы чего-то добиться. Она пару лет в Москве выдержала и сбежала, а здесь у нас с модельными агентствами не очень. Да и возраст у нее для этой профессии пенсионный. А другого образования нет. Подгородцев для нее как туз. От таких не уходят. Ой… — Вика осеклась, осознав, что откровенничает с совершенно незнакомым человеком. — А вы из полиции? — запоздало уточнила она.

Вдруг он журналист? И завтра в местной газете появится статья о чете Подгородцевых с откровениями из «достоверных источников»? А если еще и имя этого источника укажут, ей лучше сразу бежать из города. Вот так всегда, язык мой, как говорится, враг мой. Мыслительный процесс у Вики никогда за ним не поспевал. Она была особой суетливой, всегда чем-то занятой, редко — только одним делом, когда уж тут думать?

Васильев приглушенно рассмеялся.

— Нет. Но не волнуйтесь, все, что вы сказали, останется между нами. Даже Антон Степанович об этом не узнает.

Вика облегченно выдохнула. Конечно, мог и соврать, но она почему-то была уверена, что он не лгал.

— У меня к вам встречная просьба: тоже сохранить в тайне мой звонок. Сами понимаете, Инга может найтись где угодно. Будет лучше, если о ее исчезновении не станет известно широкой общественности.

— Да, конечно! — закивала Вика, теперь уже точно убедившись, что Васильев не журналист.

До конца смены она не переставала думать об этом странном звонке. Даже сама пару раз набирала номер Инги, но телефон оставался выключен. Куда она могла деться?

Инга Подгородцева, в девичестве Веселкина, была старше Вики на шесть лет. Возможно, и не сложилось бы у них никогда никакой дружбы, если бы их семьи не жили по соседству. Мама растила Вику одна, родила ее от женатого любовника, который не собирался уходить из семьи, а потому помогать с ребенком было некому. Ее собственные родители умерли еще до рождения внучки. Инга, к тому времени уже школьница, часто приходила к соседке, приглядывала за маленькой Викой, а затем стала брать ее с собой в компании друзей. Конечно, дети постарше не воспринимали ее всерьез, зато ее удобно было отправлять по всяким мелким поручениям, чем они и пользовались. Когда Вике было одиннадцать, Инга уехала покорять Москву. В университет не поступила, работала где придется, пока яркую девушку с красивой фигурой не заметило одно модельное агентство. Инга проработала моделью два года, а затем сбежала из Москвы. Как-то за бокалом вина она призналась Вике, что такого гадюшника, как модельное агентство, не видела никогда в жизни. Инга была не из тех, кто готов прогрызать себе дорогу к успеху, растаптывая конкуренток изящными каблуками дорогих туфлей, поэтому растоптали ее.

К тому времени в родном городе друзей у Инги не осталось. Кто-то уехал, кто-то умер, кто-то просто не желал с ней общаться. Ее отец ушел из семьи и уехал в другой регион, когда она была еще ребенком, мать тоже скончалась где-то через пару месяцев после ее возвращения из Москвы. Осталась одна только Вика, которая так и не обзавелась собственной семьей, получила среднее медицинское образование и работала в больнице медсестрой. Они возобновили дружбу, и та не закончилась даже тогда, когда Инга вышла замуж за мэра города. У того как раз вышел срок траура по скончавшейся после долгой болезни жене, и он был готов к новому браку. С падчерицей у Инги отношения не сложились, но Вика была уверена, что и это не могло стать поводом для побега. Если Инга действительно пропала, значит, что-то случилось.

После смены Вика быстро приняла душ, поправила макияж и помчалась в кафе, где по вторникам всегда встречалась с еще двумя подругами: Элизой и Катей. С Катей они вместе выросли, учились в одном классе, но по-настоящему подружились только в Алексеевске, где на двоих снимали квартиру во время учебы. Элиза же влилась в их небольшую компанию совсем недавно. Почти сразу после Нового года на площади внезапно вспыхнула украшенная дешевыми гирляндами елка, пострадали несколько человек, Элиза в том числе. Ее, как и других, привезли в ожоговое отделение. Вика сама не знала, чем ее зацепила молчаливая пациентка, которая лежала в одиночной платной палате и которую за все четыре дня стационара не навестил ни один человек. Возможно, просто стало ее жалко. Вика не замечала нежелания общаться, пропускала мимо ушей откровенную грубость, но ей удалось однажды разговорить, а потом и вовсе расшевелить Элизу. Так она и узнала, что та переехала в их город меньше года назад и получила работу в школе. Сначала Элизу приходилось вытаскивать в кафе почти силой, но затем она и сама стала напоминать подругам о встрече. Элиза была повернутой на всякого рода расписаниях и планах, поэтому, раз внеся встречу в кафе в свой ежедневник, она приходила каждый вторник.

Элиза, никогда в жизни никуда не опаздывавшая, уже ждала ее в кафе за привычным столиком: он находился чуть в стороне от основного потока, поэтому никто не ходил мимо и не слушал их разговоры. Правда, и официанты сюда заглядывали редко, но они уже давно изучили вкус всех трех подружек, а потому в лишнем визите не было нужды.

Катя еще не пришла. Вот кто любитель всегда и везде опоздать!

— Привет, дорогая! — Вика чмокнула Элизу в щеку, бросив сумочку на пустой стул и с удивлением отмечая, что сегодня Элиза выглядит не так идеально, как всегда: у белой блузки чуть-чуть испачкан чернилами рукав, по шее спускается выбившаяся из тугого пучка прядь русых волос, а помада на губах почти полностью стерлась.

— Выглядишь не очень, — заметила Вика.

Элиза подняла на нее уставший взгляд и улыбнулась уголком губ.

— Кто еще скажет тебе правду, как не лучшая подруга?

Вика рассмеялась, знаком давая понять проходящему мимо официанту, что ей как обычно.

— Что случилось?

— Ничего особенного, — Элиза вздохнула и принялась помешивать ложечкой кофе. — Одна учительница ушла в запой, на всех раскинули ее классы. Мне достались уроки русского языка и литературы, представляешь? Нет, я хорошо его знаю, и говорю без акцента, но это пять дополнительных уроков в неделю!

Вика сочувственно вздохнула. Она прекрасно знала, что для подруги значат лишние пять уроков. Пять внеочередных изменений в расписании. Для Элизы это была почти катастрофа. Рядом с чашкой кофе уже стояла бутылка негазированной воды. Элиза имела странную особенность: она всегда пила много воды, когда нервничала.

— А кто запил? Не Марина Соболева?

— Ты с ней знакома? — удивилась Элиза.

— Мельком. Видела ее пару раз у Тамары. Томка жаловалась, что она часто в запои уходит.

Это было не совсем правдой: Марину Соболеву Вика знала с детства. Как, впрочем, и половину жителей этого городка. С тех пор, как повзрослели, близко они не общались, поэтому Вика считала, что имеет право говорить, будто знакома с ней только через Тамару.

— У Тамары? — переспросила Элиза.

— Самойловой. Та еще мать Тереза, вечно всем помогает. Ее дочь вроде у тебя учится. Алиса.

Элиза кивнула.

— Видимо, в этот раз помощь опоздала. Начальство серьезно настроено ее уволить.

— Жаль, — вздохнула Вика, — людям нужно давать второй шанс.

— Второй — может быть, — согласилась Элиза, — но это уже сто двадцать второй. Алкоголикам не место в школе.

На щеках Вики вспыхнул яркий румянец. Она поняла, что это был укол и в ее адрес. Вика давно и прочно была влюблена в мужчину, который также имел проблемы с алкоголем, и Элиза не упускала случая напомнить, что она думает по этому поводу. Но что Элиза знает об этом? Она младше на целый год, ей всего двадцать шесть, всегда была любима в семье, никогда не чувствовала себя ненужной. Родители ее обожали, мужчины провожают взглядом, но ей хорошо одной, она не нуждается в постоянном спутнике жизни. Легко заводит романы на одну ночь и не жалеет, когда утром они заканчиваются.

Вика была другой. Своего отца она видела очень редко. Они всегда жили с мамой вдвоем, а отец приходил только на выходные, и то далеко не каждые. Лет до пяти Вика не задавала вопросов, искренне считая, что так и должно быть. И лишь став чуть постарше, осознала, что это неправильно. Еще через несколько недель она задала вопрос, которого так боятся все матери-одиночки.

В отличие от большинства женщин, Викина мама не стала врать дочери о доблестном летчике-испытателе. Да и как тут соврешь, когда «летчик-испытатель» иногда является и даже приносит дочери мелкие подарки, деньги на которые смог урвать из семейного бюджета. Она сразу рассказала Вике о том, что у ее отца есть другая семья. И даже другая дочь, всего на два месяца старше самой Вики. К которой он приходит каждый день, а не только иногда на выходные, которую каждый вечер укладывает спать, читает ей сказки на ночь и носит на руках, когда у нее что-то болит. Мама не стеснялась в выражениях, Вика до сих пор помнила тот страстный монолог, заставивший ее рыдать всю следующую ночь в подушку. Новость о том, что у папы есть другая девочка, которую он любит гораздо больше нее самой, казалась ей странной, несправедливой, неправильной. Ведь она такая хорошая, прилежная, послушная, как ее можно не любить? О том, что папа ее не любит, она догадалась сразу, ведь если бы любил, жил бы с ними. Мама особо и не пыталась опровергнуть эту ее догадку.

С тех пор Вика болезненно жаждала любви, особенно от мужчин. Костя, пусть и выпивает иногда, ее любит. Дарит цветы по праздникам, приносит продукты, когда она болеет. Это главное.

Возможно, именно поэтому Вика и не отвернулась от Инги, когда та приехала из Москвы. Понимала, каково ей: остаться одной, без семьи, друзей, мужа. Вспомнив об Инге, Вика вновь взглянула на телефон, который с самого начала положила перед собой на стол, хотя обычно подруги старались не доставать их во время встреч.

— Ждешь звонка? — тут же спросила Элиза.

Вика кивнула.

— Скорее, жду смс о том, что абонент появился в сети. — И, не давая Элизе задать следующий вопрос, уточнила: — Это не Костя.

По взлетевшим вверх красиво подведенным бровям Вика поняла, что Элиза подумала именно о нем.

— А кто?

— Инка Подгородцева вчера пропала. Уехала утром в Алексеевск, и с тех пор тишина.

— Подгородцева? — Элиза нахмурилась. — Жена мэра?

— Ага.

— Я видела ее вчера после обеда.

Вика вскинула голову и удивленно посмотрела на подругу.

— Где?

— На Заболотной дороге. Она уже возвращалась в город, мы встретились как раз на самом узком месте, едва разъехались.

— На Заболотной? — Вика нахмурилась и потерла лоб. Что Инга могла делать на Заболотной? Дорога узкая, плохая, местные предпочитали ею не пользоваться. Только вот такие, как Элиза, кому чем меньше людей вокруг, тем лучше. И у кого большая машина с хорошей проходимостью, потому что застрять там проще простого, а потом несколько километров идти по лесу пешком за помощью. Впрочем, у Инки как раз такая машина. — Надо позвонить, сказать, — пробормотала Вика, уже набирая номер Васильева. — Пусть посмотрит там. Вдруг она где-то застряла?

— Подгородцеву?

— Нет, — Вика мотнула головой. — Мужик какой-то, он по поручению Подгородцева Инку искал. То ли из полиции, то ли что-то такое… Алло, Максим? — спросила она в трубку, потому что на том конце как раз ответили. — Это Виктория. Я по поводу Инги.

Глава 4

— Да, она была у нас вчера, — высокая молодая женщина с длинными, выкрашенными в желтовато-белый цвет волосами, профессионально улыбнулась. — Она заказывала для мужа зажим для галстука и запонки и приехала забрать их.

— А во сколько это было?

Девушка наморщила высокий лоб и чуть закусила губу.

— Около четырех, наверное, на часы я не смотрела. Я уже пришла с обеда, но до сдачи смены было еще далеко. Так что часа три-четыре. Но скорее четыре.

— Как вам показалось, она выглядела обычно?

— Что вы имеете в виду?

— Она не была напуганной? Взволнованной? Может быть, с кем-то говорила по телефону?

Ровные белые зубы снова поймали в плен нижнюю губу, и Максим внезапно подумал, что если она делает так каждый раз, когда думает, а обручального кольца на пальце так и нет, то думает она не очень часто. Выглядело это весьма и весьма сексуально.

— Нет, — наконец твердо заявила девушка. — Кажется, все было как обычно. Она очень вежливая и красивая, всегда уверена в себе и улыбчива. Вчера все было так же. Попросила показать ей заказ, затем красиво упаковать его, расплатилась и пожелала хорошего дня. Ничего необычного.

Поблагодарив разговорчивую девушку, Максим попрощался и вышел на улицу. Это был третий, последний магазин из названных Викторией Архиповой, и только в нем ему повезло, что казалось немного странным. Он больше не следователь, никакого удостоверения у него нет, просто пришел незнакомый человек, начал задавать вопросы о клиентах. И ему ответили. Если откровенность Архиповой можно было списать на обычную любовь к сплетням, то эта блондинка его удивила: она ведь профессионал, как может давать сведения о клиентах посторонним людям? Впрочем, на что-то такое Максим и рассчитывал, иначе какой смысл был бы ехать в Алексеевск? Он давно заметил, что люди в маленьких городах более доверчивы и словоохотливы, чем в мегаполисах. Алексеевск не был таким крохотным, как Лесной, но и до крупных городов ему было далеко.

Звонок Виктории застал Максима в тот момент, когда он уже подходил к машине.

— На Заболотной дороге? — удивился он, когда Виктория рассказала ему о вчерашней встрече ее подруги с Ингой. — А где именно?

Заболотная дорога имела несколько ответвлений, поэтому важно было знать, не могла ли Инга потом куда-то свернуть или же ехала по ней до самого города. Он слышал, как Виктория задала этот вопрос кому-то, наверное, той самой подруге, а затем в трубке что-то зашуршало, и ему ответил уже другой, незнакомый голос:

— Добрый день, это я видела Ингу вчера. — Голос показался Максиму очень необычным: бархатный, тягучий, он напоминал сладкую патоку, но при этом был так хорошо поставлен, как будто его обладательница работала по меньшей мере диктором на телевидении. Если от отца ему достались способности к математике и чертежам, то от матери — музыкальный слух. Что-то еще отличало этот голос от других женских голосов, но Максим никак не мог понять, что именно. — Это было уже почти у самого города, там есть такое узкое место, где двум машинам не разминуться. Вы его узнаете, мне пришлось выехать за пределы дороги, чтобы пропустить Ингу. Наверное, остались следы, там редко ездят.

— А в котором часу это было?

Девушка на другом конце провода на секунду замолчала, вспоминая, и Максим вдруг ясно осознал, что она губу закусывать не стала бы.

— В четверть девятого.

Это сходилось с показаниями продавщицы из магазина. Если Инга забрала подарок около четырех часов, где-то пообедала или посетила еще несколько магазинов и только потом отправилась домой, то, учитывая отдаленность Заболотной дороги и ее отвратительное состояние, к городу как раз добралась в начале девятого. А значит, ему следовало поехать тем же маршрутом.

Еще несколько лет назад, когда Максим только переехал сюда, в Лесной можно было попасть по трем дорогам. Все они поддерживались в более или менее сносном состоянии, периодически обслуживались коммунальными службами и имели весьма приятный вид. Когда в бюджете закончились деньги, мэр негласно решил оставить только Главную дорогу. Южная, пролегавшая по самому центру болота, пришла в негодность очень быстро, по ней уже нельзя было проехать ни на машине, ни на мотоцикле. Ходили только грибники и собиратели ягод и нередко возвращались, вымокнув по пояс. Заболотная дорога еще кое-как существовала, но пользовались ею счастливые обладатели внедорожников, и то крайне редко. Она была гораздо длиннее и у́же. И тем не менее Инга по какой-то причине выбрала именно ее. В голову пришло два варианта: либо она хотела с кем-то встретиться без свидетелей, поэтому выбрала дорогу, по которой никто никогда не ездит, либо ей нужно было навестить кого-то в той части города, к которой она ведет. Будучи уверенной в своем автомобиле, Инга запросто могла решить сэкономить время и поехать сразу туда, минуя центр Лесного.

Машина Максима была хоть и не такой новой и дорогой, как у жены мэра, но проходимость имела хорошую, поскольку он использовал ее как тягловую лошадку, а для работы годилась только такая.

В лесу уже сгустились ранние сумерки. Здесь, вдали от пожара, не было видно всполохов пламени, которое пожарные пока так и не смогли потушить, не чувствовался запах дыма, как будто и не было никакого огня. Напоминал о нем лишь встревоженный голос диктора по радио, передававший последние новости, но, когда Максим чуть углубился в лес, пропал и он: радио перестало ловить сигнал.

По состоянию дороги было видно, что ею действительно почти не пользовались, да и сама она представляла из себя всего лишь узкую полосу земли, утопающую в грязи, а во время дождей — еще и в воде, в центре которой росла уже пожухлая трава. Дорога уходила то вверх, то вниз, и какой-нибудь неосторожный водитель на маленькой машинке запросто мог посадить своего железного коня на брюхо, подвесив передние или задние колеса в воздух.

Максим нашел и то самое место, где накануне Инга встретилась с подругой Виктории. Он остановил машину и вышел. Сам не знал, что хочет здесь увидеть, но решил немного осмотреться. Следы от колес автомобиля, выехавшего за пределы дороги, были хорошо различимы. Подруге Виктории пришлось полностью съехать на обочину, чтобы пропустить Ингу, и вернуться обратно она смогла не сразу: Максим заметил примятую траву и мелкие кустарники в нескольких местах. Он мог себе представить, как ругалась в этот момент девушка.

Вместо того, чтобы вернуться в машину, он прошел немного по дороге в обе стороны, вглядываясь в уже сгущающийся полумрак между деревьями. Если бы Инга свернула в лес, ее следы он тоже нашел бы, значит, она добралась до города. Уже возвращаясь в машину, Максим внезапно остановился. Впереди, за одним из особенно толстых стволов, невидимого с другого ракурса, мелькнуло что-то рыжее. Сердце пропустило несколько ударов, пока он бежал к дереву. Неужели Инга?..

Это оказалась обыкновенная лиса. Она лежала на боку, вытянув лапы, и над ней уже кружил рой больших черно-зеленых мух. Максим вытащил из кармана матерчатые перчатки, которые положил туда буквально вчера, ожидая холодов, и осмотрел лису. Никаких ран на ней он не увидел. Ее никто не задрал и не подстрелил. Лиса как будто бежала по своим делам и внезапно умерла. Максим уже слышал по радио о странных смертях животных и теперь видел это своими глазами. Надо бы поинтересоваться у Димы, взяли ли хоть одну тушку на экспертизу? От чего-то же умирают звери и птицы. Вернувшись в машину, Максим стащил перчатки и засунул их в полиэтиленовый пакет. Лучше выбросить от греха подальше.

Заболотная дорога выходила к наиболее старой и бедной окраине. Здесь располагались одноэтажные деревянные домишки, окруженные дырявыми покосившимися заборами. Во дворах почти каждого дома валялись кучи хлама, а огороды угнетали своей запущенностью. Именно в этом районе чаще всего происходили драки со смертельным исходом, на которые так любил жаловаться Максиму Дима. Контингент тут жил соответствующий: алкоголики, наркоманы, тунеядцы и прочая нечисть. Дома продавали за бесценок, а то и вовсе можно было занять любой пустующий. Чуть дальше на запад находился тот самый район, пострадавший от пожара двадцать лет назад. Место с тех пор считалось нехорошим, поэтому жить поблизости никто не хотел.

Что могло понадобиться Инге Подгородцевой в этом месте? И тем не менее, что-то понадобилось: едва только лес остался позади, а впереди автомобильные фары выхватили первые дома, Максим увидел припаркованный за сараем серебристый «Лексус» Инги.

— Неожиданно, — вслух пробормотал он, останавливаясь у чуть приоткрытой калитки.

Дом, во дворе которого припарковалась Инга, ничем не отличался от остальных: такой же серый, одноэтажный, хотя на его стенах кое-где еще виднелись следы облупившейся краски. Двор не был забит хламом, но и ухоженным не выглядел. В нем совсем не было деревьев, возле входа стояла одна довольно крепкая на вид лавочка, а дорожка от калитки к порогу была растоптана. Максим свою подсыпал два раза в год, и то ее успевало размыть дождями.

Дорогой «Лексус» Инги выглядел здесь как воздушный шарик на похоронах, всем своим видом подчеркивая, что ему тут не место. Он стоял за сараем, и с дороги почти не был виден. Если бы Максим приехал из центра, он бы его и не заметил.

Максим распахнул незакрывающуюся калитку и вошел во двор. Залаяла сидящая на цепи собака в соседнем дворе, завторила ей другая, но на порог никто не вышел. Окна оставались темными, и было похоже, что дома никого нет. Но если Максим еще мог представить, что Инга приехала к кому-то в гости или с визитом, то вообразить, что она оставила здесь машину и ушла куда-то с хозяином дома, было выше его фантазии. Если только машину не украли. Но надо быть полным идиотом, чтобы оставить ее просто за сараем. Машина приметная, все знают, кому она принадлежит, а участковый наведывается сюда постоянно.

Скорее, походило на то, будто Инга сама приехала сюда, визит свой специально не скрывала, но и не хотела, чтобы он стал достоянием гласности. Решила навестить кого из своих подопечных? Почему осталась на ночь? И где она теперь?

Подойдя ближе, Максим понял, что входная дверь не только не заперта, но даже немного приоткрыта. Опыт не позволил схватиться за нее голой рукой, поэтому он вытащил из кармана мобильный телефон, включил в нем фонарик, поскольку стало уже совсем темно, натянул на ладонь другой руки рукав свитера и только тогда осторожно коснулся двери. Тщательно отряхнул ноги, чтобы не наследить лишнего, вошел внутрь. Дом оказался еще меньше, чем выглядел снаружи, тесный темный коридор был завален каким-то хламом, через который приходилось пробираться медленно и осторожно.

— Кто-нибудь есть дома? — громко позвал Максим. — Эй, хозяева!

Ответом ему послужила тишина. Преодолев коридор, Максим попал в такую же маленькую проходную кухню, а из нее — в гостиную.

— Твою мать, — выдохнул он, когда луч фонаря выхватил из темноты распластанную на полу женскую фигуру.

* * *

Костю Степанова редко кто-то видел трезвым и в добром расположении духа. Если он не был пьян, значит, был с похмелья, а потому мрачен и резок. Костя не без основания считал, что жизнь — беспросветное дерьмо, и скрасить ее может только стакан хорошего коньяка. Он был младшим из пятерых детей ударников лесоперерабатывающего завода Степановых, и единственным, кто имел образование, отличное от девяти классов средней школы.

Начальство периодически лишало его премии и угрожало увольнением, когда в очередной раз заставало не совсем трезвым со скальпелем в руках, но Костя прекрасно знал, что его не уволят. Нет, он вовсе не считал себя бесценным специалистом типа доктора Хауса, из-за гениальности которого и коллеги, и пациенты будут терпеть все его выходки. Просто он прекрасно знал, что на его должность желающих днем с огнем не сыскать, а потому черта с два его кто-то уволит. Его пациентам же и вовсе плевать, в каком состоянии он ходит на работу. Костя Степанов был патологоанатомом.

За ненужностью отдельного судмедэксперта для полиции, он работал в больнице, а при необходимости вскрывал криминальные трупы и ездил на вызовы. У него был помощник Шурка — молодой, немного странноватый парень, и вдвоем они справлялись со всеми трупами в городе.

То, что женщина умерла не два часа назад, Костя понял уже по запаху, висевшему в ее гостиной. Он иногда в шутку говорил, что мог бы стать известным флейвористом[1], если бы не любовь к трупам, таким чутким нюхом обладал. Впрочем, в этой гостиной, кроме трупного запаха, был еще целый букет: непроветриваемого помещения, испорченной еды и засохших цветов. Больше всего Костю почему-то удивили цветы. Ему казалось, что в этом богом забытом районе женщинам не могли дарить цветы. Большой букет роз, уже полностью высохший, стоял в вазе на подоконнике. В вазе с водой. В вазе с чистой водой! Кто меняет воду засохшим цветам?

Одна роза покоилась на груди трупа. Кроме цветов, было и еще кое-что необычное: вокруг тела на полу черной краской был нарисован ровный, как будто начерченный циркулем, круг. Из приоткрытой печи все еще дышал жар углей, а потому в гостиной было довольно тепло. Костя даже удивился, что при такой температуре труп еще не начал разлагаться.

Поздоровавшись с маячившими у входа полицейскими, Костя прошел вглубь гостиной, где на коленках у тела уже стояла Ирина, единственный местный криминалист.

— О, Ирка, ты уже здесь, — вместо приветствия ухмыльнулся Костя.

Ирине было чуть больше двадцати, едва ли даже двадцать пять, и она страшно бесилась, когда ее называли Ирой. Требовала к себе уважительного отношения и имени Ирина. Хорошо хоть без отчества. Костя считал, что каждый имеет право выпендриваться по-своему, но это не мешало ему звать ее Иркой. Уж больно забавно она начинала злиться.

— А ты уже пьян, — предсказуемо огрызнулась она, бросив на него быстрый взгляд через плечо.

— Так ведь девять вечера, кто ж знал, что на труп вызовут?

— Можно подумать, в пять вечера ты был трезв.

— Справедливо.

Костя улыбнулся и предпочел вернуться к трупу, вытаскивая из своего чемоданчика мятую упаковку резиновых перчаток. С трупами он всегда предпочитал работать в них, руководствуясь не столько брезгливостью или косыми взглядами полицейских, сколько банальным страхом перед трупным ядом. Он спиной чувствовал на себе нетерпеливые взгляды Димы Стрельникова и следователя Семеновича, ожидающих, когда он скажет хотя бы предположительное время смерти, но не торопился этого делать. Мертвые люди уже никуда не спешат, вот и он на работе тоже не спешил. За спешкой можно упустить какие-то детали, а этого Костя очень не любил.

Умершей женщине было около сорока, хотя на лице прослеживались явные следы чрезмерного употребления спиртных напитков, которые обычно добавляли несколько лет, тем более особям женского пола. И тем не менее лицо ее казалось довольно симпатичным, а длинные каштановые волосы и несколько лишних килограммов даже придавали определенный шарм. Наверное, мало кто еще мог видеть красоту в мертвом теле.

Она лежала на спине, вытянув одну руку вдоль тела, а другой сжимая засохшую розу на груди. Глаза закрыты, а губы, наоборот, чуть приоткрыты. В носу Костя уже заметил пару личинок неизменных спутников смерти — мух, но те пока еще не покрывали весь труп. Можно считать, повезло. Круг, в котором лежала женщина, оказался не нарисован, а выжжен, словно кто-то разлил горючую жидкость и поджег, но не позволил огню уничтожить весь дом. Впрочем, круг интересовал Костю мало. Гораздо меньше, чем мертвая женщина.

— Ну что у тебя? — первым не выдержал Семенович, когда пошла уже двадцатая минута тщательного осмотра тела.

Костя поднялся на ноги и стянул с рук резиновые перчатки.

— Трупное окоченение еще не прошло, то бишь умерла она меньше трех суток назад, — неторопливо начал он. — Но здесь такая жара, что картина может быть смазанной. Скорее всего, около двадцати — двадцати четырех часов назад. Плюс-минус.

Дима взглянул на часы, прикидывая в уме время, названное Костей.

— Значит, вчера вечером.

Он посмотрел на Семеновича и еще одного мужчину, которого Костя не приметил раньше. То ли тот только что вошел, то ли стоял где-то в дальнем углу. Лицо его было Косте незнакомо, так что вряд ли полицейский. Кто еще это может быть, он не знал. Да и не особо его интересовало, если честно.

— А причина смерти? — уточнил следователь.

— Пока сложно сказать. Видимых ранений на теле нет. Так что это буду знать только после вскрытия. Может быть что угодно: от сердечного приступа до самоубийства.

— Самоубийства? — удивленно переспросил незнакомый мужчина.

— Ну, не все суицидники вешаются, — хмыкнул Костя, нащупывая в кармане пачку сигарет. Курить хотелось страшно. — Некоторые таблеток наглотаются или яд примут.

— Разве тогда не должно быть вокруг рвоты? — усомнился Дима.

— Таблетки тоже разными бывают. Если бы все из них вызывали рвоту, большая часть этих идиотов выживала бы.

— Но если это самоубийство, то что за круг, в котором она лежит? — почесал подбородок Семенович.

Костя начал раздражаться.

— Это не ко мне вопросы. Все, что я мог сказать — я сказал. Остальное после вскрытия. А уж выяснять, что это за круг, кто топил печь последние сутки, зачем она меняла воду засохшим цветам и к чему вообще весь этот маскарад — ваша работа. Чем мог, тем помог, — заключил Костя, направляясь к выходу. Ему еще следовало дождаться запаздывавшего где-то Шурку и проследить, чтобы тело правильно погрузили в труповозку, но пока там не закончит Ирка, его все равно не отдадут.

Остановившись на пороге, Костя наконец вытащил из кармана куртки пачку сигарет и зажигалку. На улице было темно, в этом районе города даже фонари горели через один, поэтому освещение в основном давали светящиеся окна домов. Странно, но у забора убитой еще не собралась толпа зевак, хотя полицейский автомобиль во дворе намекал, что произошло что-то интересное. Костя полагал, что причиной тому могли быть новости по телевизору. Наверняка снова вещают про пожар. Запах дыма уже дошел и сюда. В Лесном не так часто что-то происходит, поэтому любое из ряда вон выходящее событие неизменно привлекает внимание жителей. Даже если это простой пожар.

Костя, как коренной житель городка, помнил тот страшный пожар в девяностых. Он тогда был школьником и с толпой таких же босоногих ребят несколько суток наблюдал за работой пожарных. Видел, как выносили обгоревшие трупы из руин дома. Тогда и решил, что хочет быть патологоанатомом. Уж очень его поразил вид черных мешков, в которых угадывались очертания останков человеческого тела. И суровый мужчина с чемоданчиком в руках — патологоанатом Анатолий Сергеевич, светлая ему память. Как ушел на пенсию десять лет назад, так почти сразу и умер. Не смог без работы.

Костя прикурил сигарету, глубоко затянулся и поднял голову вверх, выпуская струйку сизого дыма. Вытащил из того же кармана мобильный телефон, поставленный на беззвучный режим. Конечно, шесть пропущенных от Вики, он же обещал приехать к ней сегодня. То, что не приедет, Костя решил еще днем, когда понял, что коньяка хочет гораздо сильнее, а Вика всегда пилила его, когда он приезжал к ней в легком подпитии. Надо бы позвонить ей, благо теперь у него есть такая прекрасная отмазка, почему он пропустил «свидание».

В отличие от Вики, страстно стремящейся замуж, Костя считал, что ему жениться пока рано. Не то чтобы он надеялся еще погулять, он и не гулял-то особо, но внутренний барьер на штамп в паспорте стоял высокий и прочный. Вике только дай волю, она тут же нарожает такую же ораву детей, какая была в его семье. И опять придется всем делиться, все лучшее детям и тому подобное. Вика вкусно готовила, была хороша в постели, редко обижалась и быстро отходила, и он не хотел ее ни с кем делить.

* * *

Максим стоял в темном углу небольшой кухни, стараясь не мешать полицейским, но видеть гостиную и распростертое на полу тело убитой женщины. Поскольку он его обнаружил, следователь Александр Семенович Первушин первым делом опросил его. Максим подозревал, что Дима рассказал следователю о его бывшей профессии, поскольку и после короткого допроса уйти его не попросили.

Убитую женщину звали Мариной Петровной Соболевой, и она работала в местной школе учительницей русского языка. Максиму даже казалось, что он слышал это имя от Яны. Возможно, она была ее преподавательницей. Опознал ее участковый, он же сказал, что Соболева была пьяницей, периодически кодировалась и с такой же периодичностью снова срывалась. Летом даже проходила лечение в Алексеевске по какой-то благотворительной программе. Это в некоторой степени объясняло, что Инга Подгородцева могла здесь делать: деньги на эту программу дала как раз она, она же и курировала тех горожан, кто по ней лечился. Подробности еще предстояло выяснить.

Однако даже если Инга Подгородцева приехала проведать свою подопечную, это никак не объясняло ни почему смерть Соболевой напоминает ритуальное убийство или самоубийство, ни куда делась сама Инга. Если патологоанатом не ошибся, то время смерти Марины совпадает со временем, когда к ней приехала Инга. Что здесь произошло? Они поссорились, Инга ее убила и решила замести следы, обставив все как ритуал? Нет, тогда она не бросила бы машину во дворе. Зашла в дом и увидела, что Марина мертва? Вызвала бы «скорую помощь». Не могла же она так испугаться, что бросила машину и убежала. Да и куда? Домой-то она так и не вернулась. Или же, если допустить, что Марину на самом деле убили, то Инга могла застать убийцу на месте преступления. И тогда либо она сбежала и где-то прячется, боясь выйти, либо… ее уже тоже нет в живых. Последний вариант казался самым скверным. Но даже если так, то кто весь день поддерживал огонь в печи? Ведь угли еще теплые. Кто-то должен был подкладывать дрова, иначе они давно сгорели бы. Убийца расправился с обеими жертвами и вернулся сюда? Зачем? Да и глупо, его могли застать здесь.

Вопросов было гораздо больше, чем ответов, а картинка никак не желала становиться чуть более понятной. Ему пришлось рассказать следователю о том, что мэр попросил его найти исчезнувшую жену. Теперь скрывать это было уже невозможно и бессмысленно. По лицу Первушина Максим понял, что стоящая во дворе машина мэрской жены огорчает его гораздо сильнее, чем труп в гостиной. Дима шепнул ему, что Первушин и Подгородцев открыто не конфликтуют, но их взаимная нелюбовь давно ни для кого не секрет.

После того, как патологоанатом закончил с осмотром тела, Первушин велел Максиму и Диме осмотреть дом, «ничего не лапая без надобности», чем они и занялись. При более тщательном осмотре дом Соболевой выглядел гораздо лучше, чем показался вначале. В нем было две комнаты, одна — гостиная — где и нашли тело, вторая — спальня, чуть поменьше. Обе обставлены не самой новой, но и не разваленной мебелью. Жила Марина Соболева одна, хотя у нее наверняка часто бывали гости. В спальне царил легкий беспорядок, какой обычно оставляют люди, не утруждающие себя ежедневным застиланием кровати и протиранием пыли.

На небольшом письменном столе лежала стопка ученических тетрадок. Видимо, Марина Петровна взяла их на дом, но так и не успела отнести на работу. Максим быстро просмотрел стопку, но тетрадей Яниного класса не нашел.

Современная, хоть и не дорогая, российского производства, бытовая техника на кухне дополняла картину. В холодильнике осталась кое-какая еда. В основном овощи и то мясо, которое не требует приготовления, достаточно просто снять прозрачную упаковку, и даже резать не требуется. Видимо, готовить погибшая, как и убирать, тоже не любила.

Немного выбивалось из этой картины только мусорное ведро. Точнее, шкаф под мойкой, где его обычно хранят. Едва открыв его, Дима увидел батарею разнообразных пустых бутылок: здесь были бутылки и от дорогущей водки и коньяка и те, которые продают в местном магазине меньше чем за сотню под названием «Вино плодово-ягодное».

— У нашей дамочки, похоже, была вечеринка, — громко прокомментировал Дима, поскольку Максим в этот момент все еще возился в спальне. — Это объясняет и цветы. Как думаешь, может, у нее был какой-то праздник, где все и произошло?

— Едва ли. Цветы уже засохли, значит, стоят давно.

Максим появился на пороге кухни, мельком взглянул на бутылки.

— Скорее, похоже на то, что они собирались не один день, их просто никто не выбрасывал. Возможно, иногда у хозяйки были деньги на более дорогой алкоголь, а иногда она пила то, что подешевле. Или же зависело от того, кто был в гостях.

— Что стало с этим миром? — покачал головой Дима. — Учительница — и алкоголичка.

— Можно подумать, раньше такого не было, — хмыкнул Максим.

Дима ненадолго задумался, а затем согласно кивнул.

— Что ты нашел в спальне?

— Ничего интересного, — вздохнул Максим. — Из литературы вообще только учебники и методички, немного классики. Никаких книг по эзотерике, если ты об этом.

Дима снова кивнул.

— Не понимаю, что за странный круг возле тела. Ирина говорит, что он недавнишний, не старый. Значит, лежит она в нем не просто так.

Максим не успел ответить, поскольку в кармане завибрировал телефон. Да и ответить ему, собственно, было нечего. Увидев имя дочери на экране, он торопливо вышел сначала в коридор, а затем и на порог, где все еще курил, глядя в темноту, патологоанатом Костя.

— Да, Ян.

— Пап, а ты скоро вернешься? — по голосу Яны было совершенно непонятно, какой именно ответ понравится ей больше.

Максим спустился вниз и отошел чуть дальше от порога.

— Пока не знаю, я немного занят. Ужинай сама, меня не жди.

— Ну ладно, — протянула Яна, и прежде, чем она положила трубку, Максим спросил:

— Ян, кто у тебя ведет русский язык?

— Марина Петровна, — теперь в ее голосе появилось удивление. Отец редко интересовался школьной жизнью. — То есть вела.

— Почему вела?

— Потому что сегодня к нам на урок уже пришла Елизавета Николаевна, которая инглиш преподает, и сказала, что будет заменять Марину Петровну. Ее уже и вчера не было. А почему ты спрашиваешь?

— Да так, — уклончиво ответил Максим, но от Яны не так-то просто было отделаться.

— Ну, па-а-ап, ну, скажи, — занудила она. — Она умерла?

— Почему ты так решила? — Его всегда удивляла проницательность Яны.

— Потому что она и раньше бухала, но никогда еще замену нам не ставили. Просидим урок тихо, а назавтра она уже в школе. А тут два дня нет.

Все равно ведь узнает.

— Умерла, — коротко сообщил он и тут же добавил: — Но только пока молчок, поняла?

— Поняла! — в голосе дочери прорезался испуг напополам с интересом. — А как?

— Ян, неуместное любопытство. Скажи лучше… — Максим осекся, подбирая правильные слова. — Марина Петровна не увлекалась мистикой, эзотерикой или чем-то таким?

— Не припомню такого. По-моему, она, кроме Достоевского и дешевого вина, ничем не увлекалась. Пап, а она сама умерла или ее убили? Убийство ритуальное, да? Ты поэтому про мистику спросил?

— Яна!

В глубине души Максим не мог отрицать, что из дочери действительно мог бы получиться следователь. Наверняка лучше, чем был он. Она умела подмечать детали и делать правильные выводы. Причем быстро.

— Ну, пап, ну, скажи! И я отстану.

— Мы не знаем, — сдался Максим. — Ран на теле нет, но и на самоубийство это не очень-то похоже. И кое-какие следы ритуала действительно есть.

— Ритуалы обычно сопровождаются реками крови, — задумчиво протянула его неугомонная дочь.

— Яна, ты обещала, — напомнил Максим, твердо пообещав и себе, что больше не скажет ей ни слова. — Я тут немного помогаю, поэтому вернусь, наверное, поздно. Не засиживайся долго, ложись спать. Ты уроки сделала?

— О-о-о, начинается! Пока, пап!

Яна сбросила звонок, чем заставила Максима улыбнуться. Несмотря на сложности в характере из-за плохой наследственности и переходного возраста, училась Яна хорошо, поэтому он редко действительно проверял ее домашние задания, но вопрос задавал всегда, что неизменно вызывало ее смешки.

Он обернулся к дому, заметив на пороге теперь уже не только патологоанатома, но и Диму. Последний махнул ему рукой.

— Сейчас доверенное лицо Подгородцева привезет запасные ключи от «Лексуса», проведем осмотр, — сообщил Дима. — Так что далеко не уходи.

Максим кивнул. Он никуда уходить и не собирался. Со смертью Соболевой не ему разбираться, а вот Ингу искать — как раз ему.

Глава 5

Уроки Яна действительно давно сделала и даже поужинала, но вот ложиться спать не собиралась. После школы Алиса твердо заявила, что пойдет с Ваней ночью на пожарище. Еще пара одноклассников тоже вызвались проверить слова Артура Михайлова, и Яне ничего не оставалось, кроме как согласиться, несмотря на то, что она признавала правоту слов Елизаветы Николаевны, или Лизки, как ее называли ученики за глаза. Учительницу английского они любили и уважали, но так уж сложилось, что всем преподавателям давали клички. Да и пока выговоришь — Елизавета Николаевна — язык сломать можно. А в Лизке было даже что-то милое, хоть все в школе знали, что она терпеть не может имя Лиза. И тем не менее уважение друзей было для Яны важнее, чем мнение учительницы. Особенно Алисино.

Когда Яна переехала в Лесной, ей было уже десять. В классе все дети давно знали и друг друга, и семьи друг друга, а Яна оказалась новичком. Поначалу ее сторонились, пока однажды на биологии всему классу не раздали задания на двоих. Алиса в тот день прогуливала, и в пару ей досталась Яна, которую никто не выбрал. Совместный проект сдружил девочек, и бойкая Алиса, звезда и авторитет класса, взяла новенькую под крыло. С тех пор мнение подруги для Яны стало приоритетным. Она и волосы покрасила только потому, что Алиса как-то бросила, будто бы ходить со своим цветом не модно. Тем более таким, как у Яны: настолько светлым, что почти белым. Блондинки глупые.

Яна глупой не была. Учеба давалась ей легко, она почти не прикладывала усилий для того, чтобы учиться на пятерки. Сложные темы по математике и физике понимала быстро — дедушкины гены, обладала врожденной грамотностью и легко запоминала параграфы по истории и географии, лишь единожды прочитав их.

То, что отец сегодня задерживается, играло ей на руку. Возможно, она и вовсе успеет вернуться раньше него, но на всякий случай положила под одеяло свернутый плед, задернула шторы и не стала зажигать новогоднюю гирлянду. Даже если он заглянет к ней в комнату, в темноте не разглядит, что именно лежит на кровати. А за шторами заодно не видно, что она не заперла щеколду. Будет возможность влезть в дом через окно.

Алиса, Ваня и близнецы Влад и Слава Наяровы уже ждали ее за пустым домом лесника Федора. Федор умер два года назад, дом его стоял пустым, а потому давно стал местом встречи молодежи. Он находился у самого леса, уже окруженный первыми деревьями, и хорошо скрывал любое собрание от посторонних глаз. Кроме этой четверки, была с ними и Маша Подгородцева, дочь городского мэра. Маше всего пару месяцев назад исполнилось четырнадцать, но она давно и страстно была влюблена в Славу Наярова, а потому везде таскалась за ним. Яна даже не удивилась, увидев ее.

— Наконец-то, — проворчала Маша, обхватив себя руками и перепрыгивая с ноги на ногу.

Ночь выдалась холодной, а она надела только легкую курточку и юбку. В темноте видно было плохо, но Яне показалось, что на ней даже колготок нет. Маша всегда одевалась так, чтобы выглядеть в глазах мальчишек, особенно, конечно, Славы, красиво и стильно. Шапки не носила даже в самые сильные морозы, отдавала предпочтение коротким юбкам, а не удобным теплым джинсам.

— Где ты так долго? Папаша не отпускал, что ли?

Это прозвучало с такой насмешкой, что Яне пришлось стиснуть зубы, чтобы не ответить что-нибудь грубое. С Машей она давно предпочитала не связываться.

— Его нет дома, — все же не сдержалась она. Однако тут же об этом пожалела.

— Ух ты, папенька наконец завел себе любовницу и не ночует дома?

Отвечать не пришлось, за Яну это сделала Алиса, тоже не переносившая Машу на дух, однако не ограничивающая себя в высказываниях:

— Не ровняй всех по своему папаше. Это он уже скоро всю округу перетрахает и на второй круг пойдет.

— Мой хотя бы с матерью ради любовницы не разводился, — выплюнула Маша, намекая на отца Алисы, который жил в этом же городе, но был женат уже во второй раз.

— Ладно, хватит вам, — оборвал обеих Ваня. — Идем уже. Здесь всем плевать на ваших отцов, а вот доказать Михе, что никакого призрака на пожарище нет, я лично хочу.

Идти пришлось довольно долго: пожарище находилось на другом конце города, а пробираться они предпочли по опушке леса, не выходя на улицы. Лизка была права: ни одному из них еще нет шестнадцати, если их заметит полиция, мало не покажется. Ваню участковый и так уже знал в лицо и по имени, а вчера спалилась и Алиса. Отец близнецов Наяровых выпорет их ремнем, если узнает, да и волновать своего отца Яна не хотела.

В темноте и тишине леса было ясно видно светлеющее над горящим лесом небо, то и дело раздавался треск гибнущих деревьев. Если прислушаться, можно было, наверное, даже уловить голоса пожарных. В вечерних новостях передавали, что огонь усиливается, но пока к городу не приближается, а как будто огибает его, заключая в кольцо. С одной стороны, это радовало, с другой — внушало страх. Если огнем перекроет дорогу, из Лесного будет не выехать.

Чем ближе подростки приближались к сгоревшей много лет назад окраине, тем темнее становилось вокруг. Редкие огни города остались позади, тропинка освещалась лишь идущей на убыль луной, которая то и дело пряталась за низкими тучами, не приносившими спасительного дождя. Хоть ветра, внезапно поднявшегося с утра, уже почти не было.

Они включили фонарики в мобильных телефонах, но те помогали мало, позволяя лишь ни за что не зацепиться ногой и не растянуться на холодной земле под дружный хохот товарищей. Маша все сильнее цеплялась за руку Славы, даже Ваня подставил Алисе локоть. Влад ничего такого Яне не предлагал, а она не решалась попросить сама, хоть от ужаса сжимались внутренности, желудок завязывался в тугой узел, а по затылку словно кто-то водил мохнатой лапой. В тот момент, когда Яна окончательно пожалела, что не послушала Лизку, впереди показался первый сгоревший дом. Он выступил из темноты молчаливым великаном, заставив подростков суеверно остановиться на несколько секунд. Когда-то в нем было два этажа, но теперь от верхнего осталась лишь одна обугленная стена, которую дожди и время вылизали почти до полной гладкости. Нижний этаж сохранился целиком, но, конечно, в нем не осталось окон. Темные провалы на их месте походили на зияющую пасть чудовища, готовую вот-вот поглотить замешкавшегося путника.

Яна старалась сильно не оглядываться по сторонам и, наверное, не заметила бы призрак, даже если бы он в кровавом плаще с подбоем появился в метре от нее. По притихшим друзьям она понимала, что они испытывают примерно такой же страх, как и она, но молчат. Она тоже молчала.

— Народ, а может, ну его? — первым не выдержал Влад.

— Зассал? — тут же усмехнулся Ваня. Они с Алисой вырвались вперед и шли первыми.

— Не трусь, — поддержал Ваню Слава. — Сейчас быстренько осмотримся и пойдем. И так же понятно, что нет здесь никого.

В тот момент, когда голос Славы растворился в ночной темноте, где-то впереди вспыхнул яркий огонек и тут же погас. Ребята замерли, до боли в глазах вглядываясь в то место, где только что мелькнула темно-оранжевая вспышка.

— Что это было? — испуганно спросила Алиса.

— Мамочки, — с заметными слезами в голосе пробормотала Маша. — Я не хочу дальше идти.

Влад согласно кивнул.

— Я согласен с тем, что надо возвращаться.

А вот в Яне уже проснулся интерес исследователя.

— Да ладно вам, а вдруг это действительно призрак? — переступая с ноги на ногу, сказала она. — Мы же ради этого и пришли, давайте посмотрим.

— Вот, Янка дело говорит! — Ваня посмотрел на нее с уважением. — Что вы детский сад развели? Пойдемте.

И все шестеро осторожно двинулись вперед. Огонек больше не зажигался, но они хорошо запомнили, где именно видели его, и спустя несколько минут подошли к еще одному сгоревшему дому. Он пострадал меньше других, поскольку находился чуть в стороне. Почернела и обуглилась только одна стена и крыша, даже потолок в некоторых местах сохранился. Было видно, что в проеме, оставшемся от окна, все еще мелькает замеченный ребятами огонек. Когда они подошли поближе, услышали и осторожные шаги внутри дома, и чьи-то приглушенные голоса.

Ваня знаком велел всем выключить фонарики, что они и сделали. Пока остальные испуганно жались друг к другу, Ваня кивнул Яне, и та не посмела отказаться, поторопилась за ним. Вдвоем они прошли чуть вперед, пригнувшись, как солдаты под пулями. Приблизились к окну и осторожно заглянули внутрь.

В небольшом помещении, почти полностью очищенном от мусора, на полу стояли несколько толстых свечей, формируя большой круг, а рядом с ними, держа в руках книгу, плыла фигура в длинном темном плаще с развевающимися полами, но безо всякого кровавого подбоя.

Яна почувствовала, как перехватило дыхание. Только отчаянное нежелание опозориться перед друзьями не дало ей хлопнуться в обморок. Она изо всех сил вцепилась пальцами в оконный проем и, наверное, издала какой-то звук, потому что фигура вдруг замерла, а потом резко обернулась. Лица ее Яна не увидела, тотчас же разжала пальцы и упала на спину. Голосовые связки парализовало, и закричать она не смогла. Ваня сначала тоже отпрянул от окна, но тут же вернулся обратно и шумно выдохнул.

— Вот вам и привидение! Шурка-сатанист это!

И действительно, в окне показался Шурка — молодой человек, несколько лет назад закончивший школу. В университет он то ли не поступил, то ли не захотел поступать, но сразу после школы устроился помощником патологоанатома дяди Кости, там и работал до сих пор. Шурка носил длинные волосы, предпочитал черную одежду и обладал таким пронзительным взглядом, как будто смотрел куда-то сквозь собеседника. Говорили, что несколько раз его видели в лесу за какими-то ритуалами, а у всех его соседей исчезли или сдохли домашние животные. Пару раз Шурку даже били, но дальше дело не шло: участковый не находил никаких признаков того, что Шурка причинял вред животным или соседям. Местные, не разобравшись, дали ему кличку сатанист, но некоторые ребята называли некромантом. Яна считала, что если бы он действительно проводил сатанинские обряды и убивал животных, участковый нашел бы доказательства, но сейчас впервые начала сомневаться в его невиновности. Иначе что он делал один ночью на пожарище? Зачем ему свечи? Что за книга в его руках? С кем он разговаривал?

Яна поднялась с земли и мельком огляделась. Все друзья смотрели на Шурку и смеяться над ней никто не собирался.

— Вы что здесь делаете? — спросил Шурка.

— А ты? — не растерялся Ваня.

— Я, допустим, совершеннолетний, в отличие от некоторых. Родители знают, где вы?

— А ты нас не пугай. Скажу кому следует, чем ты здесь занимаешься, как пить дать загребут.

— Ничем я тут не занимаюсь.

— А вот я сейчас пойду и посмотрю!

Ваня решительно направился ко входу в дом, и все остальные ребята потянулись за ним. На так и сидящую на земле Яну никто не обратил внимания, ей пришлось самостоятельно подниматься с земли и отряхивать джинсы. В тот момент, когда друзья скрылись в доме, она внезапно услышала шум. Даже не шум, а скорее шорох в противоположной от входа стороне. Яна замерла и медленно обернулась. От темной стены, видимо, посчитав, что ее никто не увидит, отделилась фигура в таком же плаще, какой был на Шурке, и торопливо направилась в лес. Яна стояла, боясь пошевелиться и вдохнуть, пока фигура не растворилась среди деревьев. В темноте она не видела, мужчина это или женщина, но человек был невысокого роста и худощавого телосложения. Наверное, такой же молодой, как и Шурка. Интересно, чему они помешали: свиданию или ритуалу?

Входить в дом, где, возможно, только что проводился какой-то обряд, казалось Яне страшным, но оставаться одной на улице было еще страшнее. Не то чтобы она верила в возможность вызова дьявола, но даже увидеть растерзанную крысу или кошку не хотелось.

В доме пахло сыростью и расплавленным парафином. Едва она вошла, пламя свечей тут же дернулось в сторону, как будто от испуга.

От движения воздуха, поправила себя Яна. Пламя не может бояться. Зато вот Шурка явно боялся. Пока Ваня с видом хозяина дома осматривал комнату, комментируя увиденное, он стоял у стены, прижимая к себе книгу, и не говорил ни слова. Яна, вопреки логике и здравому смыслу, испытывала что-то вроде сочувствия к нему, уж слишком несчастным он выглядел.

Ваня обошел всю комнату, пнув по дороге пару валявшихся под ногами свечей, которые в данный момент не горели, а потом снова повернулся к Шурке.

— Так какого фига ты тут делаешь?

— Просто книгу читал, — ответил тот.

— А ну покаж!

Шурка прижал к себе книгу сильнее, и Яне показалось, что они в паре секунд от драки. Щуплый худощавый Шурка едва ли сможет оказать сопротивление мощному Ване, но на его лице была написана такая отчаянная решимость, что Яна поняла: просто так он со своей книгой не расстанется.

— Да ладно тебе, Вань, — вступилась она. — Сдалась нам эта книга. Давай лучше спросим у него, не видел ли он здесь призрак.

— Призрак? — Шурка удивленно уставился на нее.

— Говорят, здесь бродит призрак кого-то, кто погиб при пожаре двадцать лет назад.

На лице Шурки промелькнуло странное выражение, а Ваня поторопил его:

— Ну что ты молчишь, придурок? Тебе девушка вопрос задала.

— Не видел я никакого призрака, — огрызнулся Шурка.

Ваня сплюнул на землю, стараясь угодить в одну из свечей, но промазал.

— Так я и думал, — бросил он. — Пошли отсюда.

Шеренга подростков послушно потянулась к выходу. Яна, шедшая последней, мельком оглянулась, ожидая увидеть на лице Шурки облегчение, но тот смотрел ей вслед как будто с сожалением.

— Но я могу его вызвать! — заявил он, когда ребята уже вышли на улицу.

Ваня резко обернулся.

— Что?

— Я могу вызвать призрак. Если вы хотите.

— Чего ты несешь, полоумный? — насмешливо поинтересовался Ваня.

— Может, хватит его обзывать? — внезапно вступилась за Шурку и Алиса. — Вдруг он реально может? — она тоже посмотрела на «сатаниста».

— Только не сегодня, — заявил тот. — Я не взял с собой нужных вещей, не знал, что придется.

— Завтра?

— Завтра у меня ночное дежурство. Давайте послезавтра. Приходите на Ведьмину поляну около полуночи. Я все приготовлю и буду вас ждать.

Ваня задумался на несколько секунд, как будто прикидывая, где он собирается послезавтра быть в это время, а затем кивнул.

— Придем. — Он посмотрел на товарищей. — Кто со мной?

— Я! — тут же вызвалась Алиса.

— И мы, — хором отозвались близнецы.

На лице Маши был написан явный страх, но она тоже кивнула.

— А ты придешь?

Как ни странно, этот вопрос Яне задал не Ваня, а сам Шурка. В его глазах Яна внезапно увидела затаенную надежду на то, что она не откажется.

— Конечно, — заверила она.

* * *

Домой Максим вернулся только в седьмом часу утра. Было бы лето — уже начало бы светать. Но на дворе стояла мрачная осень, солнце едва ли покажется даже днем, поэтому было еще совсем темно, тротуары пусты и безлюдны, не светились в домах окна.

В доме Соболевой они провозились почти до пяти часов. Сначала патологоанатом никак не мог дозвониться до своего помощника, чтобы забрать тело, потом криминалист Ирина долго ходила по комнатам, хмурясь и никому ничего не объясняя. Чтобы не тратить время на дело, которое все равно не ему расследовать, Максим, заручившись разрешением следователя, отправился осматривать машину Инги. В глубине души он мог себе признаться, что в некотором роде завидовал тем, кто остался в доме. Завидовал и отчаянно хотел быть на их месте. Как бы ни убеждал себя в обратном, а по прошлой работе он иногда скучал. Только едва ли признался бы в этом кому-то другому. Да и себе не стоило.

В машине не нашлось ничего интересного: в бардачке несколько пачек салфеток, сухих и влажных, две пары солнечных очков, инструкция к автомобилю и косметичка, в которой лежали самые обычные женские вещи. Салон выглядел чистым и опрятным, никаких следов борьбы или беспорядка, указывавшего бы на то, что Ингу силой вытаскивали из машины. На заднем сиденье Максим обнаружил небольшой фирменный пакетик из магазина, в который он заходил в Алексеевске, а в нем — те самые запонки и зажим для галстука. А вот сумочки не было. Наверное, Инга взяла ее с собой. Это и правильно: ни одна женщина не выйдет из машины без сумочки, а тем более в таком районе.

Пока все сходилось. Инга Подгородцева вчера — то есть к этому моменту уже позавчера — поехала в Алексеевск, чтобы забрать подарок для мужа. Около четырех часов после полудня покинула магазин, возможно, зашла куда-то пообедать… Кстати, надо попросить Подгородцева раздобыть выписку с ее счета, чтобы узнать, где именно она была. Наверняка Инга платила не наличными, а картой. К убийству Соболевой эта информация едва ли имеет отношение, а вот к исчезновению самой Инги — вполне может. Вдруг официанты ее вспомнят и скажут, была ли она одна или с кем-то встречалась? Что если у нее был, например, любовник, у которого она может сейчас прятаться? Или подруга, о которой не знал муж? Правда, ни Виктория, ни вторая лучшая подруга Инги о третьей ничего не говорили, но даже лучшие подруги не всегда все знают. Но вот с мэром этими мыслями лучше не делиться.

Когда Максим вернулся в дом, оставшиеся там стояли с крайне озадаченными лицами и смотрели на Ирину, а та казалась растерянной и возбужденной одновременно. По раскрасневшемуся лицу было понятно, что она пыталась доказать мужчинам что-то такое, с чем они никак не могли согласиться.

— Что случилось? — мгновенно заинтересовался Максим.

Следователь хмуро посмотрел на него и ничего не ответил. Ирина тоже молчала. Сказал Дима:

— Ирина утверждает, будто в доме нет вообще никаких отпечатков пальцев.

— Немного не так, — поморщилась Ирина. — Есть несколько отпечатков на ручке входной двери и отпечаток ладони на стене в гостиной. Принадлежат одному человеку, но не Соболевой. И все.

— В смысле все?

— В прямом. Весь дом стерилен, как операционная. Гостиная, спальня, кухня. Все предметы, поверхности. Поверь, я тут все облазила. Ни одного самого старого отпечатка, ни даже фрагмента.

Максим непонимающе нахмурился, краем сознания отмечая, что теперь у него такое же лицо, как и у остальных. Предположим, Инга — или кто-то другой — вошла в дом, увидела на полу мертвую знакомую, от неожиданности схватилась за стену. Тогда найденные следы — ее. Предположим, убийца — если это убийство — заранее надел перчатки. Что было бы логично и предусмотрительно. Предположим, Соболева никого не водила к себе домой. Но где, черт побери, ее собственные отпечатки?

— Как такое может быть? — глупо спросил Максим.

— Кто знает? Даже если бы убийца тут все протер, что-то — да осталось бы. Весь дом он бы месяц намывал, — мрачно отозвался Александр Семенович, а затем повернулся к Диме. — Позвони Степанову. Пусть трупу пальцы откатает. Может, у нее какое-нибудь редкое генетическое заболевание, и нет вовсе никаких отпечатков? Кто-нибудь знает, такое вообще бывает? — Он обвел взглядом всех присутствующих, но никто не ответил.

— Может быть, провести экспертизу ДНК? — только и смог предложить Дима. — На всякие эти заболевания.

— Это надо в Алексеевск отправлять, — покачала головой Ирина, — у нас в лаборатории нет такого оборудования.

— А те без хорошего повода экспертизу не сделают, — согласился Семенович. — Препараты дорогие.

— А смерть человека — это не хороший повод? — удивился Максим. — Мы ведь не знаем, от чего именно она умерла. Что если это имеет какое-то отношение к ее смерти?

— Вот если Степанов ничего на вскрытии не обнаружит, тогда и подумаем, — согласился следователь. — А пока своими силами будем…

Максим только хмыкнул. Своих сил в этом городишке было не так уж и много. Вон, как выяснилось пару часов назад, даже экспертизу мертвых птиц и животных пока еще не сделали, а ведь они, как и Соболева, умерли по неизвестной причине. Вдруг это какая-нибудь болезнь? И пока местные власти забьют тревогу, уже начнется — а то и закончится — эпидемия?

— Ты лучше сходи в машину, — велел тем временем следователь Ирине, — поснимай там пальчики. Хоть будем знать, те отпечатки, что есть, Инге принадлежат или кому другому.

Ирина молча кивнула, а Максим решил, что ему больше здесь делать нечего. Его ждал мэр. Тот еще вечером, когда обнаружилась машина Инги, велел приехать к нему с докладом сразу, как будут хоть какие-то результаты, и уже два раза напоминал по телефону, что ждет Максима.

В отличие от всего остального городка, мэр не стал довольствоваться фонарями у дороги и поставил несколько дополнительных во дворе. Дорожки и клумбы хорошо освещались, но Максим так и не понял, какой в этом сакральный смысл: любоваться размытыми до состояния болота клумбами? А именно так они и выглядели. Холмики, которые должны быть аккуратными, влажной землей расползлись по сторонам и напоминали снеговиков в оттепель. Едва ли там даже летом что-то могло расти. И это тоже было странно. Высокий забор, добротный дорогой дом, а на уход за участком денег не нашлось.

Сам Антон Степанович Подгородцев не походил на того мужчину, который меньше суток назад просил найти его жену, и уж тем более — на того политика, которого показывали по телевизору. Максим застал его в халате, накинутом поверх брюк и мятой рубашки, со стаканом виски в руках. Во всем доме стояла тишина, домочадцы, видимо, уже спали. Максим помнил, что у мэра есть дочь от первого брака чуть младше Яны. И какая-нибудь домработница наверняка должна быть, едва ли такой огромный дом содержала в порядке Инга. И если домработница могла уйти на ночь, то дочь наверняка дома.

Антон Степанович позвал его в богато обставленный кабинет, жестом предложил сесть на дорогой диван, а сам устроился в кресле напротив. Обстоятельный рассказ занял около получаса. Мэр хотел знать все подробности поисков, и за ту сумму, которая упала ему на счет, Максим не посчитал возможным что-то скрывать. Он, может быть, и был когда-то плохим следователем, но всю принятую на себя работу привык делать честно и доводить до конца. Утаил пока только свои мысли о том, что Инга могла встречаться с кем-то мужского пола в Алексеевске и сейчас скрываться у него. Версия даже ему самому казалось слабой, нечего злить мэра. Тот и так пришел в ярость, когда Максим озвучил предположение, что Инга могла убить Соболеву.

— Да как вы смеете обвинять в подобном мою жену! — Антон Степанович уперся ладонями в подлокотники кресла и медленно приподнялся над ним, угрожающей тучей нависая над своим посетителем. — Моя жена мухи не обидит!

Максим медленно выдохнул, заставляя себя не нервничать. За последние семь лет спокойной жизни изготовителя мебели он уже отвык от подобного тона, хотя раньше слышал его едва ли не каждый день. И если бы только тон, бывали и прямые угрозы.

— Я вашу жену ни в чем не обвиняю уже хотя бы потому, что у меня нет на это полномочий, — спокойно ответил он. — Я всего лишь сказал, что это одна из версий. Далеко не самая явная, мы ведь пока даже не знаем, как и от чего умерла Соболева.

Антон Степанович медленно сел обратно и, кажется, немного смягчился. Краска на его лице поблекла, а глаза перестали метать молнии.

— Как вы думаете, зачем ваша жена поехала к Соболевой? Они были знакомы? Их что-то связывало? — спросил Максим, когда в кабинете вновь установилась тишина.

Антон Степанович пожал плечами.

— Раз вы говорите, что Соболева лечилась от алкоголизма, возможно, Инга ее курировала? Я же говорил, вся благотворительность, в том числе и помощь алкоголикам, была в ее ведении.

— Но они не были подругами?

— Моя жена и эта алкоголичка? — Брови мэра взметнулись вверх и едва не покинули пределы головы. — Конечно, нет!

Максиму такое заявление показалось чересчур поспешным. Водила же Инга дружбу с той же Викторией Архиповой — обычной медсестрой. Инга родилась и выросла в этом городе, у нее могло быть много знакомых из детства. Возможно, проще спросить у Архиповой. Как он уже понял, она знала Ингу гораздо лучше, чем ее муж.

— И зачем она могла заезжать к Соболевой позавчера вечером, вы тоже не в курсе?

— Без малейшего представления. Может, навещала ее как свою подопечную? У нее в сумочке должен быть ежедневник, она записывала туда все свои дела.

Максиму казалось маловероятным, что Инга навещала Соболеву как подопечную. Если бы она забегала на минуточку, вряд ли стала бы загонять машину во двор. Да и сумочки они не нашли. Скорее всего, она прихватила ее с собой.

— Инга могла стать невольным свидетелем убийства, — наконец осторожно заметил Максим. — Возможно, все же стоит объявить ее в розыск?

Мэр медленно отхлебнул из стакана, поставил его на стол и добрый десяток секунд разглядывал своего посетителя.

— Давайте смотреть правде в глаза, Максим Александрович, — наконец сказал он. — Если моя жена действительно стала свидетелем убийства, то она и сама, скорее всего, давно мертва. Если скрылась в лесу по какой-то другой причине, то вернется самостоятельно. Инга хорошо знает эти места, не заблудится. Срочно объявлять ее в розыск и полоскать мое имя в некрасивой истории нет ни единой причины.

— А если она ранена и не может выйти? — не сдавался Максим.

Мэр снова задумался, а затем кивнул.

— Даю вам еще один день. Если за этот день вы ее не найдете, тогда объявим в розыск.

Слабое утешение на его взгляд. Если Инга Подгородцева где-то в лесу, одна, ранена, каждый час может быть на счету. Предложение объявить Ингу в розыск как потенциального убийцу или свидетеля следователь отвергнет еще в тот момент, как Максим это предложит. Не пойдет он против Подгородцева. А тому важнее свое имя и репутация, чем жена. И кто он такой, чтобы настаивать?

— Тогда у меня к вам будет просьба. Точнее даже две.

— Слушаю вас.

— Мне нужна выписка со счетов вашей жены, чтобы понять, где и когда она платила картой в последний раз. И потребуйте у мобильного оператора распечатку ее звонков, заодно попросите отследить мобильный телефон. Если Инга в лесу, вряд ли его найдут, но если где-то в городе, то есть шансы. А у меня нет никаких полномочий требовать это.

На это мэр возражать не стал, заверив, что займется его просьбой с самого утра.

Так и получилось, что домой Максим добрался только в седьмом часу. На обеденном столе его ждал заботливо прикрытый полотенцем ужин, но есть сил не было. Хотелось только одного: спать. Максим позволил себе скинуть одежду по дороге от двери комнаты до кровати и завалиться в постель, не умывшись. Отвыкший от ночных дежурств организм требовал плюнуть на все эти условности.

Шестнадцать лет назад, когда они с Варей только поженились и были молодыми двадцатилетними студентами, они часто возвращались домой под утро. Максим ложился спать, а Варя ворчала о тяжелой женской доле, не позволяющей девушкам не умываться: к утру лицо распухнет от несмытой косметики. И даже с появлением Яны их жизнь мало изменилась. На выходные они отдавали ее бабушкам и дедушкам, а сами встречались с друзьями. Пожалуй, по-настоящему семейными людьми они почувствовали себя только с появлением Мишки.

Глава 6

Ночью Яне удалось вернуться домой раньше отца, поэтому о ее вылазке он не узнал. Во сколько вернулся он, Яна даже предположить не могла, поскольку, добравшись до кровати, уснула крепко и без сновидений. Утром она продрала глаза с огромным трудом, однако это было довольно типично для нее, поэтому никаких подозрений у отца не возникло.

Еще до начала первого урока Ваня объявил Артуру, что был ночью на пожарище и никакого призрака не видел, на что тот только пожал плечами, заявив, что его право не верить. Наверное, это больше всего и бесило Ваню: Артур никогда не доказывал свое мнение с пеной у рта, однако ему все равно всегда верили. О том, что кого-то видела в темноте, Яна так никому и не сказала. Доказательств у нее не было, еще сочтут впечатлительной дурочкой. Или того хуже — фантазеркой, как Артура.

Школьный день прошел как обычно, зато после уроков, едва закинув рюкзак с учебниками домой, Яна засобиралась снова уходить: Елизавета Николаевна, встретив ее в школьном коридоре, напомнила, что ее вчерашнее предложение в силе, и она ждет Яну сегодня в четыре часа у себя дома.

— Ты куда это? — удивился отец, увидев ее на пороге.

Он как раз выходил из машины, вернувшись откуда-то, и Яне не удалось ускользнуть незамеченной.

— Гулять, — отмахнулась она.

— С Алисой?

Яну раздражала эта его привычка всегда выспрашивать, куда и с кем она идет. В конце концов, ей пятнадцать лет! Она уже не несмышленый детсадовец. Однако всегда — ну, почти — отвечала честно.

— Меня наша учительница английского позвала к себе. Поможет перекрасить волосы.

Отец улыбнулся.

— О, это прекрасная новость! Я хотел предложить тебе в субботу съездить в Алексеевск, в какой-нибудь салон, но до субботы еще далеко. Что ты хочешь на ужин?

— А что у нас есть?

— Могу запечь твои любимые ребрышки.

Яна тоже расплылась в улыбке. Все-таки он у нее классный. И готовит вкусно, далеко не каждый мужчина так может. С другим отцом ей наверняка приходилось бы питаться сосисками и жареной картошкой.

Чмокнув его в щеку, Яна пообещала вернуться не позже семи и направилась к дому учительницы. Та жила не так далеко от них, если сократить дорогу через городской парк. Осенью не слишком ухоженные дорожки размывало дождями, и пройти по ним можно было только в резиновых сапогах, но в этом году погода стояла довольно сухая, поэтому Яна решилась свернуть в парк. Летом здесь обычно было шумно, гуляли с колясками мамочки, шуршали на газоне детишки постарше. Старухи, которые жили в квартирах и не имели огорода, группами сидели на лавках, обсуждая последние новости. Молодежь Яниного возраста здесь собиралась редко, предпочитая парку опушку леса за домом лесника. Тот хотя бы скрывал их от многочисленных любителей поучать. Зато те, кому было уже около двадцати и кто научился не обращать внимания на ворчливых старух, обычно занимали дальнюю лавочку и весело галдели.

Однако сейчас в парке было тихо. Малышей увели на дневной сон, старухи смотрели сериалы дома, а молодежь либо работала, либо училась. До четырех оставалось прилично времени, поэтому Яна шла неторопливо, с удивлением разглядывая мелкие белые цветы на некоторых деревьях. Она еще вчера заметила распустившуюся сирень в их дворе. Оказывается, аномалия коснулась и других растений. А вот поди ж ты, и вдоль пруда распустились маргаритки. Как будто на улице май, а не октябрь! Но при этом ни на одной ветке она не заметила даже самого захудалого воробья, щебет которых всегда наполнял парк. Яна слышала по телевизору о странной эпидемии среди ворон, но не думала, что та задела и других пернатых. Она никогда не была сильна в биологии, поэтому не знала, могут ли одни виды птиц передавать смертельные болезни другим.

Однажды на уроке географии Колченогая рассказывала, что климат Лесного разительно отличается от близлежащих городов и деревень, поскольку на него влияет лес вокруг и близость болота, но подобных аномалий Яна не могла припомнить, хотя жила здесь уже пять лет.

Быстро миновав парк, Яна добралась до нужной улицы. По обе стороны возвышались невысокие деревянные дома в несколько этажей, смотрящие друг на друга узкими окнами. Кое-где старые рамы уже были заменены на современные, пластиковые, но в большинстве своем оставались деревянными. Здесь жили те горожане, кто не хотел сажать огород и ухаживать за постоянно требующим ремонта домом. А еще в этих домах имелись централизованный водопровод и канализация, что было неоспоримым преимуществом. В их доме отец наладил это сразу после приезда Яны, бегать на улицу и умываться в тазу ей пришлось буквально несколько месяцев, но большинство частных домов такими удобствами не обладали. Проводить центральное водоснабжение по всем улицам было слишком дорого. Город по сути своей все еще оставался сильно разросшейся деревней. Большой затерянной среди лесов и болот деревней.

Елизавета Николаевна жила на втором этаже трехэтажного дома, и Яна, взбираясь по старой скрипучей лестнице, с сожалением вспоминала парадную дома в Санкт-Петербурге, где жила первые десять лет своей жизни. Тот дом был новым, с чистой бетонной лестницей, железными перилами, лифтом и светлыми уютными стенами. Она давно привыкла к этому городку, но по цивилизации все равно отчаянно скучала.

Дверь Елизаветы Николаевны разительно отличалась от всех остальных дверей в этом доме. По крайней мере, на первом и втором этажах, хотя Яна подозревала, что на третьем тоже такой не было: массивная, железная, с двумя замками. Люди здесь обычно предпочитали ставить деревянные, в крайнем случае художественно обитые кожей молодого дерматина, как называет их папа. Звонка возле двери не было, поэтому Яна просто постучала, но Елизавета Николаевна услышала: стук по металлу вышел довольно громким.

— Заходите, Яна, — учительница распахнула дверь и приветливо улыбнулась.

Дома она выглядела не такой строгой, как в школе. Русые волосы не стягивались в тугой пучок, а свободными волнами лежали на плечах, и было видно, что они не просто русые, а с легкой рыжиной, которая не заметна при другой прическе. Узкой юбке и белой блузке дома Елизавета Николаевна предпочитала брючный костюм из какой-то мягкой ткани, а туфлям на тонкой шпильке — легкие не то кроссовки, не то кеды. В таких на улицу в Лесном не выйдешь даже летом, значит, тоже домашние. Со строгой учительницей ее сейчас роднил разве что аккуратный макияж на лице, но и он казался легче, чем был в школе: через него мелкими пятнами проступали на носу и щеках немногочисленные веснушки. Очки в черной оправе, довершающие учительский образ, Елизавета Николаевна дома тоже не носила.

Яна вошла в небольшую прихожую, которая разительно отличалась от тех, что она видела у одноклассников и подружек: здесь вдоль одной стены стоял шкаф-купе, куда Елизавета Николаевна и предложила ей повесить куртку. Большие стеклянные двери зрительно увеличивали пространство, и прихожая не казалась гробом, как в других подобных квартирах.

— Проходите в ванную, я все приготовила.

Яна по привычке потянулась к двери слева, поскольку все квартиры в таких домах были похожи друг на друга, однако Елизавета Николаевна остановила ее:

— Здесь у меня кухня. Ванная там, где кухня у всех остальных.

Яна удивленно приподняла брови, но шагнула в длинную проходную гостиную, отмечая про себя, что та тоже выглядит непривычно для этого городка: большая, светлая, с невесомыми занавесками на двух располагающихся друг напротив друга окнах, она даже в пасмурный день оказалась залита светом. Многие обладатели таких квартир предпочитали разделить гостиную на две практически полноценные комнаты, но Елизавета Николаева решила оставить одной. Мебели здесь было немного: угловой диван из светлой кожи, низкий кофейный столик перед ним, на котором аккуратной стопкой сложены какие-то журналы, и большой телевизор на другой стене. В самом углу, у второго окна, пристроился письменный стол с ноутбуком, а на полу лежал большой пушистый ковер, в который ноги провалились по щиколотку, стоило только ступить на него. Дверь в спальню была закрыта, поэтому ее Яна не увидела, но подозревала, что там все такое же новое и современное. Зато ванная поразила ее воображение.

Кухня в таких домах казалась небольшой, если использовалась по назначению, но ванная комната из нее вышла огромная. Кроме всего прочего, здесь поместилась даже большая угловая ванна. На столешнице с раковиной уже были разложены многочисленные тюбики и расставлены баночки и флаконы, о назначении которых Яна могла только догадываться. Посреди ванной стоял высокий стул, похожий на барный. Наверное, специально для нее.

Из маленького приемника лилась какая-то задорная песенка на чешском. Яна уже неплохо знала язык, чтобы понять ее: какой-то парень признавался в любви к вину и женщинам и мечтал о пятничном вечере, когда он уедет из надоевшей Праги домой, на Мораву. Яна только мечтательно вздохнула, в очередной раз представляя себе, как сама уедет из этого городка в Чехию, к маме.

Елизавета Николаевна показалась в ванной почти сразу за Яной. Она уже стянула волосы в хвост, чтобы не мешались, и сняла свитер, оставшись только в футболке.

— Ну что ж, давайте посмотрим, что можно сделать.

Яна наклонилась над раковиной и сначала терпеливо молчала, пока Елизавета Николаевна смачивала ее волосы, но затем решилась спросить:

— Елизавета Николаевна, а почему вы называете нас на «вы»?

— А почему вы называете меня на «вы»? — тут же отозвалась та.

Яна растерялась. В ее понимании это было само собой разумеющимся. Может быть, современные дети не так уж сильно уважают учителей, как когда-то любила пенять ей бабушка, преподаватель музыки в лицее, но тыкать им позволяли себе в исключительных случаях.

— Вы же учительница.

— И что?

— И старше.

— Не так уж на много.

— Ну… — Яна окончательно растерялась. — Мы вас уважаем.

— И я вас уважаю. Поэтому тоже называю на «вы». Почему вас это удивляет?

Яна промолчала, но Елизавета Николаевна ответила сама:

— Потому что так не принято в вашем городе?

Яна кивнула, отчего мыльная вода потекла по щеке, неприятно щекоча кожу.

— Общество формируют люди, — продолжила учительница. — Каждый отдельный человек в том числе. Да, возможно, сейчас странной среди всех остальных выгляжу я, но если кто-нибудь еще последует моему примеру, потом еще и еще, странными будут выглядеть уже те, кто вам тыкает. Только в наших силах изменить общество, если оно нам не нравится.

Она накинула Яне на голову полотенце и аккуратно завернула в него влажные волосы.

— Садитесь на стул.

Яна послушно забралась на высокий стул, глядя теперь на учительницу в отражении большого зеркала.

— Вам сложно здесь? — решилась спросить она.

Елизавета Николаевна пожала плечами, продолжая возиться с ее волосами.

— Везде сложно. Дело не в месте.

— А вы в Чехии где жили?

Лизка поймала ее взгляд в зеркале, и на мгновение Яне показалось, что она посчитала вопрос неуместным и отвечать не станет, но она ответила:

— В Праге.

— А моя мама в Карловых Варах.

Елизавета Николаевна снова посмотрела на нее, теперь задержав взгляд немного дольше.

— В самом деле? А почему вы с отцом здесь?

Пришла очередь Яны неопределенно пожимать плечами. Она почти ни с кем не говорила об этом. С папой они предпочитали не касаться болезненной темы. В первые годы, когда Яна только переехала к нему, он молчал, как ей казалось, потому что не хотел тревожить ее воспоминания, а затем начинал злиться, как только она заводила разговор о маме и о том, что хочет переехать к ней. Еще говорила с Алисой, но тоже давно, когда девочки только знакомились и лучше узнавали друг друга. С тех пор прошло несколько лет, и Алисе эта тема стала неинтересной.

— Они с папой давно развелись, а мама снова вышла замуж. Я переехала к папе, пока она там устраивается. Сначала она хотела сразу меня забрать, но потом решила, что мне сначала нужно лучше выучить язык, иначе будет сложно.

Елизавета Николаевна, которая в этот момент намазывала краску отдельно на каждую прядь и аккуратно прихватывала ее заколкой, чтобы не путалась с остальными волосами, остановилась и посмотрела на Яну в зеркале. В ее глазах было какое-то странное выражение, которое Яне никак не удавалось идентифицировать.

— Вы поэтому ходите на факультатив? — наконец спросила она.

Яна кивнула.

— А что будет с вашим отцом, когда вы уедете?

Яна опустила глаза, принявшись рассматривать темно-синюю, почти черную плитку на полу. Она думала об этом. В последнее время все чаще. И ей казалось, что отец злится именно поэтому, стоит ей упомянуть маму.

— Я очень люблю папу, — тихо призналась она. — Мы, конечно, иногда ругаемся, он слишком сильно меня опекает, но и делает очень много. Знаете, он ведь дом перестроил ради меня. Раньше у нас было, как у всех: туалет на улице и холодная вода в тазике, он сам построил ванную, теперь у нас всегда есть горячая вода, не нужно бегать на улицу. Перенес свою мастерскую в сарай, чтобы в доме не воняло краской. Заботится обо мне, как умеет. Но я не выбирала переехать сюда. Он сам решил, что хочет жить здесь. А я не хочу. Почему я сама не могу решать, где мне жить?

Она подняла голову и с вызовом посмотрела на отражение Елизаветы Николаевны, готовясь защищать свою точку зрения. Однако делать этого не пришлось. Учительница кивнула и снова вернулась к ее волосам.

— Да, вы правы. Каждый человек вправе решать сам. И никто не должен ему указывать.

— А почему вы сюда переехали?

— Примерно по той же причине, что вы хотите уехать: мои родители увезли меня в Прагу, когда мне было пять. Они были спортсменами, и их пригласили работать в Чехию. Я тоже не выбирала свое место жительства, но обстоятельства сложились так, что мне пришлось вернуться в Россию, и я выбрала это место. Здесь, как минимум, не пришлось покупать жилье. В этой квартире когда-то жила моя бабушка, затем она по наследству перешла моим родителям, а потом — мне.

Упоминание наследства дало Яне понять, что родители Елизаветы Николаевны мертвы, но она не стала ничего спрашивать.

— Значит, вы местная? А мы как-то с ребятами гадали, как вы вообще узнали про наш город.

— Не то чтобы местная… Мои родители уехали отсюда очень давно, еще до моего рождения, и, честно говоря, я не помню, чтобы когда-то приезжала сюда, но иногда, во время прогулок или утренних пробежек, какие-то места кажутся мне знакомыми. Даже если я сотни раз ходила мимо, бывает остановлюсь, и внезапно вспоминаю, как давно-давно уже ходила здесь. Как дежа вю, понимаете?

Яна не понимала, но на всякий случай кивнула.

— Возможно, вы все-таки приезжали к бабушке, просто не помните.

— Возможно, — согласилась Елизавета Николаевна. — Честно говоря, я вообще почти не помню жизни в России, могла забыть и поездки сюда.

Они еще о чем-то болтали, пока Елизавета Николаевна расправлялась с ее волосами, а когда работа была окончена, она посмотрела на часы, засекая время.

— Итак, у нас есть время выпить по чашке чая. Я как раз на выходных в Алексеевске купила вкусные конфеты. Вы едите конфеты?

Яна, конечно же, ела. К ее собственному удивлению, по прошествии часа дома у своей учительницы она совсем перестала смущаться и внезапно поняла, что Елизавета Николаевна на самом деле страшно молода. И хоть в ней все еще чувствовалась строгость и некоторая отчужденность, Яне стало понятно, что это просто черта характера, а не манера держать себя с учениками.

Она много и интересно рассказывала о Чехии, так что Яне еще сильнее захотелось переехать туда; говорила, что много лет занималась синхронным плаваньем, рассказывала всякие интересные вещи о соревнованиях. Яна, в свою очередь, делилась деталями жизни здесь, воспоминаниями о том, как жила в Санкт-Петербурге, и мечтами о переезде к маме в Карловы Вары. В последнем случае Элиза — Яне уже даже в мыслях не хотелось обижать ее, называя Лизкой, но и на строгую Елизавету Николаевну она почти не тянула — почему-то хмурила лоб, и тонкие брови цвета темной карамели чуть-чуть сходились ближе на переносице.

Наконец пришло время смывать краску, и они снова отправились в ванную. Когда черная вода, стекающая с волос и исчезающая в сливе, стала прозрачной, Элиза тщательно отжала их и замотала в полотенце.

— На мой взгляд, получилось отлично, — признала она, вытаскивая из шкафчика фен. — Сейчас высушим и проверим.

Однако проверить ей не удалось, поскольку в гостиной зазвонил телефон. Элиза сунула Яне в руки фен, а сама вышла из ванной, прикрыв дверь. Вернулась буквально минуту спустя, и Яна сразу почувствовала перемену в ее настроении: только что веселая и смешная Элиза снова превратилась в строгую и холодную Елизавету Николаевну.

— Что-то случилось? — испуганно спросила Яна.

— Боюсь, я вынуждена вас оставить. Мне срочно нужно в школу.

— Это, наверное, по поводу убийства Марины Петровны…

Елизавета Николаевна посмотрела на нее с еще большим испугом.

— Что?

Яна смутилась. Отец же велел ей никому не говорить! Впрочем, наверняка скоро и так все узнают, зачем еще Елизавету Николаевну вызывают в школу в такое время? Да и просто городок настолько мал, что здесь невозможно скрыть хоть что-то, тем более убийство.

— Ее нашли вчера вечером, — призналась Яна. — Мне папа сказал.

Елизавета Николаевна кивнула, казалось, уже даже не услышав последней фразы.

— Что ж, тогда сушите волосы, а мне пора идти. Дверь захлопывается снаружи без ключа.

От осознания того, что останется в чужой квартире одна, Яна покраснела и смутилась еще больше. Почему-то показалось, что ей будет неловко и страшно, как будто она влезла сюда без спросу. Она соскочила с высокого стула и положила фен на столешницу возле раковины.

— Я пойду с вами, дома досушу.

— Не говорите ерунды, — строго велела Елизавета Николаевна. Таким тоном она обычно поправляла ошибки учеников: не раздраженно, не насмешливо, ровно, почти равнодушно. — На улице холодно, с мокрой головой вы заболеете. Мне бы не хотелось, чтобы ваш отец отчитывал меня за это.

Не дожидаясь ее ответа, Элиза вышла из ванной, а Яна снова взяла фен в руки. К тому моменту, как длинные, теперь еще и ровно покрашенные черные волосы стали сухими и удивительно шелковистыми после какого-то бальзама или кондиционера, в квартире стояла уже полная тишина. Яна не стала прятать фен в шкафчик, откуда его вытащила Элиза, просто положила на столешницу, аккуратно свернув шнур и даже несколько раз его поправив, чтобы лежал ровно и симметрично. Папа, увидев это, был бы доволен. Он всегда ругал ее за разбросанные вещи, но Яна не хотела нарушать болезненно-идеальный, на ее взгляд, порядок в этой квартире.

Она вышла в гостиную и остановилась у двери, оглядываясь по сторонам. В присутствии Элизы она стеснялась пялиться на обстановку, зато теперь могла нормально рассмотреть ее. Как она и думала, все вещи здесь были новыми. Наверное, хозяйка квартиры купила все, когда заселялась, ничего не оставила от старой жизни. Интересно только, откуда у нее такие деньги? Возможно, осталось хорошее наследство? Яна искренне считала, что все, кто живут за границей, богаты, хоть фильмы, книги и личный опыт утверждали обратное. Мама вот даже подарки ей почти не присылает, не говоря уже о том, чтобы позвать ее на каникулы. Раньше она говорила, что Яна еще слишком мала для путешествий, хотя теперь это казалось странным. Почему ее не мог отвезти папа? Не так уж он и занят, работает на себя, в офис не ходит. Вполне мог бы выделить день-два на то, чтобы отвезти дочь в Чехию, погостить к маме. Да и потом, пять лет назад она, значит, была достаточно взрослой, чтобы мама посадила ее на самолет и отправила к отцу одну?

Яна очень ждала прошлого лета, надеялась, что уж в пятнадцать-то лет ее отпустят одну! Не потеряется она в Москве на пересадке, не глупая же. Но у маминого нового мужа возникли какие-то финансовые трудности, они не могли принять и развлекать гостью, и поездка отложилась еще на год.

Наверное, у мамы дома примерно такая же обстановка, как у Елизаветы Николаевны. Все чистое, новое, светлое. Не то что у них с отцом: старый деревянный дом, на полу обычные доски, прикрытые вытертыми коврами, даже не дешевый ламинат.

Не думая о том, что делает, Яна пересекла гостиную и, замерев лишь на мгновение, аккуратно толкнула дверь в спальню. Она понимала, что это некрасиво, но она ведь не станет ничего трогать, просто посмотрит. Спальня была под стать остальной квартире: небольшая, но стильная. Широкая кровать накрыта темно-зеленым покрывалом без единой складки, на прикроватных тумбочках — только лампы и бутылка с водой. Ни валяющейся зарядки для телефона, ни резинок для волос, ни скомканных салфеток, как у нее самой. Яна подумала, что если бы она жила одна, как Элиза, у нее еще и колготки с лифчиком висели бы на стуле. И не лень ей убираться так тщательно? Как будто инспектора ждет с проверкой.

Яна вздохнула, прикрыла дверь и направилась к выходу. Вдруг Елизавета Николаевна освободится раньше и застанет ее в квартире? Не так уж много у нее волос, чтобы до сих пор их не высушить. Она уже почти дошла до конца, но привычка шаркать ногами, как и предсказывал папа, сыграла с ней злую шутку: она зацепилась ногой за пушистый ковер и растянулась на полу.

Не стесняясь, выругалась — таким выражениям позавидовал бы даже одноклассник Ваня — потерла ушибленное колено и с трудом поднялась. Так нравившийся ей ковер сразу показался дурацким и неудобным. Она наклонилась, чтобы поправить его, но замерла, заметив что-то странное. Вместо того, чтобы вернуть его на прежнее место, отвернула еще больше. Паркет под ним был черным, обугленным, как будто кто-то жег в комнате костер.

Как такое могло оказаться в этой идеальной квартире? След наверняка появился недавно, иначе Элиза во время ремонта от него избавилась бы.

Яна медленно огляделась, замечая теперь и обугленные ножки дивана, и едва заметно почерневший край одной из занавесок.

Торопливо вернув ковер на место, она торопливо направилась в прихожую. В стильной и строгой квартире мгновенно стало неуютно и почему-то страшно.

Глава 7

Большой школьный актовый зал гудел как потревоженный улей. Учителя разбились на группы, что-то активно обсуждая. Элиза понимала, что речь, скорее всего, идет о Соболевой, ее имя слышалось то тут, то там. Едва она приблизилась к сцене, которая сейчас была пуста, но подсвечивалась несколькими лампами в ожидании выступающего, к ней подошла Екатерина Андреевна, учительница математики.

— Ты уже слышала новость? — заговорщицким шепотом спросила она.

— Если новость про Марину Петровну, то да, — кивнула Элиза.

Екатерина Андреевна внимательно посмотрела на нее, пытаясь угадать, откуда ей известно о случившемся. Элиза была нелюдимой, сплетни по углам не собирала, а потому новость, известная ей уже через пару минут после того, как узнали все остальные, а то и до — Екатерина Андреевна видела, что до нее Элиза ни с кем не разговаривала — вызывала любопытство.

— Интересно, кто убил? — Она произнесла это не столько вопросительным, сколько утвердительным тоном, и снова с посмотрела на Элизу. Возможно, ждала, что та и это знает.

Элиза пожала плечами и поторопилась к креслам, поскольку на сцене уже показалась Колченогая. Спустя несколько минут все учителя расселись по неудобным креслам, приготовившись слушать. Элиза заняла место во втором ряду, спрятавшись за спиной высокого физрука, и вытащила из сумки бутылку с водой. Нестерпимо захотелось пить.

Звонок Колченогой вывел ее из состояния шаткого равновесия, в которое она с трудом привела себя за ночь и первую половину дня, прошедшую четко по расписанию. Завуч недовольным тоном сообщила, что в школе через несколько минут начнется срочное собрание, все ждут только Элизу. Элиза понимала, что Колченогая специально позвонила ей последней. Знала, как она ненавидит опаздывать, и не упустила случая поиздеваться. Впрочем, после вчерашнего она ничего другого и не ждала. Чаем из парадных чашек ее поить точно больше не будут.

Будь на ее месте кто-то другой, специально опоздал бы, сначала закончив все дела дома, но Элизе было проще оставить Яну одну, чем потом пробираться к креслу на виду у всех. Она и так нервничала, оттого и хотелось пить.

— Дорогие коллеги! — разнесся по залу голос завуча. Колченогая никогда не пользовалась микрофоном, и хоть обладала не настолько уж мощным голосом, но ее всегда было хорошо слышно. Возможно, потому что в ее присутствии никто не рисковал шевелиться лишний раз, не то что переговариваться. Даже Анастасия Павловна, учительница биологии, любившая проверять тетради на любом совещании, во время выступлений Людмилы Арсентьевны стыдливо откладывала их в сторону. — С прискорбием хочу сообщить вам, что нас постигло несчастье: умерла наша коллега и добрый друг Марина Петровна Соболева.

Элиза слышала, как фыркнула рядом Екатерина Андреевна. Сама она промолчала, но была согласна с коллегой: слова Колченогой звучали до смешного фальшиво. В какой-то момент она перестала слушать завуча, целиком сосредоточившись на том, как тихо и незаметно открыть бутылку с водой. К сожалению, она так разволновалась из-за внезапного звонка с требованием прийти в школу, что схватила из холодильника не ту бутылку. Эта оказалась с газом, и открыть ее без характерного шипения не было ни единого шанса. Элиза медленно, по чуть-чуть отворачивала крышку, слышала шипение и тут же замирала. А жар внутри меж тем нарастал, она уже видела, как плавится под ладонью этикетка. Это заставляло волноваться, еще больше усиливая огонь.

Помощь пришла оттуда, откуда не ждали.

— На счет «три», Лизонька, — почти не разжимая губ, прошептал сидящий с другого бока трудовик. — Раз, два… три!

Элиза не знала, что произойдет на счет «три», но едва трудовик произнес это, открыла бутылку. Шипение газов утонуло в громком, с завыванием, чихе Георгия Дормидонтовича. В следующее мгновение все стихло. Замерли учителя, замолчала Людмила Арсентьевна. Тишина установилась еще более давящая, чем была до этого.

— Ох, простите, бога ради! — громко повинился старый трудовик, затем вытащил из кармана платок, шумно высморкался, поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее и непрерывно бормоча извинения.

К тому моменту, как в зале снова установилась тишина, Колченогая уже походила на вареного рака от бешенства, зато Элиза успела напиться, все еще прячась за спиной физрука. Екатерина Андреевна рядом давилась в кулак от смеха, а Георгий Дормидонтович выглядел таким смущенно-несчастным, что Элиза и сама готова была рассмеяться. Она видела хитрую усмешку в его глазах, и улыбнулась, беззвучно благодаря за эту внезапную помощь. Вода притушила жар, подняв ей настроение.

Колченогая тем временем пригласила на сцену полицейского, который занимался убийством Марины Петровны. Им оказался невысокий, крепко сложенный блондин лет тридцати с по-женски пухлыми губами и ярким румянцем на щеках. Если бы на нем были узкие джинсы и облегающая футболка, Элиза без зазрения совести зачислила бы его в геи. Она иногда видела таких в клубах. В Алексеевске, конечно, меньше, когда-то в Праге — чаще. И всегда они находили себе пару не среди девушек. Но этот блондин был в обычных широких джинсах и теплом пуловере, на правой стороне которого виднелся явный след от кетчупа, который пытались наспех и безуспешно застирать. Элиза прослушала его имя, а потому про себя так и стала называть — блондин.

Он вышел на середину сцены и попробовал говорить без микрофона, но даже первые ряды его не услышали, поэтому Павел, учитель информатики, одновременно отвечавший за звуковое сопровождение любого мероприятия в актовом зале, тут же вынес ему микрофон. Дежурно поздоровавшись, блондин приступил к главному.

— Как уже сказала вам Людмила Арсентьевна, вчера вашу коллегу, Марину Петровну Соболеву, нашли убитой в своем доме. Сейчас мы проводим опрос ее знакомых и друзей и будем рады, если вы, как коллеги, поделитесь информацией. Может быть, что-то слышали или видели? Какие-то странности? Ей кто-то угрожал? Она одолжила у кого-то крупную сумму? Конфликтовала с кем-то? Нам подойдет любая информация. Если среди вас есть те, с кем Марина Петровна общалась близко, тоже просим откликнуться.

По залу прокатился неразборчивый шепот, а затем поднял вверх руку физрук.

— А как ее убили-то?

Колченогая шагнула вперед, явно собираясь заявить о неуместном любопытстве, но блондин ответил первым:

— Ее утопили. Скорее всего, в ванной, поскольку никаких следов того, что тело принесли извне, мы не нашли.

Колченогая поджала губы и снова отступила назад, зато поднялась учительница русского языка, Светлана Михайловна.

— Я вам так скажу, Дмитрий Павлович, — обстоятельно начала она, и Элиза наконец узнала, как зовут блондина. — Марина Петровна была, конечно, женщина добрая, ибо о покойниках плохо не говорят, но своим алкоголизмом всем порядком надоела. Я была, наверное, ее главной коллегой, поскольку преподаю тот же предмет, и могу заверить, что к работе своей она относилась крайне наплевательски. Приходила, уходила, ничем особо не интересовалась. Пару раз мне доводилось заменять уроки в ее классах, и могу сказать, что уровень знаний у ребят нулевой. А ведь у детей скоро ЕГЭ! Куда они поступят с такими знаниями? Пойдут на наш завод работать?

— Давайте короче, Светлана Михайловна, — строго велела Колченогая, хотя в силу возраста русички относилась к ней с уважением.

— Я хочу сказать, что близких друзей у Марины Петровны среди нас не было. И уважения она не заслуживала. Многие ее не любили, но не так, чтобы убить. А если кто-то что-то и знает о ней больше, чем остальные, то разве что Елизавета Николаевна, поскольку у них смежные кабинеты и одна подсобка на двоих.

Элиза вскинула голову, отреагировав на собственное имя, и полоснула Светлану Михайловну раздраженным взглядом. Не знала она Марину Петровну лучше, чем другие, все их общение сводилось к вежливым кивкам, когда сталкивались в подсобке. Но теперь, из-за «доброй» русички с ней наверняка захотят поговорить отдельно и еще больше задержат в школе. Так и получилось.

— Елизавета Николаевна? — переспросил блондин со сцены, и Элизе ничего не оставалось, кроме как подняться, на нее и так смотрел весь коллектив.

— Едва ли я скажу вам что-то новое, — спокойно ответила она. — Мы всего лишь делили одну подсобку.

— И все же, если вы не возражаете, я попрошу своего коллегу побеседовать с вами наедине, — блондин обезоруживающе улыбнулся и кивнул кому-то за кулисами. Видимо, тому самому коллеге.

Элиза возражала. Очень даже. Она не знала ничего о Марине Петровне, хотела домой и страшно не хотела ни с кем общаться, тем более с полицией. Ей хватило того общения, от которого в том числе она сбежала из Праги. И хоть сейчас она ни в чем не была виновата, сердце все равно заколотилось в горле, а пальцы сжались вокруг почти пустой бутылки с водой. Однако пришлось, не изменившись в лице, выйти из своего ряда и направиться к выходу из актового зала, у которого ее уже ждал коллега блондина, высокий лохматый брюнет с трехдневной щетиной на лице.

В отличие от Дмитрия Павловича, он смотрел на Элизу хмуро, не улыбался, но вежливо кивнул, когда она подошла.

— Максим Александрович.

* * *

Максим сам не знал, зачем согласился помочь Диме с опросом учителей. Если уж в полиции так не хватает людей, то логичнее было бы призвать на помощь того же участкового, в ведении которого находился дом Соболевой, а не совершенно постороннего человека. Но Дима предложил, следователь не стал возражать, и Максим зачем-то согласился.

Многие преподаватели, у кого не было занятий во вторую смену, пришли из дома и мало походили на школьных учителей. На них были обычные джинсы и свитера, волосы у женщин завязаны кое-как, лица без макияжа, от физрука недвусмысленно пахло пивом, но учительница, которую назвали Елизаветой Николаевной, выглядела так, будто готовилась войти в класс. Только журнала и указки в руках не хватало, хотя Максим точно знал, что она была одной из тех, кого вызванивали из дома. И только когда она подошла к нему вплотную, он понял, что к внезапному посещению школы она тоже была не готова. Узкая юбка, белая блузка и строгие очки в стильной оправе никак не сочетались с растрепанной прической. Тугой узел на затылке шел бы ей куда больше.

— Елизавета Николаевна, — без тени улыбки, строго, как и полагается учительнице, представилась она, когда он назвал себя, и первой протянула ему руку. Максим пожал горячую узкую ладонь, отметив про себя, что она тоже не сочетается с ледяным образом Снежной Королевы. — Как я уже сказала, едва ли смогу вам помочь.

— И тем не менее, может быть, пройдем в ваш кабинет? Я задам всего несколько вопросов.

Она коротко кивнула и направилась к выходу из актового зала. Пока они поднимались по лестнице, Максим продолжал ее разглядывать. Он узнал голос: это была та самая девушка, подруга Виктории Архиповой, которая встречалась с Ингой Подгородцевой на Заболотной дороге. Он еще тогда обратил внимание на ее удивительно правильную речь и четкую дикцию и гадал, кем она может работать. Оказывается, вот кем. Как все-таки тесен мир! Особенно заключенный в бескрайние леса и зыбкие болота. Интересно, что она преподает?

Кабинет находился на втором этаже, первый у лестницы. Максим редко ходил на школьные собрания, обычно Яна не давала повода для вызовов родителя на ковер и успешно справлялась с доставкой необходимой информации, поэтому в школьном классе он был в последний раз уже очень давно. Над большой, идеально чистой доской висел английский алфавит, а по стене напротив окна были развешаны таблицы с какими-то правилами. Максим в школе учил немецкий, поэтому понятия не имел, что это за правила. Значит, Снежная Королева преподает английский? Уж не та ли это учительница, которая обещала помочь Яне с покраской волос? Мир еще теснее, чем казался.

Елизавета Николаевна не стала задерживаться в классе, сразу же шагнула в подсобку, которую делила на двоих с убитой Соболевой. Максим вошел следом за ней и остановился посередине, осматривая помещение. Оно было небольшое, узкое, сильно вытянутое в длину, без окон, с двумя дверями, расположенными друг напротив друга. Одну стену занимал старый шкаф со стеклянными дверцами, доверху забитый плакатами, учебниками и пособиями. Напротив стоял широкий стол, внезапно девственно-чистый, а в самом дальнем углу пылилась тумбочка с покосившейся дверцей, на которой стоял электрический чайник и одна кружка. Максим был уверен, что это кружка Соболевой. Холодная красавица Елизавета Николаевна никак не вязалась у него с образом женщины, способной оставлять вещи в неположенных местах.

— Вот эту комнату мы и делили на двоих с Мариной Петровной, — сказала Елизавета Николаевна, оставляя дверь чуть-чуть приоткрытой. Как будто давала себе возможность сбежать. — Не знаю, по какой причине мои коллеги решили, что я знала ее лучше других. Мы практически не общались.

— Я могу немного осмотреться здесь?

— Да, конечно.

Максим медленно обошел кабинет, заглянул во все дверцы шкафа, прошелся пальцами по учебникам и методичкам, затем направился к столу. Выдвинул один ящик, второй, а третий оказался заперт.

— Что здесь?

— Здесь мои вещи. Я всегда запираю ящики, которыми пользуюсь сама.

— Я могу взглянуть?

Елизавета Николаевна одарила его холодным взглядом, но ключ достала. Смотреть на ее вещи не было никакого практического толка, скорее хотелось просто убедиться, что в местах, недоступных чужому взгляду, у нее такой же порядок. Все равно как заглянуть в святая святых. Так и оказалось: если в ящиках Соболевой царил форменный бардак, то здесь был самый настоящий парад на Красной площади. Несколько блокнотов и ежедневников лежали друг на друге строго по размеру, от большего к меньшему. Ручки и карандаши в специальной коробочке были распределены по цвету и словно выровнены линейкой. В еще одном ящике, тоже запертом, нашлись предельно аккуратно открытые, ровно по шву, упаковки с пакетиками чая, кофе, печеньем и конфетами. Максим исподтишка взглянул на стоявшую рядом учительницу. Надо же, в такие годы быть таким педантом. Взгляд сам собой скользнул по ее правой руке, отмечая отсутствие обручального кольца. Нет, он сам любил порядок, но построение китайской армии в шкафу не выдержит ни один мужчина. Да и женщин таких он до этого еще не встречал. Теперь, когда тусклый желтоватый свет лампы подсвечивал Елизавету Николаевну сверху, он видел, что она на самом деле очень молода, лет двадцати пяти, не больше. Чуть растрепанные волосы в этом свете отливали золотом, а на лице просвечивались веснушки. Их было немного, только на аккуратном носике и возле глаз, но они выглядели очень мило, и совсем не вязались с образом строгой учительницы. Зеленые глаза цвета молодой травы прятались за очками в черной оправе, и Максим сам не понял, как у него вырвался вопрос:

— Зачем вы носите очки?

По лицу Елизаветы Николаевны скользнула растерянность, словно она не поняла вопроса.

— Что?

— Ваши очки. — Он коснулся уголка своего глаза. — Зачем вы их носите?

Она несколько секунд молчала, и спектр эмоций на ее лице стремительно менялся: от растерянности до удивления, а потом и негодования. Странно, но от строгости и неприступности не осталось и следа. Елизавета Николаевна вспыхнула, как факел, ровно на несколько мгновений став похожей на настоящую рыжую девчонку с веснушками, но уже в следующее мгновение снова превратилась в Снежную Королеву.

— А зачем обычно носят очки? — холодно спросила она.

— Чтобы лучше видеть, — послушно ответил Максим, не сдержав улыбки. Теперь, когда он убедился, что строгость эта — всего лишь удачная маска, ему стало смешно и захотелось подразнить ее. В конце концов, он не на работе, а обычный доброволец. — Но для этого нужны стекла с диоптриями, а у вас обычные. Из этого я делаю вывод, что вы носите их для солидности.

Он видел, как загорелись гневом ее глаза и ярким пожаром — щеки. Наверное, никто раньше не замечал того, что стекла в ее очках без диоптрий. Почти захотелось извиниться на свою наблюдательность, но уж больно забавной выглядела девчонка, как будто сотканная из противоречий. Все эти очки с простыми стеклами, строгие блузки и юбки, карандаши под линейку — это как будто слишком чужеродно для нее. Брови цвета темной карамели, рыжевато-русые волосы, светло-зеленые глаза, алеющие щеки — вот что настоящее.

— Сколько вам лет?

— Какое это имеет отношение к вашему расследованию? — Вопрос прозвучал резче и порывистее всех предыдущих фраз.

— Никакого, — Максим улыбнулся и развел руками. — Я просто поддерживаю беседу.

— Я бы предпочла, чтобы беседа была по делу.

— Хорошо, — он послушно кивнул. — Пусть вы с Соболевой общались не так тесно, как думают ваши коллеги, но вы наверняка имеете о Марине Петровне мнение? Поделитесь им? Только честным. Я не придерживаюсь мнения, что о покойниках или хорошо, или ничего.

Елизавета Николаевна пожала плечами, явно приводя себя в душевное равновесие, раз дело вновь коснулось убийства, а не обсуждения ее очков и возраста.

— Она была запойной алкоголичкой. Могла не пить несколько недель, а затем срывалась и уходила в запой. На урок часто приходила с похмелья, здесь тогда дышать нечем было, я старалась лишний раз в подсобку и не заглядывать. Часто во время уборки выбрасывала пустые бутылки.

— Она пила здесь?

— Она пила везде.

— Почему же ее не уволили?

Елизавета Николаевна усмехнулась, прошла к столу, вытащила из запиравшегося нижнего ящика бутылку воды и сделала несколько глотков, а затем, поймав на себе взгляд Максима, спросила:

— Хотите воды?

— Если у вас есть кофе, то лучше его.

— Только растворимый. Я не стала приносить сюда хорошую кофеварку.

— Сойдет.

Она занялась кипятком и чашками, вытащив их из того же ящика, где хранила свои вещи. Максим сел на стул за столом, внимательно следя за каждым ее движением. Ему отчего-то нравилось ее рассматривать, находить в движениях тщательно сдерживаемый порыв, доказывающий, что вовсе она не такая строгая и холодная, какой хочет казаться. Ему с трудом удалось напомнить себе, что она не просто лет на десять его младше, но еще и учительница его дочери.

— У людей есть непонятная мне черта, — начала Елизавета Николаевна, отвечая на его вопрос. — Они не помогают приюту для животных, не сбрасываются деньгами на лечение тяжело больного ребенка, не дают работу инвалиду, но горой встают за алкоголиков.

— А вы считаете, что они не достойны сочувствия?

— Я считаю, что они достойны смерти под забором, — резко отозвалась она, повернувшись к нему.

На ее лице застыла маска брезгливости, непонятная Максиму. Он вполне спокойно относился к алкоголикам. Защищать и жалеть не стремился, но признавал за людьми эту слабость. Главное, чтобы они были хорошими профессионалами, а уж что они делают в свободное от работы время — не его дело. Впрочем, возможно, у этой учительницы есть право так говорить, раз она утверждает, что Марина Петровна пила даже здесь.

— А вы строгая.

— Я честная, в отличие от многих.

Максим усмехнулся, но разглядывать ее не перестал.

— Где вы были позавчера вечером?

На ее лице вновь появилось негодование.

— Вы что, меня подозреваете?

— Вы же сами просили говорить о работе, — обезоруживающе улыбнулся он.

Она глубоко вдохнула и снова потянулась к бутылке с водой. Максиму казалось странным, что она пьет так много, но спрашивать о личном он больше не решался. Что если девчонка чем-то больна? У сестры его матери был сахарный диабет, она всегда много пила. И хоть Елизавета Николаевна не выглядела больной, задеть что-то неприятное он не хотел. Одно дело дразнить ее очками, другое — зацепить на самом деле неприятные вопросы.

— Я была дома, — спокойно ответила она. — Уроки закончились в два часа, еще два я провела в школе, в своем кабинете. Проверяла тетради, готовилась к завтрашним урокам. Ровно в четыре вышла отсюда, зашла в магазин, в 16.40 была уже дома. В семь вечера у меня было первое занятие. Я преподаю английский по скайпу. Было два занятия по полтора часа, в девять освободилась.

— Вы помните время так точно?

— Я всегда планирую все свои дела, поэтому и время всегда помню.

— Кто-нибудь может подтвердить ваши слова?

— Продавщица в магазине, мы знакомы, ее сын учится у меня. Затем, конечно, мои ученики.

— То есть с пяти до семи, как и после девяти, алиби у вас нет?

Она сжала зубы, но голос прозвучал ровно:

— Нет.

Максим не собирался подозревать ее на полном серьезе, поскольку хрупкая учительница не походила на человека, способного справиться с гораздо более крупной Соболевой. Впрочем, Костя еще не закончил со вскрытием, вполне возможно, она была мертвецки пьяна. Чтобы утопить ее, достаточно было налить в таз воды и макнуть туда голову. А Елизавета Николаевна уже дала понять, как относится к алкоголикам…

— А скажите, Марина Петровна не увлекалась оккультными науками, магией или чем-то таким?

Брови цвета темной карамели снова взметнулись вверх.

— Откуда такой вопрос?

Максим положил на стол небольшую сумку и вытащил из нее несколько снимков. То, что сделал это зря, он понял уже буквально несколько секунд спустя. Елизавета Николаевна взяла первую фотографию, которая запечатлела убитую Соболеву с засохшей розой в руке в центре выжженного круга, а затем резко побледнела. Фотография выпала из ее рук, она покачнулась и собралась, наверное, хлопнуться в обморок, но Максим успел ухватить ее за плечо, не дав рухнуть на пол. Второй рукой он с ловкостью циркового артиста сбросил все снимки обратно в сумку. Надо же, девчонка оказалась такой впечатлительной!

— Простите, — его голос прозвучал по-настоящему виновато. — Я не подумал, что вы так испугаетесь вида мертвого тела на фотографии.

Елизавета Николаевна судорожно кивнула и огляделась, ища что-то взглядом.

— Дайте мне воды, — шепотом попросила она.

Максим помог ей сесть на стул, метнулся к чайнику, возле которого осталась бутылка, отвинтил крышку и протянул ей. Она сделала несколько жадных глотков, стараясь дышать ровнее.

— Простите, — она явно пыталась сказать это снова спокойно и бесстрастно, но вышло плохо. Голос дрожал, а кожа все еще оставалась бледной, только веснушки на носу проступили ярче. — Я плохо переношу вид мертвецов.

— Да, это я уже понял, — хмыкнул Максим, садясь на соседний стул, но в любую минуту готовясь снова рвануть к ней, если понадобится. — Я просто хотел показать вам, что убийство Соболевой похоже на ритуальное. Отсюда и вопрос, не увлекалась ли она чем-то таким.

Елизавета Николаевна покачала головой, делая еще несколько контрольных глотков.

— Я никогда такого не замечала. То есть, я хочу сказать, она не приносила в подсобку никаких странных книг, дохлых кошек или летучих мышей. А разговаривали мы мало, только если сталкивались по утрам. Если у обеих были «окна» в одно время, я проводила их в классе, а не в подсобке. Поэтому о ее жизни почти ничего не знаю. Если бы она увлекалась чем-то таким, вряд ли стала бы мне рассказывать. Да и потом, это ведь ее убили, наверное, оккультизмом должен увлекаться убийца, а не она?

— Да, наверное, вы правы, — Максим вытащил из сумки блокнот, вырвал из него лист и написал на нем свой номер телефона. — Если вдруг вспомните что-то интересное, позвоните мне.

Она медленно взяла бумажку и сжала в руке.

— Может быть, проводить вас домой? — предложил он.

Елизавета Николаевна подняла на него непонимающий взгляд.

— Я все еще чувствую свою вину за то, что так напугал вас фотографией, — улыбнулся Максим. — И вы выглядите слишком бледной, чтобы это чувство вины уменьшилось.

Она покачала головой.

— Спасибо, я уже в порядке. Не стоит беспокоиться.

— Ну ладно. Спасибо за разговор и кофе.

Он еще раз посмотрел на нее, отчего-то понимая, что ему не хочется уходить, но затем кивнул на прощание и вышел из маленькой тесной подсобки.

Глава 8

Как только за полицейским захлопнулась дверь, Элиза судорожно выдохнула и разжала кулак. На ладони вместо бумажки с номером телефона лежала лишь горстка пепла. Стряхнув ее в мусорное ведро и тщательно протерев кожу салфеткой, Элиза схватила сумку и поторопилась к выходу. Впервые за все время работы в школе она покидала ее почти бегом.

На город уже спустилась ранняя осенняя ночь: темная, мрачная, укрытая низкими бесплодными тучами, а потому лесной пожар стало видно еще сильнее. Элиза старалась не смотреть в сторону леса, шла к дому, глядя только себе под ноги, но кожей чувствовала каждый всполох пламени. В воздухе остался только запах дыма, он вытеснил все остальные ароматы осени.

Она не понимала, что с ней происходит, почему этот пожар так действует на нее. Да, любой внешний огонь всегда провоцировал внутренний, заставлял терять контроль, но не до такой же степени. За два дня, прошедших с привычного ночного кошмара, который ничем не отличался от других ее кошмаров, Элиза выпила уже больше десяти литров воды. И это не говоря о том, что почти каждую свободную минуту проводила дома в ванной, наполнив ее до краев прохладной водой. А огонь все не угасал, причиняя почти физические страдания, иногда прорываясь наружу. Фотография, которую ей показал полицейский, только усугубила ситуацию.

Элиза сказала ему, что не переносит вида мертвых тел, но на самом деле даже не обратила внимания на погибшую коллегу. Ее взгляд приковал к себе выжженный круг, в котором лежала Марина Петровна. Это же был ее кошмар! Тот самый кошмар, который периодически мучает всю сознательную жизнь. Сколько Элиза себя помнила, раз или два в месяц ей снился огонь. Иногда все полыхало вокруг нее, и она не могла выйти, не знала, где находится и где выход. А иногда огонь принимал форму круга, и она понимала, что стоит внутри него. Пламя подбиралось все ближе, а она не могла выйти. Кожа на руках вспенивалась кроваво-черными волдырями, она кричала — и просыпалась от этого крика. Обычно за окном было уже светло, и Элиза совсем не помнила прошедшую ночь. Она точно знала, что просыпалась, потому что иногда по утрам на столе находила открытые бутылки с водой, которую, видимо, пила, прикончив всю ту, что ставила на ночь в спальне. Однажды даже обнаружила себя на диване в одежде, а дверь в квартиру была не только не заперта, но даже чуть приоткрыта. Соседка после сказала, что видела ее ночью возле подъезда, окликнула, но Элиза не отозвалась. Несколько часов после таких кошмаров огонь внутри полыхал гораздо сильнее обычного, однако никогда еще не горел вот уже два дня кряду.

С этим странным огнем внутри Элиза жила столько, сколько себя помнила, и уже почти стерся из памяти тот момент, когда она осознала, что не такая как все, что у других людей нет никакого огня, что они пьют воду, потому что хотят пить, принимают душ, потому что хотят помыться, и могут никогда в жизни не бывать в бассейне. Ее родители, конечно, знали об этой ее особенности. Именно поэтому и отдали ее в секцию синхронного плавания, хотя оба так или иначе были связаны с лыжами. Проводя в воде несколько часов в день, Элиза могла не вспоминать об огне месяцами. Даже кошмары ей тогда снились гораздо реже. Однажды она спросила у мамы, сколько же всего она сожгла в несознательном детстве, но та лишь пожала плечами, быстро переведя разговор на другую тему. Из этого Элиза сделала вывод, что много.

Пока она не научилась контролировать себя, даже ремонт в ее комнате приходилось делать несколько раз в год. Она поджигала тетради, когда нервничала, занавески — когда злилась. А когда родители погибли, она подожгла дом. Не свой, чужой. Нашелся человек, который пытался выселить ее из родительской квартиры. У него были какие-то документы, позволяющие это сделать. Элиза никогда не была сильна в нотариальных тонкостях, но остаться без привычного и единственного жилья не хотела. Она сделала единственное, что пришло ей в голову: сожгла дом того человека вместе со всеми документами. И не только с ними.

К сожалению, нашелся свидетель, который видел ее. К счастью, он согласился ее не выдавать. Хотя очень часто в последующем Элиза думала, что это тоже к сожалению. Лучше бы она ответила за свое преступление. Отсидела бы в тюрьме и вышла. Потому что в итоге попала в самую большую западню, в которую может попасть человек: зависимость от другого человека, его настроения и желаний. И когда появилась возможность сбежать, Элиза не задумывалась ни на секунду. Пусть она променяла любимую Прагу на этот городок, зато теперь она свободна. Это главное.

Дома было темно и тихо, как всегда. И как всегда, закрыв за собой дверь, Элиза почувствовала себя спокойнее. Здесь, в стенах, которые она уже привыкла считать родными, она была в безопасности.

Сбросив обувь и верхнюю одежду, Элиза сразу же направилась в ванную, не обращая внимания ни на что вокруг. Включила едва теплую воду, стащила с себя одежду и, не дожидаясь, пока наберется полная ванна, залезла в нее.

Прохладная вода ласково скользнула по коже, Элиза опустилась ниже и прикрыла глаза, наслаждаясь медленным угасанием огня. Даже воспоминания о пугающей фотографии подернулись дымкой и уже не казались такими страшными. Никто не мог знать ее сны, просто так совпало. Этот полицейский сказал ей, что убийство ритуальное, а мало ли для каких ритуалов используется выжженный круг?

Наверное, она немного задремала, потому что очнулась от внезапного щелчка, распахнула глаза и ничего не увидела. Вода уже доходила до шеи. Элиза наощупь закрыла кран, села в ванне и огляделась. В старом доме проблемы с электричеством не были редкостью, поэтому она всегда держала запас толстых свечей, но сейчас не помнила, куда положила их. Они всегда стояли на столешнице возле раковины, но она убрала их, когда готовилась к приходу Яны Васильевой. Элиза понимала, что многие люди держат в ванной свечи, и ничего странного в этом Яна не увидела бы, но, как говорится, на воре и шапка горит. Элизе казалось, что стоит кому-то увидеть ее свечи, как он сразу все поймет.

Она перевернула правую руку ладонью вверх, и на ней тотчас же появился маленький всполох пламени, взметнулся вверх на десяток сантиметров и замер, освещая комнату. Так и держа ладонь раскрытой, Элиза встала и, не обращая внимания на капающую с ее тела на пол воду, открыла несколько шкафчиков. Свечи нашлись под раковиной. Вытащив одну, она поднесла к ней руку, и веселый огонек скользнул по ее пальцам, перейдя на фитиль. Элиза улыбнулась. Когда огонь не доставал ее изнутри, не разгорался в ней неконтролируемым пожаром, ей нравилось существовать с ним, уметь то, что не умеют другие.

Она повернула рычаг, чтобы спустить воду, закуталась в большое махровое полотенце, взяла свечу и уже коснулась ручки двери, как вдруг остановилась. Ей показалось, что снаружи, в большой гостиной, кто-то ходит. Какой-то странный шорох явственно слышался с той стороны.

Несколько минут Элиза стояла, не зная, что делать. Даже телефон остался в гостиной, поэтому вызвать полицию она не могла. Мысль о том, что на вызов может приехать тот самый полицейский, который с ней сегодня беседовал, на мгновение мохнатой лапой тронула ее сердце, но тут же исчезла. Наверное, убийства раскрывают другие люди, не те, что ездят на вызовы? Она точно не знала. Тем более, ей не стоит с ним встречаться, он слишком наблюдательный, вдруг заметит в ней еще что-нибудь? На очки до него не обратил внимания ни один человек!

За дверью стояла тишина, и Элиза решила, что ей послышалось, но нажимала на ручку все равно предельно аккуратно.

В гостиной все было спокойно, лишь свет уличных фонарей немного разгонял темноту. Свежий воздух, дохнувший Элизе в лицо и погасивший свечу, дал понять, что распахнута форточка. Она иногда открывалась сама, если неплотно задвинуть защелку. Поменять старые деревянные рамы на современные пластиковые Элиза еще не успела.

Она направилась к окну, чтобы закрыть форточку, но внезапно остановилась. Элиза знала каждый сантиметр своей квартиры, с закрытыми глазами могла найти необходимую вещь, поскольку они всегда лежали на своих местах, если только она не перекладывала их специально, как сегодня свечи. И сейчас босая нога уже должна была ступить на ковер, но все еще оставалась на паркете.

Элиза посмотрела вниз и сразу поняла, что ковер сдвинут. Жаркая волна пробежала по спине, когда она осознала, что Яна могла увидеть выжженное пятно на полу. Оно осталось там несколько месяцев назад, после очередного кошмара. Элиза закрыла его ковром, намереваясь в будущем переложить паркет, но пока так и не внесла этот момент в свое расписание. Теперь нужно придумать, что сказать Яне, если вдруг она спросит про это.

Закрыв форточку, Элиза снова замерла. Теперь, когда перестали доноситься звуки с улицы, она совершенно ясно осознала, что в ее квартире кто-то есть. Тот самый шорох, который она слышала, стоя в ванной, теперь доносился из спальни. От испуга Элиза никак не могла вспомнить, куда поставил свечу, когда закрывала окно, поэтому снова зажгла огонек на ладони и медленно двинулась в спальню. Чем ближе она подходила, тем явственнее слышался шорох. Теперь он стал похож на хлопанье птичьих крыльев.

Это действительно была птица. Огромный черный ворон на кровати стучал одним крылом, вертясь вокруг своей оси, как юла. Второе крыло лежало безжизненной тряпкой.

Элиза вспомнила птицу, упавшую перед ней на асфальт вчера утром. И вот теперь такая же умирает на ее кровати. К горлу подкатила тошнота. Не отдавая себе отчета, Элиза тряхнула рукой. Огонек слетел с ее ладони и устремился к смертельно раненой птице. Мгновение — и та вспыхнула живым факелом. В воздухе раздался предсмертный крик, запахло сожженными перьями и горелым мясом.

Элиза, зажав рот ладонью, все-таки бросилась в ванную.

* * *

Максим покинул школу лишь полтора часа спустя. И то только потому, что ему позвонил Подгородцев. Дима и следователь Семенович остались опрашивать остальных учителей, которые к тому времени уже были злы, как черти в аду. Всех дома ждали какие-то дела, а они были вынуждены торчать в школе из-за человека, которого не слишком-то уважали при жизни и не начали уважать после смерти.

По дороге к мэру Максим позвонил Яне, извинившись за то, что снова опоздает к ужину.

— Пап, мне не пять лет, не умру, если поем одна, — весело отозвалась дочь.

Где-то на заднем фоне слышались звуки телевизора, и Максим понял, что Яна действительно не станет скучать. Наверняка нагрузит себе полную тарелку еды и усядется перед телевизором, заодно держа в руках книгу. Он постоянно удивлялся, как у этой девчонки получается смотреть телевизор и читать одновременно, умудряясь и запомнить прочитанное, и понять фильм.

Никто из преподавателей не сказал ничего полезного, и Максим сомневался, что кто-то из оставшихся скажет. С Мариной Петровной никто близок не был. Они ее, конечно, жалели, но при этом презирали. Давали вторые шансы, но даже не надеялись, что она их использует. И поскольку друзей среди коллег у нее не было, никто не знал ни о ее врагах, ни об увлечениях. Впрочем, все как один уверяли, что никакого интереса к оккультным наукам не замечали. Но, как сказала Елизавета Николаевна, это у убийцы должен быть подобный интерес, а не у жертвы.

Сегодня мэр был немногословен и надолго его не задержал. Лишь вручил распечатку операций по счету жены, добавив, что уже позвонил в тот ресторан, где обедала после посещения магазина Инга, и выяснил, что она была одна. Распечатка телефонных звонков оказалась более интересной. По крайней мере, теперь Максим знал, что после обеда Инга звонила Марине Соболевой. Разговор длился меньше минуты. Возможно, Инга просто спросила, дома ли Марина, и, получив утвердительный ответ, направилась к ней. Дорога заняла больше часа, за это время Марину успели убить.

Или же Марина была еще жива, и убила ее все-таки Инга? Нет, не сходится. Если бы убийцей была Инга, отпечатки ее пальцев нашли бы в других местах дома. А если она их протерла, то протерла бы везде. Максим не сомневался, что его первоначальный вывод был верен: Инга вошла в дом, увидела мертвую знакомую, испугалась и сбежала. Но почему-то не попробовала сесть в машину и уехать, а сбежала без нее. Это позволяло думать, что убийца был еще в доме. У Инги просто не было времени искать в сумочке ключи от машины. И чем больше Максим размышлял над дальнейшими событиями, тем больше убеждался, что Инга или мертва, или по какой-то причине скрывается в лесу. Это подтверждал и тот факт, что мобильному оператору не удалось обнаружить местоположение ее телефона. Он где-то в лесу, к гадалке не ходи.

Завтра, как и обещал, мэр объявит жену в розыск и привлечет к ее поискам волонтеров. Ситуация осложнялась тем, что многие добровольцы помогали пожарным справиться с огнем, а лес слишком велик. Но это был единственный шанс Инги Подгородцевой. Если, конечно, она еще жива.

Максим уже ехал домой, когда позвонил Дима. Сначала возникло желание не брать трубку, чтобы на него не повесили очередной геморрой, но чувство долга взяло верх. Его дело связано с делом полиции, и будет лучше помогать друг другу. По крайней мере, оперативно узнавать информацию.

— Ты не поверишь, что у нас! — не дав ему и рта раскрыть, заявил Дима.

— Убийство раскрыли? — хмыкнул Максим.

— Ага, конечно, — сразу погрустнел Дима. — Все еще сильнее запуталось.

— Куда уж сильнее?

— Короче, ты уехал, а тут звонит Семенычу Костя. Просит приехать. У Семеныча уже ужин стынет, сам понимаешь. Поехал я. Приезжаю, а у Кости такой вид, будто он разом протрезвел. Говорит: «Отпечатки пропадают».

— В смысле? — не понял Максим.

— Вот и я не сразу догнал. А он подводит меня к трупу Соболевой, снимает отпечатки. Смотрим оба — есть. Проходит пара минут — нету!

— В смысле? — снова повторил Максим, чувствуя себя китайским болванчиком.

— В прямом! Были отпечатки — и нету! Капля воды на их месте.

— Так не бывает.

— Ну хочешь, сам съезди, посмотри. — По голосу казалось, Дима обиделся.

— Может, порошок у Кости испорченный? — предположил Максим, отстраненно понимая, что этого не может быть. Но отпечатки в воду тоже превратиться не могут, как ни крути. А дактилоскопического сканера в их городке и в помине нет. Как в прошлом веке живут.

— Да нормальный у него порошок. Это Соболева какая-то испорченная. Не зря у нее дома ни одного отпечатка не нашли. Костя ее медкарту чуть ли не с самого рождения просмотрел, но там ничего интересного. В детстве была первая степень ожирения, но сейчас ты ее сам видел, вполне себе нормальная. Во взрослом возрасте пару раз гриппом болела и все. Ничего необычного, тем более — генетики. Костя сказал, прямо с утра пошлет образцы тканей в Алексеевск, пусть там проверяют. Но ты же понимаешь, это будет долго.

Дима сказал это таким тоном, что сразу стало понятно: далее последует какая-то просьба. Так и оказалось:

— Может, ты поищешь?

— Что именно? — не понял Максим.

— Ну, что-нибудь про болезни, при которых не остается отпечатков пальцев. Как такое вообще возможно.

— А сам гуглом пользоваться не умеешь? — съехидничал Максим.

— Да меня Семеныч нагрузил всю подноготную Соболевой выяснить, когда мне все успеть? — пожаловался Дима.

— Тебе за это хотя бы платят. А мне платят за то, на что вы мне времени уже не оставляете. Я согласился помочь вам с информацией по ритуалу, буду этим ночью заниматься. Когда ты мне предлагаешь еще болезни искать? Завтра? Вместо основной работы?

— Ну Максим…

— Ты не охренел часом? Новый год на носу, я Яне пообещал новый ноутбук, а денег на него у меня нет.

Дима обиженно засопел в трубку, но Максим тоже не собирался сдаваться.

— Тебе Шумилин деньги отдал? — наконец спросил единственный друг, рискующий перейти в разряд бывших.

Шумилин когда-то был одним из заказчиков Максима. Заказ сделал крупный, внес предоплату. Но вот остальных денег Максим от него так и не увидел. Сначала тот кормил его завтраками, потом просто перестал брать трубку.

— Нет еще.

— А если отдаст, их хватит на ноутбук?

Максим уже понимал, к чему клонит Дима. Может, соглашаться помочь за ответную услугу было и не очень по-дружески, но отказываться он не собирался.

— Хватит.

— Тогда давай так: я с него стребую долг, есть у меня кое-какой компромат на него, а ты поможешь с болезнью.

— Идет.

Попрощавшись с Димой, Максим вышел из машины, чтобы открыть ворота во двор, и с тревогой посмотрел на темные окна дома. Куда могла деться Яна в начале двенадцатого? Спать она едва ли легла бы так рано, девочка уродилась совой, могла засидеться до трех ночи, если не напомнить ей о необходимости восьмичасового сна. Максим уже почти успел начать привычно ругать себя за плохое отцовство, когда, открыв дверь, услышал звуки телевизора в гостиной. Яна никуда не ушла, просто смотрела телевизор без света. Что в общем-то было странно, ибо без света она едва ли могла читать, а совмещала эти два занятия почти всегда.

Однако сейчас Яна не читала. Она лежала на диване, положив голову на подлокотник и закинув ногу на ногу, и что-то активно писала в телефоне. Вошедшего отца она за звуками телевизора даже не услышала.

— Глаза испортишь.

Яна вздрогнула и почему-то тут же спрятала телефон.

— Пап? — Она быстро села и постаралась придаться своему лицу невинное выражение. — Я не слышала, как ты вошел.

— Еще бы. Ты так активно с кем-то переписывалась, — хмыкнул Максим.

Даже в полутьме гостиной было видно, как покраснела Яна. Строгий отец внутри него настаивал потребовать немедленно показать телефон, но понимающий родитель промолчал. Яне уже пятнадцать, вполне естественно, что у нее могут появиться девичьи секреты и первая влюбленность. И как бы ни хотелось продолжать контролировать каждый ее шаг, чтобы вовремя подставить плечо и уберечь от разочарований, стоило дать ей свободу. В конце концов, сам он впервые поцеловал девчонку лет в тринадцать, а в пятнадцать считал себя уже вполне взрослым парнем. Кажется, даже курил. Вот ведь странное существо человек: начать курить в четырнадцать, чтобы бросить в двадцать. Оставалось надеяться, что Яна еще не курит.

— К тебе приходила наша библиотекарша, — сообщила дочь, поняв, что допроса не последует. — Принесла какие-то книги и коробку. Я положила в твоей комнате не столе.

— Спасибо. Сейчас чего-нибудь поем и посмотрю.

— Ужин на столе.

Максим направился в сторону кухни, но Яна остановила его.

— Пап!

Он обернулся. Яна уже встала с дивана и теперь смотрела на него с хитрым прищуром.

— Я заглянула в коробку. Там читательские формуляры или как оно там называется. Кто какие книги брал за последний год. Это как-то связано с убийством Марины Петровны?

Максим недвусмысленно посмотрел на зажатый в ее руке телефон.

— А тебе не нужно продолжить беседу с ухажером?

Яна рассмеялась и подошла ближе.

— Ну, пап, ну, скажи! Или давай я тебе помогу!

Максим приподнял брови.

— Тебе завтра в школу, а это может занять всю ночь.

— Тогда я просижу только полночи. Пап, — Яна серьезно посмотрела на него, — тебе же нужна помощь. Ты и сам всю прошлую ночь не спал, один не справишься.

Наверное, было неправильным втягивать в это дело, которое даже не его, пятнадцатилетнюю девочку. Ему предстояло не только просмотреть принесенные библиотекаршей книги на оккультную тематику, чтобы немного понять происходящее, но заодно найти тех, кто интересовался такими книгами хотя бы в нынешнем году. Не то чтобы Максим считал, что человек, убивший Соболеву, непременно сделал это по какой-то книге, которую нашел в местной библиотеке. Но если убийца увлекается чем-то подобным, наверняка он читает книги. Даже в современном мире далеко не все можно найти в интернете. По крайней мере, именно так сказал помощник Кости Степанова, который сам имел довольно паршивую репутацию. Ниточка была слабой, но с чего-то же надо начинать?

А еще не стоило забывать о просьбе Димы. И если быть совсем честным, то его дочь умеет искать нужные вещи в интернете гораздо лучше него.

— Час. Максимум два, — согласился Максим.

Яна тут же бросилась ему на шею.

— Ровно через два часа я уже буду в постели!

Глава 9

Ночью наконец пошел дождь. Крупные капли громко стучали по крыше, и было в этом звуке нечто умиротворяющее, дающее надежду на то, что новый день принесет что-то радостное. По крайней мере, хотелось на это надеяться. Яна ушла спать около половины второго, а сам Максим добрался до спальни только к четырем. Под аккомпанемент дождя уснул быстро и крепко. Настолько, что даже не услышал будильник.

Проснулся от того, что кто-то настойчиво звал его над самым ухом.

— Пап! Ну, пап!

Максим приоткрыл один глаз, с трудом выплывая из липкого сна. Яна стояла перед ним, уже полностью одетая и причесанная. Видеть ее с темными волосами все еще было непривычно. Благодаря стараниям учительницы английского — Максим уже выяснил, что это та самая Елизавета Николаевна — дочь теперь выглядела прилично, но по-прежнему необычно.

— Что случилось? — охрипшим от глубокого сна голосом спросил он.

— Отвезешь меня в школу? Там такой ливень!

Яна редко позволяла подвозить ее, и Максим не смог отказать. Даже если бы он куда-то опаздывал этим утром, все равно подвинул бы дела, а уж пожертвовать сном и вовсе ничего не стоило. Тем более к десяти утра его позвали на совещание в полиции, а потому максимум через полчаса все равно пришлось бы вставать.

По радио продолжали вещать о пожаре, который уже почти заключил город в кольцо, но теперь голос диктора звучал куда воодушевленнее. Сильный ветер способствовал распространению огня, однако теперь все надеялись на дождь. Правда, пока он шел только над городом, едва-едва захватывая опушку леса. До тех мест, где бушевал огонь, оставалось еще приличное расстояние.

— Аномальная зона какая-то, — проворчал Максим, раздраженно выключая радио.

— А нам Колченогая так и говорит, — не отрываясь от телефона, в котором снова что-то писала, согласилась Яна.

— Колченогая? — переспросил Максим.

— Географичка наша. Говорит, давно замечено, что в городе климат другой. Она там это как-то непонятно объясняла, я запомнила только, что за последние двадцать лет жить здесь стало просто невыносимо. Бесконечные дожди способствуют заболачиванию местности, ветер выдувает какие-то породы… В общем, скоро превратимся во второй Питер. Зря ты из него сюда уехал.

Максим бросил на дочь хмурый взгляд.

— Только в этом году что-то туговато с дождями, — проворчал он. — Вон, еле дождались.

Яна пожала плечами, снова увлекшись телефонной перепиской, и до самой школы они ехали молча. Максим изредка позволял себе бросить взгляд на экран ее телефона, но не смог рассмотреть даже имя собеседника.

— Возьми зонт, — велел он, когда Яна уже взялась за ручку двери. — Вымокнешь же, пока дойдешь.

— И что я потом с ним буду делать? Сушить негде, а таскать с собой мокрым то еще удовольствие.

Максим вздохнул и вышел вслед за дочерью, чтобы под зонтом отвести ее к дверям школы. Он поймал себя на мысли, что оглядывается по сторонам, выискивая Елизавету Николаевну, но двор был пуст. И лишь когда Яна уже скрылась за дверями, а он шел обратно к машине, увидел ее. Она шла ему навстречу, торопливо, как будто опаздывала, хотя до звонка оставалось около пятнадцати минут, укрываясь большим зонтом в клетку. Она выглядела еще идеальнее, чем вчера: узкую юбку ниже колена, аккуратные сапожки на тонком каблуке и стильное светлое пальто дополнял теперь строгий пучок на затылке. Ни одна прядь русых — сегодня даже без рыжины — волос не выбивалась из-под заколки. Только этим утром идеальность шла ей еще меньше, чем вчера, и казалась искусственной, наигранной.

Она узнала его. Притормозила немного, но совсем не остановилась. И не улыбнулась. Зато растянул губы в улыбке он.

— Доброе утро, Елизавета Николаевна!

— Доброе утро. — В ее холодном голосе ему почудилась напряженность. — Вы что же, всю ночь тут провели?

— Отчего же? Я просто привез дочь в школу.

В ее взгляде, отчужденном простыми стеклами очков, мелькнуло удивление, но она ничего не спросила.

— Был рад повидаться, — не удержался Максим, когда она уже прошла мимо.

Так и не дождавшись ответа, он вернулся к машине. Следовало помнить все то, что говорил себе вчера: она учительница его дочери и младше на десять лет. Вчера Максим невзначай выяснил у Яны, что ей всего двадцать шесть. Однако напоминай — не напоминай, а что-то есть в этой Елизавете Николаевне. Или просто у него так давно не было более или менее нормальных отношений с женщиной, что теперь готов каждую взглядом провожать?

После переезда к нему Яны, Максим сразу решил, что жениться больше не станет. Не будет он навязывать дочери новую мамочку, слишком часто слышал истории о том, как не уживаются девочки с мачехами. Это, конечно, не значило, что он подался в монахи, романы периодически случались, но ни разу не доходило даже до желания предложить очередной подруге жить вместе. А последние долгосрочные отношения вообще закончились почти полтора года назад. Сложно их заводить в таком маленьком городе. И уж тем более не стоит смотреть в сторону той, которую знает Яна.

В полиции его уже ждали. Рабочий день начался давно, но его позвали только на совещание по поводу убийства Соболевой. Прокуратура находилась в том же здании, где и полиция, поэтому Дима Стрельников, криминалист Ирина и патологоанатом Костя уже сидели в большом, светлом, но донельзя захламленном кабинете Александра Семеновича. Костя был хмур, зато Дима и Ирина о чем-то весело болтали.

— Явился наконец, — проворчал следователь, отрываясь от каких-то бумаг.

Максим удивленно взглянул на часы. До назначенного времени оставалось еще больше десяти минут.

— Могу уйти, — отозвался он.

— Щаз! — фыркнул Семенович. — Уйдет он! Мне Подгородцев лично звонил, чтобы тебя с расследования не сбрасывали, так что садись. Сам понимаешь, пока женушка нашего мэра не найдется, ты в этом расследовании по уши, не отвертишься.

Максим так и не понял, рад этому старый следователь или же посторонний человек ему мешает. Александр Семенович Первушин почти постоянно ворчал, даже когда находился в хорошем настроении. Такой уж был у него характер. Но, в отличие от того же вечно хмурого Кости, никого не задевало его ворчание.

Сначала выслушали подробный отчет о вскрытии. В крови Соболевой почти не было алкоголя. Если она и пила, то накануне или рано утром, задолго до смерти. Сама смерть наступила около восьми часов вечера от утопления. В легких было полно воды. Анализ показал, что она обычная, из колонки самой Соболевой. Центрального водоснабжения в ее доме не было, воду приходилось качать во дворе, а потом ведрами носить в дом. Вот в этой воде ее и утопили.

По всему выходило, что около семи вечера Марине позвонила Инга, сказала, что заедет. А ближе к восьми к ней явился таинственный гость, которого никто из соседей не видел и не слышал. Явился пешком, потому что о неизвестной машине никто не упоминал. Что произошло между гостем и Мариной, оставалось только гадать. Пришел ли убийца в ее дом уже с целью убить или смерть вышла случайной, неизвестно. Ясно одно: по какой-то причине Марина не сопротивлялась. На ее теле патологоанатом не обнаружил следов борьбы.

К десяти часам утра Дима успел только выяснить, что Соболева — коренная жительница Лесного. Ее отец умер лет пятнадцать назад, мать — спустя четыре года. Братьев и сестер у Марины не было. Если бы не работа в школе, ее бы и не хватились так быстро.

— Я почти уверен, что когда наш убийца жег круг в гостиной, Соболева уже лежала в нем мертвой, — добавил Костя, закрывая папку, из которой читал отчет.

— Откуда такая уверенность? — тут же поинтересовался Семенович.

— Оттуда, что тяжело было бы втащить в него тело, не нарушив границу.

— Это не показатель, — возразил следователь. — Тот факт, что на теле Соболевой нет следов борьбы, может говорить, что убийца был намного сильнее ее физически. А значит, поднять тело ему не составило бы труда.

— На одежде и в волосах трупа я нашел частички золы, — невозмутимо продолжил Костя. — Значит, когда круг горел, она была уже внутри, иначе с волос точно смыло бы, когда ее топили.

На это Семеновичу возразить оказалось нечего.

— А что насчет Подгородцевой? — спросил он. — Как она приехала, тоже никто не видел?

— Неа, — покачал головой Дима.

— Ослепли и оглохли все, мать их.

— У меня есть свидетель, который встречал Ингу на Заболотной дороге у самого города в четверть девятого, — вставил Максим. — Если Соболеву убили в восемь, Ингу можно исключить из списка подозреваемых.

— Насколько надежный свидетель? — заинтересовался Семенович. — Время перепутать не мог?

— О, поверьте мне, этот свидетель время перепутать не мог. Учительница английского в школе, помешанная на расписаниях.

— А вот я мог и ошибиться минут на тридцать-сорок, — пожал плечами Костя.

— Но от того места, где видели Ингу, до дома Соболевой около получаса езды. А ведь еще нужно было припарковать машину, набрать воды. Даже если Инга уже ехала с намерением убить, она бы не успела.

— Ох, сдается мне, найдем мы нашу мэршу с проломленным черепом где-нибудь в лесу, — покачал головой следователь. — Поверьте старому псу, не она это.

Он какое-то время молчал, задумчиво глядя в грязное окно, а затем повернулся к Максиму.

— Что там с ритуалом-то? Нашел похожее?

Тот отрицательно покачал головой.

— Слишком мало данных, чтобы что-то найти. И одновременно даже те, которые есть, не похожи на описания в книгах. Моя дочь пыталась найти в интернете…

— Твоя дочь? — перебил его Дима. — Ты что, Янку в это втянул? Ей же пятнадцать.

— Эта Янка еще и тебе фору даст, — внезапно хмыкнул Семенович. — Была у нас тут недавно лекция в школе, потом экскурсия к криминалистам, — он кивнул на Ирину. — Так Васильева такие знания и такой интерес демонстрировала! Сразу видно: вся в отца.

Максим промолчал. Он прекрасно знал интерес Яны к работе в полиции, но сознательно не поощрял его. Сам еле вылез из этого болота, дочери туда влезть не позволит. Пусть вон, языки учит. С хорошими знаниями английского не пропадет. Нечего ей в полиции делать, и близко он ее туда не пустит.

Внутренний голос тут же напомнил, что вчера он сам позволил ей помогать, но Максим отмахнулся от него. Спорить с Яной все равно было бы бесполезно.

— Так что нашла Яна в этих ваших интернетах? — перебил его мысли следователь.

— Только то, что обычно ритуальные убийства сопровождаются реками крови или каким-либо членовредительством. Жертвам вырезают сердца, отрубают головы, выкалывают глаза…

— И никто не топит их в тазу, — глубокомысленно изрекла молчавшая до этого Ирина. — Глупости, никакой это не ритуал. Просто маскарад.

— Даже если маскарад, то откуда-то он взялся в голове убийцы, — не сдавался Семенович. — Что по библиотеке? Кто интересовался подобными книгами?

Максим вытащил из кармана сложенный вдвое листок.

— Вот, — он положил его на стол следователя. — Я выписал всех, кто в течение года брал книги на оккультную тематику.

Следователь взял листок, быстро пробежался по фамилиям и одобрительно хмыкнул.

— Проверим всех. О! — Он посмотрел на Костю. — Тут и помощничек твой есть.

— Шурка этим увлекается, ни для кого не секрет, — кивнул тот.

— Так ты заодно и у него поспрошай, может, он тебе еще какие фамилии назовет. А что с отпечатками пальцев? — этот вопрос был адресован уже Диме, но отвечать все равно пришлось Максиму. Поделиться сведениями с другом он не успел.

— Отсутствие отпечатков пальцев науке известно. Называется «адерматоглифия». Всего в мире человек двадцать с такими генетическими отклонениями. Но! — Максим сделал паузу, неосознанно придавая словам вес. — У таких людей нет рисунка на подушечках пальцев. То есть они изначально не оставляют отпечатков.

— А наша дамочка оставляла, — задумчиво пробормотал следователь. — Просто они потом исчезают.

— Вот как может быть такое, я не знаю. И никто не знает.

— Мне вот еще что интересно, — следователь повернулся к Диме. — А почему и этим Васильев занимался? Ты вообще что делал?

Дима уже открыл рот, чтобы начать оправдываться, но его перебил звонок телефона Максима. Следователь неодобрительно глянул на него, но Максим не мог не ответить.

— Это важно, — шепнул он, поднимая трубку. — Здравствуйте, Виктория!

Виктория Архипова, лучшая подружка Инги Подгородцевой, не отвечала на звонки все утро, хотя он звонил ей несколько раз.

— Я была в ночь на работе, — сказала она сейчас, — а телефон дома забыла. Вот только вернулась. Вы что-то хотели?

— Виктория, вы случайно не в курсе, какие отношения связывали Ингу и Марину Соболеву? — спросил Максим, поймав на себе четыре заинтересованных взгляда.

— Связывали? — ухватилась за эти слова Виктория. — Инга?..

— Ингу мы пока не нашли, — поспешил успокоить ее Максим. — Добровольцы уже прочесывают лес, но пока безрезультатно. А вот Соболева убита.

— Почему вы думаете, что это как-то связано с исчезновением Инки?

Максим вопросительно посмотрел на следователя, и тот кивнул.

— Ее машина нашлась у дома Соболевой.

Он слышал, как Виктория тяжело вздохнула.

— Они были подругами.

— Подругами? Подгородцев утверждает, что они не дружили.

— Ну да, откуда ему знать? — фыркнула Виктория. — Они дружили с детства, жили неподалеку, общались в одной компании. Я была намного младше, но Инка за мной часто присматривала по-соседски, брала с собой. И тогда с Мариной они дружили. Когда Инка вернулась из Москвы обратно сюда и вышла замуж за Подгородцева, они общались уже не так часто, дружбу старались скрывать. Сами понимаете, жена мэра и учительница с проблемами с алкоголем. Такую дружбу лучше не афишировать.

— А это правда, что Соболева лечилась от алкоголизма по программе Инги?

— Это правда. Инка жалела ее, хотела помочь.

Максим увидел, что следователь подает ему какие-то знаки, прикрыл ладонью микрофон и вопросительно посмотрел на него.

— Скажи этой Виктории, что я к ней сейчас приеду, — шепнул он. — Расспрошу подробнее, не по телефону же.

Максим кивнул и снова повернулся к телефону.

— Виктория, следователь Первушин может к вам подъехать, чтобы задать несколько вопросов?

Девушка замялась.

— А почему сейчас не спросите?

— Это не телефонный разговор.

— Я спать собиралась.

— Он не отнимет много времени.

Она вздохнула.

— Ладно, приезжайте.

Записав адрес Виктории Архиповой, Максим сбросил вызов и посмотрел на следователя.

— Она вас ждет.

Семенович, кряхтя, поднялся из-за стола.

— Надеюсь, хоть с чаем ждет, — проворчал он. — С утра не ел. Все свободны. А ты, — он вперил пухлый палец в Диму, — начни уже работать, хватит спихивать дела на посторонних людей.

* * *

Если бы у Элизы была такая возможность, она сегодня не пошла бы в школу, а весь день провела, бродя по улицам города и наслаждаясь дождем. Вчерашний сломанный на несколько частей день настолько выбил ее из колеи, что ночью она не сомкнула глаз. С одной стороны, это избавляло от очередного кошмара, с другой — она была обычным человеком, и бессонная ночь не добавляла сил. Зато ближе к четырем утра, когда по подоконнику ударили первые крупные капли, Элиза вскочила с постели и настежь распахнула окно. Она все равно даже не дремала, что ей терять? До самого утра сидела на подоконнике в одной ночной рубашке, радуясь косым струям, которые залетали в комнату и почти полностью вымочили ее. Замерзла, конечно, зато внутренний огонь уже не горел так ярко, а медленно тлел где-то глубоко-глубоко, почти как в то время, когда она несколько часов ежедневно проводила в бассейне.

К сожалению, не пойти на работу она не могла. И даже не потому, что сегодня один из самых напряженных дней, когда у нее подряд идут шесть уроков без единой форточки, а потому, что еще один день вне расписания сломает ее окончательно. И даже дождь уже не поможет.

Едва ли кто-то из детей заметил ее нежелание работать. Она как всегда была идеально накрашена, в идеальной одежде и с идеальной прической. Говорила неторопливо, тему рассказывала интересно. Сама не слышала в своем голосе ничего необычного, и это тоже казалось странным.

Единственное, что она себе позволила, — отменила факультатив, который шел седьмым уроком. Это тоже было нарушением режима, но к концу шестого урока Элиза поняла, что если прямо сейчас не выйдет на улицу, ее начнет нервно потряхивать. Дождь почти прекратился, но в воздухе еще висели мелкие капли воды, и она боялась упустить и их.

— Почему? — первой удивилась Яна Васильева, когда Элиза объявила об отмене факультатива.

— На сегодня у меня запланированы кое-какие дела, я не успеваю.

Она видела удивление в глазах детей. Все они знали о ее патологической любви к расписаниям. Она никогда никуда не опаздывала и ничего не отменяла, и они не позволяли себе опаздывать на ее уроки. Это было приятно, но сейчас только добавляло проблем. Странным образом все привычное сегодня добавляло проблем.

Сразу после звонка Элиза скрылась в подсобке, торопясь взять вещи и уйти, пока кто-нибудь не сломал ей новые планы. Дети точно так же радостно торопились покинуть класс, чтобы сбежать из школы. Только Яна и Алиса немного замешкались, переписывая домашнее задание с доски.

— Тогда сегодня в десять как обычно, за домом лесника, — донесся до Элизы голос Алисы.

— Далеко идти же, — возразила ей Яна. — Он сказал, что это рядом с Заболотной дорогой. Может, сразу там и собраться?

— Ну, я предложу ребятам.

«Тебе не должно быть до этого никакого дела, — напомнил ей внутренний голос. — Твое дело — учить их английскому, а воспитанием пусть родители занимаются».

Элиза знала, что позапрошлой ночью подростки все-таки ходили на пожарище: слышала, как Ваня Петрухин хвастливо рассказывал об этом одноклассникам. Ничего с ними не случилось тогда, не случится и сейчас, но Элиза уже взялась за ручку двери.

— Вы снова куда-то собрались ночью?

Девочки покраснели и принялись преувеличенно внимательно складывать тетради в рюкзаки.

— Да ладно вам, Елизавета Николаевна, — первой подняла на нее взгляд Алиса. — Можно подумать, вы в юности глупостей не творили.

— Не творила, — соврала Элиза. Впрочем, самую большую глупость в своей жизни она сотворила не совсем в юности, ей было уже двадцать один. — У меня были строгие родители, а еще я занималась спортом, там не до глупостей.

— То-то вы такая…

Яна ткнула подругу локтем в бок.

— Какая? — удивилась Элиза.

— Ну… — Алиса ни капли не смутилась. — Правильная. Вы всегда знаете, как надо и как правильно, у вас все всегда распланировано. Вы бегаете по утрам, никогда не опаздываете на работу, всегда выглядите идеально. Неужели вам никогда не хотелось сделать какую-нибудь глупость? Прогулять работу, не помыть утром голову? Это я уже молчу о том, чтобы закинуть рюкзак за плечи и поехать автостопом по Европе.

Элиза внезапно улыбнулась.

— Хотите правду, почему сегодня не будет факультатива?

Теперь уже и Яна заинтересованно посмотрела на нее.

— Не хотите же вы сказать, что собираетесь путешествовать автостопом?

— Нет, я всего лишь хочу пойти гулять под дождем, пока он окончательно не закончился. Я обожаю дождь.

Алиса и Яна переглянулись и рассмеялись.

— Я бы сказала, что это не такая уж и глупость, но зная вас, думаю, и это подвиг, — хмыкнула Алиса. — Так что дерзайте! Никакие факультативы не стоят прогулок под дождем.

Девчонки ушли, а Элиза так и осталась стоять у двери в подсобку, глядя в окно. На кого-то другого пасмурная хмарь навевала бы тоску и сон, но она улыбалась. Да, возможно, пойти гулять вместо факультатива — потолок ее незапланированных глупостей, но кто сказал, что другие не могут позволить себе путешествие автостопом или просто ночную вылазку в лес?

Она вернулась в подсобку, быстро закинула в шкаф учебники, которыми пользовалась во время урока, положила в ящик стола ручки и карандаши, но когда попыталась задвинуть его обратно, тот закрываться отказался, как будто что-то попало между ним и задней стенкой стола. Так уже бывало раньше: Марина Петровна бросала свои вещи как попало, а ее ящик как раз был верхним, и с него вечно что-то падало. Возможно, вчера, когда Максим Александрович осматривал стол, он тоже положил что-то неровно.

Элиза вытащила ящик целиком и присела на корточки, чтобы заглянуть за него. Так и оказалось: у задней стенки она заметила длинный белый конверт, одним уголком все еще державшийся за верхний ящик. Элиза вытащила конверт и заглянула в него, тут же почувствовав, как неприятно мелкими искрами закололо кончики пальцев. В конверте лежали деньги и билет на самолет на имя Марины Соболевой из Алексеевского аэропорта до Москвы.

Элиза выпрямилась, все еще держа конверт в руках и не зная, что делать. Внутренний голос упрямо твердил, что ей следует положить конверт туда, где взяла, и уйти гулять. Ведь если она сейчас позвонит в полицию, о прогулке под дождем можно забыть. Сначала она будет два часа ждать, пока те соизволят приехать. Потом еще три — пока осмотрят кабинет и конверт. Затем, чего доброго, снова начнут задавать ей вопросы и в чем-то подозревать. Плакала тогда не только прогулка, но и весь оставшийся день.

Однако сделать так ей не позволяла совесть. Кто-то убил ее коллегу. Пусть не самую лучшую, алкоголичку и прогульщицу, но человека. И она не может скрывать от полиции важные сведения. А в том, что этот конверт важен, Элиза не сомневалась. Сумма в нем лежала огромная, да и билет на самолет намекал, что Соболева собиралась сбежать. Уж не украла ли она эти деньги? И не за них ли ее убили?

Тяжело вздохнув, Элиза вытащила смартфон и набрала номер Вики. Телефон того полицейского она вчера сожгла, не запомнив цифры, а просто звонить в полицию точно было глупо. Возможно, ему она сможет объяснить, что торопится, а вот дежурному — едва ли.

— Ох, ты чуть-чуть не успела! — объявила Вика в ответ на ее просьбу. — От меня пару минут назад ушел от следователь, передала бы ему.

— Нет, мне не нужен следователь, — возразила Элиза. — Просто дай мне номер телефона того полицейского, что звонил тебе по поводу Инги Подгородцевой.

Вика с готовностью продиктовала ей номер, а затем добавила:

— Только он не полицейский.

— В каком смысле? — растерялась Элиза.

— Ну, как я поняла, он не работает в полиции. Просто его Подгородцев нанял Инку найти, а в полиции он так, помогает. Во всяком случае, так мне сказал следователь.

Элиза попрощалась с подругой и медленно положила телефон на стол. Ах, значит, не из полиции? Не из полиции, но посмел ей не только допрос устроить, но и в чем-то там подозревать! Ну держитесь, Максим Александрович! Уж если она не пойдет из-за него гулять, то встречу эту он запомнит надолго. Элиза как раз была в том настроении, чтобы перестать изображать холодную неприступность и показать вторую сторону медали.

Она улыбнулась своему мутному отражению в стеклянных дверцах шкафа и снова взяла телефон.

— Васильев, слушаю, — отозвался знакомый голос.

Пламя внутри на мгновение взвилось вверх. Васильев?

Элиза замерла, и ее отражение тоже замерло. Они смотрели друг на друга расширившимися глазами и не могли поверить. Васильев? Не самая редкая фамилия, конечно, но ведь откуда-то же Яна знала о смерти Соболевой до официального объявления. И сегодня утром в школьном дворе он сказал ей, что привез дочь в школу.

Значит, Максим Александрович Васильев, лже-полицейский — отец Яны?

— Алло, слушаю! — повторил тем временем голос в трубке.

Элиза встрепенулась и снова улыбнулась отражению.

— Максим Александрович, это Елизавета Николаевна из школы, — спокойно сказала она. — Вы можете приехать? Кажется, я нашла что-то важное.

Глава 10

Сегодня он уже не казался Элизе таким неприятным, как вчера. На самом деле, он и вчера был достаточно вежлив, пока не попытался выяснить ее алиби и зачем она носит очки, но раздражал ее уже как минимум тем, что задержал в школе. Сегодня она сама позвала его.

Пока Максим — в своих мыслях Элиза перестала добавлять к его имени отчество, лжецы этого не достойны — присев на корточки, рассматривал заднюю стенку стола, где она нашла конверт, она, в свою очередь, рассматривала его. Давно нестриженные темные волосы и небритое лицо почему-то не делали его неопрятным, скорее наоборот, придавали истинно мужского шарма. Простая, не новая, но чистая и аккуратная одежда. Руки явно знали физический труд. Нет, у него не было грязных обломанных ногтей или раздражения от постоянного пребывания на ветру или в воде, но широкие ладони с длинными пальцами и мелкими царапинами на них едва ли могли принадлежать офисному работнику, весь день щелкающему компьютерными клавишами. По правому запястью протянулась еще свежая красная полоса, а кожа наверняка была шершавой на ощупь. На вид ему было около тридцати пяти, и он вполне мог быть отцом пятнадцатилетней девушки, но в то же время Элиза не представляла, как могли смешаться гены, чтобы у него родился такой белокурый ребенок с просвечивающейся кожей. Разве что мать Яны была такой же истинной блондинкой.

Максим заметил ее заинтересованный взгляд, потому что несколько раз посмотрел на нее, а затем спросил:

— Что?

Элиза подошла к столу с другой стороны, словно проводя между ними границу, которую все равно собиралась нарушить.

— Яна Васильева — ваша дочь?

Он удивленно приподнял брови, как будто ждал вовсе не этого вопроса.

— Она что-то натворила?

— Нет, я спросила из-за фамилии. Сколько вам лет?

Максим усмехнулся.

— Мстите за вчерашнее?

— Просто интересуюсь. — Элиза наклонилась над столом, положив на него руки и приблизив свое лицо к лицу Максима. — А еще пытаюсь понять, сколько вам было лет, когда она родилась. Школу уже закончили?

Максим хмыкнул, но взгляд не отвел. Вместо этого скользнул им по ее лицу, губам, очертил линию подбородка, но, к удивлению Элизы, ниже не опустился, хотя ее поза давала все шансы заглянуть в вырез блузки, верхнюю пуговку которой она предусмотрительно расстегнула перед его приходом.

Элиза всегда знала, когда нравится мужчинам. Взгляды у них были весьма красноречивыми, как бы ни пытались они их скрывать. Далеко не каждый рисковал подойти к ней, даже когда она была в клубе с подругами, но глазами раздевали многие. Видела она такой же взгляд и у Максима сегодня утром. Только тогда она была в пальто, а теперь подпускала ближе. А вот поди ж ты, сдержался. Это не могло не восхищать.

Соблазнять его, ясное дело, она не собиралась, но поквитаться за вчерашнее хотела. Как умела. Впрочем, шанс еще не упущен.

— Скажем так, я был старше Яны, но младше вас, — ответил он, снова посмотрев ей в глаза. — Мы квиты?

Элиза пожала плечами, делая вид, что удовлетворена ответом. И только когда он вернулся к осмотру внутренностей стола, спросила:

— Так что же это было: большая любовь или брак по залету?

Максим снова посмотрел на нее, и на этот раз, к своему удовольствию, Элиза увидела на его лице раздражение.

— Хотите предложить мне поговорить о деле? — невинно хлопнула ресницами она, выпрямляясь.

Теперь он рассмеялся, тоже медленно поднимаясь с корточек.

— А вы сегодня другая.

— Сегодня я вас позвала.

— Могли бы положить конверт на место и сделать вид, что не видели его.

— Я честная, я же вам говорила. Нашли что-нибудь интересное?

Максим взял в руки пухлый конверт — платком, а не как Элиза, голыми руками — и перевернул его.

— Видите пятна на уголках?

Элиза наклонилась ближе, действительно замечая в каждом углу конверта темные пятнышки, на которые не обратила внимания раньше.

— Что это?

— Клей. Конверт не завалился за ящик. Он специально был приклеен к задней стенке стола. Затем, видимо, оторвался и упал вниз, помешав вам закрыть свой ящик.

Элиза даже забыла, что нужно играть роль. Нахмурилась, с трудом удержав себя от того, чтобы взять в руки конверт. Хватит, и так уже залапала.

— Поможете мне? — предложил Максим, снова опускаясь вниз.

Вдвоем они один за одним вытаскивали ящики стола, освобождая заднюю стенку, и когда наконец сделали это, увидели, что к нему прикреплен еще один конверт. Отрывать его Максим не стал, хоть Элизе и было крайне любопытно заглянуть в него.

Несколько долгих мгновений оба смотрели на пухлый конверт, гадая, что в нем, а затем Элиза спросила:

— Откроем? Или позовем настоящих полицейских?

Вот теперь он посмотрел на нее так, что она поняла: они действительно квиты. Смотрел долго, и взгляд не скользил даже по ее лицу. Элиза порадовалась, что сняла очки перед его приходом. Взгляды, разделенные стеклами, не смогли бы так испепелять друг друга.

— Справедливости ради, — наконец медленно начал Максим, — я вам ни разу не говорил, что я из полиции. Так что технически я не врал.

— Тот блондин, который говорил об убийстве Марины Петровны, назвал вас коллегой, — напомнила Элиза, не делая попытки отстраниться, хотя они находились слишком близко на ее вкус.

— Я не отвечаю за слова других людей.

— Но вы не стали и говорить мне правду. Вместо этого устроили допрос, подозревали меня в чем-то, требовали алиби.

— Еще скажите, что приковывал к батарее и пытал, — усмехнулся Максим.

И внезапно Элиза первой отвела взгляд. Дыхание почему-то сбилось, и она поторопилась встать. Кончики пальцев искрились невидимым, но вполне осязаемым огнем, который вовсе не хотелось гасить водой. Что-то было такое в том, как Максим смотрел на нее. Не так, как утром. Не так, как другие мужчины. И что-то было в том, как она сама на него смотрела. Какая-то невидимая искра, родившаяся в самой глубине ее тела, словно вырвалась наружу, вспыхнула между ними и фениксом превратилась в пепел.

Максим тем временем тоже поднялся, достал телефон и набрал чей-то номер. Элиза слышала, как он просил кого-то приехать. Наверное, того самого «коллегу».

— Как думаете, зачем ей билеты? — вывел ее из забытья голос. — Куда она собиралась? Насколько я понимаю, это ведь еще не каникулы?

Элиза едва заметно мотнула головой, прогоняя морок.

— Нет, — уверенно сказала она. — Но даже если бы были каникулы, учителя все равно должны ходить в школу, это ведь не летние каникулы. Но вы упускаете кое-что еще.

Максим заинтересованно посмотрел на нее, как бы приглашая продолжить. Сам он конверт не вскрывал, о содержимом ему рассказала Элиза.

— Там один билет. Обратного нет.

Он удивленно посмотрел на конверт, как будто выпустил этот факт из виду, хотя она говорила об этом.

— Может быть, обратный во втором конверте?

— Не узнаем, пока не откроем.

— Ладно, тогда, может, пока ждем моих «неколлег», угостите меня кофе?

Против кофе Элиза ничего не имела. Правда, пили в молчании. Максим о чем-то думал, а Элиза пользовалась моментом, чтобы вернуть прежний настрой. И вроде бы они уже квиты, но она еще не чувствовала себя удовлетворенной. Что такое вопросы о жене и раскрытие маленькой лжи по сравнению с обвинениями в убийстве? Ну ладно, пусть не совсем уж обвинениями, но как минимум за очки она еще не отомстила.

Ждать полицейских пришлось недолго. Едва чашки опустели, хлопнула классная дверь, а еще несколько секунд спустя на пороге подсобки показались двое: тот самый блондин, на которого Максим попытался свернуть вину за дезинформацию Элизы, и молоденькая девушка с чуть вздернутым курносым носиком и поднятым вверх подбородком, как будто каждую минуту своего существования она готовилась отстаивать свое мнение. Что это за мнение, Элиза еще не знала, но уже почувствовала, что с девушкой лучше не спорить.

— Не, ну ты посмотри, — всплеснул руками блондин, которого, как помнила Элиза, звали Дмитрием. — Мы к нему на всех парах летим, а он кофе с девушкой пьет.

— Поскольку я не настоящий полицейский, мы не стали трогать улики до вашего приезда, — язвительно отозвался Максим, и Элиза поняла, что реплика эта больше адресовалась ей.

Надо же, а мы обидчивые! Прямо приятно.

Девушку Максим представил как Ирину, криминалиста. Та без лишних разговоров поставила на стол объемный чемоданчик, вытащила из него перчатки и натянула на ладони.

— Конверт трогали? — строго поинтересовалась она, посмотрев на Элизу.

Та кивнула.

— И конверт, и его содержимое.

Ирина хмыкнула, но не стала комментировать. Вместо этого присела на корточки и заглянула в стол.

— А этот?

— Этот никто не трогал, — заверил ее Максим.

— Уже хорошо. Так, ладно, — Ирина выпрямилась и посмотрела на стоящих рядом Элизу и Максима. — Коль никто из вас не полицейский, идите погуляйте. А мы пока поработаем.

Элиза видела, что Максим хотел бы остаться. И почему-то ей казалось, что если бы не она, ему бы разрешили. Но облегчать ему жизнь и уходить одна она не собиралась. Ясно же сказали: кто не из полиции — на выход.

— Пригласите меня на обед? — поинтересовалась она, за что была вознаграждена не одним, а двумя удивленными взглядами — блондин Дмитрий тоже уставился на нее.

— С удовольствием, — не растерялся Максим. — У вас есть какие-то предпочтения?

— Предпочтения есть, а вот выбора немного, — усмехнулась Элиза. — Здесь рядом всего одно приличное место. Подождете, пока я возьму пальто?

— Само собой.

Элиза покинула подсобку, все еще чувствуя на своей спине удивленные взгляды. Наверняка как только за ней закрылась дверь, блондин Дмитрий засыпал Максима вопросами. Стало даже интересно, что он отвечает?

В учительской было тихо и спокойно. Звонок с урока еще не прозвенел, а потому все учителя находились в классах. Элиза взяла из шкафа пальто, надела его, но вместо того, чтобы застегнуть пуговицы, уставилась на свое отражение в большом зеркале на дверце. Немного подумав, вытащила шпильку из пучка на затылке, позволив одной пряди выскользнуть из прически и мягко лечь на плечо. Затем подумала еще немного и застегнула пуговку на блузке обратно. Она узнала все, что хотела.

* * *

Максим снова вернулся домой в десятом часу вечера. Кажется, это уже начало входить в привычку. Радовало хотя бы то, что не весь день он посвятил поискам Инги Подгородцевой и убийству Марины Соболевой. После обеда с Элизой он, конечно, заскочил на аудиенцию к мэру, выяснил, как идут поиски, отчитался о том, что сделал сам, а затем поехал в Алексеевск. Наконец пришла из Москвы заказанная им почти месяц назад фурнитура для буфета. Заказчику требовались редкие латунные ручки, а нужной формы нашлись только в одном магазине. Уж если он не занимается самим заказом, а ведь еще немного — и время начнет поджимать, то хотя бы подготовит материалы.

Возвращаясь, задержался немного в лесу. Как раз встретил начальника пожарной охраны Алексеевска и остановился, чтобы выяснить подробности по лесному пожару. Новости пока были не очень утешительные. Не так уж и врали по радио, наводя панику на население Лесного.

— Чертов огонь будто дракон, — жаловался начальник, высокий грузный мужчина с лысой как колено головой. — Только, кажется, в одном месте прибьешь, как в двух других местах появляется. У вас, говорят, вчера дождь был? А тут сухо как в чертовой пустыне! Еще немного, и возьмет он вас в кольцо. Помяни мое слово.

Потерять возможность покинуть пределы городка было весьма скверной перспективой, и на какое-то время Максим даже задумался, а не переехать ли в Алексеевск превентивно, но быстро отогнал от себя эти мысли. Здесь его дом, работа, школы Яны. Да и справятся рано или поздно с пожаром. Не первый раз горит.

Яны дома не было. Прилежно выполненное домашнее задание на завтра аккуратной стопкой тетрадей и учебников возвышалось на столе в ее комнате, а мобильный телефон лежал рядом. Безголовая Яна часто забывала его, и хорошо, если это случалось дома, а не в междугороднем автобусе. Максим уже сбился со счета, сколько телефонов она потеряла.

Почти целую минуту он боролся с собой, глядя на черный экран телефона. До любопытной чесотки хотелось знать, с кем его дочь так активно переписывается в последнее время. Но он сдержался. Яна всегда была достаточно благоразумной девочкой, чтобы вляпаться в неприятности. Конечно, отец в нем уже саму по себе первую влюбленность девочки в пятнадцать лет считал неприятностями, но не стоило давать волю гиперопеке. Ничем хорошим это обычно не заканчивается. Он там ничего не найдет, а Яна, узнав, что он себе позволил, больше никогда не сможет ему доверять.

Максим еще помнил тот скандал, который устроила его сестра, когда узнала, что матери давно известно местоположение ее дневника, и она его периодически читает. Алена собрала вещи и на целых полгода уехала из родительского дома, перебралась к ним с Варей. В маленькой однокомнатной квартире было бы тесно вчетвером, если бы сестра не моталась по гастролям. И все равно спустя шесть месяцев ей пришлось вернуться к родителям. Как раз родилась Яна, и жить в одной комнате всем стало невозможно. Максим тогда поклялся себе, что никогда не повторит родительской ошибки.

Он вышел на кухню, ожидая найти хоть какую-нибудь записку, проливающую свет на местоположение дочери, но там его ждала лишь расставленная на полотенце для просушки вымытая посуда. Максим заглянул в духовку и не прогадал: как всегда, Яна вымыла посуду, но «забыла» про грязный жирный противень.

Максим со вздохом вытащил его из духовки, сунул в раковину и включил воду, чтобы отмочить засохшие кусочки мяса, а сам взял мобильный телефон и набрал номер Алисы. Девчонки наверняка где-то вместе, они всегда вместе. Длинные гудки и не думали смолкать, поэтому он сбросил вызов и набрал номер матери Алисы. Их номера тоже давно были друг у друга благодаря дружбе дочерей.

— Алло? — с легким придыханием отозвалась трубка.

Тамара Самойлова была примерно его возраста, но выглядела не намного старше своей дочери, и голос имела такой же: легкий, звонкий, как будто принадлежащий девочке-подростку. Когда Максим впервые увидел ее, в его голове долго не сходился образ этой женщины с матерью подростка. Тамара, как и голос, была прозрачной, тоненькой, казалось, дунь посильнее, и она улетит.

— Тамара, это Максим Васильев, — представился он, хотя она наверняка его узнала. — Яна не у вас? Она оставила дома телефон, и я понятия не имею, куда она ушла.

— О, не переживайте! — снова легким бризом рассмеялась Тамара. — Им задали какой-то реферат по биологии, и девчонки остались в теплице на ночь, не то проводить опыты, не то наблюдать за растениями, я не запомнила. Так что не волнуйтесь. За свои петунии я переживаю больше. Кто знает, какие именно опыты они решили проводить?

Максим тоже улыбнулся. Тамара руководила отделом по озеленению города, в ее ведении находились несколько теплиц, в которых выращивались цветы и небольшие кустарники. Поэтому у Алисы и Яны всегда были самые красивые букеты ко всем школьным праздникам.

Попросив Тамару позвонить ему, если девочки все же решат вернуться на ночевку домой, чтобы он мог забрать Яну, Максим отключился и уже собрался приступить к противню, но телефон зазвонил снова. На этот раз звонил Дима.

— Ну что, как обед с Ледяной Принцессой? — первым делом поинтересовался он.

Обед с Элизой прошел на удивление приятно. На удивление, потому что Максим, надо признать, заметно растерялся, увидев ее сегодня совсем не в том образе, к которому уже успел привыкнуть. Обычно холодная и сдержанная Елизавета Николаевна как будто за несколько часов кардинально изменилась. Язвила, дразнила и, кажется, откровенно наслаждалась его замешательством. Только вот странность: именно такая она казалась ему настоящей.

За обедом они болтали о разных пустяках, в основном о его работе. Уж очень ей хотелось знать, чем на самом деле занимается лже-полицейский и как так оказалось, что его, абсолютно постороннего человека, пригласили помогать полиции. Об этом он, правда, упомянул лишь мельком, зато о настоящей своей работе, как истинно увлеченный человек, мог говорить долго и интересно.

Едва не омрачивший обед момент был всего один, когда Максим предложил отбросить отчества и называть друг друга по имени.

— Я же могу звать вас Лизой? — уточнил он.

По ее лицу пробежала волна неудовольствия, словно он сказал что-то неуместное. Тонкие брови на секунду сошлись на переносице, выражая неудовольствие и придавая светло-зеленым глазам немного мрачной темноты.

— Элизой, — поправила она. — Примерно так меня называли в Чехии, я привыкла именно к этому имени.

Теперь уже его брови устремились друг к другу. Максим ничего не мог с собой поделать, раздражался при любом упоминании этой страны. И что самое интересное: Элиза, кажется, сделала это специально. Потому что стоило ей заметить выражение его лица, она откинулась на спинку стула и улыбнулась.

— Да бросьте, Максим, какое отношение имеет прекрасная страна к тому, что ваша жена предпочла вам ее представителя?

— Новый муж моей жены — русский, — не удержался он. Откуда эта ведьма вообще узнала? Яна разболтала?

— Тем более, — пожала плечами Элиза, возвращаясь к десерту. — Хотите со мной общаться — смиритесь.

Она сказала это так, словно нынешний обед был не последней их встречей. И, что странно, Максим думал так же. Это было не предчувствие, а желание. Желание видеть ее чаще, разговаривать с ней, может быть, однажды даже позвать на ужин. И плевать ему, откуда она.

— Любопытной Варваре — сам знаешь, — буркнул он в трубку.

— Да ладно тебе, колись! — рассмеялся Дима.

— Ты по делу позвонил или как?

Дима мгновенно сник.

— А то как же. В жизни не угадаешь, что мы нашли во втором конверте!

— Даже пробовать не стану.

— Ты скучный, ты знаешь это?

— Более того, я не пытаюсь ничего с этим сделать.

Дима вздохнул, но больше кота за хвост тянуть не стал.

— Такая же сумма денег и билет на тот же самолет. Только на имя Инги Подгородцевой.

Максим отложил в сторону губку, которой уже натирал противень, прижимая телефон к уху плечом, и медленно выпрямился.

— Ничего себе!

— Вот тебе и ничего себе, — хмыкнул довольный произведенным эффектом Дима. — По ходу, сбежать наши дамочки пытались. Непонятно только, от кого. Если от дражайшего мэра, то почему просто не хранить деньги дома у Соболевой? Зачем их прятать? Да еще так хитро. Там же у Соболевой задняя стенка ящика была подпилена, чтобы он закрывался нормально.

— Значит, они думали, что дома их могут найти.

— Ага, Семеныч так же считает. Держу пари, от убийцы и хотели сбежать. Знали, что он придет за Соболевой.

— Или за обеими, — задумчиво произнес Максим. — Сбежать-то обе собирались. А что с отпечатками?

— На обоих конвертах отпечатки Подгородцевой. Соболева же, шпионка хренова, пальчиков не оставляет. Ну на первом еще твоей Ледяной Принцессы, конечно.

— Что интересно: я же смотрел выписку с банковского счета Инги. Крупных сумм она не снимала. Значит, деньги либо не ее, либо она их потихоньку собирала тайно. Никаких отелей в Москве не оплачивала. Либо там они не собирались останавливаться даже на ночь, либо пока просто забронировала. От кого ж они так бежали?

— Чем дальше в лес, тем толще партизаны, — грустно согласился с ним Дима. — На меня же теперь Семеныч еще и Подгородцеву повесит, особенно если рано или поздно отыщем ее хладный труп…

Он сказал это таким тоном, что догадаться о последующей просьбе труда не составило.

— Ты же мне поможешь?

Максим как наяву увидел огромные глаза рыжего котяры из мультфильма про Шрека.

— Как минимум наработками поделюсь, — заверил он, хотя подозревал, что в случае обнаружения того самого хладного трупа его припашут первым. Если и вовсе официально в штат не зачислят.

Однако пока этого не произошло, следовало заняться своей настоящей работой, о котором с таким упоением сегодня рассказывал Элизе за обедом. Часы показывали всего половину десятого, времени было еще достаточно, чтобы успеть сделать хоть что-то. Кто же знал, что этой ночью ему снова не дадут выспаться?

Глава 11

Когда они добрались до леса, город укутала мрачная осенняя ночь. Дождя больше не было, но ставшие привычными тучи цеплялись за верхушки деревьев, а те, как нарочно, клонились к земле, словно пытались сбросить с себя неподъемную ношу, освободиться от оков. Ветер шумел в почти голых кронах, со всех сторон, нагнетая страх, доносились непонятные звуки, которые только и можно услышать ночью в лесу. Сегодня их было больше: кроме Алисы, Яны, близнецов Наяровых и Вани с Машей, на ритуал призыва призрака вызвались пойти Артур Михайлов и его девушка Таня. Ввосьмером они встретились за домом лесника и уже полчаса спустя шли по незнакомому, необычному в это время суток лесу.

Яна знала лес не так хорошо, как ребята, родившиеся и выросшие среди этих болот, поэтому предпочитала идти сзади, держа в руках мощный фонарь, взятый в гараже отца. Ее немного беспокоило, что она забыла дома телефон, но они соврали Алискиной матери, что будут писать реферат в теплице, и она надеялась, что папа поверит в эту байку. Он наверняка позвонит тете Тамаре, а та все подтвердит.

Идти ночью в лес было страшно, но не потому, что Яна боялась призраков или чего-то потустороннего. В призраков она не верила, а любое животное, заслышавшее толпу гогочущих подростков, наверняка предпочтет раствориться в темноте. Страшно ей было, потому что она знала: весь день в лесу ищут Ингу Подгородцеву. Яна слышала, как отец еще утром разговаривал с мэром по телефону — она специально подслушала — и тот наконец дал добро на подключение к поискам волонтеров. Отец был уверен, что Инга в лесу, и если еще жива, то промедление может стоить ей жизни. Нарваться на кого-то из волонтеров казалось малоприятной перспективой. Это Алиса не беспокоится, плевать ей на мнение родителей. Тетя Тамара никогда не умела действительно сердиться, а отец с ними давно не жил, у него была другая семья. Яне же не хотелось потерять доверие своего отца.

Когда они с Алисой только подошли к остальным ребятам, те уже вовсю обсуждали исчезновение Инги и ее поиски. Яна даже попыталась уговорить их оставить идею идти в лес, чтобы не нарваться на волонтеров, но Маша, падчерица пропавшей Инги, только хмыкнула.

— Ее все равно ищут в другом направлении. Если ты боишься, так и скажи. Без тебя сходим.

Яна действительно боялась. Более того, знала, что ищут Ингу как раз в том районе, недалеко от Заболотной дороги, в который они направлялись, но промолчала.

— Не волнуйся, — заверил ее Слава Наяров, мы с братцем знаем дорогу к той поляне по такой чаще, куда никто не заглядывает.

И они повели остальных ребят настолько глухими местами, что через них даже идти было сложно, особенно в темноте. Несколько мощных фонарей, которые ребята втайне захватили у родителей, не могли полностью рассеять эту темноту. Густо растущие деревья сплетались наверху ветками, пряча от глаз и без того темное небо, корни выпирали из земли, мешая идти, а ветки цеплялись за одежду и волосы, но подростки упрямо продвигались вперед. Несколько раз Яне казалось, что они заблудились, но Влад и Слава, хоть и спорили, все равно шли вперед.

Наконец почти через час впереди показался неясный тусклый свет, а еще несколько минут спустя они наконец вышли к поляне, где их уже ждал Шурка. Тусклый свет оказался светом его фонаря.

Одет Шурка был как и полагается сатанисту. По крайней мере, именно такими их себе представляла Яна. Под тем же длинным черным плащом, в котором они видели его в сгоревшем доме, прятались черные штаны и такого же цвета футболка с изображением черепа. Температура воздуха приближалась к нулю, но Шурка, казалось, не чувствовал холода. Ботинки на толстой подошве были, пожалуй, единственной по-настоящему теплой вещью в его гардеробе. Пальцы на руках украшали серебряные перстни, а на шее висел тяжелый кулон. Длинные темные волосы не были завязаны, спокойно струились по плечам.

— Я уж думал, вы не придете, — проворчал Шурка, рассматривая появившуюся из темноты компанию, которая оказалась несколько больше, чем он ожидал.

Его цепкий взгляд прошелся по ребятам, немного дольше задержался на Яне, и той стоило большого труда не улыбнуться. Почему-то не хотелось, чтобы остальные ребята заметили их особое отношение друг к другу. Яна даже Алисе еще ничего не говорила. Да и нечего было пока говорить. Они общались-то всего пару раз, и то в соцсети. Шурка прислал ей запрос в друзья вчера вечером. Просто немного поболтали о том о сем. Будучи девушкой рассудительной, Яна считала, что даже для взаимной симпатии они еще слишком мало знакомы.

— Зато у тебя было время неплохо подготовиться, — усмехнулся Ваня, оглядываясь вокруг.

Шурка действительно подготовился. Теперь, когда поляну освещал не один, а сразу несколько фонарей, стало видно, что по ее краям, образовывая ровный круг, стоят толстые, пока еще незажженные свечи, а в центре лежат большая старая книга, бронзовая чаша, похожая на те, что продают в Алексеевске в спортивном магазине в качестве кубков, и нож с длинным лезвием, заточенным с двух сторон наподобие кинжала. Яна вздрогнула, увидев его. Как бы не пришлось приносить в жертву какую-нибудь живность. Она в этом точно участвовать не станет, и тогда уже будет все равно, что о ней подумают друзья.

Она подняла голову и встретилась взглядом с Шуркой.

— Я рад, что ты тоже пришла, — сказал он, на колдовской манер чуть растягивая слова.

— Я же обещала, — пожала плечами Яна.

— Тебе идет такой цвет волос. Я видел тебя раньше, ты была блондинкой.

— Эй, ну хватит, — перебил их Ваня. — Давайте начинать.

Шурка неловко улыбнулся, и Яна почувствовала, как в груди разливается непонятное тепло.

— Погасите фонари и возьмите свечи, — велел он, — и старайтесь держать так, чтобы их пламя не погасло.

Каждый взял себе по свече; Шурка зажег и их, и те, что остались стоять не земле. На поляне, со всех сторон окруженной густо растущими деревьями, ветер был намного слабее, а потому пламя на них лишь слегка трепетало, но не гасло. Яна на всякий случай прикрывала свою свечу рукой, но в этом не было особой необходимости.

Когда ребята рассредоточились по диаметру поляны, Шурка поднял книгу, открыл ее на середине и принялся вслух читать какие-то заклинания, обходя поляну по кругу и останавливаясь возле каждого из участников ритуала. Яна не могла разобрать всех слов, которые он произносил, но там определенно было что-то про дьявола, демонов и просьб к ним откликнуться и призвать ту, что бродит ночами на пожарище на краю города.

Хоть Яна и не верила в призраков и возможность вызова дьявола и вообще считала, что Шурка выдумывает заклинания на ходу, когда он подошел к ней, сердце забилось быстрее.

— Прошу тебя, Князь Тьмы, услышь мой призыв, — разобрала она, когда Шурка стоял прямо перед ней, глядя на нее темными как сама бездна глазами.

Яна тяжело сглотнула, но взгляд не отвела, только руки, держащие свечу, задрожали сильнее. Шурка как будто заметил это и поспешил отойти, чтобы не пугать ее. Либо же того просто требовал ритуал. Он снова вернулся на середину поляны, положил книгу на землю и поднял чашу и нож.

— Князь Тьмы требует, чтобы мы смешали свою кровь в этом кубке, — объявил он. — Поэтому каждый из вас пусть сделает надрез на ладони и добровольно отдаст ему свою кровь.

Яна видела, как испуганно посмотрели на него девчонки, как недовольно нахмурились парни, но возразить никто не решился. И когда Шурка подошел к Артуру, тот смело взял нож, задумался на мгновение, а затем резко полоснул по ладони. В темноте поляны, развеваемой лишь мерцающим светом свечей, было видно, как потекла по его руке кровь. Шурка тут же подставил чашу под эту бордовую струю, и несколько крупных капель упало в нее. Яна не знала, что это за фокус, но тотчас же по поляне прошелестел непонятно откуда взявшийся порыв ветра, колыхнувший пламя на всех свечах, и стало как будто темнее. Желание бросить все и сбежать останавливал только тот факт, что в таком случае ей придется самой идти по лесу в темноте. И тогда она точно получит разрыв сердца от ужаса.

Тем временем Шурка медленно обходил каждого участника ритуала, собирая кровь. Девчонки закрывали глаза и закусывали губы, прежде чем сделать разрез, парни, конечно, храбрились друг перед другом, но Яна видела, что им тоже страшно. Наконец очередь дошла и до нее.

Шурка снова остановился, глядя на нее торжественно и хмуро, хотя она видела, что в этот взгляд примешивается что-то еще.

— Сделай надрез и отдай Повелителю свою кровь, — велел он, протягивая ей нож, уже выпачканный в крови друзей.

Яна не решалась. Она не хотела резать себе руки, не хотела вызывать никакого призрака. И вообще здесь находиться не хотела! Может быть, права была Елизавета Николаевна, когда предостерегала от похода в лес? И папа был прав, запрещая такие поздние прогулки?

И только насмешливый взгляд Маши заставил ее отдать свечу Шурке и взять нож. Она приложила острие к ладони, закусила губу, готовясь к острой боли, но так и не смогла провести им по коже. В желудке завязался неприятный узел, готовый вместе с ужином выйти наружу, и Яна бросила нож на землю.

— Я не хочу!

Она отступила на шаг назад, зацепилась за что-то и упала на спину под дружное фырканье Маши и Наяровых. Алиса, Ваня, Артур и Таня промолчали. Яна машинально взглянула на то, что послужило причиной ее падения, и почувствовала, как узел в желудке стремительно поднимается вверх.

— О боже… — выдохнула она. — Здесь… здесь…

Из земли торчала человеческая рука. Мертвенно бледные пальцы с острыми ногтями были сжаты в кулак, темно-синие вены просвечивались сквозь посеревшую кожу.

— Да что там такое? — возмущенно спросил Ваня.

Алиса, стоявшая ближе всех, шагнула к Яне, наклонилась и, разглядев руку, завизжала. Тут же к ним бросились и остальные. Девчонки дружно вопили, а парни в ужасе смотрела на руку.

— Что это, черт возьми, такое? — выдохнула Таня.

— Это знак Повелителя, — тут же нашелся Шурка. — Он дает нам понять, что услышал наш призыв.

— Да пошел ты на хрен! — завопила Маша. — Это же Инга!

— Что? — Ребята непонимающе уставились на нее.

— Это рука Инги! Ее кольцо, я знаю его!

На безымянном пальце трупа и в самом деле виднелось золотое колечко с крупным изумрудом. Всем стало не по себе. Одно дело — просто найти труп, другое — обнаружить мертвой знакомую женщину.

— Нужно валить отсюда, — первым предложил Ваня.

— Это нецелесообразно, — покачал головой Артур. — Нас слишком много, велика вероятность, что кто-то один не выдержит и все расскажет, сдаст остальных.

— Если ты не сдашь, никто не сдаст, чистоплюй хренов.

— Ты так уверен во всех здесь присутствующих? — Артур насмешливо посмотрел на него.

Ваня обвел взглядом столпившихся вокруг торчащей из земли руки ребят, остановил свой взгляд на Шурке.

— Пожалуй, ты прав, — вынужден был согласиться он. — Во всех я не уверен. Нужно звонить в полицию.

— Может быть, сначала приберем здесь все? — неуверенно предложила Таня. — Если родаки узнают, что мы дьявола вызывали, нам не поздоровится.

— А если мы испортим место преступления? — снова встрял Артур. — Что если это он, — он кивнул в сторону Шурки, — ее грохнул? Тогда все здесь — улики.

— Ты с ума сошел? — возмутился Шурка. — Я никого не убивал!

— А этого никто из нас не знает. Нужно звонить в полицию.

— Если бы это я ее убил, разве привел бы вас сюда?

Ребята промолчали, и не возражая, но и не спеша вытаскивать телефоны.

— Не, вы как хотите, а я в этом не участвую! — заявил Шурка.

Он наклонился, чтобы поднять нож с земли, но Ваня наступил на него ногой.

— Нет уж, ты нас в это втянул, останешься с нами разгребать.

— На самом деле, он нас ни во что не втягивал, мы сами захотели прийти, — начала Яна, но ее никто не слушал.

Ваня отшвырнул ногой в сторону нож, а близнецы молчаливым конвоем встали по обе стороны от Шурки, чтобы тот и не думал о глупостях. Его уже назначили виноватым, и сбежать теперь точно не получится. Алиса наконец вытащила телефон, чтобы позвонить в полицию.

* * *

Максим думал, что убьет ее. Пока ехал в лес и прокручивал в голове звонок Димы, злился и иногда даже ругался вслух.

Он засиделся в мастерской, а потому звонок телефона не разбудил его, не напугал, но очень удивил. Чтобы Дима позвонил в третьем часу ночи, должно было произойти нечто экстраординарное. Разве что нашли Ингу?

— Спишь? — мрачно поинтересовался Дима.

— Работаю, — напряженно отозвался Максим.

— Нашли Ингу, — подтвердил его догадку Дима. — В лесу.

— Мертва?

— Угу.

И в этом «угу» явно слышалось продолжение. Так и оказалось.

— Группа подростков решила не то дьявола вызвать, не то кого-то похожего, вот в процессе и обнаружили. — Дима замолчал, то ли подбирая слова, то ли просто переводя дыхание. Наверное, еще до того, как он продолжил, Максим уже догадался, что он скажет. — Яна среди них.

Он даже не удивился. Впрочем, даже если бы хотел, не смог бы. Злость затопила с головой, не оставляя места другим эмоциям. Он так старался быть хорошим отцом, из кожи вон лез, чтобы Яна ни в чем не нуждалась. Понимал, что быть отцом девочки-подростка, а тем более отцом-одиночкой, задача сложная, и старался, как мог. Может быть, у него не всегда получалось, но он пытался. Пытался ненавязчиво контролировать ее, но не передавить, интересоваться ее жизнью, но не лезть, куда не следует. Давал ей свободу, помогал, если она просила, никогда не ругал, даже если следовало. Прощал то, что обычно не прощают другим детям. И уж тем более ни разу, даже в раннем детстве, даже во время трехлетних истерик, не ударил ее. Варя порой могла шлепнуть и Яну, и Мишку, но он себе такого не позволял никогда. И вот чем она ему отплатила!

Когда Максим добрался до поляны, там уже было полно людей. Следователь разговаривал с группой сбившихся в стайку подростков, среди которых была и Яна, но Максим даже не посмотрел в ту сторону. Стоит ему сейчас подойти к дочери — и он ее точно убьет. Будет некрасиво. Вместо этого он сразу направился к тому месту, где ярко горел старенький прожектор, а под ним на корточках сидел Костя Степанов. Ирина ходила по поляне, расставляя фишки с номерами возле найденных предметов, а еще один криминалист, которого Максим раньше не видел, продолжал аккуратно раскапывать тело Инги Подгородцевой, которое наполовину еще оставалось в земле.

— Привет! — махнул рукой Максим, заметив и Диму у одного из деревьев. — Что у вас?

— Нашли мы твою пропажу, — хмыкнул Дима, тоже подходя ближе.

— Умерла она, похоже, примерно в то же время, что и Соболева, — отозвался Костя, продолжая осматривать тело. — Плюс-минус, конечно. Сейчас уже сложно установить, четыре дня прошло.

Труп лежал на боку, и над ним уже начали работать черви, поэтому зрелище было отвратительным. Пока откопали лишь правую часть тела, но на ней никаких повреждений видно не было.

Максим огляделся. При ярком свете прожектора было заметно, что вокруг того места, где нашли труп, выжженная трава образовывала ровный круг. Совсем как в доме Марины Соболевой, только несколько больше в диаметре. Оно и понятно: в маленькой комнате разгуляться было негде, а здесь определенную площадь занимало само место захоронения. По периметру поляны валялись толстые свечи, неподалеку лежала большая, странного вида чаша, испачканная кровью, и большой нож. Возле каждого из этих предметов стояли маленькие таблички с номерами, заботливо расставленные Ириной. Максим невольно посмотрел на подростков. У всех, кроме Яны, были перевязаны ладони.

— Руки они резали, — тихо подсказал Дима, заметив этот взгляд. — Жертву Сатане приносили.

Злость, уже немного схлынувшая, снова вернулась, и Максим поторопился вернуться к трупу Инги. Неизвестный криминалист раскопал вторую руку. Максим втайне ожидал, что в ней, как и у Марины, будет зажата засохшая роза, но в этот раз ничего такого не было.

— Сейчас ты скажешь, что ее тоже утопили? — спросил Дима, когда Костя поднялся на ноги.

— Это я тебе наверняка скажу только после вскрытия, — отозвался тот, стряхивая с колен землю. — Но кажется мне, что здесь не утопление. Она задушена, да, но скорее землей. Во рту и носу ее полно.

— Ее закопали в землю живьем? — поморщился Дима.

— Похоже на то. Но, конечно, я сейчас могу ошибаться. Здесь ее утопить было негде, поблизости даже болота осушены. А тащить сюда труп — какой смысл?

— Во всем этом вообще смысла маловато.

— Если она стала невольной свидетельницей убийства Соболевой и сбежала, то, вероятно, убийца догнал ее здесь и убил, — высказал предположение Максим. — Непонятно только, почему она побежала в лес, а не в город, тем самым лишив себя шансов.

— Не, ребят, — покачала головой Ирина, которая как раз закончила фотографировать и расставлять номерки и подошла к ним. — Если ее убили как свидетельницу, то откуда опять выжженный круг?

Мужчины замолчали, глядя на почерневшую траву.

— Сдается мне, это тот же ритуал, — продолжила мысль Ирина. — Возможно, спонтанный, раз нет розы, но тот же. Может быть, убийца собирался покончить с обеими, но по очереди. Инга просто невовремя зашла к Марине, вот и пришлось ему действовать сразу.

— Бред какой-то. — Максим потер лицо ладонью и снова бросил взгляд на толпу подростков. — Еще и эти со своим Сатаной.

— По-моему, Шурка просто решил малолеток попугать, — хмыкнул Костя, тоже посмотрев на ребят. — Он у меня накануне про твою расспрашивал, наверное, понравилась, вот и решил впечатление произвести.

Максим стиснул челюсти, чтобы никак это не прокомментировать. Если на его дочь нужно производить впечатление кровавыми ритуалами, то он на самом деле ее совсем не знает.

— Семеныч его теперь, наверное, задержит, — вставил Дима. — Он тут единственный совершеннолетний, вот и будет отвечать за всех.

— Да и поделом ему, — махнул рукой Костя. — Может, дурь из головы выбьет. А то возомнил себя сатанистом.

— У нас не бьют обвиняемых, — оскорбился Дима.

— А вот и зря, — назидательно заявил Костя, вытаскивая из кармана пачку сигарет. — Детей надо пороть. И если этим не занимаются родители, то пусть бы занялись правоохранительные органы.

Максиму показалось, что это был укол и в его адрес. Зазвонивший телефон позволил ему отойти в сторону и никак не реагировать на подобное высказывание. Звонил Подгородцев. Его было слышно через слово, поскольку сеть здесь оставляла желать лучшего, но Максим понял, что мэр лично приехал за дочерью. И судя по его виду, когда он, раскрасневшийся и потный, пришел на поляну (все машины приходилось оставлять на Заболотной дороге метрах в пятистах отсюда), его дочь завтра точно не сможет сидеть. Он не постеснялся дать ей подзатыльник сходу. К тому времени Ингу откопали уже полностью, и мэр формально опознал жену. Сумочка была при ней, а вот мобильного телефона в ней не оказалось. То ли Инга потеряла его где-то в лесу, когда пыталась убежать от убийцы и, возможно, хотела позвонить кому-то и попросить о помощи, то ли тот забрал его с собой. Первый вариант казался правдоподобнее уже хотя бы потому, что сотовый оператор не смог определить местоположение телефона.

Постепенно вызванные родители разобрали детей по домам, только Яна сиротливо подпирала дерево на самом краю поляны, подальше от трупа. Никому из подростков еще не было шестнадцати, задерживать их не имели права, хоть на лице следователя и читалось такое желание. Шурку уже увезли в участок, и Яна осталась одна.

— В машину ее посади, изверг, — шепотом предложил Александр Семенович, проходя мимо Максима.

— Пусть мозги проветрит, — проворчал тот, бросив недовольный взгляд на дочь. Сердце невольно сжалось: Яна, видимо, замерзла, потому что натянула рукава куртки на ладони, обхватила себя за плечи и накинула на голову капюшон. Возможно, если бы она попыталась первой подойти к Максиму и извиниться, он отвез бы ее домой. В конце концов, его присутствие на поляне не обязательно. Но дочь изображала оскорбленную невинность и отворачивалась всякий раз, когда он смотрел в ее сторону. Как будто это у нее было право злиться. — Машина далеко осталась, в лесу еще темно, саму не отпущу.

Следователь покачал головой, выражая свое отношение к таким методам воспитания, но больше ничего не сказал. Выпороть ремнем по заднице, на его взгляд, было куда более действенным методом воспитания, чем эту самую задницу морозить.

* * *

Наконец к рассвету, когда труп увезли, а с осмотром поляны закончили, Максим велел Яне идти к машине, а сам пошел следом. Яна шагала впереди, по-прежнему кутаясь в куртку, ничего не говоря и не оборачиваясь. Остановилась только у машины в ожидании, когда отец подойдет ближе и откроет ее. Смотрела намеренно в сторону, словно это он в лесу резал себе руки, а не она.

Максим тоже молчал. Завел машину и медленно повел ее по Заболотной дороге в сторону города. Молчание Яны его задевало. На его взгляд, она должна была извиниться и начать разговор первой. Он в ее возрасте тоже порой совершал глупости, но всегда находил в себе силы признать ошибку, если уж она вскрывалась. Жизненный опыт и все скромные, как он теперь понимал, отцовские навыки утверждали, что ему не следует сильно ругаться на дочь. Она — подросток, все ее чувства и эмоции обострены гормонами, она видит мир только в черных и белых тонах, а потому следует как можно спокойнее обсудить с ней произошедшее, но злость глушила эти голоса. Хватит изображать из себя понимающего отца, ни к чему хорошему это в итоге не привело.

— Какого черта ты поперлась в лес ночью? — старательно контролируя голос, начал Максим, когда впереди уже показался просвет между деревьями. — Тебе что, адреналина в жизни не хватает? Я даю тебе мало свободы? Непременно понадобилось мне врать? Впечатлений мало?

Краем глаза он видел, как заходили на лице дочери желваки, и узнал в ней себя. Теперь, с выкрашенными в черный цвет волосами, она еще больше походила на него. И если раньше, когда она творила глупости, он узнавал в ней Варю, то теперь видел скорее себя.

— А какие у меня впечатления в этой глуши? — процедила Яна, глядя в окно, и Максим догадался, что она точно так же злится. Стояла несколько часов под деревом в лесу, мерзла и злилась на него. — В школу, из школы и иногда в кино? Только у нас новинки показывают, когда во всем мире они уже закончились в прокате. Раз в месяц мы ездим с тобой на мороженое в Алексеевск? Так мне уже не пять лет, чтобы считать это нормальным развлечением.

— Раньше тебе этого хватало, — оскорбился Максим, в глубине души начиная чувствовать себя виноватым за то, что произошло. Да, он все еще считал Яну маленькой девочкой, которой хватает развлечений крохотного городишки. А ведь ей пятнадцать, и она еще помнит яркую и насыщенную жизнь Санкт-Петербурга. Она отличается от здешних детей, она точно знает, что бывает по-другому.

— Всю жизнь хватать не будет, — огрызнулась Яна. — Это ты решил переехать сюда и забрал меня. Меня ты не спросил, хочу ли я здесь жить.

Максим молча проглотил комментарий о том, что забрать ее сюда было не его решением. Незачем травмировать дочь.

— А ты, значит, не хочешь?

— Не хочу!

— Ну, тебе в любом случае придется терпеть еще три года до совершеннолетия, если раньше в университет не поступишь. А если вместо учебы будешь по лесам шляться и руки резать, то не поступишь.

— Я к маме уеду! — вспыхнула Яна. — Завтра же напишу ей, и она меня заберет.

Максим внезапно рассмеялся. Громко и как-то надрывно, словно она сказала что-то настолько глупое, что даже смешное. Наверное, злость в нем все же прорвалась и облеклась в не самую удачную форму.

— Господи, Яна, открой глаза наконец! — насмешливо предложил он. — Ты уже не десятилетняя девочка, которая ничего не понимает в жизни. Тебе пятнадцать. И пусть сейчас я страшно зол на тебя, я не могу не признать, что ты умная. Так открой глаза наконец и пойми, что ты не нужна матери!

Яна полоснула его яростным взглядом, а внутренний голос тут же велел замолчать, но та самая злость не позволяла этого сделать. Даже тот факт, что уже завтра он пожалеет о своих словах, не мог его остановить.

— Неужели ты не видишь очевидных фактов? Она сплавила тебя мне, чтобы спокойно устраивать свою личную жизнь! С ребенком это, знаешь ли, не очень удобно делать. Чужие дети мужчинам часто не нужны. Она отправила тебя одну в другой город, даже не проводила, так торопилась уехать со своим новым мужем. За пять лет она ни разу не то что не позвала тебя в гости, она даже не приехала тебя навестить! Все, что ты видела от нее, — телефонные звонки на день рождения. Хотя нет, — Максим усмехнулся, — кажется, в последний раз это была открытка на электронный ящик?

Он посмотрел на Яну, словно желал подтверждения, хотя на самом деле помнил, что с пятнадцатилетием Варя поздравила единственную дочь именно электронной открыткой. Он тогда так разозлился, что ушел в мастерскую и вдребезги разломал несколько заготовок.

— Это очень дорого, — голос Яны дрогнул, словно она сама убеждала себя в этом, но слова отца уже запустили цепь осознания. — И звонки, и, тем более, поездки…

— Ни черта это не дорого! Раз в год можно найти деньги, если хочешь увидеть дочь. — Максим понимал, что вываливает сейчас на Яну всю свою обиду на бывшую жену, но почему-то слова о том, что она уедет к маме, задели его гораздо сильнее, чем все произошедшее. — Значит, так ты ей нужна. Деньги поехать на море у нее есть, а увидеть тебя — нет. Она не прислала тебе ни одного подарка на день рождения за пять лет, а ты искренне считаешь, что она будет рада тебя видеть? Я был лучшего мнения о твоих мозгах!

— Это неправда, — Янин голос задрожал, а по щекам потекли слезы, оставляя грязные дорожки от туши.

— Что именно неправда? Что она не приезжала и не присылала подарки?

— Что я ей не нужна. Я нужна! Просто мне нужно выучить язык, и я учу. Мне будет тяжело там без языка, и нужно же закончить школу. А потом я к ней поеду.

— Ну, тешь себя этой мыслью, — уязвленно хмыкнул Максим, уже жалея, что сорвался. — Я тебя растил, все для тебя делал, а ты живешь в моем доме и мечтаешь сбежать к той, которая от тебя отказалась. Я считал, что заслужил больше уважения.

Яна закрыла лицо руками и внезапно разрыдалась. Громко, навзрыд, как не плакала, наверное, с тех пор, как Варя не приехала на ее первый день рождения в этом городе. Не стоило ему срываться и говорить все это. Пусть это было правдой, все равно не стоило. Наверное, Яна и так все понимала, она ведь не дурочка, ей просто нужно было время, чтобы разрешить себе осознать правду и примириться с ней. А он окунул ее в эту правду с головой, не дав даже вдохнуть напоследок.

Максим протянул руку и тронул дочь за плечо, собираясь сказать что-то ободряющее, но она дернулась, прижала ладони ко рту и выдохнула:

— Остановись.

Решила, что не хочет находиться с ним в одной машине и дойдет пешком? Да, это было бы в ее стиле. Точнее, в его. Он бы на ее месте именно так и сделал. Всегда полезно пройтись одному и подумать.

— Мы уже почти приехали.

— Останови машину! — выкрикнула Яна. — Мне плохо.

Максим резко затормозил. Яна отстегнула ремень, распахнула дверцу и почти вывались наружу. Судя по звукам, ее рвало. Максим вышел следом и обошел машину. Яна далеко не отходила, держалась за дверцу одной рукой, а второй пыталась убрать волосы с лица, чтобы на них ничего не попало, и ее действительно выворачивало наизнанку. Так часто бывало в раннем детстве, когда она сильно волновалась, но не случалось уже очень давно.

Зря он ей все сказал.

Максим подошел к ней, убрал за спину ее волосы и обнял одной рукой за плечи, одновременно поддерживая и успокаивая.

— Прости меня. Я… не должен был тебе этого говорить.

— Но это же правда, — еле слышно донеслось в ответ.

— Правда. Но говорить все равно не стоило. Однажды ты поняла бы это сама.

Яна кивнула, выпрямилась и посмотрела на него. Опухшее от слез лицо было красным даже в предрассветном полумраке, тушь размазалась под глазами и от нее дурно пахло, но Максим все равно испытал острый приступ любви и жалости.

— Иди ко мне.

Яна обхватила его обеими руками и уткнулась лицом в грудь.

— И ты меня прости, — прошептала она. — Я плохо поступила, не нужно было… идти в лес. Как вспомню эту руку, торчащую из земли… И серую кожу… Прости, папа. И я знаю, знаю, что мама могла бы приехать… Мне было так обидно, когда она даже не позвонила на мой день рождения…

Максим погладил ее по волосам, как совсем маленького ребенка, и поцеловал в макушку. Сейчас она снова напоминала ту девочку, которую он забрал в аэропорту Алексеевска пять лет назад. У нее снова был неподъемный чемодан, который она не могла сдвинуть с места, только на этот раз не с одеждой, а с жизненным опытом и осознанием вещей, которые не должен знать ребенок в ее возрасте. Он помог ей с чемоданом в прошлый раз, поможет и сейчас. На это ведь и нужны отцы?

— Ничего. Мы со всем справимся, — пообещал Максим. — И руку ты скоро забудешь, обещаю. У меня ведь когда-то тоже была своя рука, торчащая из земли. Я ее забыл, и ты забудешь. А если хочешь, на зимних каникулах съездим к твоей маме. К осенним я уже не успею все приготовить, нужно же сделать визы. А на зимних поедем.

Яна отрицательно мотнула головой, так и не выпуская его из объятий.

— Нет. Если она не хочет меня видеть, то и я ее не хочу.

Максим вздохнул, понимая, что этой ночью разрушил, наверное, самую розовую мечту дочери, лишил ее того, что помогало мириться с серостью этого города, уничтожил веру в то, что где-то есть прекрасное место, где ее ждут и будут ей рады. Теперь оставалось только научить ее жить с этими новыми знаниями.

Глава 12

Это было очень длинное утро. Держа в руках маленький кусочек фотографии, Максим с трудом мог вспомнить, что ел на завтрак. Казалось, та несчастная чашка кофе была выпита им еще в прошлом году.

Вернувшись домой, он решил, что в школу Яна сегодня не пойдет. Спать ей оставалось бы всего пару часов, за которые она ни капли не отдохнет, и толку от уроков не будет. Она и так хорошо учится, мир не рухнет, если пропустит один день. Яна была вымотана и морально, и физически, поэтому только молча кивнула, умылась и отправилась спать. Не проснулась даже тогда, когда три часа спустя сам Максим уходил из дома и не удержал дверь: порывом ветра ее так сильно шмякнуло о стену, что старый дом содрогнулся. Он и не заметил, когда на улице поднялся почти ураганный ветер, срывающий с полуголых деревьев остатки листьев.

В отличие от Яны, он ложиться не стал. За окном рассвело, а значит, можно было заняться делами. Все равно долго он не проспит, только раздразнит организм, весь день будет напоминать мороженную скумбрию и ничего полезного не сделает. Считай, день пройдет зря. К тому же мэр еще ночью в лесу заявил ему, что надеется на его помощь в раскрытии убийства Инги. Недолюбливающий Подгородцева Семенович возражать не стал. И тем не менее, пока Костя Степанов не сделал вскрытие, ни ехать в отделение, ни идти к мэру, чтобы отчитаться о проделанной работе, необходимости не было, а потому Максим мог провести немного времени в мастерской. Шумилин, видимо, здорово припугнутый Димой, позвонил вчера вечером и клятвенно заверил, что до декабря отдаст весь долг, но этих денег хватит только на новый ноутбук Яне, а Максим уже решил, что просто обязан куда-нибудь свозить дочь на зимних каникулах. Пусть не в Чехию, раз она не хочет видеть Варю, он настаивать не станет, но куда-нибудь надо. Яна права, она уже не маленькая девочка, чтобы ограничивать ее мир этим захудалым городишкой. Да и ему как-то надо смиряться с мыслью, что через несколько лет она уедет.

Если со стульями дело обстояло более или менее неплохо, большая часть из них уже была готова, то вот буфет Максим еще даже не дочертил. А с учетом пришедшей фурнитуры стоило пересмотреть и то, что уже начертил. Этим он как раз и занимался, склонившись над широким столом и держа в зубах карандаш, когда зазвонил мобильный телефон. Номер не был записан в телефонной книжке, а значит, звонок ничего хорошего не предвещал. Звонки с незнакомых номеров и раньше в лучшем случае были пустой тратой времени, а в теперь приносили один геморрой, но не ответить он не мог.

— Степанов! — коротко рявкнула трубка голосом патологоанатома Кости. — Подъехать сможешь?

— Сейчас?

Максим с сожалением посмотрел на пометки, которые делал возле каждого чертежа. Если оставить работу сейчас, к вечеру он забудет, что означала каждая надпись карандашом, и придется перемерять заново. Когда ты не профессиональный дизайнер или архитектор и не знаешь правил чертежей, всегда есть опасность, что рано или поздно запутаешься в собственных пометках. Такое с ним уже происходило, а сейчас, когда голова была занята не только мебелью, запросто могло повториться.

— Угу, — мрачно отозвался Костя.

— Выбор у меня есть?

— Нет.

— Тогда скоро буду.

Максим отодвинул листы бумаги и нехотя встал из-за стола. На улице бушевал уже настоящий ураган, взметающий в воздух не только листья, но и грязь, мелкий песок, обертки от продуктов и прочий плохо закрепленных мусор. Часы показывали десять утра, но за окном было темно, как ночью. Тучи, накрывшие город, не собирались сдавать позиции. Жаль, снова явились без дождя.

До больницы, во флигеле которой располагалась Костина вотчина, Максим добрался быстро. В их городе и так никогда не было плотного движения, а сейчас, когда большая часть жителей уже находилась на работах, а те, что отдыхали, предпочитали делать это дома, на дорогах и вовсе никого не было.

Острый запах формалина ударил в нос, и Максим поморщился. Посещение моргов всегда было для него тяжким бременем прошлой работы. Почему его считали хорошим следователем? Разве хороший следователь стал бы под разными предлогами уклоняться от общения с судмедэкспертами? А он именно так и делал.

Максим соврал ночью Яне, говоря, что забыл свою первую руку, торчащую из-под земли. Правда, у него была не рука, а тело целиком, но его он никогда не забудет.

На запах участковому пожаловались соседи, добавив, что уже давно не видели парня, снимающего квартиру рядом. Хозяйка квартиры жила за границей, а потому понадобилось время, прежде чем полиция смогла проникнуть в квартиру. Стояло жаркое лето, окна были не только закрыты, но еще и заклеены скотчем. Видимо, жилец не утруждал себя проветриванием. Запах стоял соответствующий: мерзко-сладкий, с примесью гнилья и разложения. Самого парня нашли на кухне, и по заключению патологоанатома, умер он неделю назад. Такое зрелище не забудешь и через сотню лет.

Костя был еще мрачнее обычного. На место преступления ночью он приехал, прилично выпивши, и находился там почти все то время, что работала полиция. Уехал уже перед самым рассветом, а с утра вынужден был выйти на работу. От вскрытия жены мэра не отмажешься и на попозже не перенесешь. Вот он и находился в самом скверном расположении духа.

— Проходи, — буркнул он, не поднимая взгляда от бумаг, в которых что-то писал. — Тебя на полставки взяли, что ли? Я Семенычу позвонил, он велел тебя вызвать, сам не приехал.

— Мне за это даже не платят, — пожаловался Максим.

— Сочувствую, — без малейшего сочувствия в голосе произнес Костя. — Пошли.

Он швырнул ручку, как будто та лично была виновата в его плохом настроении, поднялся из-за стола и направился в прозекторскую. Максим нехотя поплелся следом.

Зрелище было отвратительным. Хоть всех червей с тела Инги уже смыли, разлагающийся труп все равно имел малоприятный вид. Особенно разрезы на груди. Максим с трудом сдержал рвотный позыв, а Костя даже бровью не повел. Натянул на широкие ладони перчатки, еще одну пару швырнул Максиму и подошел к телу.

— Короче, как я и думал. Ее закопали в землю живьем, там она и задохнулась. Земля и во рту, и в носу, и дыхательных путях. Умерла примерно в то же время, что и Соболева. Никаких повреждений на теле нет, так что могла быть в сознании.

— И тоже не сопротивлялась? — удивился Максим.

— У нее ноги в кровь стерты, руки и лицо расцарапаны, скорее всего, ветками. Лес там густой, сам видел. А бежала она по нему уже в темноте. Ирка туфлей не нашла, колготки до колен разодраны. Держу пари, она бежала по лесу от самого дома Соболевой, туфли или потеряла, или специально скинула, чтобы легче было. Убийца был где-то рядом, потому она даже передохнуть не могла, выбилась из сил и не сопротивлялась уже.

Максим кивнул, глядя на тело молодой женщины. Несмотря на следы разложения и топорно зашитые разрезы на груди, легко было представить ее живой и прекрасной. Особенно удивительными казались темно-рыжие волосы на фоне бледновато-синего обескровленного лица. Да, Инга Подгородцева при жизни была очень красивой женщиной.

Однако ради обычных результатов вскрытия, которые Костя подозревал уже на месте преступления, он не позвал бы его «в гости». Было что-то еще, ради чего и затевался этот визит. Так и оказалось.

— А еще я нашел у нее в глотке кое-что интересное.

— В глотке?

— Угу. Видимо, убийца затолкал перед самой смертью. Смотри.

Костя протянул ему металлический лоток, на дне которого что-то лежало. Максим не сразу заставил себя посмотреть в него, ожидая чего-то особенно противного, но это оказалась обыкновенная бумажка. На первый взгляд. Приглядевшись, он понял, что это небольшая фотография. Видимо, она была скомкана, поскольку на ней имелись следы от неровных сгибов. Максим взял лоток, чтобы поднести ближе к глазам.

— Руками не лапай только, — предупредил Костя. — Я тебе перчатки для чего дал?

Максим кивнул, завороженно глядя на кусочек снимка, затем поставил лоток на стол, быстро натянул перчатки и расправил фотографию. На ней была изображена девочка лет десяти с темно-рыжими волосами, в чертах лица которой с трудом угадывалась Инга. Наверное, если бы не цвет волос, Максим ее и не узнал бы. Фотография была темной, поэтому разглядеть задний план не удавалось. Но самым интересным было то, что это оказался лишь кусочек снимка. Кто-то аккуратно отрезал его от общей фотографии.

— Неожиданно, — прокомментировал Максим. — Зачем убийце было заталкивать ей в глотку детский снимок?

— Это уже не мои проблемы, — проворчал Костя. — Я его нашел, а зачем его туда засунули — твое дело выяснить.

Задерживаться у злющего как черт в аду Кости Максим не стал. Сфотографировал снимок себе на телефон и отправился к следователю. Тот новую улику воспринял без особого энтузиазма.

— Чем дальше в лес, тем толще партизаны, — ворчливо повторил он любимую поговорку Димы Стрельникова. — Вот только фотографий нам не хватало! Что прикажешь с этим делать?

— Возможно, это какая-то месть из детства? — предположил Максим. — Отсюда и детский снимок. Можно показать его Виктории Архиповой, вдруг она его узнает?

— И что нам это даст?

— Если Виктория узнает снимок, может быть, она вспомнит и что-то, с ним связанное. Понимаете, убийца не просто так его оставил. Более того, не просто так его захватил с собой. Ведь если бы он пришел убить Марину Соболеву, а Инга стала случайной свидетельницей, то откуда у него был ее снимок? Мне кажется, все это связано. Ингу могли специально выманить. Может быть, убийца планировал убить ее вместе с Мариной, но она смогла сбежать.

— Отпечатки пальцев этого не подтверждают, — напомнил следователь. — Инга явно вошла и стала свидетельницей.

— Тогда, может быть, он хотел убить ее сразу после Марины, а она явилась чуть раньше.

— В таком случае у Соболевой тоже должен бы быть кусок фотографии, а его нет, — напомнил следователь.

— Может быть, мы плохо искали?

— Сам скажешь Степанову, что он хреново вскрытие сделал? — ехидно поинтересовался Семенович.

— Снимок может быть где-то у нее в доме, — настаивал Максим.

— Да мы там все обыскали!

— Мы не знали, что искать. Я могу посмотреть еще раз.

Следователь молча вытащил из сейфа ключи от дома Марины Петровны и протянул их Максиму.

— Езжай, — разрешил он. — Мне это кажется маловероятным, но у нас все равно нет других зацепок.

— А что с парнишкой, которого задержали в лесу?

— Алиби у него на ту ночь. Причем хорошее. Он у Степанова в морге дежурил. Да и не подозревал я его на самом деле, — поморщился Семенович. — Ну какой из него убийца? Так, малолеток мнимым вызовом духа попугать. Езжай, короче, я Архипову вызову, покажу ей фотографию. Если найдешь вторую, будет легче. На этой ж не видно ни черта, как тут узнаешь, когда и где ее сделали?

Максим кивнул и вышел из кабинета.

На окраине, где жила Соболева, было так же тихо, как и в тот вечер, когда он обнаружил ее труп. Максим входил во двор, а затем и в дом, медленно, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, что же происходило тем вечером, как все это выглядело для Инги? Могла ли она унести кусочек снимка Марины с собой? Отпечатки пальцев говорят, что в гостиную она не заходила. По крайней мере, ничего там не трогала. Но что если она из маленькой прихожей увидела мертвую подругу, схватилась за стену, а потом все же аккуратно вошла? Увидела, например, на груди Марины снимок, взяла его, а потом… услышала шорох где-то в квартире? Знала, что Марина живет одна, поэтому испугалась. Машинально схватила снимок и бросилась бежать, увидев незнакомца. И не зря: убийца погнался за ней. Где, в таком случае, она могла обронить фотографию?

На всякий случай тщательно и тщетно осмотрев дом еще раз, заглянув во все укромные уголки, куда фотография могла упасть случайно, Максим вышел во двор. Машиной Инга не воспользовалась, в город не побежала, направилась в лес. Значит, она не выходила на дорогу, побежала сразу за дом, с той стороны лес подступает к самому забору. Максим обогнул дом и неторопливо прошелся вдоль забора, пытаясь представить, где и как могла перемахнуть через него женщина в туфлях на каблуках. Инга исправно посещала фитнес-клуб, имела неплохую спортивную форму. Несколько лет работала моделью, в самой неудобной обуви чувствовала себя комфортно. Пожалуй, вот здесь, где несколько штакетин обломались вверху, самое удобное место. Максим перевалился через забор и, оказавшись по ту сторону, почти сразу увидел затерявшуюся в траве, вымоченную вчерашним дождем фотографию. Поднимать не стал. Вместо этого присел на корточки, чтобы лучше увидеть изображенную на ней девушку. Она была немного старше Инги, лет двенадцати-тринадцати, с очень серьезным лицом и каштановыми волосами. Фон за ее спиной был не таким темным, как у Инги, возможно, где-то рядом находился тусклый источник света. Максим смог разглядеть старую деревянную стену, которая шла под наклоном, как будто девочка стояла на чердаке или мансарде. А самое главное — это была часть того же снимка, что нашли у Инги, и часть довольно узкая. Два куска никак не могли составлять целую фотографию. Там был кто-то еще. Именно в этот момент Максим понял, что убийства еще не прекратились.

Он медленно поднялся на ноги, оглядываясь вокруг, но в этой части города стояла абсолютная тишина. Даже ветер притих, не шелестел голыми деревьями, не гнал по дороге мусор. Максим вытащил телефон, но не только для того, чтобы позвонить следователю. Первым делом он набрал номер старого знакомого из Питера: преподавателя истории, профессора, защитившего диссертацию по обычаям и обрядам народов мира. На самом деле это был старый знакомый его отца, но и сам Максим хорошо его знал. Теперь главное, чтобы профессор его не забыл за столько лет молчания. Если кто-то и мог как-то просветить его по подобным ритуалам, то только он. Следовало давно ему позвонить, но Максиму не хотелось ворошить прошлое. До этой минуты.

* * *

Город гудел, как потревоженный улей. Даже если бы мэр хотел скрыть убийство своей жены, у него ничего не получилось бы. Элиза не знала погибшую женщину, никогда ее не видела, если не считать, конечно, билбордов и телевизора, а потому особенного трепета перед ее смертью не испытывала. В глубине души, в самых потаенных ее уголках, она была даже рада, что эта новость затмила собой окружающий город пожар, и по радио теперь говорили в основном о смерти Инги Подгородцевой.

Мучавший ее со вторника внутренний огонь, утихший еще вчера, так и не вернулся, даже ночью она спала спокойно, без кошмаров. Это воодушевляло и давало надежду на небольшую передышку. Элиза больше не проводила все свободное время в ванной, хотя пила по привычке много. Ей даже удалось перекроить расписание частных занятий с учениками так, чтобы вписать в него дополнительные уроки в школе и не сильно подпортить себе жизнь. Стоило немного успокоиться, и оказалось, что все не так катастрофично, как выглядело сначала.

Первого урока у нее не было, но, конечно, в школу она пришла ровно без пяти восемь. Оставалось время подготовиться к занятиям по русской литературе у десятого «А», для чего она еще вчера взяла в библиотеке краткий пересказ произведений классиков, но вместо этого задержалась в учительской, где разгорелся спор между Светланой Михайловной и вызванной с заслуженного отдыха пенсионеркой Маргаритой Филипповной. Впрочем, спора как такового не было, обе пожилые женщины сходились во мнениях, но привычка говорить громко и строго придавала разговору нотки дискуссии.

Элиза пришла не к самому началу, а потому не сразу поняла смысл обсуждаемой сплетни. Лишь несколько минут спустя догадалась, что коллеги обсуждают группу подростков, которая и обнаружила труп Инги. Оказывается, дети проводили в лесу какой-то кровавый ритуал, среди них были и Алиса с Яной. На одно мгновение Элиза почувствовала укол совести, ведь она единственная знала о планах девочек пойти ночью в лес, но тут же перестала себя казнить. Во-первых, она понятия не имела, чем они собираются заниматься, а во-вторых, после школы за них отвечают родители. Как бы чиновники ни утверждали обратное.

— Гены пальцем не раздавишь, — глубокомысленно произнесла Маргарита Филипповна. — Как можно ждать от Алисы хорошего поведения, если вспомнить, что творила в юности ее мать?

— А что такое? — тут же заинтересовалась главная сплетница всея школы — Елена Петровна. Она была еще молода, намного младше матери Алисы, а потому никаких историй, портящих репутацию последней, не знала. Но страшно хотела узнать. — Мне всегда казалось, что Тамара Самойлова приличная женщина.

— Вам казалось, милочка, — снисходительно усмехнулась Маргарита Филипповна. — Это сейчас Тамара Самойлова приличная женщина, уважаемая горожанка, возглавляющая отдел по озеленению города, хорошая мать и добрая соседка. А Томочка Горяева была оторвой похлеще своей дочки. Бывало, милиция ее разыскивала, потому что она домой ночевать не приходила, курила чуть ли не с пеленок.

— Наговариваешь ты на девочку, Маргарита Филипповна, — неожиданно заступилась за Тамару Светлана Михайловна. — Сама по себе она была неплохим ребенком. Просто надзору за ней никакого не было, мать алкоголичка, отец безработный. Вот и попала под влияние подружки своей, Милки. А вот Милка-то да… Не зря ж она в тюрьме в итоге оказалась.

Маргарита Филипповна согласно закивала головой.

— А за что в тюрьме?.. — не унималась Елена Петровна.

— Да кто ж теперь вспомнит? — пожала плечами Светлана Михайловна. — Столько лет прошло.

— За тот пожар и посадили ее, — раздался из угла голос Георгия Дормидонтовича, заставивший коллег вздрогнуть.

Старый трудовик сидел тихо, прикрывшись газетой, и все думали, что он дремлет. А вот поди ж ты, не спал, слушал. Польщенный вниманием, Георгий Дормидонтович опустил газету и снял с носа очки, отчего близорукие глаза тут же начали смешно смотреть в разные стороны.

— То есть сначала ее за кражу взяли, — пояснил он. — А потом нашелся какой-то свидетель, который видел, как она выбегала из горящего дома. Ну, из того, где целая семья погибла. Я уж деталей не вспомню сейчас, давно было. Говорили, что была с ней и Тома, и еще кто-то, но только Миле на тот момент исполнилось шестнадцать, вот и пошла она за все отвечать.

Георгий Дормидонтович снова скрылся за газетой, оставив коллег с новыми сведениями.

— Да, плохо кончила девка, — покачала головой Маргарита Филипповна. — Кажется, я слышала, что умерла она давно или просто заболела сильно в тюрьме, но могла и перепутать.

Прозвеневший звонок заставил учителей прекратить беседу, торопливо похватать классные журналы и разойтись по кабинетам. Элиза тоже предпочла готовиться к уроку в подсобке. Вчера полиция там ничего, кроме конвертов с деньгами и билетами, не нашла, а потому ей давно разрешили пользоваться привычным помещением. Не отвлекаясь на посторонние разговоры и сплетни, Элиза успела прочитать краткое содержание произведения, которое проходили дети, и даже ознакомилась с критикой на него. Надо же знать, что и как говорить и к каким выводам подталкивать учеников. На своих уроках Элиза позволяла им высказывать собственное мнение, даже если оно шло вразрез с ее, но в русской литературе она не разбиралась и разбираться не хотела. Пусть уж думают по учебникам, так она, по крайней мере, не сделает хуже.

Ни Яны, ни Алисы в классе не оказалось. Как не было Артура Михайлова и Вани Петрухина. Когда все ученики расселись по своим местам, Элиза строго посмотрела на них.

— Мне кажется, вас сегодня заметно меньше.

Подростки тихо захихикали.

— Так ведь эта четверка была среди тех, кто ночью ритуал какой-то в лесу проводил, они и мэрскую жену нашли, — доложила староста класса Аня Раковская.

— Небось, родаки такого ремня всыпали, что сидеть не могут, — хихикнула Надя Федорова с задней парты.

Элиза не стала останавливаться на этом, вернувшись к уроку. Но маленькая искорка, вспыхнувшая еще вчера, та, которая ей так понравилась, настойчиво разгоралась, твердя, что это отличный повод позвонить отцу Яны. Просто поинтересоваться, почему ее не было в школе, все ли в порядке. Элиза убеждала этот тонкий голосок, что она даже не классный руководитель десятого «А», но правда была в том, что ей хотелось еще раз встретиться с Максимом Васильевым, и она собиралась использовать этот повод. Ей понравился их совместный обед. Они болтали обо всяких глупостях, и впервые за долгое время Элизу не напрягало общение, простое человеческое общение с незнакомым мужчиной. После переезда в этот город она старалась не сближаться даже с теми редкими ухажерами, которых допускала в свою постель. Обычные естественные человеческие потребности, ничего более. Никаких разговоров, совместных завтраков, походов в кино и, тем более, подарков. Максимум — обменяться телефонами, чтобы встретиться еще пару раз. С Максимом же все почему-то было по-другому.

Элиза никогда не была сторонницей мнения, что мужчина должен звонить первым, как когда-то наставляла ее и ее подружку бабушка последней. Она искренне не понимала, по какой такой причине эта привилегия (или обязанность?) досталась мужчинам. Если девушка хочет с кем-то встретиться, зачем ждать у моря погоды и надеяться, что у парня хватит смелости набрать ее номер? Не проще ли позвонить самой?

Максим поднял трубку быстро, как будто ждал звонка или просто держал телефон в руке.

— Элиза?

Она думала, что он назовет ее Елизаветой Николаевной, даже воровато оглянулась, словно боялась, что кто-то может услышать. Вчера за обедом они называли друг друга просто по имени, но с вежливой дистанцией на «вы», и Элиза была рада узнать, что дистанция эта не стала длиннее сегодня.

— Добрый день, Максим, — голос прозвучал вежливо, лишь с легким оттенком той самой дерзости, которой она дразнила его вчера в подсобке. — Хотела спросить, почему Яна сегодня не была на занятиях.

— О! Так вы звоните как строгая учительница, и мне стоит называть вас Елизаветой Николаевной?

Элиза почти наяву увидела ту самую улыбку, которая была на его лице, когда он спрашивал, зачем она носит очки. Кажется, его вчерашняя растерянность прошла, и он решил общаться с ней так же, как она с ним. Появилось навязчивое желание переиграть его, и Элиза тоже улыбнулась. Где там ваше больное место, Максим Васильев?

— Нет. — Теперь ее голос звучал строго и отстраненно. — Просто вчера я отменила факультатив и хотела дать ей материалы, которые обещала в прошлый раз. Она очень трепетно относится к изучению чешского языка. Не хотелось бы, чтобы она пострадала из-за того, что я променяла факультатив на обед с вами.

— Вот как? — Его тон тоже стал заметно холоднее. — Я думаю, не случится ничего страшного, если она получит эти материалы завтра.

— Вы говорите это как строгий отец, и мне стоит называть вас Максимом Александровичем? — уточнила она.

И вот теперь он наконец рассмеялся.

— Как вы смотрите на приглашение на ужин? — спросил Максим.

Ладони стали горячими, а сердце бухнулось о ребра, как у девчонки, которую впервые позвали на свидание. Играть на его территории показалось еще интереснее.

— Вы принесете Яне эти материалы, а за это я угощу вас своей фирменной рыбой с белым вином, — добавил Максим, видимо, приняв ее молчание за сомнение. — Яна сделает соус. Наверное. Не факт.

Элиза стерла с лица широкую улыбку, чтобы не выдать себя.

— В шесть? — отстраненно уточнила она.

— Мы будем ждать.

— Я тоже.

Вот последнее было лишним. Она сбросила звонок и только сейчас увидела, как оплавился под горячими пальцами пластмассовый чехол телефона. Она всегда носила телефон в нем. Поменять чехол проще, чем покупать новый смартфон. Положив его на стол, Элиза протерла ладонь влажной салфеткой, глядя на то, как стремительно затягивается ожог. Боли от него она даже не почувствовала. Зато вечер обещал быть интересным.

* * *

Виктория Архипова фотографию не узнала. Точнее, она подтвердила следователю Первушину, что это определенно детский снимок Инги и Марины, но вот когда он был сделан, где, при каких обстоятельствах, кто еще на нем запечатлен, она не знала.

— Послушайте, Александр Семенович, мне тогда было лет шесть или семь! — возмущенно сказала она, когда он попытался ей не поверить. — Я всю младшую школу помню с трудом, а вы хотите, чтобы я вспомнила какую-то фотографию!

Также Виктория не смогла предположить, кому насолили Инга и Марина ни сейчас, ни двадцать лет назад, когда предположительно и был сделан снимок. А ведь обе определенно знали своего убийцу и его планы, не зря же собирались сбежать, просто не успели. Возможно, конечно, для побега у них была другая причина, но следователю казалось это маловероятным. Он вообще не верил в совпадения.

В Алексеевске жила двоюродная тетка Инги, и именно к ней Семенович отправил Максима. Родители обеих женщин давно скончались, других родственников, живущих поблизости, у них не было, и тетка оставалась единственной ниточкой, которая могла пролить свет на фотографию. Ниточка эта была еще тоньше, чем с Викторией, и предсказуемо оборвалась.

Расправившись со всеми делами в Алексеевске, Максим заехал в магазин, чтобы купить свежую рыбу и вино. Если более или менее приличное вино в их городке еще можно было отыскать, то вот с рыбой дела обстояли совсем плохо. Привозить охлажденную считалось моветоном: либо покупай мороженную, либо жди момента, когда в огромной бочке привезут еще живую, а такое случалось только летом или ранней осенью. Да и привозили в этих бочках обычно речную рыбу, которую ни он, ни Яна не ели.

Готовить Максим не то чтобы любил, но жизнь отца-одиночки заставила научиться приготовлению простейшей еды, а иногда баловать себя и дочь чем-нибудь изысканным. Не все получалось с первого раза, некоторые блюда он так и не смог освоить. Например, борщ у него всегда выходил либо пресным, либо таким, что в рот не взять, поэтому он с радостью спихнул его приготовление на подросшую Яну, но рыба обычно удавалась, особенно по проверенным рецептам.

В глубине души Максим мог себе признаться, что с удовольствием исключил бы из сегодняшнего вечера Яну и предпочел бы поужинать с Элизой вдвоем, но внутри на это словно стоял своеобразный блок. Она учительница его дочери, младше на десять лет, и ему не стоит доводить их отношения до ужина наедине. Обед — это как-то проще, а вот ужин — дело уже достаточно интимное. Даже если кажется, что она не отказалась бы, не стоит. Именно поэтому он и позвал ее к себе домой, а не в ресторан, прикрывшись необходимостью принести Яне учебные материалы.

Лесной пожар, с которым пока не удавалось справиться, уже почти захватил город в кольцо. На въезде на Главную дорогу стояли пожарные машины, и один из бравых ребят предупредил его, что отвоевывают дорогу с трудом. Если ситуация не изменится, через пару дней из города будет не выехать. Почти до самой середины дороги Максим видел сквозь деревья и огонь, и отважно сражающихся с ним пожарных, и только на подъезде к городу пожар поутих. Лесной словно и в самом деле находился в аномальной зоне. Если бы Максим верил в нечто сверхъестественное, он думал бы, что кто-то специально пытается отрезать все выходы жителям этого про́клятого места.

Максим мотнул головой, отгоняя мрачные мысли, и переключил автомагнитолу на веселенькую музыку. Радио здесь все равно тянуло плохо, да и не передавали по нему ничего, кроме плохих новостей. Портить себе настроение перед предстоящим ужином не хотелось.

До заявленных Элизой шести часов оставалось еще почти два, а это значило, что он без проблем успевает и с ужином, и с небольшой уборкой. Если, конечно, Яна ему поможет. Главное, чтобы она уже проснулась. Когда Максим уезжал, в ее спальне еще было тихо.

Однако дома его ждал сюрприз. Дочь не только проснулась и пришла в себя после ночных приключений, но и успела принять гостя. Войдя в маленькую прихожую и увидев, с кем именно Яна на кухне мило пьет чай, Максим нахмурился. Не испортило настроение радио, так постаралась дочь. Только Шурки-сатаниста ему не хватало у нее в друзьях! А ведь Костя Степанов предупреждал его о том, что Шурка проявлял интерес к Яне.

Очевидно, молодые люди не ждали внезапного появления родителя, потому что Яна мгновенно покраснела, а Шурка поднялся из-за стола, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Я не ждала тебя так рано, — промямлила Яна.

— Я так и подумал, — мрачно ответил Максим, проходя в кухню и сгружая на стол объемные пакеты. — Тебя разве не задержали? — осведомился он у Шурки, прекрасно помня, что его выпустили. Скорее хотел напомнить о неприятном инциденте ему самому и дочери.

— Меня выпустили, — смущенно пояснил Шурка.

— С чего вдруг?

— У меня алиби на время убийств.

— В самом деле?

— Папа! — возмутилась Яна.

— Ладно, прости, — Максим примирительно поднял руку. — В любом случае, тебе пора, — это он снова сказал Шурке.

— Но мы хотели посмотреть кино! — ответила за того Яна.

Максим так удивился, что даже забыл о продуктах. Почему-то он даже подумать не мог, что Шурка зашел не просто так на минуточку, а у его дочери могут быть с ним совместные планы. А ведь мог бы и догадаться, все об этом говорило: и их милая беседа в слабо освещенной кухне, и две чашки чая на столе. Господи, только бы Яна не вздумала объявить его своим парнем! Инфаркт в тридцать шесть лет — так себе перспектива.

— Какое еще кино?

— Ну… — Яна смутилась. — Просто кино. Саша мой друг, мы что, кино посмотреть не можем?

Максим снова бросил быстрый взгляд на Шурку. Саша? Ну да, его же так зовут.

— Ей пятнадцать, — напомнил он. — А тебе сколько?

— Девятнадцать.

— Поэтому вон из моего дома. — Максим произнес это спокойно и почти вежливо.

Наверное, только поэтому Яна не закатила истерику сразу, а ответила так же спокойно, хоть и до крайности возмущенно:

— Почему нам нельзя дружить? Мы же не в ЗАГС собираемся и не в постель!

Максим по-прежнему сверлил взглядом Шурку и на дочь не смотрел.

— Сам ей объяснишь, почему вам нельзя дружить?

— Честное слово, я ничего такого не имел в виду… — начал тот, но Максим уже не слушал, вернулся к продуктам.

— У нас сегодня вечером гости. Поэтому будет лучше, если к тому времени ты немного протрешь пыль вместо просмотра телевизора.

Яна сердито сложила руки на груди.

— Это у тебя гости, я не обязана ни присутствовать на ужине, ни убираться перед ним!

Перспектива ужинать с Элизой наедине у себя дома была, конечно, крайне заманчивой, но абсолютно невозможной.

— Обязана.

— В таком случае я хочу, чтобы Саша остался.

— Нет.

— Но почему? — в голосе Яны не осталось возмущения, только крайнее удивление.

— Я уже сказал: потому что тебе пятнадцать.

К счастью, этот бессмысленный спор прекратил сам Шурка.

— Ну ладно, Ян, я пойду, — проблеял он, пятясь к двери.

Максим как раз поворачивался к холодильнику, поэтому увидел, какой полный ненависти взгляд бросил на него Шурка. Ничего такого он не имел в виду, как же! Когда за ним захлопнулась дверь, Яна сорвалась с места и бросилась к выходу из кухни.

— Очевидно, это означает, что с ужином ты мне не поможешь, — хмыкнул Максим.

— Сам справишься! — донеслось в ответ.

Повезло, что свернула налево, в сторону гостиной, а не вслед за своим Шуркой. Еще через секунду дверь ее комнаты хлопнула с такой силой, что содрогнулся дом.

Максим быстро переоделся и принялся за рыбу. Если уж ему предстоит все делать самостоятельно, то стоит поторопиться. Он вымыл и почистил ее, натер смесью лимонного сока, трав и чеснока, поставил мариноваться, и занялся легкой уборкой, на какую хватит времени, а в комнате Яны так и стояла звенящая тишина. Сделав вид, что ему что-то нужно на улице, Максим обошел дом и на всякий случай убедился, что окно ее спальни заперто изнутри, значит, она, по крайней мере, не сбежала. Вполне возможно, просто читает книгу. Узнать наверняка не удалось, потому что она плотно задернула шторы. Видимо, предполагала, что Максим попытается заглянуть в окно. Или же просто не отвесила их, когда проснулась.

И только когда рыба уже запекалась в духовке, а Максим нарезал базилик для соуса, Яна показалась на пороге кухни. Максим заметил ее появление краем глаза, но поворачиваться не стал. Почти целую минуту она молча наблюдала за его действиями.

— Ты режешь слишком крупно, — наконец не выдержала дочь.

— Режу как умею, — отозвался он.

Яна тяжело вздохнула, подошла ближе и отодвинула его от стола.

— Дай я. Давно не ела вкусную рыбу, будет жалко, если ты испортишь ее плохо приготовленным соусом.

Максим послушно отошел в сторону, едва сдерживая довольную ухмылку. Яна всегда была отходчивой.

— Займись гарниром, — велела она. — К рыбе лучше всего рис и легкий салат. Кстати, кто у нас в гостях?

— Твоя учительница по английскому, — как ни в чем не бывало признался Максим, делая вид, что увлекся овощами.

Зато Яна мгновенно забыла о соусе.

— Лизка?

— Мне кажется, она не любит, когда ее так называют.

— Ну да, — Яна смутилась. — Это школьная кличка. А с чего это вдруг она придет к нам на ужин?

Максим по-прежнему упорно мыл огурцы в раковине, рискуя протереть кожицу насквозь.

— Она хотела принести тебе какие-то материалы по факультативу, вот я заодно и позвал ее на ужин. — Он чувствовал на себе удивленный взгляд дочери, поэтому продолжил: — Столкнулись с ней по работе, она показалась мне довольно милой девушкой.

Яна по-прежнему молчала, разглядывая его, а затем наконец усмехнулась.

— Ты только смотри не влюбись в нее, — посоветовала она. — Мало того, что она тебе в дочери годится, так еще и чокнутая немного.

Максим проглотил замечание, что он старше Элизы всего-то на десять лет и ни в какие дочери она ему не годится.

— Почему это она чокнутая? — вместо этого поинтересовался он.

— А какой нормальный человек все свои дела планирует на год вперед? — пожала плечами Яна. — На каждый день составляет расписание, никогда в жизни никуда не опаздывает, и самое большое безумство, на которое она способна, это отменить факультатив, чтобы пойти гулять.

Максим наконец покосился на дочь. Та продолжала орудовать ножом, одновременно вываливая на него информацию.

— Дома у нее все под линейку, даже крохотной пылинки нигде нет, вещи не валяются, хотя живет она одна. Ремонт как из каталога Икеа, зато под ковром огромное пятно от огня.

— Пятно от огня?

— Угу. Как будто шашлыки в гостиной жарила. — Яна ссыпала нарезанный базилик в плошку, где уже лежал раздавленный чеснок, залила все оливковым маслом и кинула в раковину нож. — Чокнутая, одним словом. Ладно, ты режь салат, а я пойду реально пыль протру, а то раз это Лизка, даже как-то неудобно.

Яна скрылась в прихожей, оставив Максима удивленно смотреть ей вслед.

Глава 13

На свидание этот ужин походил мало, тем более присутствие Яны вносило свои коррективы, но Элиза не удержалась и сменила строгую одежду на обычные джинсы и футболку. Вместо тугого пучка на затылке — чуть растрепанный «хвост». Не такой строгий макияж, главное, скрыть ненавистные веснушки. Их не так много, как могло бы быть, но и волосы у нее со временем утратили природную рыжину, стали почти русыми. Немного украшений, простых, не слишком дорогих и вычурных, которые она надела бы на настоящее свидание. Ее позвали на обычный домашний ужин, и выглядеть она хотела соответствующе. И тем не менее, достаточно было вспомнить, каким взглядом Максим смотрел на нее во время их встреч, чтобы понимать: если бы не Яна — это было бы настоящее свидание. Элиза хотела, чтобы он не забывал об этом, поэтому не стала изображать строгую учительницу.

Она даже позволила себе на пять минут опоздать. Специально. Приехала вовремя, и ходила эти пять минут неподалеку. Васильевы жили на окраине, сплошь состоящей из одноэтажных домиков, но совсем не таких, как в том месте, где жила Соболева. Домики здесь были аккуратными, дворы — чистыми. В это время на улице было еще полно народу: вернувшиеся с работы жители торопились сделать все дела во дворе до наступления темноты, поэтому Элиза постоянно чувствовала на себе любопытные взгляды. В них примешивалось что-то еще, что-то противное, заставляющее мерзкий холодок пробегать вдоль позвоночника, но сколько бы она ни оглядывалась, так и не смогла найти причину.

Ее уже, конечно, ждали. Максим открыл дверь, и она сразу поняла, что не одна готовилась к этому не-свиданию. Сегодня он не выглядел таким лохматым, как обычно, и даже побрился. Из дома пахло специями и запекающейся рыбой, и Элиза внезапно почувствовала себя неловко. Ужинать в таких обстоятельствах ей еще ни разу не доводилось. Если бы они были наедине, она бы знала, как себя вести и чем все закончится. Если бы он ей не так сильно нравился, она бы тоже знала, как себя вести и чем все закончится. Сейчас же она, пожалуй, знала только, чем все закончится, а вот как себя вести — непонятно. Максим смотрел на нее с такой же неловкостью на лице и, кажется, уже жалел, что позвал именно на такой ужин.

Элиза улыбнулась и весело сказала:

— Пардон, немного опоздала, но без машины я плохо рассчитываю время, а мне обещали вино, поэтому какая машина?

Максим тут же пригласил ее войти и даже галантно помог с пальто. Из гостиной показалась Яна, и Элиза сразу почувствовала себя проще. Яна никакой неловкости не испытывала, с благодарностью забрала принесенные учебные материалы и вызвалась показать, где можно помыть руки.

— Папа страшно волнуется, — заговорщицким тоном сообщила она, когда они вдвоем оказались в ванной. — Он даже побрился и расчесался. По-моему, он все еще испытывает трепет перед учителями.

Выпалив это, Яна оставила ее одну, а Элиза усмехнулась своему отражению. Она была уверена, что Максим испытывает трепет вовсе не перед учителями. Может быть, стоило все-таки одеться по-другому? Нет, тут же одернула она себя. Пока здесь Яна, точно не стоило.

Элиза вытерла руки и огляделась. Все в этом доме давало понять, что за ним ухаживают, но ему не хватает женской руки. Недорогая, но качественно уложенная плитка в ванной явно никогда не мылась выше полутора метров над полом; в месте стыка крана и раковины скопился налет; полотенца висели не так аккуратно, как у нее самой. Впрочем, вполне возможно, этому дому не хватает не просто женской, а именно ее руки.

Максим и Яна гремели чем-то на кухне, а потому Элиза позволила себе немного оглядеться в гостиной. Она была проходной и от этого не очень удобной. Одну стену занимало большое окно, а в каждой из трех оставшихся имелось по одной-две двери. Диван стоял посередине, занимая почти всю площадь комнаты, телевизор висел на стене между двумя дверями. Очевидно, спальнями Яны и Максима. По той стене, где находилась дверь в ванную, располагался большой камин, возле которого валялась забытая веревка — еще одно напоминание, что женщины в этом доме нет. Большинство хозяек убило бы за такое. И нигде не было никаких милых дамскому сердцу безделушек в виде статуэток, картин или цветов в горшках. Но больше всего Элизу поразило пианино, занимающее единственную более или менее длинную стену с выходом в маленький коридор. Она никогда не слышала, чтобы Яна упоминала занятия музыкой, но и поверить в то, что играет Максим, не могла. Почему-то вспомнилось, как она разглядывала его руки в подсобке и думала, что такие руки не могут принадлежать офисному работнику. И уж тем более они не могут принадлежать музыканту. Возможно, конечно, пианино досталось Васильевым вместе с домом, но открытая крышка давала понять, что инструментом пользуются.

В небольшой, но уютной кухне уже был накрыт стол. Только окинув ее взглядом, Элиза поняла, что всю мебель здесь Максим сделал сам. Но снова: добротный кухонный гарнитур, большой стол, удобные стулья, а ни красивых салфеточек, ни скатерти, ни даже занавесок на окнах.

Однако на ужин отсутствие женщины никак не повлияло. Элиза не считала себя таким уж гурманом, сама готовить не очень любила, чаще всего обходилась чем попроще. Если хотелось чего-то более изысканного, ехала в Алексеевск в ресторан. Но хорошо приготовленную домашнюю еду любила. Эта рыба претендовала на звание лучшего блюда, которое она ела в Лесном. Пожалуй, даже Викино мясо ей уступало.

Болтушка Яна говорила, почти не переставая, втягивая в разговор и отца с учительницей, поэтому никаких неловких пауз, которых опасалась Элиза, за столом не возникало. И только когда Яна замолчала, то ли переводя дух, то ли просто устав разговаривать, она спросила:

— Я видела в гостиной пианино. Ваше или досталось с домом?

— Наше, — гордо ответила Яна.

— Я купил его по объявлению почти сразу, как переехал сюда, — почему-то смутившись добавил Максим.

Неужели все-таки он играет? Ведь Яна уже растрепала, что приехала в Лесной почти на три года позже. Значит, он купил пианино еще до этого.

— Кто-то из вас умеет играть?

— Мы оба, — снова первой отозвалась Яна. — Не великие пианисты, конечно, но собачий вальс на пару забахаем. Правда, пап?

Максим неловко улыбнулся.

— Моя мать — преподаватель музыки, — пояснил он. — Поэтому и я, и моя сестра с детства приучались к ней. Алена стала известной скрипачкой, а я так и остался на уровне собачьего вальса.

Улыбнулась и Элиза, с интересом глядя на него.

— Почему я в это не верю?

— Потому что он врет, — заявила Яна. — Папа умеет играть и вещи посложнее собачьего вальса.

— И вовсе я не вру, — оскорбился Максим. — Для более сложных вещей нужна ежедневная практика, а я этим не занимаюсь. Не помню даже того, что когда-то умел.

— А бабушка говорит, что у тебя тоже был талант, — не сдавалась Яна. — Но ты вместо этого пошел в полицию непонятно зачем.

— Затем, что там выдавали бесплатную форму и можно было не тратиться на одежду, — проворчал Максим. — Ты этого не застала, а я прекрасно помню. В середине девяностых хорошо жили только те, у кого была коммерческая жилка. Ну и бандиты, что тогда было почти одно и то же. А у меня папа — математик, мама — музыкант. Ни один из них не мог даже яблоки с дачи продать. Может, у меня и был какой-то там талант, но у Алены его было гораздо больше. Занятия музыкой — дело дорогое. Поэтому я оставил музыкалку ей, а сам пошел туда, где можно было тратить меньше денег. Но мне странно слышать это от тебя, — в конце концов усмехнулся он, откинувшись на спинку стула и сверля взглядом дочь. — У тебя тоже талант, пусть не к музыке, а к языкам, но ты хочешь совершить мою ошибку: пойти в полицию.

Элиза удивленно приподняла брови. До того дня, как Яна рассказала ей про свою маму, она искренне считала, что девочка учит языки для удовольствия, уж слишком легко они ей давались. Теперь-то она знала, что Яна просто мечтает уехать к матери, вырваться из этого богом забытого городка, но вот про полицию слышала впервые.

— Потому что учить языки не так интересно, как разгадывать загадки, — прежде, чем Элиза успела бы что-то спросить, заявила Яна.

— Только я хочу напомнить, что работа в полиции — это не только загадки, но еще и трупы, которые тебя так впечатляют, — хмыкнул Максим.

— Фу, папа! — тут же возмутилась Яна. — В приличном обществе за столом не говорят о трупах!

— А о чем говорят за столом в приличном обществе?

— Да хоть о той же музыке или языках.

— Кстати, о музыке, — поддержала Элиза Яну. Ее разговоры о трупах не смущали, но она поняла, что речь шла об Инге. Слышала от коллег, что жену мэра тоже нашли в выжженном круге, и не хотела, чтобы разговор свернул в ту степь. — Могу я попросить вас сыграть мне что-нибудь?

Максим посмотрел на нее так, как будто она предложила ему раздеться догола.

— Вы уверены, что хотите это слушать?

— Безусловно, — улыбнулась Элиза. — Только не собачий вальс. Что-нибудь другое, на ваш выбор.

— Давай, пап, — подначивала Яна.

Максим заметно смутился, но вышел из-за стола и направился в гостиную. Рыба была съедена, что позволяло переместиться в более удобную комнату. Элиза подхватила бокалы и бутылку с вином и последовала за ним. Вдвоем с Яной они устроились на диване, а Максим сел за пианино. Несколько секунд думал, глядя на черно-белые клавиши, положил на них руки, и пальцы быстро запорхали над ними. Первые же аккорды заставили Элизу улыбнуться. Как же это было предсказуемо!

Людвиг ван Бетховен, «К Элизе».

Максим играл тяжело, иногда ошибаясь, и от этого легкая мелодия приобретала некоторую трагичность, которая Элизе внезапно нравилась. Словно знакомая с детства музыка открылась с новой стороны, с той, которую редко кому удавалось услышать. Элиза следила за его длинными пальцами, перемещающимися по клавишам, и уже не понимала, почему считала их грубыми. Казалось, они созданы для порхания над клавишами пианино: длинные, сильные, умелые. И кожа у него наверняка не шершавая, как она думала. Как много можно сделать руками с такими ловкими пальцами…

Мысли потекли совсем в неподобающую степь, поэтому Элиза мотнула головой и опустила бокал. Стоит дать себе небольшую передышку, повременить с вином, немного протрезветь.

— Как это по́шло, пап! — заявила Яна, когда он закончил. — Я даже не сомневалась в том, что именно ты сыграешь!

— Сыграй что-нибудь другое, — тут же предложил Максим, уступая ей место.

— Не вопрос!

Яна села за пианино, и мелодия стала уже совсем другой: гораздо ярче, сложнее, насыщеннее. Музыку Элиза не узнала, но это было что-то посложнее. Яна тоже ошибалась, но при этом в ее игре чувствовалась легкость, почти профессионализм. Пальцы торопливо, даже немного суетливо перемещались по клавишам, и было видно, что Яна часто тренируется. Тем не менее Элиза ловила себя на мысли, что игра Максима ей нравилась больше.

— Мы иногда играем вместе, — тихо сообщил ей тот, присаживаясь рядом на диван. — Взрослых дочерей и отцов связывает не так много, поэтому я ищу любые возможности что-то делать вместе.

Элиза понимающе кивнула, стараясь слушать мелодию, а не думать о сидящем рядом мужчине. Что ж за дурацкое вино, сколько в нем градусов? Музыка упорно проходила мимо нее, поэтому она решила испортить момент чем-нибудь другим. Ей вдруг показалось, что если она будет молчать, он догадается о ее мыслях.

— Если я спрошу о ее матери, вы мне ответите?

Максим пожал плечами, посмотрев на ровную спину дочери.

— Мы развелись, я переехал сюда, она вышла замуж за другого и отдала мне дочь. Все просто.

— Отчего же? Я вижу как минимум три важных вопроса: почему вы развелись? Что заставило вас переехать сюда? По какой причине она отдала вам Яну? Обычно дети остаются с матерями.

В этот момент Яна в последний раз ударила по клавишам, и музыка стихла. Максим посмотрел на нее, потом снова на Элизу, и та поняла, что он не хочет говорить об этом при Яне. Она и не стала выспрашивать. Слишком уютным, по-домашнему мягким был этот вечер, чтобы вести неприятные разговоры. Она порадовалась, что выбрала именно этот наряд и образ для сегодняшнего ужина. Наверное, в узком платье и на каблуках ей не было бы так хорошо в этой несуразной, но такой милой гостиной. Пожалуй, не хватало только потрескивающего огня в камине. Тогда она, наверное, решилась бы подобрать под себя ноги и позволить вину наконец окончательно завладеть ею.

Как будто прочитав ее мысли, Максим предложил:

— Я разожгу камин?

* * *

Домой Элиза засобиралась только в одиннадцатом часу вечера, когда оставаться еще дольше было бы совсем неприлично. Она и так оттягивала этот момент, как могла, настолько было хорошо и уютно в маленькой гостиной. Даже открытый огонь в камине не пугал ее и не вызывал никаких неприятных ощущений. Яна сыграла еще несколько мелодий и даже уговорила Максима изобразить что-нибудь вместе. Правда, это был тот самый пресловутый собачий вальс, заставивший Элизу хохотать до слез. Но все имеет свойство заканчиваться, закончился и этот вечер.

— Я вас провожу, — безапелляционно заявил Максим, а Элиза и не думала отказываться. — В нынешней ситуации опасно ходить по ночам одной. Надеюсь по возращении застать тебя дома. — Это он сказал уже Яне.

Та молча подняла руки, показывая, что все поняла с первого раза.

Поскольку за ужином они пили вино, решено было пройтись пешком. По меркам городка Элиза жила достаточно далеко, но вызвать такси ни одному из них не пришло в голову. Ночь была тихой, лишь немного ветреной, но достаточно теплой. Все жители уже разошлись по домам, улицы укутали тишина и спокойствие, поэтому прогулка обоим показалась хорошей идеей. И давала возможность побыть немного вдвоем.

— Теперь, когда мы одни, расскажете мне о матери Яны? — спросила Элиза, когда они прошли уже некоторое расстояние.

По лицу Максима скользнуло легкое недовольство, и Элиза подумала, но он откажется, но он согласился.

— Что именно вас интересует?

— Все, — просто сказала Элиза. — Вопрос, который я задавала вам вчера, по-прежнему актуален: вы ведь поженились очень рано. Что это было: любовь или брак по залету?

— Тогда мне казалось, что любовь, но теперь я уже не знаю. Теперь я сомневаюсь во многом, что когда-то казалось правдивым, — честно признался Максим. — Вы правы, мы поженились очень рано. Встречаться начали едва ли не сразу после школы, потом Варя забеременела Яной, и мы поженились. Варя даже не доучилась, взяла академотпуск, сидела дома. Я работал простым опером, заочно учился, чтобы перейти в следователи. Для этого нужна была вышка. Еще через три года у нас родился сын.

— Сын? — переспросила Элиза. Неожиданное признание заставило ее остановиться и посмотреть на Максима. Яна никогда не упоминала о брате. — Он остался с вашей женой после развода?

Максим покачал головой, не ускоряя шаг, но и не останавливаясь, поэтому Элизе пришлось догонять его.

— Он погиб почти восемь лет назад. Яне тогда было восемь, а ему пять. Я расследовал одно очень… щекотливое дело. Был молодым и горячим, мне хотелось докопаться до сути, хотя я прекрасно понимал, что это сложно и опасно. Не только понимал, мне на это непрозрачно намекали.

— Угрожали? — догадалась Элиза.

Максим кивнул.

— Варя плакала и пыталась уговорить меня бросить то дело, но у меня тогда была дурацкая черта характера: я всегда доводил дело до конца. Тогда они похитили моего сына. Хотели и Яну, но той удалось сбежать и спрятаться. Они вдвоем играли на площадке перед домом, которую мы всегда считали безопасной. Мы несколько суток ее искали, а она забилась в старый подвал и боялась выйти. Мишку они убивать не хотели, просто напугать меня, дать понять, во что я лезу. Но произошел несчастный случай, и он погиб.

Элиза не удержалась, тронула его за руку, скользнула вниз по предплечью и на секунду сжала ладонь.

— Мне очень жаль.

— Я был не только придурком, который лезет, куда не следует, — продолжил Максим, — но еще и доверчивым без меры. Меня сдал мой коллега и лучший друг. Я делился информацией с ним, а он ее сливал тем, под кого я копал. Варя после похорон забрала Яну и ушла. И в общем-то, я ее не виню за это. Она ведь просила бросить то дело, я не послушал. Поэтому мне так странно слышать, когда мне говорят, что я был хорошим следователем. Разве хороший следователь допустил бы то, что произошло?

Максим внезапно остановился и повернулся к Элизе, как будто ждал от нее ответа на свой вопрос.

— Я не знаю, — честно призналась она.

Он еще несколько секунд рассматривал в темноте, нарушаемой лишь тусклым светом уличных фонарей, ее лицо, а затем кивнул, словно этого и ждал, и снова медленно пошел вперед.

— Я собрал вещи и переехал сюда, — закончил он. — Что мне было там делать? Без семьи, без работы. Честно говоря, выбрал первое попавшееся место. Главное, подальше от Питера.

— А как Яна оказалась у тебя?

— Варя нашла себе нового мужа, уехала в новую страну. У нее новая жизнь, которая помогла пережить и забыть произошедшее. Ни я, ни Яна в нее больше не вписывались.

— Но это неправильно!

— Почему же? — Максим с интересном посмотрел на нее, словно его на самом деле интересовал ответ на этот вопрос, но время ответить не дал, продолжил сам: — За это я ее тоже не виню. В конце концов, она ведь не оставила ребенка с посторонними людьми, она отдала дочь отцу. Чем отец хуже матери? Единственное, чего я не могу ей простить, — это того, что она совсем забросила Яну. Не приезжает, не звонит, не зовет к себе. Она сказала, что видеть Яну ей слишком больно. Что дочь напоминает о тех событиях, о том кошмаре, который ей пришлось пережить. Но уж как-нибудь раз в год могла бы потерпеть.

Элиза была в корне не согласна с его словами, но промолчала. Никто из них не виноват в том, что произошло, это действительно был несчастный случай. Так почему Варя посчитала возможным для себя начать новую жизнь, лишив этого права Максима? Разве не должны были любящие друг друга люди разделить боль пополам? Элизе не был знаком материнский инстинкт, поэтому вопрос, как мать могла бросить единственного оставшегося ребенка, ее не волновал, но вот как можно не поддержать человека, с которым делила жизнь, оставалось непонятным.

Впрочем, не ей судить о том, что такое счастливый брак и что должны делать в нем люди. Ее родители любили друг друга, но что она сама сделала со своим мужем? Точнее, он с ней?

— А Яна? Как она это пережила?

— Мне кажется, лучше, чем мы, — признался Максим. — Детская психика устойчива. Она, конечно, помнит обо всем произошедшем, но мне кажется, больше из моих рассказов. С ней тогда долго работал психотерапевт, и она многое забыла. Как-то призналась, что свои почти двое суток в подвале помнит как кино. Словно это было не с ней, она просто видела на экране. Ни страха, ни тех ощущений. А ведь первые несколько месяцев она спала с Варей в одной постели, держа ту за руку, и, если вдруг выпускала, просыпалась с криком.

— Да, дети быстро забывают, — согласилась Элиза.

Некоторое время они шли в молчании, думая каждый о своем, а затем Максим спросил:

— Ну а ты? Как ты оказалась в этом городе?

И только теперь Элиза поняла, что они перешли на «ты». Она даже не заметила, в какой момент. Говорить ему правду почему-то не хотелось. Она не любила об этом вспоминать, хотя понимала, что рано или поздно прошлое нагонит ее, она ведь до конца с ним так и не разобралась.

— А я так же, — пожала плечами Элиза, — сбежала от прежней жизни. Только я никого не бросала. Мои родители погибли на отдыхе, и я не смогла жить там, где все о них напоминало. Они родом из этого городка, здесь жила моя бабушка. После ее смерти квартира досталась родителям, а после их — мне.

Максим понимающе усмехнулся.

— Наверное, в этом городе никто не оказывается просто так. Все от чего-то бегут.

— Это не самый плохой вариант.

Впереди из темноты выплыл ее дом, и оба еще сильнее замедлили шаг, продлевая вечер, но так или иначе он закончился. Они остановились перед самым подъездом, не боясь кому-то помешать в это время суток, и Элиза улыбнулась.

— Спасибо за ужин. Он был великолепен. И рыба, и вино, и пианино.

Максим рассмеялся.

— Могу я рассчитывать, что как-нибудь ты согласишься еще раз прийти к нам в гости?

Элизе хотелось сказать, что она согласится не как-нибудь, а как только он позовет. Или даже пригласит его сама.

— Безусловно.

— Тогда я постараюсь не затягивать с приглашением.

Он стоял и просто смотрел на нее, ничего не делая, поэтому Элиза не выдержала первой:

— Может быть, ты уже наконец поцелуешь меня?

Его брови взлетели вверх, и на какое-то мгновение Элизе показалось, что он даже не думал об этом.

— Ты думаешь, это будет уместно?

— Не знаю, уместно ли, но если ты этого не сделаешь, то это точно будет глупо.

Больше медлить он не стал. Наклонился к ней и коснулся ее губ. Элиза с готовностью ответила на поцелуй. Отбросив скромность, какой и так не сильно страдала, обняла его и прижалась к нему всем телом. Его рука скользнула по затылку, не давая отстраниться, как будто такая глупость вообще могла прийти ей в голову. Наоборот, она размышляла, не наплевать ли еще и на приличия и не позвать ли его на чашку чая прямо сейчас. Через пальто она почти не чувствовала его вторую руку, которой он обнимал ее, а хотелось ощущать длинные пальцы, те самые, которые так трагично нажимали на клавиши пианино, на всем своем теле. Без лишней одежды, без мыслей о приличиях и сомнениях в уместности. Ей стало мало поцелуя, хотелось большего. Отдать ему всю себя, взамен забирая его.

Его пальцы, путавшиеся в ее волосах, скользнули по шее, переместились ниже, туда, где неплотный ворот пальто приоткрывал ключицы, и вдруг что-то произошло. Огонь вспыхнул в ней так резко, что Элиза не успела его остановить. Волна нестерпимого жара накрыла ее с головой, выжигая все внутри. Элиза закричала бы, но воздуха в легких не осталось. Ее хватило только на то, чтобы оттолкнуть от себя Максима. Тело превратилось в сплошной болевой центр, она ничего не видела и не слышала, бросив все силы на то, чтобы удержать себя в сознании.

Как сквозь толщу воды до нее доносился голос Максима, звавший ее, но прошла почти целая минута, прежде чем она смогла хоть как-то справиться с огнем. По крайней мере настолько, чтобы вдохнуть и сфокусироваться на его лице.

— Элиза? Что случилось?

Он выглядел по-настоящему испуганным, а Элиза думала лишь о том, не оставила ли ожогов на нем?

— Элиза?

Максим попытался приблизиться к ней, но она торопливо отступила назад.

— Все хорошо, — поспешно заверила она. — Прости, мне пора.

Она скользнула за дверь подъезда и бегом побежала по лестнице. Домой, срочно домой. Сбросить с себя одежду, лечь в ванную и включить холодную воду. Может быть, тогда станет легче.

Элиза уже, должно быть, добралась до своей квартиры, а Максим так и стоял на улице, недоуменно глядя на дверь подъезда. Что он сделал не так? Она сама спровоцировала поцелуй, и он был почти уверен, что сейчас позовет его к себе. Отказываться не стал бы и уже начал прикидывать, что скажет Яне, когда вернется домой гораздо позже того времени, которое требовалось для неспешной прогулки.

Его мысли прервал телефонный звонок, и Максим ответил, даже не посмотрев на имя абонента, а потому, все еще пребывая в некоторой растерянности, не сразу узнал голос.

— Не спишь?

— Нет.

— Я тут подумал над твоей просьбой.

Тот самый профессор из Санкт-Петербурга, которому он звонил утром с просьбой разузнать о ритуале. Максим бросил еще один взгляд на дверь, развернулся и резко зашагал прочь. Права была Яна, она просто чокнутая.

— И что надумал?

— Такие вещи лучше бы смотреть вживую. Иногда в подобных ритуалах любая, самая маленькая деталь, которую вы могли не заметить или пропустить, не сочтя ее важной, может менять весь смысл. Если это возможно, я пришлю к тебе свою аспирантку. Девочка очень способная, как раз пишет диссертацию по схожей теме. Ей будет интересно взглянуть, возможно, чем-то поможет.

— Без проблем, — согласился Максим, думая, что едва ли Первушин будет возражать против еще одного помощника. У них два трупа, один из которых — жена главного человека в городе, и ноль догадок.

— Отлично, — обрадовался профессор. — Тогда она вылетит, как только сможет.

Поблагодарив старого друга за помощь, Максим спрятал телефон и еще сильнее ускорил шаг, почти перейдя на бег. До своей калитки он добрался за рекордное время, однако во двор не вошел, остановился. Что-то казалось странным, но он не сразу понял, что именно. И лишь прислушавшись к звенящей тишине спящей улицы, понял, что ветер, донимавший город несколько последних дней и ощущавшийся всего час назад, когда они с Элизой вышли из дома, полностью стих. Не шевелились ветки деревьев, не трепыхались неплотно приклеенные к фонарным столбам объявления. Даже сухие листья неподвижно лежали под ногами, не делая попытки сдвинуться ни на миллиметр.

Что ж, это к лучшему. Возможно, пожарным наконец удастся справиться с огнем.

Глава 14

Элиза не понимала, что происходит. Два дня все было так хорошо, огонь в ней едва теплился, почти не мешая жить, и вот такой внезапный срыв. Так не вовремя. Безо всякой причины. Не мог же поцелуй с Максимом стать такой причиной? Страсть всегда разжигала огонь, но не так сильно и, как ей казалось, немного не тот. Тот она, наоборот, глушила, порой заменяя собой воду. С Максимом, конечно, все с самого начала было не так, как с другими мужчинами, но Элиза была уверена, что дело не в нем. Да и не дошло у них ни до чего серьезного, просто почти невинный поцелуй. Но что тогда произошло?

Ночь выдалась ужасной. Элиза совсем не помнила, как добралась до квартиры, потерявшись в огне почти сразу, как исчезла необходимость контролировать себя при свидетелях. Всю ночь пребывала в странном состоянии на границе сна и бодрствования, скатываясь то в кошмары, то в бред. Она просыпалась от пожирающего ее огня, шла в душ, потом просыпалась уже в другом месте. Рассвет встретила у входной двери. К счастью, по эту сторону. Но вот сама дверь оказалась не только не заперта, но даже немного приоткрыта. Забыла ли Элиза закрыть ее вечером, так торопясь в ванную, или же куда-то выходила ночью, она не знала.

Холодный душ и чашка кофе со льдом немного притушили огонь, но Элиза все равно чувствовала себя плохо. Голова кружилась и перед глазами мелькали кровавые мушки, хотелось лечь в постель, накрыться одеялом и уснуть, но она не могла себе этого позволить. Это будет нарушением субботнего расписания, которое сделает еще хуже. Что если она сейчас расплачивается за вчерашний незапланированный ужин?

Однако с пробежки пришлось вернуться раньше положенного. Огонь уже вплотную подобрался к городу, на темном небе было хорошо видно кровавое зарево, а в воздухе до тошноты пахло гарью. Но даже не это заставило Элизу не добежать положенные километры. Страшнее всего были мертвые птицы. То ли усугубилась эпидемия, о которой упоминали по телевизору между репортажами о лесном пожаре, то ли птицы отравились чем-то (мало ли какая ядовитая дрянь может гореть в этих болотах?), но их черные, неестественно вывернутые тушки преследовали Элизу все утро. Она могла бы постараться не замечать их, если бы они лежали только на обочине, но ведь приходилось переступать через тех, что падали на тропинку. И тем удивительнее на фоне мертвых птиц выглядели распустившиеся деревья. Если вчера Элиза видела цветы лишь на паре кустов сирени, то за ночь, казалось, зацвело все, что могло зацвести: яблони, каштаны, черемуха. Цветы на них распустились резко и одновременно. Как будто то, что убивало птиц, удобряло деревья.

На субботнее утро всегда планировалась уборка, поэтому, закончив с ежедневным ритуалом душ/завтрак/пробежка, Элиза налила в ведро воды, включила пылесос и принялась за наведение чистоты, то и дело останавливаясь, чтобы немного отдышаться. Даже через закрытые окна запах гари проникал в квартиру, мешая дышать.

Первым делом пришлось снять и сунуть в мусорное ведро почти полностью сожженные занавески на окнах. Повезло, что обошлось только ими, не начался более серьезный пожар. Да и занавески купить проще, чем заново перестилать паркет.

Звонок в дверь раздался тогда, когда Элиза уже закончила с гостиной и спальней и принялась за кухню. Она никого не ждала, но дверь открыла. Никогда ей даже в голову не приходило сделать вид, что ее нет дома.

На пороге внезапно оказалась Вика. Страшно уставшая, растрепанная, как будто всю ночь разгружала вагоны с углем.

— Привет! — Не дожидаясь ответа, она ввалилась в квартиру, и Элизе пришлось посторониться. — У тебя кофе есть? А то я домой не дойду.

— Безусловно. Проходи.

Ей самой не помешает передышка. Пока Элиза варила кофе на двоих, Вика уселась за высокую барную стойку, без спроса открыла бутылку с водой и разом выпила половину.

— Боюсь спрашивать, откуда ты в таком виде, — хмыкнула Элиза, наблюдая за этой картиной.

— С работы, откуда ж еще. Просто треш какой-то, — пожаловалась Вика, приканчивая бутылку с водой. — Мало нам этого дурацкого пожара, так ночью все как сговорились: пять человек с ожогами по «скорой», трое сами. То кипяток на себя выльют, то с газовой плитой не справятся. Реанимация переполнена, всем резко стало плохо, поэтому даже самых тяжелых им не сплавишь. Мне кажется, если я сейчас не выпью кофе, я просто умру.

— Я этого не допущу, — улыбнулась Элиза, поставив перед ней чашку с дымящимся напитком, а сама села напротив, на всякий случай кинув в свой кофе два кусочка льда.

Пожалуй, Элиза еще никогда не видела подругу такой уставшей. Вика всегда была веселой, неунывающей, с каким-то невероятным блеском в глазах. Она могла находиться в пяти местах одновременно, заниматься десятью делами, не теряя при этом искренней улыбки. Сейчас же перед ней сидела уставшая женщина, которая словно силой заставляла себя находиться в сознании. Как будто не у нее одной ночь не задалась. Но Вика хотя бы понимала, что произошло, от чего так устала.

— До обеда посплю, а потом надо ужин приготовить, — вздохнула Вика, когда ее чашка наполовину опустела. — Костя обещал прийти.

Элиза выдохнула сквозь зубы. Сегодня у нее было достаточно паршивое настроение, чтобы не сдерживаться.

— А не обойдется твой Костя?

— Мы и так давно не виделись. С этими дурацкими убийствами он живет на работе.

— И пьет там же.

— Элиза, — в Викином тоне появились просительные нотки, — ну что ты опять?..

— Это не я опять, это ты опять. Только не начинай снова про свою несчастную судьбу, про то, как тебя никто не любил. Это не повод саму себя тоже не любить.

Вика угрюмо уставилась в чашку и промолчала. Элиза давно знала ее слезливую историю об отце, который был женат на другой, о матери, которая не уставала винить дочь в том, что ее любовник так и не бросил жену, но искренне не понимала, при чем тут алкоголик Костя и с какой стати Вика должна принести себя ему в жертву. Мужик хорошо устроился: звонит, когда хочет, обещает прийти и не приходит, даже, черт побери, замуж не зовет, чтобы наверняка удержать эту дурочку возле себя. А зачем? И так знает, что не уйдет. Будет вечно ждать с горячим ужином у домашнего очага.

— Давай я тебе убраться помогу, — предложила Вика, пока Элиза не продолжила ее отчитывать.

— Ты домой собиралась, спать, — напомнила Элиза.

— Сейчас все равно не усну. Нужно заняться чем-то монотонным.

Элиза знала эту особенность организма: когда слишком возбужден, уснуть не удастся, как бы сильно ни устал. Что-то успокаивающе-однообразное поможет выбросить из головы лишние мысли, и тогда уснуть будет проще. Уборки осталось не так много, как раз хватит для приведения нервов в порядок. Даже если Вика вдруг задремлет у нее на диване, Элиза просто укроет ее пледом, поэтому отказываться от помощи она не стала.

— Только дай мне одежду какую-нибудь сменную, а то ничего нет, — попросила Вика.

Они вдвоем прошли в спальню, и Элиза предложила ей свою рубашку. Худощавой Вике она оказалась немного велика, но для уборки в самый раз. Когда подруга сняла блузку, Элиза увидела на ее спине необычную родинку: две большие коричневые точки соединялись словно маленьким мостиком. Они никогда не ходили вместе в бассейн, не ездили на море, не раздевались друг перед другом, поэтому раньше Элиза ничего такого не замечала.

— Какая у тебя интересная родинка, — чужим голосом сказала она.

Вика обернулась, не сразу понимая, о чем идет речь, а затем повернулась спиной к зеркалу и вздохнула.

— Мама не уставала ею меня попрекать, говоря, что я даже мелочами в отца пошла.

Элиза ничего на это не ответила.

— Расскажи мне лучше, как прошло твое вчерашнее свидание, — усмехнулась Вика, уже стоя на стремянке, чтобы стереть пыль с верхних шкафчиков кухонного гарнитура, и поэтому глядя на Элизу сверху вниз.

— Это было не свидание, — пожала плечами та, старательно избегая смотреть на подругу. Ее вниманием целиком владел чайник, с которого следовало оттереть невидимые глазу пятна. — Просто ужин.

— Ну да, конечно. Просто ужин у него дома.

— Там была его дочь.

— Ох ты ж! — Вика даже руками всплеснула. — Вот так невезуха. Надо тебе было его к себе позвать. Мне Костя про него рассказывал, говорит, классный мужик, рукастый, умный. Возраст самое то: не юнец зеленый, но и не слишком стар для тебя. Ну а дочь что? Ей уже пятнадцать, еще пара лет — и укатит жить в другой город, мешать не будет.

— Ты так говоришь, как будто я за него замуж собираюсь, — хмыкнула Элиза.

— А почему бы и нет?

Элиза не удержалась, посмотрела на подругу. Почему-то нестерпимо захотелось увидеть удивление на ее лице, когда она узнает правду. И Элиза поддалась соблазну:

— Потому что я уже замужем.

Эффект оказался ожидаемым: Викины глаза округлились, став размером с пятикопеечную монетку, нижняя челюсть уехала вниз, а рука с зажатой тряпкой так и повисла в воздухе.

— Что?

— Тебя ведь саму как-то удивляла моя фамилия, — напомнила Элиза.

В больнице почему-то принято называть всех пациентов по фамилиям, поэтому, когда Элиза лежала в ожоговом отделении, а Вика впервые принесла ей таблетки, она, как и практически все в этом городе, ошиблась:

— Новикова!

— Новакова, — поправила ее Элиза.

Вика посмотрела в листок назначения, на секунду нахмурилась, а затем что-то исправила там ручкой.

— Странная у вас фамилия, вот даже врач ошибся, — сказала она, но больше к этому вопросу никогда не возвращалась.

А фамилия у Элизы была обычная, одна из самых распространенных в Чехии. Фамилия ее мужа. В девичестве-то она носила другую, более привычную для русского уха — Корнеева.

— Расскажи, — попросила Вика теперь, спускаясь со стремянки.

— Да что рассказывать? — пожала плечами Элиза. — Я вышла замуж примерно через полгода после того, как погибли мои родители.

— А почему вы не живете вместе?

— Потому что я сбежала от него. — Наверное, вчерашний разговор с Максимом всколыхнул воспоминания. Ему не рассказала, а Вике вот не удержалась. — Мы прожили вместе несколько лет, и, честно говоря, это были худшие годы в моей жизни.

— Он пил? — догадалась Вика. — Ты поэтому так не любишь алкоголиков?

Элиза кивнула. Она алкоголиков не просто не любила, она их искренне ненавидела.

— Пил, водил в мою квартиру странные компании, бил меня, выносил все, что плохо лежало, чтобы хватило денег на новую вечеринку.

— А почему ты не ушла от него?

Элиза с упреком посмотрела на подругу. Странно было слышать этот вопрос от Вики. Уж кто бы говорил! Правда, не ушла от мужа Элиза по одной простой причине: боялась его. Он был тем самым человеком, который видел, как она сожгла дом своего врага. Вместе с ним самим. Это получилось нечаянно, она не знала, что внутри кто-то есть, но какая разница, что она знала и чего не знала? Она — убийца. Муж напоминал ей об этом каждый день, не забывая добавлять, что на свободе она ровно столько, сколько он молчит. Поэтому ей лучше тоже молчать.

Теперь, когда она вырвалась из того кошмара, когда у нее новая жизнь, сознание начало проясняться. Элиза понимала, что он ничего не мог ей сделать. Доказательств у него не было, никаких улик она не оставила. Да и какие улики мог оставить человек, который с легкостью поджег дом, не подходя к нему ближе, чем на десять метров, только страстно пожелав этого? Но тогда она была совсем молоденькой девушкой, в одночасье оставшейся без тех, кто всегда контролировал и направлял ее жизнь. Растерявшейся от ненужной свободы, испуганной перспективой потерять привычную среду обитания. Ее было так легко сломать, и он сломал.

— Я ушла, — напомнила она Вике. — Когда мне появилось куда уйти. О том, что у меня есть в этом городке квартира, я узнала далеко не сразу. Но как только мне сказали, сбежала. Знаешь, что самое смешное? — Элиза усмехнулась, но по ее лицу Вика прекрасно видела, что на самом деле ей не смешно. — Он даже не узнал об этом. Я собрала самые необходимые вещи и убежала, когда его не было дома. Не удивлюсь, если он еще долго думал, что я вышла за хлебом и скоро вернусь. До тех пор, конечно, пока к нему не пришел адвокат и не выгнал его из моей квартиры. Теперь я сдаю ее через агентство, а что с моим мужем — понятия не имею.

— А почему ты с ним сейчас не разведешься? — сочувственно спросила Вика.

— Не знаю. Сначала боялась даже думать о том, чтобы как-то напомнить ему о себе. Потом, когда адвокат занялся квартирой, мне развод не нужен был. Да и сейчас не нужен. Я же не собираюсь замуж еще раз.

— Ох, бедная ты моя, — Вика слезла со стремянки и подошла к ней. Элиза вдруг поняла, что в глазах подруги наконец-то стала нормальной, такой, как все: не холодной стервой, поучающей ее жизни, хотя сама этой жизни и не видела. Такой, настоящей, где не все вокруг в розовых тонах, а желания исполняются по мановению волшебной палочки, где есть место ненависти, предательству и отчаянию. Она стала женщиной, которая тоже кое-что пережила. Элиза давно заметила, что в России почему-то именно такие женщины пользуются уважением и сочувствием. — Надо обязательно развестись. Тебе всего двадцать шесть, вся жизнь впереди. Вдруг ты скоро встретишь — или даже уже встретила — того, с кем захочешь связать свою жизнь?

— Опять ты за свое! — всплеснула руками Элиза, уже жалея о своей откровенности. — Я же тебе сказала, это даже не было свиданием!

Хорошо еще, что она не упомянула про поцелуй, Вика с нее точно не слезла бы. Вот она бы, а вовсе не сама Элиза, уже выбрала бы цвет занавесок на кухню Максима и назвала их детей.

Вдвоем с ванной и кухней они справились достаточно быстро, и Вика наконец ушла. Последние несколько минут, когда подруга уже одевалась в свою одежду, продолжая охать над несчастной Элизиной судьбой, той хотелось слегка подтолкнуть ее, придать ускорения. Наконец дверь за Викой закрылась, и Элиза рванула в ванную, стащила с себя футболку и повернулась спиной к зеркалу, разглядывая на коже точно такую же родинку: два выпуклых коричневых бугорка, соединенных тоненьким мостиком.

Но как? Как такое возможно?

Они не могут быть сестрами! Вика как-то упоминала, что ее отец погиб, когда она была еще маленькой. Куда делись его настоящая жена и дочь, Вика то ли не знала сама, то ли просто не говорила, но теперь Элизе казалось, что они уехали отсюда. Если бы все еще жили здесь, Вика бы знала их. Что если она — та самая дочь? Что если отец Вики не погиб, а просто уехал вместе с семьей, а мать сказала ей, что погиб?

Нет, не может быть. Вика говорила, что та девочка была старше нее на два месяца, а Элиза младше на год. Да и родители уехали отсюда задолго до ее рождения. Но одинаковые родинки, доставшиеся обеим от отца… Нет. Элиза тряхнула головой. Это Вике она досталась от отца. Не Элизе. Или и ей тоже?

Она выскочила из ванной и нашла в шкафу гостиной большой семейный альбом, который прихватила с собой, сбегая из Праги. Пролистнула толстые картонные страницы, нашла снимок, где они втроем — она, папа и мама — отдыхали на пляже. Папа стоял спиной, и на ней не было никакой родинки. Элиза выдохнула, только сейчас понимая, что забыла дышать. Они не сестры. Ее отец не тот мужчина, который жил на две семьи, а потом уехал, бросив любовницу и дочь.

Но как же родинки?

Элиза взяла телефон, собираясь позвонить Тамаре Самойловой. Если кто-то и может что-то знать, то она. Тамара была тем самым человеком, который однажды появился на пороге квартиры Элизы, чтобы спасти ее. Точнее, Тамара просто была в Праге то ли на отдыхе, то ли по делам, и заскочила к старым знакомым. Наверное, она хорошо общалась с родителями Элизы, ведь откуда-то знала их адрес. Но о том, что они погибли несколько лет назад, ей было неизвестно. Увидев Элизу, она сразу поняла, что той нужна помощь.

Это Тамара уговорила ее бежать, Тамара помогла собрать вещи. Тамара сказала, что ей есть где жить, привезла в этот городок, устроила на работу в школу, нашла адвоката, чтобы решить вопрос с квартирой в Праге. Тогда Элиза была слишком побита старой жизнью и впечатлена новой, чтобы удивляться, зачем практически незнакомой женщине все это нужно. Потом, узнав ее чуть ближе, поняла: Тамара просто такой человек. Ей нравится заботиться обо всех вокруг, помогать, подставлять плечо, быть со всеми в хороших отношениях. И сейчас она единственная могла пролить свет на то, что связывает Элизу с отцом Вики.

Длинные гудки в трубке сменяли один другой, а Тамара не спешила отвечать.

* * *

Никаких особенных дел на сегодня Яна не планировала, а потому, проснувшись, позволила себе немного поваляться в постели с телефоном. Полистала соцсети, написала пару комментариев в инстаграме, наставила лайков всем, кому зажала раньше. Она слышала, что отец уже тоже проснулся, ходит по дому, иногда тихонько хлопая дверями, но вставать не торопилась. Тем более как раз пришло сообщение от Шурки. Тот интересовался, сильно ли ей вчера перепало, а узнав, что отец не очень-то и сердился, предложил встретиться вечером. Яна ответила, что подумает.

Она все еще не чувствовала себя влюбленной, но внимание старшего на четыре года парня ей льстило. Это тебе не сопливые одноклассники, которые еще в прошлом году были на голову ниже всех девчонок. Повезло, что хоть за это лето вытянулись и возмужали, а то и посмотреть было бы не на что. В конце концов, она же не замуж за него собирается. И что бы там ни думал отец — до секса тоже едва ли дойдет. Она, конечно, современная девчонка, девственность для мужа сохранять не станет, но все же хочется, чтобы первый раз это было по любви. С Шуркой максимум — пара поцелуев, но он пока и с ними не торопился. И это Яне тоже нравилось.

Вскоре в онлайн вышла и Алиса.

«Поможешь мне вечером разобрать вещи?» — первым делом написала она Яне.

«Какие еще вещи?» — удивилась та.

«Я вчера ушла жить к отцу».

Яна только хмыкнула. Видимо, тетя Тамара устроила подруге знатную головомойку из-за ночных походов в лес. С Алиски, конечно, как с гуся вода, подуется немного и обратно вернется, жить с мачехой и сводной сестрой она долго не может. Но помочь подруге устроиться на новом месте — святое дело. Пришлось пожертвовать свиданием с Шуркой.

Они с Алисой продолжали переписываться о всякой ерунде, когда в вайбер пришло сообщение с незнакомого номера. Яна удивленно вздернула брови, но прежде, чем успела открыть его, написала Алиса:

«Ты видела это???»

Яна еще торопливее развернула новое окно и шумно выдохнула. Ей прислали несколько фотографий, и на всех была одна и та же картина: поляна, на которой они вчера проводили ритуал, а из-под земли торчит рука убитой Инги Подгородцевой, снятая с разных ракурсов.

Стало почему-то очень страшно и неуютно даже в собственной комнате. Быстро обсудив фотки с Алисой, Яна откинула одеяло и торопливо вышла в гостиную. Из кухни доносились приглушенные голоса: наверное, отец смотрел телевизор. Яна не стала даже умываться, сразу пошла к нему.

Он сидел за столом, держа в одной руке чашку, а другой листая что-то в телефоне. Выглядел то ли не выспавшимся, то ли чем-то недовольным. Вчера вечером он вернулся, когда Яна, убрав на кухне и вымыв посуду, читала в своей комнате. К ней не заходил, возможно, решив, что она уже спит, и Яна не знала, случилось что-то сегодня или еще вчера. Возможно, что-то с этим расследованием. Папа был не рад, что пришлось в нем участвовать. Яна мечтала стать следователем, но в глубине души понимала, что он никогда не позволит после того, что случилось с Мишкой.

— Доброе утро, — поздоровалась она, прощупывая почву.

Он действительно был не в настроении. Не то чтобы совсем не в духе, в такие моменты Яна вообще предпочитала не попадаться ему на глаза, но обычно по утрам он улыбался и спрашивал, какие у нее планы на день, а сегодня просто ответил вежливое «Доброе» и даже не оторвался от телефона. Яна не рискнула сразу огорошивать его снимками. Молча налила себе чай и тоже села за стол, уткнувшись носом в смартфон. Алиса уже выяснила, что такие же фотки получили и близнецы Наяровы, и Ваня Петрухин. Теперь в общем чате они обсуждали, кто додумался их сделать и зачем разослал им. Ваня, конечно же, обвинял во всем Шурку, но Яна первой заметила, что фотографии сделаны гораздо раньше, чем их компания пришла на поляну. На них было видно, что солнце уже село, но полная темнота еще не наступила.

Яна оторвалась от телефона лишь тогда, когда по телевизору начали рассказывать об обнаруженном в лесу трупе Инги Подгородцевой. Кто бы сомневался, что местные новости начнут утро с чего-то другого!

— Нашему телеканалу удалось добыть фотографии с места преступления, — вещала в старенький скрипящий микрофон Настя Старообрядцева.

Она только в прошлом году закончила колледж в Алексеевске, но теперь мнила себе великим журналистом, рожу корчила такую пафосную, будто за плечами у нее как минимум факультет журналистики МГУ и работает она на Первом канале. Однако уже в следующую минуту Яне стало не до Насти с ее смешными амбициями. На экране телевизора сначала мелькали фотографии леса и поляны, огороженной обычной веревкой за неимением красной ленты. Яна даже видела, как делали эти фотки. Но затем снимки сменила другая фотография, сделанная гораздо раньше: на ней поляна была еще пустой, а из земли торчала только рука Инги. Яна узнала эту фотографию. Сердце мгновенно оборвалось вниз, а руки превратились в ледышки. Хорошо, что она как раз поставила чашку на стол, а то пролила бы чай. Папа тоже выпрямился в кресле, схватил пульт и сделал звук громче.

— Вы видите эксклюзивные кадры, — вещал голос Насти за экраном, — которые сегодня прислал анонимный источник. Здесь видно руку погибшей Инги Подгородцевой еще до того, как ее обнаружила полиция.

Отец еще даже не посмотрел на нее, но Яне уже захотелось оказаться за тридевять земель отсюда. Она всегда была умной девочкой, к тому же с хорошим логическим мышлением, и прочитала его мысли до того, как он их озвучил.

Труп обнаружили они, и раз он еще не раскопан, фотографию сделали до приезда полиции. Каждый подумает, что это сделал кто-то из них. И кто-то из них отослал снимок на телеканал.

— Яна? — голос отца вывел ее из шока. Она посмотрела на него и отчаянно замотала головой.

— Пап, это не мы… Честно, я клянусь тебе, мы не фотографировали!

— Дай мне свой телефон.

Яна схватила мобильник и спрятала под стол. Как будто это могло спасти ее. Отец смотрел строго и недовольно, и она понимала, что телефон он все равно возьмет. И увидит, что в нем.

— Яна!

— Папа, я клянусь тебе…

— Не нужно мне клясться. Дай телефон!

Со слезами на глазах Яна протянула ему смартфон, и он почти вырвал его у нее из рук. Сердце билось так гулко, что она даже не слышала звука клавиш, когда он открывал галерею снимков. Как в беззвучном фильме она видела сошедшиеся брови на переносице, две складки на лбу, которые всегда появлялись, когда он был зол. Если утром он был просто чем-то расстроен, то теперь пришел в ярость.

— Что это?

Яна готова была рыдать.

— Пап, это не я…

— Не ты? — Он зло посмотрел на нее и показал ей ее же телефон, на экране которого застыла та самая фотография, которую только что показывали по телевизору. — А это что? У тебя не просто фотографии с места преступления, у тебя точно такая же фотография, как отослали телеканалу! Тот же ракурс, тот же свет! Да господи, так же уголок пальцем прикрыт!

— Это не я! — вскрикнула Яна, перебивая его. — Мне прислали этот снимок! На вайбер, сегодня утром. Я клянусь тебе, я не снимала. И пальцем фотографии я не закрываю, посмотри другие фотки!

Максим бросил еще один недовольный взгляд на дочь, но затем послушно принялся листать фотографии. Яна, как любая юная девушка в ее возрасте, снимала много. В основном это были селфи с подружками, сделанные то в зеркале, то обратной камерой. Встречались небольшие городские зарисовки, животные, школа, учебники, цветы. Но ни одна фотография не была прикрыта пальцем. Максим едва слышно выдохнул. Как минимум, это не Яна слила информацию журналистам.

— Кто прислал тебе эти снимки? — Он пытался сделать так, чтобы голос продолжал звучать недовольно, но получалось уже плохо.

— Я не знаю, — Яна с надеждой посмотрела на него. — Номер незнакомый.

Максим открыл вайбер, нашел нужный чат, но вместо картинок в нем светились только уведомления об удаленных сообщениях.

— Зачем ты удалила сообщения?

— Я не удаляла. Он прислал мне их, я открыла, они сохранились в телефон, и он их удалил.

— Он? Ты думаешь, это мужчина?

— Абонент. Я не знаю, кто это. Папа, я клянусь тебе!

— Ты уже столько раз клялась за сегодняшнее утро, что можешь больше не стараться.

Яна замолчала и уткнулась в чашку, но Максим впервые не испытывал угрызений совести, зная, что обидел ее.

— Когда пришли фотографии?

— Утром. Минут двадцать назад.

— Почему мне не сказала?

— Я хотела! Но…

— Прислали только тебе? — перебил ее Максим. Какая разница, что там за «но»?

— Еще Алисе, Владу со Славой Наяровым и Ване Петрухину.

Максим взял свой телефон и набрал номер с экрана смартфона Яны. Механический голос предсказуемо сообщил, что «телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Кто бы сомневался!

— Телефон я заберу, — тоном, не терпящим возражений, заявил Максим. — Походи пока со старым. Вдруг он понадобится следователю? А ты после завтрака марш в свою комнату.

— Но, папа, я обещала Алисе помочь разобрать вещи!

— А мне ты обещала вести себя хорошо и спать ночами дома, но вместо этого я застаю тебя в лесу за сомнительными ритуалами. Раз уж ты нарушаешь обещания мне, можешь нарушить и Алисе.

Яна опустила голову еще ниже, и Максим наконец почувствовал себя сволочью. Привычка угождать ей, выработанная годами, никуда не делась. Девочка не виновата в том, что ей приходится жить в этом богом забытом городишке, где так сложно найти себе друзей и развлечения. Если кто и виноват, то он. Он разрушил семью, он перевез ее сюда.

— Ладно, — вздохнул Максим. — Но если только я узнаю, что тебя не было у Алисы или что вас обеих не было у нее дома, пеняй на себя.

Раньше она бы бросилась ему на шею, а теперь только посмотрела на него и кивнула.

— Обещаю, этого больше не повторится.

Все так же понуро повесив голову, Яна поставила чашку в раковину и вышла из кухни. Максим набрал номер Димы и коротко пересказал произошедшее.

— Вот блин! — выдохнул тот. Репортаж по телевизору он уже тоже видел. — Как думаешь, кто это может быть?

Максим еще раз вывел снимок на экран Яниного телефона.

— Снимок сделан еще до того, как туда пришли подростки. Часа за три-четыре, может, еще раньше. Значит, либо кто-то нашел тело до того, как его нашли ребята, но не стал звонить в полицию, либо убийца решил с вами поиграть.

Максим намеренно сказал с «вами», имея в виду полицию и желая дистанцироваться от всего происходящего, но понимал, что у него ничего не выйдет. Теперь, когда во все это оказалась втянута его дочь, он просто не сможет остаться в стороне. Опять. Опять влезет в болото, из которого однажды выбрался с огромными потерями.

— Хорошо, я пробью номер, — пообещал Дима, когда Максим продиктовал ему цифры. — Посмотрим, что за чертов фотограф. А у тебя какие планы на сегодня?

— Немного поработать в мастерской, так что без веского повода можешь даже не звонить.

Дима позвонил буквально через полчаса, и повод у него оказался очень веским.

— Я узнал, чей это номер! — объявил он. — Если ты стоишь, то сядь.

— Ну? — недовольно поторопил Максим.

— Инги Подгородцевой!

Значит, фотографии сделал все-таки убийца. И теперь это на самом деле уже не просто ритуальные убийства, но и игра на публику.

Очень хреновая новость.

Глава 15

Элиза еще несколько раз в течение дня набирала номер Тамары, но та так и не отозвалась. Это было странно, ведь она все время носила телефон с собой. По крайней мере, раньше. После переезда в этот город Элиза еще некоторое время общалась с ней. Тамара помогала на первых порах, нашла ей съемную квартиру, работу, подсказывала, у кого заказать мебель и бытовую технику, где найти рабочих для ремонта. Кроме того, общалась с адвокатом, у Элизы не было никаких сил заниматься этим.

Когда жизнь вошла в привычное русло, она переехала в родительскую квартиру и стала ежедневно ходить на работу, Тамара перестала так опекать ее. Еще несколько раз позвонила узнать, как у нее дела, и на этом закончила вмешательство в ее жизнь. Элизу это устраивало. Она была не слишком общительной, а о чем говорить с женщиной старше себя на десять лет, не имела ни малейшего понятия. И вот теперь Тамара, которая единственная могла бы пролить свет на странную историю с Викой, не брала трубку. Элиза решила вечером навестить ее.

Вечер субботы обычно был свободным от планов, если только они с Викой и Катей не собирались в клуб в Алексеевск. Сегодня не собирались. А до вечера нужно было еще подготовиться к занятиям по скайпу на всю неделю. В выходные Элиза не брала учеников, в воскресенье вообще отдыхала от работы, но по субботам готовила материалы.

Работа шля тяжело. Элиза все время отвлекалась на мысли о Вике и их странных родинках, о Тамаре, которая не брала трубку. Не способствовал плодотворной работе и огонь, продолжавший вспыхивать в ней каждый раз, как только она забывала выпить воды. В итоге за два часа ей удалось подготовить материалы только до среды, зато она выпила почти три литра воды. В конце концов Элиза закрыла ноутбук, решив, что доделает все вечером, а сейчас ей просто необходимо полежать в ванной. Может быть, хоть так проклятый огонь, мучавший ее со вчерашнего вечера, немного утихнет.

Однако в ванной ее ждало то, что обычного человека просто расстроило бы, а ее привело в настоящий ужас: из открытого крана раздалось только утробное гудение, и не показалось ни капли воды. Элиза несколько раз закрывала и открывала его, но результат получала тот же. На кухне воды тоже не было. Ни горячей, ни холодной. Элиза уговаривала себя, что это лишь временный перебой, но мерзкий огонек уже пробежал вдоль позвоночника. Волнение только усиливало огонь, и как бы она ни пыталась себя успокоить, он разгорался все сильнее.

Звонок в аварийную службу оправдал самые худшие опасения. Лесной пожар приблизился к городу на критическое расстояние, все силы брошены на него, и в городском водопроводе попросту не хватает давления.

— Ко всем домам с центральным водоснабжением скоро будет налажена поставка воды, — пообещал уставший женский голос на том конце провода. Видимо, отвечала диспетчер сегодня на этот вопрос уже не первый раз. — Два раза в сутки будет приезжать цистерна с питьевой водой.

Элиза отключилась, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы ужаса. Ей не нужна питьевая вода, ее у нее хватает. Ей нужен душ. Ванная, в которой можно лежать несколько часов. Даже если скупить всю воду в магазинах, надолго не хватит. Да и сколько времени на это уйдет!

Варианты спасения сменяли друг друга со скоростью света: от звонка Вике до поездки в Алексеевск. Но Вика тоже живет в многоквартирном доме с центральным водоснабжением, а значит, с большой вероятностью, и у нее нет воды. Поездка в Алексеевск и вовсе выглядела неэффективной. Одна дорога займет не меньше часа, а еще поиски отеля, регистрация… За это время Элиза либо сожжет все вокруг, либо сгорит сама. Перебирая в уме варианты, она все время возвращалась к одному, который казался наиболее удачным. Она вспоминала, как Яна, сидя в ее ванной с краской на волосах, рассказывала, что ее отец оборудовал в доме местный водопровод. Вспоминала, как вчера лично мыла руки в его ванной.

У Максима есть скважина, есть вода. И он наверняка не откажет ей в душе. И хоть ей было немного неловко за вчерашний побег, она еще не придумала, как ему все объяснить, но сейчас все эти доводы отходили на задний план, скрывались за пеленой пожирающего ее огня. Все это будет после. А пока ей нужна его вода.

Элиза не стала даже одеваться, так и выскочила из дома в легком домашнем костюме и кроссовках. Холода она все равно не чувствовала, а тратить драгоценное время не хотела. Машину вела скорее инстинктивно, надеясь только на то, что никто не решит перебежать дорогу в неположенном месте, и бросила ее прямо у калитки.

Близость воды чувствовалась почти физически. Элизе казалось, она слышит, как разбиваются капли о раковину в ванной Максима. Этот звук целиком захватил ее, она даже видела с трудом. Голова кружилась, перед глазами мелькали огненные мушки, и было очень тяжело дышать.

На стук в дверь никто не открывал, и Элиза была вынуждена ухватиться за косяк, чтобы не упасть.

— Элиза? — удивленный голос Максима раздался откуда-то сзади. — Что ты здесь делаешь?

Она обернулась, с трудом различая черты лица. Улыбнулась.

— Я знаю, что это прозвучит странно, но мне нужен твой душ.

Он взлетел по ступенькам к ней, удивление на лице сменилось тревогой.

— Что с тобой? Ты больна?

Элиза кивнула. Максим приложил ладонь к ее лбу и шумно выдохнул.

— У тебя жар. Ты пила что-нибудь от температуры?

Она помотала головой, и не соглашаясь, и не отрицая.

— С детства помогает только холодный душ, а у нас отключили воду.

Ей больше не пришлось ничего говорить. Максим подхватил ее на руки, и Элиза обняла его за шею, позволив себе наконец немного расслабиться. Несильно, чтобы не поджечь его дом, но необходимо для того, чтобы не потерять сознание.

Он внес ее в ванную, ногой распахнув дверь, вместе с ней шагнул в душевую кабину и повернул кран с холодной водой. Ледяные струи почти сразу принесли облегчение. Элиза чувствовала, как каждая капля, разбивающаяся о кожу, прибивает огонь, заставляя его отступать. И волосы, и одежда промокли насквозь, холодной пеленой липли к коже, но ей казалось, что еще никогда она не испытывала такого наслаждения. Дышать стало легче, и даже сердце забилось спокойнее.

Максим попытался сделать воду теплее, но Элиза остановила его.

— Не надо.

— Ты замерзнешь и заболеешь еще сильнее.

Она мотнула головой.

— Оставь, пожалуйста.

Максим покорно убрал руку от крана, но продолжал поддерживать ее за талию, хотя она уже твердо стояла на ногах. Только осознание того, что он тоже стоит с ней под ледяным душем, и ему, в отличие от нее, это ни капли не приятно, заставили ее открыть глаза.

— Тебе нужно уйти, — сказала она. — Мне уже лучше, я не упаду. А вот ты действительно заболеешь.

— Я не оставлю тебя, — категорично заявил Максим.

— Ты промок, нужно переодеться.

— Ты тоже.

— Да, и найти одежду мне, — Элиза улыбнулась, но губы дрожали не то от холода, которого она не чувствовала, не то от напряжения.

— Ты точно не упадешь в обморок?

— Мне лучше, честно. Это всегда помогает.

Максим наконец чуть ослабил хватку, но руки убрал не сразу, как будто боялся, что она не устоит без него.

— Я не буду закрывать дверь, хорошо? Если станет плохо, зови. И сделай воду чуть теплее, не то точно околеешь.

Элиза кивнула и снова улыбнулась. Как давно о ней никто не заботился! Когда Максим вышел за дверь, оставив ту чуть приоткрытой, Элиза прямо там, в душе, стащила с себя мокрую одежду, вопреки всем своим правилам бросила ее на пол и лишь чуть-чуть добавила горячей воды, чтобы она стала теплой. Огонь внутри почти погас, но она еще около пятнадцати минут стояла под водой, чтобы убедиться в отсутствии опасности.

Максим подходил к двери раз пять, но каждый раз она отвечала, что с ней все в порядке. И эти вопросы были, пожалуй, еще приятнее каплей воды на коже.

— Возьми себе полотенце в шкафу возле стиральной машины, — велел он в последний раз. — Фен возле зеркала. Я положу одежду на стул возле двери и согрею чай с лимоном.

Элиза улыбнулась и даже не стала закрывать дверь, выйдя из душа. Выбрала в шкафу самое большое коричневое полотенце — наверняка его. Янины, должно быть, вот эти, розовые и желтые. Завернулась в него и долго смотрела в большое зеркало, которое не запотело, а наоборот, покрылось холодными каплями конденсата.

Внутренний голос подсказывал, что нужно быстро сушить волосы, одеваться и уезжать, пока Максим не начал задавать вопросы. К черту чай с лимоном, сначала нужно придумать, что ему говорить. Но уезжать не хотелось. Хотелось долго пить горячий чай — теперь она могла себе его позволить — заедать его кислым лимоном, сидеть на кухне и болтать. О разных глупостях. Вот так, прямо в большом полотенце и сидеть, ловить взгляды Максима на себе. Макать лимон в сахар и пытаться съесть его, не скривившись. Потом подбирать пальцем рассыпавшиеся крупинки со стола. Наливать новую порцию чая и все повторять сначала. Такие милые, естественные желания, которые она уже очень давно себе не позволяла.

Яны нет дома, а значит, никто им не помешает.

Пришлось идти на компромисс с чертовым внутренним голосом. Домой она не уехала, но и пить чай в полотенце не стала. Немного подсушила волосы, чтобы с них не капало на пол, и вышла из ванной за обещанной одеждой, заодно прислушиваясь к звукам в доме. Максим явно находился на кухне: там едва слышно гремела посуда, а в остальном было тихо.

На стуле возле двери ее ждали широкие спортивные штаны, судя по размеру, Янины, и его футболка. Правильный выбор. Яна меньше нее, ее одежда не налезет, разве что безразмерные штаны, которые на ней станут бриджами, а его одежда будет велика. Элиза проигнорировала штаны, взяла только футболку. Она смотрелась почти как нормальное платье. По крайней мере, в гардеробе Элизы были вещи и поменьше, в которых она позволяла себе иногда ходить в ночные клубы.

— Пахнет вкусно.

Максим резко обернулся, наверное, не услышал, как она вошла. Скользнул по ней взглядом, не удержался на лице: пробежался по футболке, которая едва прикрывала верхнюю треть бедер, посмотрел на ноги, а затем неловко кашлянул, снова возвращаясь к чайничку и старательно не глядя на нее.

— Штаны не подошли?

— Мне жарко.

— После ледяного душа?

Элиза пожала плечами, давая понять, что другого ответа не будет. Сам он, видимо, прилично замерз, потому что теперь на нем был гораздо более теплый свитер, чем тот, в котором он вынужден был принимать душ.

Максим снова искоса посмотрел на нее, продолжая заниматься чаем.

— Откроешь печенье? — Он кивнул на жестяную банку с изображением странноватых танцующих печенек.

Элиза подошла к нему, теперь стараясь тоже на него не смотреть. Все-таки зря она не надела штаны, вдруг Яна ушла ненадолго и сейчас вернется? Вот будет здорово, если она застанет свою учительницу дома в одной футболке своего отца. Однако теперь уже возвращаться за штанами казалось глупо.

Банка не желала открываться.

— Давай я.

Максим забрал у нее печенье, нечаянно коснувшись рукой ее пальцев. Рука была горячей, наверное, от чая. Элиза едва не дернулась, а голова на мгновение закружилась почти так же, как когда она стояла на его пороге и стучала в дверь. Огонек вспыхнул внутри, но вовсе не тот, который причинял боль. Этот казался приятным, от него хотелось избавиться другим способом.

Кого они обманывают? Ведь оба прекрасно знают, что до чая дело если и дойдет, то гораздо позже. Потому что ни один из них этого чая сейчас не хочет. Ни с лимоном, ни без.

Элиза подняла голову, чтобы посмотреть на него, но не успела. Сильные руки, так крепко державшие в душе, развернули ее к себе, а губы впились в ее губы с той самой страстью, которая копилась в обоих со вчерашнего дня. Или даже, возможно, с первой встречи. Или со второй. Не важно.

Голова закружилась сильнее, ноги стали ватными, а огонь разгорелся ярче. Странно, если описывать это словами, то ее состояние походило на то, в каком она пришла к нему, но теперь не причиняло дискомфорта. Напряжение между ними должно было рано или поздно найти выход. И если бы не проклятый огонь, нашло бы еще вчера.

— Мы не должны этого делать, — предсказуемо сказал Максим, чуть отстранившись.

— С чего вдруг? — удивилась Элиза.

— Ты учительница моей дочери.

— Я думала, это распространенная мужская фантазия.

— Ты младше на десять лет.

— И эта тоже распространенная.

— Элиза…

— Тогда остановись, если хочешь.

Глупое было предложение. Конечно же, он не хотел.

* * *

Как такая глупость вообще могла прийти ей в голову? Меньше всего на свете он сейчас хотел останавливаться. Она пахнет его шампунем, на ней надета его футболка, и в каком-то смысле она уже его. Но хотелось сделать ее своей в самом личном, самом интимном смысле этого слова. Прямо здесь и сейчас.

Наверное, только сейчас он в полной мере осознал, что хотел этого с самого их знакомства. Не того, когда впервые увидел ее в актовом зале школы, а затем опрашивал в подсобке. Настоящего знакомства. Когда она в облегающей блузке с расстегнутой верхней пуговкой склонилась над ним, дразня и задавая нелепые вопросы. Одному богу известно, каких сил ему тогда стоило удержать взгляд на ее лице! Когда она спросила, позовет ли он ее на обед. Когда за обедом улыбалась и продолжала дразнить его. Вот тогда состоялось их настоящее знакомство, потому что тогда она сама была настоящей.

Только для настоящей Элизы он мог готовить рыбу с травами, играть на пианино Бетховена и терпеть ледяной душ. Каждая минута вместе неизбежно приближала их к этому моменту, и остановиться сейчас было бы преступлением.

Она оказалась именно такой, какой он ее себе представлял: яркой, дерзкой, не желающей никаких нежностей и не готовая давать их сама. Ее прикосновения обжигали, а его, наверное, оставляли синяки на ее коже, но он ничего не мог с собой сделать. Время словно остановилось. Несмотря на бушующие внутри каждого эмоции и чувства, они не торопились, наслаждались каждым мгновением, рассматривая и запоминая его с разных ракурсов. Странные ощущения. Где-то на краю сознания Максим понимал, что они знакомы меньше недели, очень сильно меньше, но, казалось, он знает ее всю жизнь. И всю жизнь ждал этого момента.

…Телефонный звонок ворвался в его мир, разрушая волшебное послевкусие, и Максим недовольно посмотрел на лежащий среди чашек с нетронутым чаем мобильник.

— Может быть, ты ответишь? — все еще тяжело дыша спросила Элиза.

— Давно он звонит?

— Давно. И уже в третий раз.

Надо же, первых двух он даже не слышал. Выпускать Элизу из объятий не было никакого желания, но настойчивый абонент не оставлял шансов. Еще раз поцеловав ее, Максим все-таки потянулся к телефону. Номер на экране был ему незнаком, но в последнее время такие звонки стали обыденностью.

— Да, — выдохнул он в трубку, понимая, что собеседник запросто может догадаться, что его звонок очень невовремя. Ну и пусть. Может быть, в следующий раз не станет трезвонить людям, которые не отвечают с первого раза.

— Максим? — спросил тонкий женский голосок. — Добрый вечер! Это Кристина. Из Санкт-Петербурга.

— Кристина из Санкт-Петербурга? — непонимающе переспросил он. Даже если бы у него была куча знакомых Кристин в том городе, он бы сейчас не догадался, кто звонит.

— От Дениса Дмитриевича.

Аспирантка, которая заинтересовалась ритуалом. Черт бы побрал и эти убийства, и всех аспиранток мира.

— Да-да, теперь понял.

Он посмотрел на Элизу, которая уже надела футболку, но все еще оставалась такой же соблазнительной. Она стояла чуть поодаль, прислонившись спиной к шкафчику и держа в руках жестяную банку, ела печенье прямо из нее, как будто ничего не произошло. Поймав его взгляд, она почему-то поспешно отвернулась, и он кожей почувствовал внезапный холодок, пробежавший между ними. Что он опять сделал не так? Или просто показалось?

— Дело в том, что самолет немного задержался, и я опоздала на последний автобус, — виновато начала невидимая Кристина. — Вы не могли бы меня забрать из Алексеевска?

Максим тяжело вздохнул и отвернулся от Элизы.

— Да, конечно, — обреченно пообещал он. — Буду в аэропорту примерно через час.

Он положил трубку и снова повернулся к Элизе. Она продолжала есть печенье, но движения ее как будто стали медленнее, напряженнее. Словно она опять включила режим Снежной Королевы, и это уже не та Элиза, которую он всего несколько минут назад сжимал в объятиях, срывая с ее губ едва слышные стоны.

— Важные дела? — спросила она.

— Консультант по этим убийствам опоздала на автобус, нужно забрать ее.

Элиза поставила банку с печеньем обратно на стол, закрыла ее крышкой, шагнула к нему и быстро поцеловала.

— Тогда не буду тебя задерживать. Футболку верну позже, ладно?

Все-таки показалось.

— И штаны надень, — велел Максим, задерживая ее в объятиях. — Их тоже можешь вернуть позже. Едва ли Яна вспомнит, она давно их не носит.

— Безусловно. Выходить на улицу без штанов не очень хорошая идея.

Она ловко вывернулась из его рук и шагнула к выходу.

— Элиза!

Элиза остановилась и повернулась к нему, молча приподняв брови.

— Возьми, — Максим протянул ей ключ от входной двери, который всегда хранился на полке со специями. — На случай, если тебе снова понадобится душ, а меня не будет дома. Воду вам, скорее всего, включат нескоро.

Она посмотрела на ключ, несколько секунд о чем-то думала, а затем взяла его.

— Спасибо.

И на этом все. Просто зашла в гостиную, взяла штаны, скрылась в ванной и вышла из нее несколько минут спустя, держа в руках аккуратно сложенную стопку мокрой одежды.

Максим сильно слукавил, пообещав, что приедет за Кристиной через час. Час спустя он смог только выехать из леса. Заболотная дорога уже была охвачена огнем, а на Главной стояли пожарные машины, пытающиеся отбить ее у пламени, чтобы насовсем не перекрыть выезды из города. Для частного транспорта осталась только одна узкая полоса.

— Сильно не задерживайтесь в Алексеевске, — посоветовал ему один из пожарных. — Чует мое сердце, сдадим мы дорогу. И уже буквально сегодня ночью.

Новость была не из приятных. Мало того, что в некоторых местах огонь уже опасно приблизился к домам, так еще не хватало остаться в окружении пожара без возможности уехать. Мелькнула даже мысль забрать Яну и Элизу и перебраться на время в Алексеевск, но он сразу понял, что это невозможно. Еще неизвестно, какой продолжительности будет данное время. У Яны школа, у него заказ, расследование это дурацкое. Да и что-то подсказывало ему, что Элиза не уедет, у нее ведь тоже работа. А без нее не уедет он. Теперь он в этом не сомневался.

Кристина оказалась совсем молоденькой девушкой. На вид ей было не больше двадцати, но Максим понимал, что на самом деле должно быть больше, раз она уже учится в аспирантуре и пишет диссертацию. На ней было теплое рыжее пальто, словно она готовилась к холодам, вязаная шапка, из-под которой выбивались волосы серовато-мышиного цвета, и большие очки на носу. В отличие от Элизы, эта девушка явно носила очки не ради статуса.

Кристина ждала его на пустой автобусной остановке, съежившись на скамейке как воробей в феврале. Рядом с ней лежали небольшая сумка и необъятных размеров рюкзак, который к тому же оказался еще и неподъемным.

— Там книги, — объяснила Кристина, когда они уже сели в машину, а пока же протянула руку, стараясь выглядеть взрослее и значительнее, чем была на самом деле. — Кристина, очень приятно.

Пожимая ее узкую ладошку, Максим думал, что ей, должно быть, примерно столько же, сколько и Элизе, только с этой девушкой он бы точно не стал заниматься любовью на кухонном столе. Она выглядела как его дочь. И даже кожа у нее была такой же бледной и прозрачной, как у Яны.

С определенным трудом донеся ее рюкзак до машины, Максим помог ей забраться внутрь, и они отправились в город, когда на землю уже спустилась темнота. В ней огонь, полыхающий в лесу, был заметен еще лучше и вызывал теперь по-настоящему тревожное чувство.

— Что тут у вас происходит? — поинтересовалась Кристина, с опаской глядя в лобовое стекло.

Они как раз проезжали мимо пожарных машин, а где-то в небе слышался шум вертолета.

— Лесной пожар. На самом деле такие бывают почти каждый год, но вот в октябре, да еще такой сильный, я и не помню. Полиция считает, что это был поджог.

— Интересное совпадение…

Максим искоса взглянул на свою пассажирку.

— Считаете, это как-то связано с убийствами?

— Возможно, — кивнула та. — У меня есть некоторые мысли на этот счет.

— Поделитесь?

— Давайте завтра? Я пока не уверена до конца и боюсь ввести следствие в заблуждение. Мне нужно взглянуть на места убийств. Это возможно?

— На одно точно нет, тело нашли в лесу, там уже вовсю бушует пожар, а на второе, думаю, возможно. Я не работаю в полиции, скорее, просто консультирую, но постараюсь договориться.

Кристина снова кивнула. Они уже въехали в глухой лес, пожарные машины и огонь остались позади, здесь было темно и тихо, лишь если приоткрыть окна, можно было почувствовать едкий запах дыма.

Кристина попросила еще раз рассказать подробности про убийства, поскольку слышала их из третьих рук и видела фотографии, которые Максим скинул ее научному руководителю. Максим во всех подробностях пересказал ей все, и даже еще раз показал фотографии, которые были у него в телефоне. Нормальные, на бумаге, придется просить у Ирины, но едва ли она откажет. Кристина рассматривала снимки долго, и на ее лице не прослеживалось никаких эмоций. Максим снова невольно сравнивал ее с Элизой, вспоминая, как та испугалась, когда он показал ей фотографию убитой Соболевой. Эта девушка пусть и юна, но явно не из пугливых.

— Что вы думаете по поводу кусочков фотографий? — спросил Максим. — Какое они имею значение?

— К сожалению, я не занимаюсь конкретно ритуальными убийствами, скорее, просто ритуалами, — осторожно сказала Кристина. — В некоторых из них фотографии имеют важное значение. Например, по фотографиям можно не только наводить банальную порчу, но еще и насылать смертельные болезни, неудачи или наоборот: призывать богатство и здоровье. В любом случае фотография означает, что человек, изображенный на ней, имеет непосредственное значение для самого ритуала. И чаще не как исполнитель, а как объект. Поэтому сейчас я бы сказала, убийца дает нам понять: выбор жертв не случаен. Да, он проводит какой-то свой ритуал, но жертвы выбраны им давно. А значит, имеют значение. Не только способ убийства, но сами убитые. Полагаю, до этого вы и сами уже додумались?

Максим только хмыкнул. Не нужно писать диссертацию, чтобы догадаться, что выбор жертв не случаен.

— Но есть еще кое-что, — продолжила Кристина. — Поскольку фотография явно одна, но разорвана на куски, я могу предположить, что ритуал будет завершен лишь тогда, когда маньяк соберет всех жертв. А вы соберете фотографию.

— Не понял.

Максим удивленно посмотрел на нее. То, что маньяк хочет убить всех, кто был на том снимке, приходило ему в голову. Но вот какое значение имела собранная фотография?

— Вы не думали, зачем маньяк оставляет кусочки снимков? Он ведь мог бы их сжечь. Обычно для магических ритуалов неважно, сожжены участвовавшие в нем атрибуты или нет. Даже наоборот: сожжение считается предпочтительным. Но маньяк оставил вам кусочки. Чтобы вы собрали фотографию целиком.

— Но зачем? Это игра?

— К сожалению, я не знаю. Либо игра, либо на этом снимке есть что-то важное, что вы увидите, когда он будет у вас полностью. И маньяк хочет, чтобы вы это увидели. Я же так понимаю, исходник вы не нашли?

— Как? — хмыкнул Максим. — Снимок был сделан лет двадцать назад, и мы даже не знаем кем.

— Жаль, — констатировала Кристина. — Думаю, те, кто еще есть на этом снимке, тоже в опасности.

Максим покосился на нее. На том куске, где была изображена Инга, виднелась чья-то рука, Марина же стояла сама. Так что как минимум один человек там еще точно был.

— Как думаете, сколько их там? — спросила Кристина.

Максим пожал плечами.

— Снимок десять на пятнадцать, а значит, в середине может быть еще от одного до черт его знает сколько человек. Но думаю, два минимум.

— Почему?

— Потому что третий человек стоит вплотную к Инге, а значит, между ним и Мариной приличное расстояние. С чего бы они стояли так далеко друг от друга?

— Если только они не стояли возле чего-то.

Максим удивленно приподнял брови. Этот вариант ему в голову почему-то не приходил.

— Думаете, то, возле чего они стояли, и есть важная деталь, которую мы узнаем в конце?

— Не исключено…

Кристина не договорила, потому что в этот момент у Максима зазвонил телефон. На этот раз на экране высвечивалось имя Алисы Самойловой, однако в трубке прозвучал испуганный, на грани истерики, голос Яны:

— Папа, ты можешь приехать?

— Что случилось? — мгновенно напрягшись, спросил Максим. — Где ты?

— Мы дома… у Алисы! Нужно, чтобы ты срочно приехал, пожалуйста!

На заднем фоне Максим услышал громкие рыдания и испугался еще сильнее. Нога сама собой вдавила педаль газа в пол, хотя дорога на этом участке оставляла желать лучшего, а в темноте, разрезаемой лишь светом фар, становилась и вовсе опасной.

— Яна, что случилось? — продолжал допытываться Максим.

— Тетя Тамара… ее убили.

— О господи! — ровно на одно мгновение он позволил себе прикрыть глаза. — Яна, я скоро буду. Выведи Алису из квартиры, хорошо? Только никуда не уходите. Будь сильной, поняла?

— Да, папа, — совсем по-детски пообещала его взрослая дочь.

Максим отключился и тут же набрал номер Димы, кратко пересказав случившееся.

— Ох ты ж! — выдохнул тот. — Сейчас выезжаем. Ты скоро?

— Мне еще минут двадцать.

— Черт. Девчонок надо куда-то деть, не нужно им там оставаться.

Решение пришло почти сразу.

— Я договорюсь, их заберут, — пообещал Максим, уже снова набирая новый номер.

Кристина на пассажирском сиденье вжалась в спинку и молчала, с испугом глядя вперед, где в свете фар стремительно мелькали темные деревья.

— Элиза? Это Максим. — Как будто она могла его не узнать. — Ты знаешь, где живет Алиса Самойлова?

— Да, конечно, — ровно, без капли тревоги ответила она, хотя Максиму казалось, что он своим тоном мог напугать кого угодно.

— Сможешь сейчас поехать туда? Кажется, мать Алисы мертва. Нужно забрать Яну и Алису и отвезти ко мне.

— Хорошо, я поняла, — заверила его Элиза все тем же ровным голосом. — Уже выезжаю.

В очередной раз положив трубку, Максим покосился на Кристину.

— Вы же не торопитесь в гостиницу? Кажется, у вас будет возможность посмотреть на свежайшее место преступления.

— Думаете, это снова маньяк?

— В нашем городе убийства происходят не так часто, чтобы думать по-другому.

Кристина кивнула, испуганно глядя на него. Снова не такая реакция, как у Элизы. Но в этот раз его удивляла реакция Элизы.

Глава 16

Максим и Кристина подъехали к дому Тамары Самойловой, когда Элиза уже увезла девчонок, а во дворе стояла полицейская машина. Самойловы жили в частном доме с аккуратно подстриженным газоном и кучей клумб с цветами, некоторые из которых еще умудрялись цвести в это время года. На одной из клумб непочтительно стояла машина следователя, и Максим подумал, что Тамара убила бы за такое, если бы кто-то не убил ее раньше. Сам Александр Семенович Первушин курил возле открытой входной двери, нервно стряхивая пепел в пластиковый стаканчик, и выглядел мрачнее тучи.

— Это еще кто? — хмуро спросил он вместо приветствия, когда Максим и Кристина подошли к нему.

— Это специалист по ритуалам, — пояснил Максим. — Из Санкт-Петербурга. Ей нужно взглянуть на место преступления.

Семенович окинул недоверчивым взглядом Кристину, затем затушил окурок о стену дома и сунул его в тот же стаканчик, не желая мусорить.

— Тьфу ты, — выплюнул он. — Еще молоко на губах не обсохло, а уже специалист!

Он резко развернулся и вошел в дом, оставив ошеломленного Максима и обиженную Кристину на улице.

— Не обращайте на него внимания, — хмыкнул вышедший им навстречу Дима. — Семеныч злой как черт. Ему из Алексеевска позвонили, завтра оттуда приедет следователь курировать эти убийства. Сказали, раз сами не справляемся, нужны более компетентные люди. Вот он и бесится, в его профессионализме сомневаются.

Максим понимающе кивнул. Он еще помнил, как его самого несколько раз отправляли в область помогать местным следователям, если случалось что-то неординарное. Некоторые были только рады спихнуть потенциально гиблое дело на другого, а другие бесились и ставили палки в колеса, желая доказать, что если не справились они, не справятся и городские.

— Полагаю, нам все равно можно зайти?

— Да проходите, — кивнул Дима. — Бахилы только наденьте, а то Ирка порвет как Тузик грелку. И поверьте мне, эта дама будет пострашнее Семеныча.

Он подмигнул Кристине, и та неловко улыбнулась в ответ.

— Как ее убили? — спросил Максим, когда они вошли в небольшой темный холл.

— А вот сейчас сам все и увидишь. Такого еще не было.

Такого еще действительно не было. Тамара лежала на полу посреди большой гостиной, совсем как Марина Соболева. Вокруг нее так же был выжжен круг, а в руке она держала высохшую розу. Только, в отличие от Соболевой, способ убийства был понятен сразу: на голову был надет целлофановый пакет. Максим слышал, как тихонько ойкнула Кристина. Если бы она не была такой бледной по жизни, наверное, еще и побледнела бы, но куда уж больше?

Возле Тамары с одной стороны стоял на коленях Костя, с другой — Ирина. Помощник Кости, Шурка, подпирал стену возле окна, видимо, дожидаясь, когда ему разрешат грузить труп в пакет. Увидев вошедшего Максима, он бросил на него злобный взгляд, но Максим не обратил на это внимания. Чего еще ждать, если выгоняешь дружка своей дочери из дома?

— Это Кристина, — объявил он, когда Костя и Ирина посмотрели на них. — Она специализируется на ритуалах. Если вы не против, осмотрится тут.

— Пусть валяет, — махнул рукой Костя, за что получил гневный взгляд от Ирины. Все же криминалист здесь она.

— Только ничего не трогайте без моего ведома, — попросила Ирина. — Я еще не все сфотографировала.

— Я только посмотрю, — заверила Кристина.

Она с испугом взглянула на Шурку и начала обход комнаты с другой стороны. На первый взгляд здесь все было в порядке, каждая вещь лежала на своем месте. Из образа выбивались только многочисленные цветы в горшках. Абсолютно все они выглядели засохшими, как будто их не поливали несколько месяцев. Трудно было предположить в аккуратной Тамаре, специалисте по озеленению города, такую халатность. Лишь одна пальма продолжала торчать вертикально, но и она упала замертво, стоило Кристине коснуться ее.

Максим подошел ближе к трупу.

— Смерть наступила около двадцати двух часов назад, — сказал Костя таким тоном, что стало понятно: он это уже говорил. — То есть около полуночи прошлой ночью.

— И ее нашли только сейчас? — удивился Максим.

— Сегодня суббота, на работе не хватились, — пожал плечами Дима. — Ее дочь сейчас допросить не представляется возможным, она в истерике, но твоя Янка сказала, что Алиса вчера вечером уехала с вещами к отцу. Что у них тут произошло, пока не знаем. Но уехала она около шести вечера, так что если отец Алисы подтвердит ее алиби, то дочурка вне подозрений.

— А ты думаешь, пятнадцатилетняя девочка смогла бы чисто физически задушить пакетом взрослую женщину? — удивился Максим.

— Да сколько там той Тамары! — хмыкнул Дима. — Особенно если, например, по голове чем-то огреть.

Максим снова взглянул на убитую. Да, с хрупкой и невесомой Тамарой Самойловой запросто мог справиться даже подросток.

— Не, — возразил Костя. — По голове ее никто не бил. Но вот опоить чем-то могли и задушить уже в бессознательном состоянии.

— Тамара не пила, — возмутилась Ирина.

— Так я не только алкоголь имел в виду.

— Вы хорошо знали убитую? — внезапно удивилась Кристина, хотя все уже забыли о ее существовании.

— Ее все в городе знали. Сложно было найти более общительного и доброго человека.

— Однако дочь по какой-то причине вчера ушла из дома с вещами, — напомнила Кристина.

— Там скорее дело в дочери, — хмыкнул Дима.

Разговор был прерван появившимся на пороге гостиной следователем. Он окинул недовольным взглядом сидящую у трупа четверку и проворчал:

— Чего расселись? Работы нет? Дом осмотрите лучше, иначе ночевать здесь будем, как у Соболевой.

Дима тут же подскочил на ноги, поднялся и Максим. Он даже спрашивать ничего не стал, вышел вслед за другом из комнаты, чтобы осмотреть остальную часть дома.

— Только не лапайте ничего! — донесся им вслед голос следователя. — Найдете что-то интересное — меня зовите!

— Как будто сами не знаем, — буркнул себе под нос Дима.

Дом Тамары Самойловой оказался раза в полтора больше того, в котором жила Марина Соболева. Кроме просторной гостиной и светлой кухни, здесь были еще две небольшие комнаты: хозяйская спальня, которая принадлежала теперь только Тамаре, и комнатка Алисы. В самом конце темного коридорчика находилась и крохотная ванная, в которой умещалась только душевая кабина и унитаз с раковиной. В отличие от большинства частных домов, в этом доме была вода, и даже топился он не от печи и дров, а котлом с разведенными по всем комнатам батареями. Как и гостиная, все комнаты были забиты высохшими растениями в горшках.

Максим не понимал, что именно интересного они могут найти, ведь на предыдущих местах преступлений ничего такого не было. Даже конверты с деньгами и билетами хранились в другом месте, но осмотреться все равно следовало. Натянув на руки перчатки, он направился вслед за Димой.

Начать решили со спальни Тамары. И едва только войдя в нее, оба поняли, что Тамара тоже собиралась сбежать. На полу в разложенном виде стоял большой чемодан, наполовину заполненный вещами, одежда из платяного шкафа лежала на кровати.

— Интересно, — пробормотал Дима, осматривая беспорядок. — Держу пари, Тамара знала, что станет следующей. Может, она и ссору с Алисой спровоцировала, чтобы та ушла к отцу.

— Если она знала, что станет следующей, почему тянула так долго? — не понял Максим. — Марину и Ингу убили пять дней назад. Чего она ждала?

Дима задумался, а затем неуверенно предположил:

— Об убийстве Соболевой особо не распространялись. Никто, кроме полиции, не знал деталей. Даже в школе мы не рассказывали всех подробностей. А в четверг подростки нашли Ингу. Алиса могла рассказать матери о том, что увидела, вот та все и поняла.

С этим было трудно не согласиться. Дима занялся большим письменным столом, перебирая документы, а Максим заглянул в тот самый шкаф. Надо же было чем-то заняться.

— Кстати, что там насчет телефона Инги? — поинтересовался он, перебирая руками вешалки с платьями и костюмами, которые Тамара то ли не успела снять, то ли не собиралась брать с собой.

— Глухо, — отозвался Дима. — Сказали, что телефон по-прежнему не отслеживается. Либо наш маньячина разослал всем фотки и снова закопал его в лесу, либо мобильному оператору в субботу просто лень напрягаться. Одна надежда на алексеевского следователя, вдруг он сможет всех нормально попинать… Ух ты!

Максим высунулся из-за дверки шкафа и удивленно посмотрел на друга. Тот стоял возле стола и держал в руках какую-то папку.

— Что там?

— А Тамара-то у нас не из бедных. Мало того, что этот дом и машина на нее оформлены, так у нее еще и квартира есть.

Максим подошел ближе, глядя на документы. Какое-то неприятное ощущение поселилось в груди, как предчувствие чего-то важного.

— Куплена полтора года назад, причем сразу за наличку. Небось Алиске в приданое…

Дима еще продолжал что-то говорить, но Максим смотрел уже только на адрес квартиры: Березовая аллея, дом четыре, квартира шесть. В этих домах по три квартиры на этаже, а значит, шестая находится в первом подъезде на втором. В первом подъезде на втором этаже дома номер четыре по Березовой аллее живет Элиза. Максим не знал ее номер, но один шанс из трех, что это ее квартира. Он понимал, что она, скорее всего, живет просто по соседству, ведь квартира досталась ей по наследству, но даже такое совпадение почему-то казалось странным. Элиза работала с Мариной и нашла конверт с деньгами. Элиза последней видела Ингу живой. Элиза живет по соседству с Тамарой. Или даже в той самой квартире.

В глубине души Максим понимал, что в маленьком городке, где все друг друга знают, наверняка найдется еще куча людей, которые так или иначе пересекались со всеми жертвами, но почему-то именно Элиза вызывала беспокойство.

«Только потому, что с ней ты близко знаком», — подсказал внутренний голос, и Максим предпочел с ним согласиться. По крайней мере, пока. Пока не выяснит у Яны номер квартиры Элизы. Та наверняка знает, она ведь была у нее в гостях.

Он потер плечо, которое болезненно заныло при воспоминании об Элизе. Должно быть, она оставила ему пару синяков или царапин.

Диме пока ничего говорить не стал, вновь вернулся к содержимому шкафа. Тем более на верхней полке как раз обнаружил несколько старых альбомов в плотной обложке, в которых обычно хранились фотографии. Едва ли им так повезет, и в этих альбомах найдется копия снимка, части которого маньяк оставляет на своих жертвах, но проверить все же следует. По крайней мере, они могут найти подруг детства Тамары и опросить их. Вдруг кто-то вспомнит тот снимок.

Максим отложил в сторону более новые альбомы и открыл тот, где фотографии были самыми старыми. На них Тамара была еще подростком. Видимо, фотографировать она любила, потому что сама на снимках появлялась редко, в основном здесь были изображены другие люди. Перелистывая тяжелые картонные страницы, Максим видел и Ингу, и Марину, и еще не меньше десятка девчонок разных возрастов. Значит, как минимум в детстве Тамара была дружна с обеими жертвами. Всех девчонок со снимков нужно будет установить и показать обрывки фотографии.

Перелистнув очередную страницу, Максим замер. До этого альбом был заполнен очень педантично: на каждой странице ровно по три горизонтальных снимка или четыре вертикальных, а эта выбивалась из строя. Здесь было только две горизонтальные фотографии, а место третьей зияло пустотой. Приглядевшись, Максим увидел, что третий снимок все-таки был, но кто-то довольно аккуратно оторвал его. В одном месте совсем чуть-чуть отодран кусочек страницы, а значит, на самой фотографии должно было остаться коричневое пятно.

Так и держа раскрытый альбом в руках, Максим вернулся в гостиную, где Шурка и Костя как раз перекладывали тело Тамары в большой черный пакет.

— Ирин, на куске фотографии с Мариной или Ингой было что-нибудь на обратной стороне? — спросил он, не заботясь о том, что на полуслове прервал следователя, который как раз что-то выговаривал Косте.

Ирина удивленно посмотрела на него и кивнула.

— На одном уголке сохранился кусочек коричневой бумаги. Видимо, снимок был приклеен на страницу такого цвета.

Максим протянул ей альбом.

— Похоже?

Ирина, а вслед за ней и все остальные, даже Кристина, подошли ближе.

— Очень похоже, — кивнула криминалист.

— Где ты это взял? — мрачно поинтересовался следователь.

— В шкафу в спальне.

— Стрельников! — Семенович нашел взглядом Диму. — Завтра с утра берешь альбом и начинаешь показывать его всем знакомым Тамары. Начнешь с бывшего мужа и дочки. Кто-то должен вспомнить, что за чертов снимок здесь был.

Дима молча согласился, а Костя и Шурка вернулись к телу. Когда его подняли, под ним обнаружился и новый кусок фотографии. Одним краем он совпадал с тем, что на котором была изображена Инга Подгородцева. Рука, запечатленная на ее куске, принадлежала юной Тамаре. Однако определить, сколько еще человек на фотографии, пока не представлялось возможным. Места там оставалось немного больше, чем для одного, но немного меньше, чем для двоих. Особенно если учесть тот факт, что на куске Марины никого не было, значит, кто-то еще стоял не вплотную к ней.

— А вы, юное дарование, что-то можете сказать? — ехидно поинтересовался Семенович, остановив взгляд на скромно стоящей чуть в стороне Кристине.

Та мгновенно вспыхнула, даже встала прямее, как будто пришла на экзамен.

— Меня сразу удивило, что ритуал вроде бы один, антураж одинаковый, но способы убийства разные, — начала она. — Это может означать лишь две вещи: либо весь ритуал — просто постановка, но в это я не верю, для постановки как раз используют как можно более однотипные вещи, ничем не отличающиеся.

— Либо?.. — поторопил ее Дима, когда она замолчала, о чем-то думая.

— Либо способы убийства имеют значение. И теперь я в этом не сомневаюсь. Они должны быть именно такими. И они тоже что-то означают.

— Что конкретно? — хмуро поинтересовался Семенович. По его лицу Максим видел, что тот уже не так и против отдать это дело алексеевскому следователю.

Кристина бросила быстрый взгляд на Максима и снова посмотрела на Семеновича.

— У меня есть одно предположение, но мне нужно свериться со своими книгами. Если вы дадите мне ночь, то к утру я буду готова поделиться с вами мнением.

В мрачных глазах Первушина проскользнуло что-то вроде одобрения, но он быстро скрыл это.

— Васильев, отвези ее в гостиницу, пусть ищет, — велел он. — А мы продолжим. Еще куча работы.

Несмотря на то, что возвращаться на место преступления Максим уже не стал, домой он приехал далеко за полночь. Еще издалека увидел, что в гостиной слабо светится окно, как будто включен не верхний свет, а торшер возле дивана. Заехав во двор, он увидел и машину Элизы. Значит, она не уехала домой, дождалась его. И это отчего-то было приятно. Просто увидеть ее после сумасшедшего вечера.

* * *

В доме стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь едва слышным тиканьем настенных часов в гостиной. Эти часы достались Максиму вместе с домом. Они были старыми, из тех моделей, которые ежедневно нужно заводить, а каждый час из них вылезает кукушка, чтобы объявить время. Правда, кукушку он вырвал с мясом в первую же ночь.

Элиза спала на диване, положив голову на неудобный подлокотник и прижимая к себе раскрытую книгу. Наверное, читала, дожидаясь его, но сон оказался сильнее. Она выглядела такой милой и беззащитной, что хотелось укрыть ее пледом, погасить свет и оставить спать до утра, больше не тревожа этой ночью.

Возможно, Максим так и поступил бы, если бы нечаянно не зацепился ногой за лежащую у камина веревку. Откуда только она здесь взялась?

Элиза вздрогнула и резко села, когда он выдал себя неосторожным движением.

— Прости, я задремала, — сказала она, торопливо откладывая книгу в сторону. Максим узнал экземпляр из собственной крохотной библиотеки.

Ее лицо вмиг перестало выглядеть расслабленным, стало строгим и серьезным, как, наверное, и полагается в подобной ситуации.

— Это ты меня прости, — улыбнулся он. — За то, что испортил тебе сегодняшний вечер и, похоже, минимум половину ночи.

— Девочки спят, — шепотом продолжила Элиза, кивнув в сторону чуть приоткрытой двери в комнату Яны. — Знаю, что это непедагогично, но я дала каждой по глотку коньяка, иначе их трясло как осиновый лист. Вряд ли смогли бы уснуть.

Максим согласно кивнул. Наверное, глоток коньяка не причинит им вреда. Он теперь уже не был так уверен, что его дочь, а тем более Алиса, ничего такого еще не пробовали.

— Еще я позвонила отцу Алисы, — добавила Элиза, когда поняла, что за коньяк ее не растерзают на месте. — Он уже выехал из Алексеевска. Это было часа два назад, так что, полагаю, с минуты на минуту должен подъехать.

— Хорошо. Хочешь пока чаю?

— Да, наверное, чай будет не лишним, — согласилась она.

Вдвоем они зашли на кухню и закрыли за собой дверь, чтобы нечаянным шумом не разбудить девочек. Здесь, при ярком свете, Максим заметил, что Элиза снова походит на ту строгую учительницу, которой предстала перед ним в первую встречу. Елизавета Николаевна. И ни следа от той Элизы, которая едва не упала в обморок у него на пороге, занималась с ним любовью на этой самой кухне, а затем в его футболке ела печенье прямо из банки. Ни намека даже на ту Элизу, которая просила его сыграть для нее на пианино, нахваливала рыбу, а затем сама попросила поцеловать ее.

Даже обычные джинсы и теплый пуловер не делали этот строгий образ мягче.

Максим заварил две чашки чая, пересыпал печенье из той самой банки в вазочку и поставил на стол. Наверное, так даже лучше. Присутствие не только Яны, но и Алисы требует вести себя осторожнее. Пусть девочки спят, но никто не мешает одной из них проснуться. Будет лучше, если они не застанут их обоих в какой-нибудь компрометирующей ситуации.

Элиза села за стол, взяла чашку, но к печенью даже не прикоснулась. И на Максима старалась не смотреть. Он заметил, что стоит ей поймать его взгляд, как она тут же отворачивается.

— Что случилось с Тамарой? — поинтересовалась Элиза, сделав глоток чая. — Судя по сбивчивым рассказам Яны и Элизы, тот же ритуал, которым убили и Марину Петровну, и жену мэра?

Максим кивнул. Разговаривать об этом не хотелось, но Элиза имела право получить ответы на свои вопросы уже хотя бы потому, что безропотно согласилась забрать девочек. Он действительно испортил ей вечер и ночь.

— Тот же выжженный круг, та же фотография. И она так же собиралась сбежать, но не смогла.

Элиза заметно напряглась, но спросить больше ничего не успела: по незанавешенному окну скользнул яркий свет фар от едущего по дороге автомобиля, послышался шум мотора, затем хлопнула дверца. Машина остановилась рядом со входом во двор, а значит, приехали к нему. Спустя минуту раздался глухой стук в дверь.

Если с матерью Алисы Максим был хорошо знаком, то отца никогда не видел. Родители развелись еще до его приезда в этот город, и хоть отец жил здесь же, увидеться с ним, несмотря на дружбу их дочерей, ему пока не доводилось.

Сергей Самойлов оказался рослым, полноватым, почти лысым мужчиной лет сорока пяти, на лице которого маской застыла тревога. Было видно, что после звонка Элизы он не стал терять время: вскочил в машину прямо в домашнем костюме и помчался в Лесной.

— Как она? — спросил Самойлов с порога. — С ней все хорошо?

— Алиса спит. С ней все настолько хорошо, насколько может быть в этой ситуации, — заверил его Максим.

Самойлов как-то сразу сник, как будто даже в росте уменьшился.

— Я увез семью в Алексеевск на выходные, не думал, что такое произойдет. Алиса с нами ехать отказалась, она не очень ладит с моей женой. Но она уже большая девочка, смогла бы пожить немного одна.

— Может быть, выпьете чаю? — предложил Максим.

Ему хотелось задать Сергею пару вопросов, на что он не имел никаких полномочий, поскольку добровольцы в полиции не только не получают зарплату, но и прав особых не имеют. Однако едва ли следователь станет возражать, если Максим принесет ему какую-нибудь важную информацию до того, как тот допросит бывшего мужа Тамары сам. Разговаривать на пороге дома было не только неудобно, но и очень холодно.

Сергей послушно зашел на кухню и сразу занял собой почти все свободное пространство. Судя по всему, с Элизой они тоже никогда не встречались, поскольку на его лице не мелькнуло узнавания, а сама Элиза предпочла представиться просто по имени, не говоря, кто она.

Максим налил еще одну чашку чая и поставил перед гостем, когда тот сел за стол.

— Вы сказали, что Алиса не ладит с вашей женой. Тогда как так получилось, что она ушла от матери жить к вам?

— Да ерунда какая-то. — Сергей поморщился, дунул на содержимое чашки, а затем сделал большой глоток. — Алиска пришла вчера, ну, то есть, уже позавчера вечером, с чемоданом и в слезах. Я сначала подумал, они с Тамарой просто поругались, такое бывало. Алиска иногда приходила переночевать. Правда, не приносила при этом чемодан. А тут пришла и сказала, что Тамара ее выгнала. Дескать, она никогда и не хотела ее рожать. Отец, то есть я, настоял, вот пусть и воспитывает. А Алиска вспыльчивая. У нее и так возраст трудный, поиски себя в этом мире и все такое. А тут еще такое ей сказать! Я звонил Тамаре разобраться, но она трубку не взяла. Мы как раз уезжали, поэтому я Алиску успокоил как мог, а с мамашей ее решил после разобраться. Кто ж знал, что уже не смогу.

В праведном гневе Сергея Самойлова Максиму слышалось желание не защитить дочь, а спихнуть ее обратно на бывшую жену. Он не представлял, как бы смог оставить Яну одну в подобной ситуации и уехать отдыхать. Еще живы были воспоминания о той ночи, когда он сам обрушил на дочь правду о ее матери. Стереть бы эти воспоминания из ее головы, повернуть время вспять и отрезать себе язык, да что уж теперь?

Однако он не был психологом Алисы, а также сам не был таким уж примерным отцом, поэтому едва ли имел право что-то говорить Сергею.

— Мы нашли дома у Тамары почти собранные чемоданы, словно она куда-то собиралась, — вместо этого сказал он.

— Чемоданы? — переспросил Самойлов.

— Да. Вы не в курсе, куда она собиралась ехать?

— Без понятия. Тамара иногда ездила на отдых за границу, почему-то всегда одна, Алиску ко мне отправляла. На всякие выставки цветочные тоже. Но тут я даже не знаю. Мы разговаривали примерно месяц назад, когда она приезжала за деньгами для Алисы. Ну, типа алименты. А больше и не общались, так что я не знаю.

Значит, они все же были правы в своих выводах: Тамара, как и Инга, как Марина, собиралась сбежать. Не потому ли отправила Алису к отцу? Конечно, рвать отношения с собственной дочерью таким образом было мерзко и недостойно, но речь шла о ее жизни. И если она не хотела, чтобы Алиса быстро успокоилась и вернулась, то выбрала верный способ. Даже если бы Сергею удалось убедить Алису в том, что все, сказанное Тамарой, — ложь, на это ушло бы много времени. Да и не Сергею в этом следовало ее убеждать, а Тамаре.

— Сергей, вы помните старые альбомы в шкафу Тамары? — спросил Максим, приближаясь к тому, что его больше всего интересовало.

— Старые альбомы? — Самойлов хмыкнул. — Разве ж их все упомнишь? Тамара с юности обожала фотографировать, когда-то всю стипендию могла спустить на какие-то приблуды для фотоаппарата. У нее этими альбомами все шкафы завалены. Потом немного поутихла, уже перестала маниакально снимать все вокруг, даже, кажется, какие-то альбомы выбросила. Но я уже очень давно не был у нее дома, не знаю, что там еще осталось.

Максим взял телефон, вывел на экран сложенные воедино кусочки снимков, которые маньяк оставлял на своих жертвах, и протянул его Сергею.

— А эта фотография вам не знакома?

Тот взял телефон, долго рассматривал фотографию, но затем покачал головой.

— Это Тамара, Инга, которая теперь жена нашего мэра… то есть, была. Третью девушку не знаю.

— А саму фотографию вы тоже не видели? Не помните, кто на ней еще изображен?

Сергей посмотрел на него так, как будто Максим спросил, не помнит ли он случаем доказательства теоремы Ферма.

— Эта фотография была в одном из альбомов Тамары, — подсказал Максим. — Большом, темно-серого цвета.

— Я даже сам альбом не помню, — развел руками Сергей.

Он залпом допил чай и засобирался домой, но, когда Максим зашел разбудить Алису, проснулась и Яна. Видя состояние подруги, Яна решила поехать с ней. Завтра воскресенье, в школу не нужно, а той не помешала бы дружеская поддержка. Максим не стал возражать. Лишь когда еще сонные девчонки сели в машину, Элиза осталась в доме, и они с Сергеем оказались наедине на улице, он быстро спросил:

— Еще такой вопрос: кто живет в квартире вашей бывшей жены на Березовой аллее?

— У Тамары есть квартира на Березовой аллее? — удивился Сергей.

— Она купила ее полтора года назад. Причем выплатила всю сумму стразу.

— Честно говоря, я впервые об этом слышу. Откуда у нее такие деньги, тоже ума не приложу. В нашем городе, конечно, цены на недвижимость не такие уж и большие, но Тамара никогда не умела копить. Разве что она продала квартиру в Алексеевске, доставшуюся ей по наследству. Все равно жить там она не хотела. Но на мой взгляд, продать квартиру в Алексеевске, чтобы купить в Лесном, та еще глупость.

Максим не мог с этим поспорить. Он вернулся в дом, собираясь все же спросить у Элизы номер ее квартиры, и если он совпадет с квартирой Тамары, осторожно выяснить, как так получилось и почему Элиза врала, что это квартира ее бабушки, но, едва войдя в прихожую, понял, что «осторожно» не удастся. Попросту не хватит времени: Элиза уже стояла у шкафа, глядя в большое зеркало, и заматывала на шее легкий шарф.

— Может быть, ты останешься? — спросил Максим.

Элиза на секунду замерла, поймала в зеркале его взгляд, а затем продолжила свое занятие.

— Зачем?

Наверное, ему стоило все понять уже сейчас, чтобы в итоге не чувствовать себя идиотом, но он зачем-то продолжил:

— Уже поздно, пока ты доберешься домой, будет четыре. Завтра выходной, собираться на работу не нужно. Яна уехала, она ничего не узнает. И днем ты была достаточно больна, чтобы я мог предложить тебе небольшой уход.

Элиза снова поймала его взгляд в зеркале, а затем повернулась и посмотрела уже в глаза. Наверное, впервые за эту ночь.

— Максим, мне кажется, ты все не так понял. — Голос ровный, спокойный. Без насмешки, но и без сожаления. — То, что между произошло… Это ничего не значит. Просто мимолетная слабость. Твоя и моя. Напряжение, которое между нами возникло практически с первой встречи, рано или поздно должно было найти выход. И нашло сегодня. Мы не встречаемся, не влюблены друг в друга. Это был просто секс. Мне понравилось, я бы с удовольствием повторила как-нибудь еще. Но и только. Поэтому не вижу смысла оставаться сейчас.

Он все же почувствовал себя идиотом. Наверное, потому что в какой-то степени уже успел в нее влюбиться. Как глупый подросток. Нет, тут же насмешливо подсказал внутренний голос. Не как подросток. Как мужчина на границе того самого пресловутого среднего возраста, когда, как говорится, бес в ребро. Ему ведь уже, должно быть, положено влюбляться в молоденьких длинноногих красавиц? Или еще рано?

В любом случае, молоденьких длинноногих красавиц нужно чем-то удерживать, если уж не удалось влюбить в себя. Деньгами, высоким положением в обществе, дорогими украшениями, просторными квартирами. Ничего из этого у него не было. Зато была пятнадцатилетняя дочь, с которой, в случае чего, пришлось бы искать общий язык. Зачем это такой, как Элиза? Вокруг нее наверняка крутится толпа мужчин гораздо моложе, богаче и удачливее него.

Он молча снял с вешалки пальто, помог ей одеться.

— Если будет еще нужна моя ванная, ключ у тебя есть.

На лице Элизы проскользнуло искреннее удивление. Видимо, она не поняла, зачем он об этом вспомнил. Ведь это в его мире только что все изменилось, в ее — оставалось на тех же местах, что и днем, когда он вручил ей ключ. И она действительно не понимала, с чего вдруг он сейчас мог изменить свое решение по поводу ванной.

Она застегнула пальто и выскользнула за дверь, так больше и не посмотрев на него. Минуту спустя послышался шум ее машины, зашуршали колеса по асфальту, а затем все снова стихло.

Максим зашел в спальню, стащил с себя свитер вместе с футболкой и посмотрел на ноющее плечо. К его удивлению, там не было ни царапин от ногтей Элизы, ни синяков от ее пальцев. На плече виднелось красное пятно, больше всего напоминавшее ожог.

Но откуда? Он не помнил, чтобы обжигался. Да и место не самое популярное для ожогов. Если к понедельнику не пройдет или хотя бы не перестанет болеть, надо купить какую-то мазь. Или заставить себя сходить к врачу, вдруг это какая-то аллергия? Впрочем, едва ли он дойдет до врача.

Жалко только, не спросил номер квартиры. Поистине идиот. Но в той ситуации спрашивать ее адрес было бы уже странно. Ничего, завтра у Яны выяснит.

* * *

Если следователь Александр Семенович Первушин поначалу и относился к молоденькой консультантке Кристине с определенной — очень большой, надо заметить, — долей скепсиса, то уже на следующий день должен был признать, что девчонка кое-что понимает в этих своих ритуалах. По крайней мере, никто из них не увидел того, что увидела она.

Ближе к вечеру воскресенья ему позвонил Дима Стрельников и сообщил, что девчонка нашла кое-что интересное. В это время Семенович — его так называли уже настолько давно, что он и сам себя в мыслях звал исключительно по отчеству — копался во дворе, складывая дрова. Он жил в старом доме, где не было центрального отопления, поэтому приходилось заготавливать дрова и торф на зиму. Жена и рада была бы переехать в нечто более приличное или хотя бы купить котел и развести по дому батареи, но он наотрез отказывался. Александр Семенович относился к тому типу людей, которые обожают установленный порядок и терпеть не могут, когда его нарушают. Возможно, именно поэтому он и стал следователем: чтобы соблюдать раз и навсегда заданные правила и находить тех, кто их нарушает.

Наверное, Семенович был единственным человеком во всем городе, кого замкнувший кольцо пожар не только не пугал, но даже в каком-то смысле радовал. По крайней мере, теперь сюда не явится никакой алексеевский следователь. Вмешательство в свои дела Семенович ненавидел еще больше беспорядка. Все остальные жители города паниковали, услышав утром по телевизору новость о том, что Лесной в блокаде, а он тихо радовался. Если жителям будет угрожать реальная опасность, власти что-нибудь обязательно придумают. Не их мэр, конечно, Подгородцева Семенович искренне презирал, а реальные власти. В Алексеевске или еще повыше.

Собраться решили дома у Васильева. Вот ведь странность: участие в этом деле постороннего по сути человека следователь не считал нарушением правил или вмешательством в свои дела. Возможно, потому что Васильев вел себя достаточно скромно, лишнего в дело не лез. Конечно, это было исключительно потому, что влезать в расследование он не хотел вообще, но был вынужден. Следователь знал историю своего бывшего коллеги уже давно. Еще с тех самых пор, как сплетник похуже бабы Дима Стрельников с ним подружился. И за эту историю Семенович Васильева слегка презирал. Ну пытались тебя запугать, ну погиб твой сын, ты же мужик в конце концов! Сожми яйца в кулак и докажи, что с тобой такие штуки не пройдут. Нинка, жена Семеновича, утверждала, что он так думает исключительно потому, что у самого нет детей, но он лишь отмахивался. У нее детей тоже нет, откуда ей знать? И не надо тут про материнский инстинкт и прочую ерунду! Тем не менее, в этом деле Васильев ему нравился.

Когда Семенович подъехал к его дому на окраине города, машина Димы Стрельникова уже стояла во дворе, а из приоткрытого окна доносились голоса. Вся компания собралась в небольшой гостиной. Дима о чем-то мило беседовал с молоденькой консультантшей, заставляя ту краснеть и улыбаться, а вот Васильев был почему-то мрачен. Настолько мрачен, что мог бы дать фору самому Семеновичу! То ли случилось что, то ли просто не с той ноги встал. Спрашивать следователь не стал. Если бы его поганое настроение касалось дела, Стрельников с девчонкой тоже не любезничали бы, а личные дела Васильева были следователю неинтересны.

Хорошо хоть девчонки Васильевой не было. На самом деле Яна Семеновичу нравилась и даже больше своего отца. Если она все же станет следователем, пожалуй, ей он с чистой совестью передаст свое кресло. Говорить об этом, конечно, пока еще рано, но думать никто не запрещает.

— Итак, что у вас такого срочного и интересного, что надо было отрывать меня от работы? — мрачно поинтересовался он, заходя следом за хозяином в гостиную.

Семенович и сам не знал, почему всегда старается выглядеть хмурым и недовольным. Наверное, чтобы подчеркнуть, что они не в игрушки играют, а занимаются важным и серьезным делом. Балагурам и шутникам не место в следственном комитете.

— Кристина нашла кое-что интересное, — заявил Стрельников, бросив на девчонку недвусмысленный взгляд. Ох, запала ученая-то Димке в душу! Дело, конечно, молодое и быстрое, но лучше бы они погодили со своими романами, пока с маньяком не разберутся.

Семенович плюхнулся в кресло и кивнул девчонке. Та, как прилежная ученица, поднялась с дивана, подошла к окну и повернулась к троим мужчинам, с интересом смотрящим на нее.

— Во-первых, расскажите мне еще раз, от чего погибли все жертвы, — начала она.

Первым отозвался, конечно же, Стрельников.

— Соболеву утопили, Подгородцеву живьем закопали в землю, а Самойлову задушили.

— И вам это ни о чем не говорит?

Семенович видел, что Дима и рад бы снова отозваться, но ни о чем ему это не говорит. Васильев тоже молчал, но на его лице было написано странное выражение, как будто он пытался ухватить за хвост какую-то мысль. Видела это и Кристина, потому что повторила, глядя именно на него, а не на своего поклонника:

— От чего они умерли? Что их убило?

— Соболеву убила вода, — наконец медленно произнес Васильев. — Подгородцеву — земля, Самойлову — воздух. То есть его нехватка.

Кристина кивнула, победно улыбнувшись. Понял ее мысль и Семенович.

— Хотите сказать, что кто-то в этих убийствах имитирует… стихии? — мрачно поинтересовался он.

— Все указывает на это: вода, земля и воздух.

— А сколько у нас всего стихий?

— Четыре, — тут же отозвался Стрельников, радуясь, что снова может включиться в разговор. — Вода, Земля, Воздух и Огонь. Остался огонь.

— Да, — снова кивнула Кристина. — Выходит, должна быть еще одна жертва, погибшая от огня.

— Что не так и сложно устроить в нынешней ситуации.

— Но зачем кому-то это делать? — не понял Васильев.

Кристина пожала плечами.

— Тут я могу пока только строить теории. Я изучила несколько своих книг, но конкретно такие ритуалы, как у вас, пока не нашла. Чтобы непременно была роза и выжженный круг. Возможно, это просто игра сумасшедшего, а возможно, кто-то приносит жертву стихиям ради какой-то цели.

Трое мужчин переглянулись, и почему-то никто из них не стал спрашивать, какая это может быть цель. Ясно же, что маньяк — просто сумасшедший.

— Но ведь все жертвы выбраны не случайно, — напомнил Васильев. — Куски фотографий доказывают, что у всех них есть что-то общее. Они все запечатлены на одном снимке. Что это значит?

— Я не знаю, — вздохнула Кристина. — Могу только предположить, что либо убийца имел с ними какие-то счеты, и ритуал — лишь прикрытие, либо у них есть что-то общее, необходимое для ритуала. И мне кажется, что после того, как мы соберем всю фотографию, увидим и то, что их связывало.

— Лучше бы догадаться об этом до того, как получим еще один труп, — проворчал Семенович. — Я почти уверен, что четвертой жертвой будет кто-то из тех, с кем эти трое дружили как минимум в детстве.

— Мы опросили всех, кого могли, — напомнил Стрельников. — Фотографию никто не узнал и не знает, кто на ней есть еще. Наверное, могли бы вспомнить родители жертв, но их давно нет в живых.

— У всех троих? — внезапно насторожилась Кристина.

Стрельников удивленно посмотрел на нее.

— Тогда это тоже может быть важно.

— И как минимум, дает нам призрачную возможность составить список потенциальных кандидатов на роль жертвы огня, — добавил Максим. — Пусть никто не узнал фотографию, но мы можем выяснить, кто из тех, с кем они общались в детстве, тоже остался без родителей.

— Это может быть просто совпадением, — усомнился Стрельников.

— Но пока это единственный шанс найти четвертую до того, как ее убьют.

— Я согласен с Максимом, — кивнул Семенович. — Дима, займись этим. Тем более это даст нам шанс выйти и на маньяка. Все три его явно знали. Более того, знали, что он собирается сделать, раз хотели сбежать. Есть вариант, что четвертая тоже знает.

— Если только не сбежала раньше, — хмыкнул Стрельников.

— Тогда ей повезло. Но будем исходить из того, что и она, и маньяк заперты здесь. И наша задача — найти их до того, как они встретятся. — Следователь тяжело поднялся с кресла и посмотрел в первую очередь на Диму как своего подчиненного. — Займись делом. Максим, — он перевел взгляд на Васильева, — тебе поможет по мере сил. А молодой талант пусть ищет свои ритуалы.

Семенович видел, как подпрыгнули вверх брови Васильева, но тот ничего не сказал. Вот и ладненько. Нечего расслабляться, время непростое, помощи ждать неоткуда. Любые руки на вес золота.

Следователь кивнул всем и вышел из дома.

Глава 17

Вокруг только и разговоров было о появившемся маньяке и лесном пожаре, который наконец преградил Главную дорогу и замкнул город в кольцо. Об этом теперь говорили не только дикторы по телевизору, но и люди на улице, одноклассники на переменках и учителя, встречаясь в коридорах школы. И еще неизвестно, что пугало больше: огонь или маньяк. Но если с огнем боролись пожарные и добровольцы, то что делать с маньяком, никто не понимал. Полиция с ним вроде бы тоже боролась, но пока безрезультатно. Не то чтобы пожарные могли похвастаться какими-то успехами…

Женщины теперь старались не ходить одни в темноте, девочек и вовсе всегда провожали отцы и старшие братья. Даже ее отец поддался всеобщей панике и заявил, что теперь будет возить Яну в школу и забирать ее оттуда лично. И, естественно, никаких вечерних прогулок с друзьями.

Все это казалось Яне истерическим бредом, поскольку только Ингу нашли убитой в лесу; и Марину Петровну, и тетю Тамару убили дома, так какой смысл так бояться улицы? Тем более ей было известно больше, чем остальным: она знала и про кусочки снимков, и про версию полиции, что все жертвы выбраны убийцей не случайно. Она даже попыталась возразить отцу, сказав, что ее намеревается провожать Шурка, но тот и слушать ничего не стал. И уж тем более никакого Шурки рядом с ней видеть не хотел. Яна могла бы сбежать с последнего урока, поскольку им была физкультура, но ссориться с отцом не пожелала. Она и так дала ему кучу поводов для недоверия. Как бы то ни было, а Яна его любила и не хотела показывать характер лишний раз. Он теперь так занят этим расследованием, что частенько отлучается из дома, оставляя ее одну. Убегать через окно она больше не рискнет, по крайней мере пока, а вот выпить с Шуркой чаю или посмотреть кино ей никто не мешает. Главное, чуть получше шифроваться и заранее выяснять у отца его планы, чтобы не быть пойманной с поличным, как в прошлый раз.

На уроках ей было скучно, поскольку Алиса все еще оставалась дома. Яна и так просидела с ней все воскресенье, лишь к вечеру вернувшись к себе. Подруга не пришла в нормальное состояние, и Яне иногда даже казалось, что ее не так убивает факт смерти матери, как картина, которую они застали, войдя в квартиру. У нее самой до сих пор перед глазами стояли и этот выжженный на полу круг, и тетя Тамара с мешком на голове, через который как сквозь жуткую маску было видно ее застывшее навсегда лицо, и мертвая розу на ее груди. Стоит только закрыть глаза, и этот образ немедленно всплывает в памяти, как ты ни гони его от себя.

Ввязываться в разговоры одноклассников не хотелось, поэтому Яна сидела за партой молча. Уроки шли своим чередом, и даже Елизавета Николаевна ничего не сказала, хотя Яна ждала от нее какого-нибудь вопроса после субботнего вечера. Сама не знала какого, но чего-то ждала. Но она только справилась о самочувствии Алисы и вернулась к теме урока.

Обсудить было что. На прошлом занятии класс писал контрольную работу, которая всем показалась обалденно сложной. Ребята пыхтели, испуганно смотрели друг на друга, даже пытались переговариваться и подглядывать в учебники, но английский — не физика. Формулу не подсмотришь и что с ней делать не поймешь. Оценки были соответствующие: только Яна получила пять баллов, остальные перебивались с тройки на четверку, было даже несколько двоек, которые Элиза ставила очень редко.

— Не понимаю, что с вами случилось, — выговаривала она. — Я готова была валерьянку пить, когда читала ваши работы.

Элиза говорила строго, и все чувствовали ее недовольство. Сегодня она и выглядела необычно, еще идеальнее и холоднее, чем всегда. Как будто застывшая статуя изо льда, а не живой человек. Яна не знала, чем это вызвано, ведь еще в субботу она была совсем иной, когда забирала их с Алисой. Это не говоря уже про тот вечер, когда они ужинали вместе.

— Тема была сложной, — буркнул с задней парты Ваня.

— Если вы не поняли тему, почему не сказали об этом сразу?

Весь оставшийся урок был посвящен повторному разбору темы, и Яна откровенно заскучала, она-то поняла ее хорошо. Втихаря вытащила телефон и под партой написала Шурке в Вайбер. Он ответил, и между ними завязалась переписка, скрасившая ей остаток урока. Лишь когда прозвенел звонок и Яна наконец оторвалась от телефона, она заметила на себе пристальный взгляд Елизаветы Николаевны. Та явно видела, чем она занимается, но почему-то не сказала ни слова, хотя обычно таких вещей никому не прощала. Причину этого Яна выяснила уже через несколько минут.

Она как раз шла в раздевалку, где девчонки переодевались на урок физкультры, и одновременно продолжала переписываться с Шуркой, поэтому не обратила внимания на пришедшее сообщение. Самой Яне переодеваться было необязательно, только если она хотела поиграть с остальными в волейбол, но с рюкзаком ее в зал не пускали, поэтому его все равно следовало оставить в раздевалке. В их старой школе еще не было отдельных шкафчиков для всех, как это было в школе в Санкт-Петербурге. Вдоль стен небольшого помещения стояли лавочки, над которыми были прибиты крючки вместо вешалок.

Девчонки что-то активно обсуждали, смеялись, стоя группой, но при появлении Яны внезапно смолки и торопливо разошлись. Что-то екнуло внутри, но Яна и на это не обратила внимания.

— Непонятно, с чего Лизка вдруг так разбушевалась, — сменила тему Надя, подмигнув девчонкам, и тогда Яна впервые заподозрила неладное.

— Может, потому что реально плохо написали, — не удержалась она. Почему-то захотелось защитить учительницу, которую обычно все любили и уважали. — Просто так она двойки не ставит.

— Ну конечно! — фыркнула Катя. — Тебе легко говорить, ты-то теперь по английскому всегда будешь в передовиках производства. А если Лизку не заменят по русскому, то еще и там.

Яна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Неужели девчонки как-то узнали, что Элиза ужинала у них? И посчитали, что теперь у Яны из-за этого будет какой-то блат?

— С чего вдруг? — как можно равнодушнее пожала плечами она, сунула телефон в карман, подошла к лавочке и принялась неторопливо раздеваться.

— А то ты не знаешь, — усмехнулась Катя, и Яна боковым зрением заметила, что все одноклассницы замерли и смотрят на них, а некоторые даже подошли ближе, снова сбиваясь в стайку и явно желая какого-то зрелища. Что это будет за зрелище, Яна еще не понимала, но уже подозревала, что оно ей не понравится.

— Не знаю чего? — осторожно спросила она.

Катя рассмеялась, бросив многозначительный взгляд на подружек, и многие из них тоже улыбнулись.

— Твой папаша спит с Лизкой, поэтому тебе пятерки обеспечены!

Теперь это был уже не холодок вдоль позвоночника, а ушат ледяной воды на голову. Если бы Яна была чуть младше, уже бросилась бы на обидчицу с кулаками, но сейчас только сжала челюсти, гневно сверкнув глазами. Значит, девчонки не только узнали об ужине, но еще и додумали то, чего не было!

— Что за бред? Она просто ужинала у нас один раз. Принесла мне конспекты и осталась на ужин. Только и всего.

Девчонки рассмеялись.

— Ну да, конечно, — хмыкнула Катя.

— Покажи ей, — предложила Надя.

Катя вытащила из кармана мобильный телефон, вывела на экран снимок и сунула его Яне под нос. Фотография была не очень хорошего качества, снята как будто издалека, сфокусирована на грязном стекле, а не на том, на чем должна была, но Яна все равно узнала свою кухню. И отца с Элизой тоже разглядела. Оба были без одежды. То, чем они занимались, сомнению не подлежало. Отвратительно, мерзко, неправильно! Как он мог?! С ее учительницей! Козел, а еще ей нотации читал по поводу встреч с парнем, который всего на четыре года старше! А она? Тоже хороша! Праведница чертова. Все-то у нее по расписанию, все по правилам. Интересно, по каким таким правилам она спит с отцами своих учениц? Хоть бы спрятались где-нибудь, хоть бы шторы задернули! На кухне их, конечно, нет, но могли бы и в спальню пойти.

Девчонки молчали, ожидая ее реакции, а в Яне боролись два желания: провалиться сквозь землю и убить отца.

— Откуда это у тебя? — наконец спросила она и сама не узнала свой голос. Как он может звучать настолько спокойно, когда внутри бушует такой ураган эмоций, когда хочется заорать и разметать все вокруг?

— Да буквально пару минут назад на телефон пришло, — пояснила Катя.

— Оно многим пришло, — добавила Надя, и в ее голосе Яна услышала бы даже нечто вроде сочувствия, если бы только была способна сейчас воспринимать такие тонкости. — Ты свой проверь, может, тебе тоже пришло.

Яна сразу вспомнила сообщение, которое так и не успела посмотреть. Почти не понимая того, что делает, как будто это происходит с кем-то другим, она вытащила телефон и включила экран. Возле значка Вайбера светилась единичка. Она даже не стала открывать картинку полностью, уже по превью увидев, что там та же фотография. И снова с того же номера, что и снимки с поляны, где нашли труп Инги Подгородцевой.

Яна отдала Кате ее телефон, схватила рюкзак с учебниками и молча вышла из раздевалки. Девчонки ничего не говорили ей вслед и сами больше не смеялись. Или Яна просто перестала слышать их. Почти не разбирая дороги перед собой, она шла к выходу, стараясь ни о чем не думать. Сейчас она соберет вещи и уедет. Не может она больше жить с ним под одной крышей. И в школу больше ходить не может. Теперь ей эту фотографию будут всю жизнь вспоминать, затравят. Она с таким трудом завоевывала себе место в коллективе, вливаясь в него уже не дитем горьким, когда так просто подружиться со сверстниками, а он все испортил! Отец называется!

Даже если матери она действительно не нужна, уедет к бабушке с дедушкой. Это он не хочет возвращаться в Питер, а ей пофиг. Она не желала оттуда уезжать, за нее все решили. Теперь она сама будет решать, где, с кем и как ей жить!

— Яна!

Она даже дернулась, услышав голос Элизы, но не обернулась, упрямо идя к выходу.

— Яна! Яна постой…

И тогда она не выдержала, развернулась к Элизе, слезы брызнули из глаз, и она закричала:

— Отстаньте от меня! Слышите?! Не хочу вас больше видеть! Никогда не хочу!

Выпалив это, она изо всех сил бросилась к двери, даже забыв куртку в раздевалке.

* * *

Элиза удивленно смотрела вслед Яне, не понимая, какая муха ее укусила. Ладно бы она тоже поставила ей двойку, но нет же, она получила заслуженную пятерку! Впрочем, что-то подсказывало Элизе, что дело не в оценке. В любом случае, она посчитала себя обязанной позвонить отцу Яны и сообщить, что с девочкой что-то не то.

Даже самой себе Элиза не признавалась, что звонить Максиму по этому поводу нет никакого смысла, она же не классный руководитель Яны, да и мало ли с кем и из-за чего могла поругаться девочка. Ей просто хотелось услышать его голос. И, возможно, какие-то признаки того, что он на нее не злится. Конечно же, это было не так. И первые же слова это подтвердили.

— Слушаю, — холодно произнес он в трубку, как будто не знал, кто звонит. Не мог не знать, ведь у него был ее номер.

— Я просто хотела сказать, что Яна ушла из школы, кажется, чем-то расстроенной, — так же без лишних сантиментов сказала Элиза, хотя непослушное сердце колотилось в груди, готовое вот-вот сдать ее дрожью в голосе.

— Куда ушла? У нее же еще один урок.

— Не знаю. Я окликнула ее, она велела отстать от нее, сказала, что не хочет меня видеть. И ушла даже без куртки. Я не знаю, что случилось.

Максим молчал, и Элиза с замиранием сердца слушала его дыхание в трубке.

— Хорошо, я понял, — наконец отозвался он. — Спасибо за звонок.

Он отключился, даже не попрощавшись. А чего, собственно, она ждала после того, что сказала ему? За эти слова Элизе было так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Конечно же, она так не думала. И чем больше вспоминала каждую минуту с ним, тем сильнее понимала, что это было вовсе не обычное напряжение, возникшее между ними. Это было нечто гораздо большее. Взаимная симпатия, влечение, которое однажды могло бы перерасти во что-то значимое. Что-то, что могло бы изменить ее жизнь навсегда. Если бы только она была другой. Не такой, какая есть. Не уродкой, как любил повторять ее муж.

Таких людей, как она, не бывает. Она — ошибка природы, а от ошибок нужно избавляться. И если она хочет жить в обществе, не в тюрьме, не за закрытой дверью лаборатории, ей нужно молчать о своих особенностях, никому не признаваться. Элиза забыла об этом, поддалась чувствам и желаниям, но вспомнила на кухне Максима, когда он разговаривал по телефону, а она ела печенье из банки и совсем не чувствовала вкуса. Ее взгляд был прикован к плечу Максима, на котором ярко алел оставленный ею ожог.

Такого никогда раньше не случалось, даже во время близости с мужчинами она умела контролировать себя и свой огонь, но в тот день что-то пошло не так. То ли она еще не отошла от ночного кошмара и сжиравшего ее огня, то ли Максим действительно вызывал в ней такие эмоции, которые не позволяли себя сдерживать. Она оставила ему ожог и больше всего на свете боялась, что он узнает о ней правду. Что он подумает? Что если будет тоже считать ее ошибкой природы?

«Ты уродка, Элишка. Таким, как ты, не место в нормальном обществе. Так что скажи спасибо, что я до сих пор не сдал тебя на опыты».

Элиза хорошо помнила эти слова и боялась услышать их от Максима. Лучше уйти самой. Порвать зарождающиеся отношения и больше никогда к нему не приближаться. Он переживет, не маленький. И она переживет, ведь еще и не такое переживала. Только почему же сейчас так больно, что каждый вдох грозит разорвать ее изнутри, а холодный тон ранит сильнее огня?

— Елизавета Николаевна? — еще один холодный тон, тот, который никогда ее не трогал, вывел из забытья. Элиза оглянулась. За спиной стояла Колченогая, и взгляд ее не предвещал ничего хорошего. — Зайдите ко мне.

Элиза спрятала телефон в карман пиджака и шагнула вслед за завучем к кабинету. Она не представляла, чем еще может добить ее этот день.

Осознание катастрофы пришло тогда, когда завуч положила перед ней на стол телефон с выведенной на экран фотографией. Элиза молча смотрела на снимок и почему-то не испытывала никаких эмоций. Все внутри словно замерло, замерзло, покрылось инеем от того самого тона. Не Колченогой.

— Что это такое? — плохо скрываемую ярость в голосе Людмилы Арсентьевны сложно было не заметить.

— Очевидно, это я, — ровно ответила Элиза. — С мужчиной.

Ярость больше скрываться не пыталась.

— Каким образом эту фотографию сегодня получила половина школы?! — заорала завуч.

— Не имею ни малейшего представления. Вы же понимаете, что снимала не я. Я была занята в тот момент. И рассылать подобные снимки не стала бы.

Элиза не знала, какого ответа ждала от нее Колченогая. Что бы она ни сказала, было понятно, что это ее последний день в школе. Как минимум, на ближайшее время. Уволят ли совсем или отстранят на время — ее ответы ничего не изменят. Произошло бы это в большом городе, возможно, последствий и удалось бы избежать, но не здесь, не в этом богом забытом городишке, где каждый человек на виду, где любую ошибку, любой проступок помнят и обсуждают еще несколько месяцев.

Хотя, почему ошибку? Кто и когда решил, что учителя не люди? Что они не имеют права на личную жизнь? Почему им запрещено выкладывать в сеть фотографии в купальниках, отдыхать в клубах и спать с мужчинами? Они размножаются от святого духа? Детей находят в капусте?

В самом факте близости двух взрослых разнополых людей не было ничего преступного, но эту дурацкую фотографию помнить будут долго.

Зато теперь понятно, на что так разозлилась Яна.

Колченогая еще что-то говорила, но Элиза уже не слушала. Какая разница? Все и так ясно.

— Я могу идти? — наконец прервала она завуча.

Та захлопнула рот, а затем шумно выдохнула.

— Убирайтесь, — просипела она, словно силы закончились на гневной тираде. — И не появляйтесь в школе, пока мы не решим, что с вами делать!

Элиза молча поднялась и вышла за дверь. Внутри было какое-то странное спокойствие, даже привычный огонь словно затаился, спрятался в укромном уголке, чтобы нанести удар в самый неподходящий период.

Уехать бы. Уехать бы из этого городка куда-нибудь. Подальше от Максима, который может обо всем догадаться, от Колченогой, которая только и ждала повода выгнать ее, от Тамары, которая однажды привезла ее сюда. Впрочем, от Тамары она уже избавлена.

Звонок телефона застал ее по дороге домой. На улице было пусто: рабочий день в разгаре, а те, кто не работает, предпочитали сидеть дома перед телевизором, жадно ловя каждое слово о последних событиях. Слишком много тревог для сонного городка, все как на пороховой бочке, каждая искра может спровоцировать взрыв.

Элиза остановилась посреди пустого тротуара, вытащила из сумочки телефон. Катя. Странно. Подруга никогда не звонила ей среди дня. Пожалуй, Элиза даже не удивилась бы, если бы узнала, что эту чертову фотографию разослали не только половине школы, но и вообще половине Лесного.

— Элиза? — встревоженно спросила подруга. — Ты можешь приехать?

— Приехать? Куда? — не поняла та. Не по поводу фотографии — уже хорошо.

— К Вике.

Неясная тревога вспыхнула где-то глубоко внутри.

— Что-то случилось?

— Похоже, да, но я не понимаю, что именно. Она позвонила мне, плакала, говорила, что скоро умрет. А я на работе, попробую отпроситься, но не уверена, что получится быстро.

Элиза пообещала, что скоро будет. Очень удачно ее выгнали из школы. Было бы смешно, если бы не было так грустно.

От школы до дома Вики было довольно далеко. Такси поймать не удалось, а городского общественного транспорта в Лесном отродясь не существовало. Из одного конца города в другой можно было доехать на автобусе, который шел в Алексеевск, но и тот ходил только два раза в день, а сейчас, в связи с пожаром, и его отменили. Идти домой за машиной, чтобы потом на ней доехать до Вики, показалось Элизе глупым. Она выиграет в лучшем случае несколько минут.

Катя еще не пришла, а на стук в дверь Вика долго не открывала. Элиза стучала громко, звала подругу, уже начала всерьез беспокоиться, когда за дверью наконец послышались невнятные тяжелые шорохи, а затем на пороге показалась Вика. Она была мертвецки пьяна.

— Вика? — удивленно вздернула брови Элиза, глядя на шатающуюся, держащуюся за косяк двери подругу. Такой Вику она не видела никогда. — Что случилось?

Вика с трудом подняла голову, долго пыталась поймать Элизу в фокус, а когда наконец сделала это, внезапно повалилась вперед, обхватывая ту руками.

— Элизка! — она пьяно зарыдала. — Ты…

Наверное, Элиза не удержала бы ее, пьяные люди почему-то начинают весить вдвое больше обычного, и хрупкая Вика казалась огромным мешком с песком, но ей на помощь как раз подоспела Катя. Вдвоем они кое-как втащили Вику в квартиру, уложили на диван и удивленно переглянулись.

— Что происходит? — непонимающе спросила Катя.

Элиза только пожала плечами.

— Чтобы это узнать, нужно привести ее в чувство.

Приведение Вики в чувство заняло много времени. Они обливали ее холодной водой, поили горячим сладким чаем, растирали руки и лоб, но Вика почти не реагировала на раздражители. Наконец, когда обе вспотели и почти потеряли надежду, а в воздухе витала невысказанная мысль вызвать «скорую помощь», Вика открыла глаза. Она села на диване, обхватила себя руками, поскольку одежда на ней была насквозь мокрой, а через распахнутое настежь окно в комнату врывался ледяной ветер, и снова громко разрыдалась.

— Вы не понимаете, — твердила Вика сквозь пьяные рыдания. — Я следующая.

— Следующая в чем? — недоумевала Катя, подставляя подруге новую порцию чая.

— Меня убьют следующую.

— Что за глупости!

— Маринка, Инка, теперь Тамара… Я сказала следователю, что не узнала фотографию, но сейчас я вспомнила ее! Я следующая!

— Причем тут ты?

Элиза села на диван рядом с подругой и осторожно обняла ту за плечи.

— Они вчетвером дружили: Милка, Тамара, Марина и Инка. А Инка за мной присматривала, вот я вечно в их компании и тусовалась, — начала Вика. — У нас даже клички были специальные, только для своих. Милка — Стрекоза, Тамара — Веста, Марина — Пончик, Инка — Рыжая, а я — Мелкая. И вот теперь они все мертвы, а я — следующая.

— Глупости! — уверенно заявила Катя. — Ни о какой Милке по новостям не говорили. Элиза, скажи ей!

Элиза промолчала. Она вспомнила разговор в учительской несколько дней назад. Тогда тоже упоминали некую Милку, которую якобы обвинили в поджоге дома и посадили в тюрьму. Кажется, старый трудовик говорил, будто бы она погибла. Значит, четверо из пяти подружек детства мертвы. Тогда Вика на самом деле может быть следующей. Но почему? Кто мог желать им смерти?

— Это Бледная Моль, — всхлипнула Вика, и Элиза догадалась, что задала вопрос вслух.

— Кто? — Катя села по другую сторону подруги.

— Бледная Моль. — Вика высморкалась в салфетку, поданную ей Элизой, и, казалось, немного протрезвела. По крайней мере, голос ее теперь звучал не так истерично, а взгляд казался осмысленным. — Однажды Милка откуда-то принесла старую книгу, — начала она. — Якобы колдовскую. Я была еще маленькой, плохо помню подробности, а девчонки предпочитали никогда об этом не вспоминать. Милка предложила провести какой-то ритуал. Для этого мы забрались на старый чердак, где частенько проводили время. Но нам был нужен шестой человек, и Тамара привела девочку, которая жила в том доме. Я тогда еще не знала… — Вика осеклась, снова высморкалась, а затем продолжила тише. — Не знала, что это дочь моего отца.

Элиза вздрогнула, вспомнив свои недавние подозрения относительно себя и Вики.

— И что случилось? — севшим голосом спросила она.

— Во время ритуала что-то пошло не так, начался пожар, — всхлипнула Вика. — Мы убежали, а она осталась. Говорили, что родители пытались вытащить ее с чердака, но дом сгорел очень быстро. Они все погибли.

В комнате повисла полная тишина. Элиза чувствовала на себе взгляд Кати, но почему-то не могла посмотреть на нее. С трудом удавалось удерживать себя в том странном оцепенении, граничащим с патологическим спокойствием, в котором она пребывала уже несколько часов. Элиза понимала, что Вика говорит нечто очень важное, но подумать об этом ей лучше дома. Одной. Не сейчас.

— И ты хочешь сказать, что теперь всех, кто был на том чердаке, убивает эта девочка? — услышала она голос Кати. — Погибшая?

Вика кивнула.

— Она мстит нам. Я точно знаю. Убила всех, оставила меня на закуску. Мы же сестры. Возможно, хотела, чтобы я догадалась обо всем.

Элиза все-таки посмотрела на Катю.

«Она бредит», — одними губами прошептала та, а затем обняла Вику и принялась гладить ее по волосам, чуть покачивая, как младенца.

— Викуль, так не бывает. Мертвые не могут мстить.

— Могут! — взвизгнула Вика, и Элизе тоже пришлось обнять ее.

— Тише, тише, — шептала Катя, осторожно укладывая Вику на диван. Та поддавалась с трудом.

— Тамара всегда говорила, что мы должны держаться вместе, что нам лучше жить рядом, — бормотала Вика. — А вот чем это кончилось. Жили бы мы в разных местах, нас было бы труднее достать. А так мы все здесь как мишени. Инка хотела уехать сама и Марину увезти. Тамара не позволила. А теперь я даже уехать не могу… Она доберется до меня… Убьет. За то, что не спасли ее…

Голос ее становился все тише, а слова — неразборчивее, и наконец она совсем замолчала. Катя и Элиза тоже молчали.

— Надо укрыть ее, — наконец сказала Элиза, направляясь в спальню за пледом.

Она понимала, что Катя непременно захочет обсудить услышанное, но не была к этому готова. Сначала нужно подумать. Одно ясно — она не может быть сестрой Вики, но какое-то отношение ко всему, что произошло много лет назад, наверняка имеет. Не оттуда ли этот ненавистный огонь? Да, она — ошибка природы, но природа не ошибается просто так. Что-то должно было произойти, чтобы она стала уродкой. И теперь у нее, кажется, появился шанс это узнать.

* * *

Звонок Элизы заставил Максима волноваться. Утром Яна выглядела совершенно нормальной. Немного расстроенной произошедшими событиями, но даже не напуганной. Долго не соглашалась, чтобы он отвез ее в школу и уж тем более — чтобы забрал. Последним уроком у нее была физкультура, на которую она ходила не всегда, но сегодня собиралась пойти, даже форму взяла. Если бы она изначально хотела сбежать с урока, чтобы, например, встретиться с Шуркой, она не стала бы грубить Элизе. Яна, как выяснилось, периодически ему врала, но делала это более ювелирно. Что такого могло произойти за одно утро, чтобы дочь вела себя подобным образом? Он надеялся только, что она направилась домой. Несколько раз набирал ее номер, но она не отвечала.

Сам Максим все утро изучал добытую информацию, которая имела мало отношения к расследуемым убийствам, зато непосредственно касалась Элизы. Убийствами занимаются Первушин и Дима, Кристина изучает свои книги, и он решил, что может себе позволить немного отвлечься.

Еще вчера Яна подтвердила, что Элиза живет не просто по соседству, а в той самой квартире, которая принадлежала покойной Тамаре Самойловой. Максим поднял кое-какие документы и выяснил, что квартиру эту Тамара купила около полутора лет назад, примерно за два месяца до переезда Элизы в Лесной. Раньше ее хозяевами была пожилая пара, которую дети забрали к себе в Алексеевск. Сколько Максим ни искал, а никаких ниточек, связывающих этих людей с Элизой, не нашел. Более того, по телефону они заверили, что никакой Елизаветы Новаковой знать не знают и фамилию такую не слышали. Правда, очень скоро Максим выяснил, что фамилию эту Элиза носит всего-то несколько лет.

Новость о ее замужестве походила на удар обухом по голове. В тот момент Максим даже порадовался, что на их вероятных отношениях уже поставлен крест. Однако лед из голоса, когда она позвонила, все равно убрать не смог. Элиза ведь не просто была замужем. Элиза продолжала быть замужем в этот самый момент.

Зато удалось узнать, что именно связывает ее с этим городом, ведь легенда о том, что здесь жила бабушка, от которой ей и досталась квартира, развалилась как карточный домик. Бабушка действительно здесь жила, но ничего оставить после себя не могла по той причине, что квартира ее сгорела двадцать два года назад. И жили в той квартире вовсе не родители Элизы, а брат ее матери со своей семьей. И он, и его жена, и дочь, на год старше Элизы, погибли во время пожара. Максим попросил Диму по дружбе раздобыть ему материалы того пожара, но Дима пока не звонил. Семья Элизы в тот момент жила в другом городе, а затем и вовсе переехала в Чехию. Хоть в этом она не врала.

Максим как раз раздумывал, по каким бы каналам узнать что-нибудь о заграничной жизни Элизы, о ее родителях и муже, когда она и позвонила. И вот теперь ему стало не до документов, найти бы дочь.

Яна ворвалась в дом ураганным ветром, даже голову не повернула в его сторону, когда он окликнул ее. Пролетела мимо, громко хлопнула дверью своей комнаты. Максим отодвинул в сторону ноутбук и медленно поднялся из-за стола. Очевидно, Яна зла не только на Элизу, но и на него. Это наводило на определенные мысли и заставляло что-то мерзкое ворочаться в груди.

Он прошел следом за дочерью в ее комнату и удивленно остановился на пороге. Яна вытащила из-под кровати старый чемодан, с которым пять лет назад прилетела в Алексеевск, открыла его и принялась хаотично сбрасывать в него вещи из шкафа. Как в плохом фильме, только в них обычно таким образом заявляют о своем уходе жены и подружки, а не пятнадцатилетние дочери.

— Уйди, — буркнула она, снова не посмотрев на него.

— Могу я узнать, куда ты собираешься? — Максим привалился плечом к косяку двери, глядя на эту сцену.

— К бабушке с дедушкой.

— До каникул еще далеко.

— А я насовсем!

Его брови удивленно взлетели вверх.

— По какой причине ты так резко передумала жить со мной?

Насмешливый тон вывел Яну из себя, и она резко обернулась. Максим увидел слезы в ее глазах и почти откровенную ненависть во взгляде.

— Потому что ты спишь с Лизкой!

Огромная мерзкая жаба, до этого сжимавшая его сердце в плохом предчувствии, сорвалась и рухнула в живот. Стало еще неприятнее.

— Во-первых, она не Лизка, — холодно заметил Максим, заставляя себя не менять положение тела, хотя страшно хотелось выпрямиться и возвыситься над дочерью. — Для меня она — Элиза, для тебя — Елизавета Николаевна. А во-вторых, я не понимаю твоего возмущения. Да, я с ней сплю. — Глупо было отрицать очевидное. Раз Яна об этом сказала, значит, знает наверняка. На простые догадки и сплетни она бы так не реагировала. — Мы оба взрослые свободные люди, имеем право встречаться.

Почти не соврал. Он-то точно свободен. В голове тут же возник холодный голос Элизы:

«Мы не встречаемся, не влюблены друг в друга. Это был просто секс».

Максим едва удержался от гримасы. Незачем Яне знать такие подробности, пусть думает, что это было хотя бы по взаимной симпатии. Девочки ее возраста должны считать, что секс — это логичное продолжение любви, а не две параллельные реальности. Он никогда не обсуждал с ней настолько интимные вопросы. Сначала казалось, что она еще маленькая, потом никак не мог себя заставить. Быть отцом-одиночкой девочки сложно, частенько хочется спрятать голову в песок, но иногда приходится расплачиваться за свою трусость.

— Могли бы встречаться где-нибудь, где вас никто не видит, — съязвила Яна. — Как мне теперь ходить в школу, когда все об этом знают? Ты же знаешь наш город, любая сплетня здесь будет год обсуждаться. Меня сегодня уже попрекнули пятеркой по английскому, а дальше будет только хуже!

Жаба невероятно выросла в размерах. Все? Максим только сейчас задался вопросом, откуда и Яна-то знает, но все?..

— Откуда об этом все знают?

— Сегодня половине класса пришла фотка на Вайбер.

— Покажи.

Яна вытащила телефон и протянула ему.

— А если фотка пришла не только ученикам, но и учителям, то зуб даю, что Лиз… Элизу уже уволили. Колченогая училкам такого не прощает, — добавила Яна, и Максиму показалось, что в ее голосе наряду со злорадством послышалось и сочувствие.

Он со странным ощущением включил телефон и открыл Галерею. Нужный снимок был первым. Снято явно с улицы, камера сфокусировалась на грязном стекле, которое он еще не успел помыть на зиму, поэтому фигуры были расплывчатыми, но узнаваемыми. Лица тоже просматривались. Окно кухни выходило во двор, значит, «фотограф» прятался в кустах сирени. Черт возьми, как он не заметил, что их снимают! Внутренний голос подсказывал, что если бы его сфотографировали от двери на кухне, он бы все равно не заметил, не то что через окно, но все равно злился на себя. Одна слабость — и столько проблем. Ладно бы еще у них с Элизой было какое-то будущее, хотя бы надежда на него. Так нет же, на пустом месте…

Однако кое-что привлекло внимание Максима гораздо больше самого содержимого снимка.

— Кто это прислал? — напряженно спросил он. — Тот же номер, что и фотографии из леса?

— Ага, — Яна кивнула, и Максим почувствовал на себе ее полный любопытства взгляд. Если она еще и злилась на него, то интерес сейчас явно перевешивал. — Это же маньяк, да? А как ты догадался?

— Уголок снова прикрыт пальцем, — пояснил Максим, все еще задумчиво глядя на экран телефона.

— Да ладно?

Яна шагнула к нему, желая снова взглянуть на фотографию, но Максим ловко отвернул от нее экран. Глупо, конечно, она уже все видела, но он не хотел, чтобы смотрела еще. Как бы он ни изображал из себя невозмутимость, а все равно было неловко.

— Кстати, — Максим посмотрел на дочь и нахмурился, — в этом телефоне стоит другая симка, а значит, и другой номер. Кому ты его давала?

— Да много кому, — пожала плечами Яна.

— Значит, я сейчас скину себе фотографию, а ты будь добра сядь и составь список всех, кому дала новый номер.

Яна посмотрела на раскрытый чемодан, а затем снова повернулась к Максиму.

— Я, между прочим, уезжаю, если ты забыл.

По ее тону Максим понял, что она уже совсем не злится, говорит это просто из упрямства. Все же она пошла не только в Варю, но и в него: упрямая, но отходит быстро. Он усмехнулся.

— Город в оцеплении, уехать тебе все равно не удастся. Так что помоги следствию.

Яна сложила руки на груди и вздернула подбородок.

— Только если следствие за обедом поделится со мной информацией.

— Интриганка.

— Вся в отца.

Максим ничего не ответил, молча спрятал телефон в карман, но, уже выходя из комнаты, заметил, как по губам дочери скользнула улыбка. Конечно, Яна разозлилась на него в первый момент. Он почти не сомневался в том, что тоже разозлился бы на ее месте. Это не Питер, где мало кого волнует, как ты одет, что делаешь по вечерам и с кем пьешь кофе по утрам. Здесь каждый человек на виду. Но трезвый ум взял верх. Яна прекрасно понимает, что многое будет зависеть от того, как она себя поведет: будет реагировать на смешки и подколки — будут дразнить и попрекать оценками, даст понять, что ее не задевает, — отстанут. Если только еще останется кому завышать ей оценки.

Мерзкая жаба внутри превратилась в тонкую иголку и неприятно кольнула от мысли, какие последствия ждут Элизу. Учителей увольняют и за меньшее, а школа в Лесном одна. Если она потеряет работу, ей, вполне возможно, придется отсюда уехать. А этого почему-то не хотелось, несмотря ни на что.

Еще вопрос: какую цель преследовал маньяк, рассылая эти фотографии? Против кого акт?

Яна? Вряд ли. Девочка попсиховала и успокоилась. Не успокоилась бы сама, Максим нашел бы способ решить эту проблему. Он? И что плохого ему сделает эта фотография? Да пусть хоть плакат на площади повесят, ему ни холодно, ни жарко. Он никому ничего не должен, может делать, что хочет. Ну даже если покосятся на него пару месяцев, пообсуждают за спиной — да и пусть. Мужчины, может, еще и позавидуют. Элиза молодая, красивая, недоступная. Небось не один провожал ее взглядом.

Пожалуй, больше всего пострадала как раз Элиза. Это ее могут уволить, а если и не уволят, не пожелав остаться сразу без двух учителей, то нервов потреплют. Максим не раз слышал о суровых нравах школьной администрации. Но если целью маньяка была Элиза, то почему? Какое отношение она имеет ко всему происходящему? Она не была близко знакома ни с одной из жертв, хоть с каждой ее и связывала тонкая, почти призрачная ниточка. Даже Тамара могла просто сдавать ей квартиру. Если захотеть, такие ниточки можно найти у каждого в этом крохотном городке, где все друг друга знают. В то время, когда была сделана фотография, куски которой маньяк оставляет на жертвах, Элиза здесь даже не жила. А если и приезжала в гости к двоюродной сестре, то едва ли могла попасть в общую компанию с убитыми. Им ведь на тот момент было уже двенадцать-пятнадцать лет, а ей хорошо если пять.

Или все-таки это для него? Фотография мертвой Инги, скорее всего, была попыткой поиграть с полицией. Надо заметить, удачной, поскольку с тех пор маньяк убил еще одну женщину, а полиция так и не смогла его найти. Возможно, убийца счел Максима полицейским и решил показать, что он гораздо ближе, чем они думают.

Или для Яны? Ведь первую фотографию он разослал как раз подросткам, которые и нашли труп Инги. И сейчас еще неизвестно кто, кроме детей, получил снимок и получил ли вообще.

Если на первый взгляд самой логичной жертвой этого «розыгрыша» казалась Элиза, то на второй — она была уже наименее вероятной.

Глава 18

Утро началось рано, задолго до рассвета. Который, к слову, так и не наступил из-за плотно затянувших небо туч. Никто уже и не надеялся, что они прольются дождем, но Максим, проснувшись, все равно открыл окно и втянул носом воздух. Дождем даже не пахло, а еще вчера буйно цветущий куст сирени не просто сбросил все гроздья, но и вообще выглядел засохшим. Максим протянул руку и коснулся ближайшей ветки. Та с надрывным хрустом треснула и осталась в ладони. Куст был мертв. Еще немного в таком темпе — и он совсем перестанет удивляться капризам природы в этом городе.

А разбудил его в такую рань — начало седьмого — тот самый профессор из Санкт-Петербурга. Денис Дмитриевич Валентеев всегда был жаворонком, а под старость, видимо, еще и бессонницей начал мучиться. Ничем иным Максим не мог объяснить такой ранний звонок. Профессор интересовался, как продвигается расследование и пригодилась ли помощь его аспирантки.

— Она девочка очень способная, — усмехался он. — Всю себя работе отдает, ни мужа, ни детей до сих пор не завела. Бывает, ночи напролет в библиотеке проводит.

На взгляд Максима, аспирантке Кристине переживать о муже и детях было еще рано, можно и над карьерой потрудиться, но какое он имел право размышлять на такие темы, если сам женился в двадцать?

После звонка Дениса Дмитриевича неожиданно заявился в гости Дима. Правда, надолго задерживаться не стал. Он возвращался с какого-то вызова и заодно закинул Максиму папку с делом о пожаре двадцатилетней давности, которую выпросил у следователя. Первушин то дело не вел, он тогда еще не жил в Лесном, но папку из архива достал. И, по словам Димы, даже не стал спрашивать, зачем она ему.

— У него на сегодняшнее утро аудиенция у мэра назначена, — делился сплетнями Дима, залпом глотая горячий чай. — Он злой как черт.

Отправив сначала Диму на работу, а затем и Яну в школу, Максим взял папку и поудобнее устроился с ней на диване. Он предлагал Яне остаться на пару дней дома, даже обещал написать записку классному руководителю, но та, гордо вскинув голову, заявила, что ей плевать на все, что могут сказать одноклассники. Забавно было это слышать после вчерашней истерики.

Папка оказалась тоненькой, поскольку и расследовать там было нечего. Пожар начался на чердаке старого деревянного дома июльским вечером 1995-го года. Прохожие заметили черный дым и вызвали пожарных. Огонь распространялся очень быстро, к моменту приезда бригады им был охвачен уже весь второй этаж. Почти все жильцы успели покинуть квартиры, погибла лишь одна пара — тот самый дядя Элизы и его жена. Их тела нашли на чердаке. По заключению следователя, они побежали туда за дочерью. Но что особенно удивило Максима: девочка осталась жива. По крайней мере, из огня ее вынесли с еще бьющимся сердцем, но с тяжелейшими ожогами. Класть в местную больницу не стали, сразу увезли в Алексеевск. Если Максим что-то и понимал в медицине, то едва ли ребенок с такими травмами выжил. Скорее всего, и до больницы ее не довезли. Однако даже не это было самым странным. На строчку с именем девочки Максим смотрел несколько долгих секунд, складывая в голове рассыпающуюся на мелкие кусочки картинку — Елизавета Сергеевна Соколова. Каковы шансы, что в одной семье брат и сестра назвали дочерей одним именем? Нет, бывают, конечно, странные люди, но все же такого обычно избегают. Мелькнула мысль, что девочка каким-то образом выжила, и сестра Соколова забрала ее к себе, удочерила и дала отчество своего мужа, но, во-первых, в таком случае ей сейчас было бы почти двадцать восемь лет, а Элизе всего двадцать шесть, а во-вторых, на ее теле остались бы огромные уродливые шрамы от ожогов. Современная пластическая медицина способна творить чудеса, но не до такой же степени. И если с возрастом еще можно что-то придумать, то обнаженной Элизу он видел и был уверен, что ни единого, даже самого скромного, шрама на ее теле нет.

Пока он изучал папку с делом, отозвался и старый питерский знакомый, на которого Максим вышел вчера. Тот имел кое-какие связи, позволяющие выяснить, что стало и стало ли вообще с родителями Элизы и ее мужем. Оказалось, родители погибли несколько лет назад под лавиной, а муж отбывает наказание в одной из чешских тюрем за кражу. Черт с ним, с мужем, а вот весть о гибели родителей Максима взволновала. Если предположить, что это все же та самая Елизавета, каким-то чудом выжившая и избавившаяся от шрамов, какова вероятность, что она тоже есть на той фотографии? Снимок очень темный, но если включить фантазию, можно подумать, что он сделан на чердаке: позади девичьих фигурок просматриваются покатые деревянные балки. Могли ли более взрослые девчонки взять в свою компанию пятилетку? Что если выжженный круг, в котором маньяк оставляет жертв, намекает на тот самый пожар?

В поджоге обвинили шестнадцатилетнюю Людмилу Баринову, но что если она была там не одна? Просто остальные были младше, не достигли возраста уголовной ответственности и вышли сухими из воды?

Максим потянулся к телефону, чтобы набрать Диму и попросить выяснить подробности о Бариновой, где она сейчас и чем занимается, но не успел: Дима позвонил ему первым. Сообщение о том, что в лесу найден женский труп, заставило сердце оборваться и с громким уханьем упасть вниз. Элиза?.. Или Людмила?.. Или кто-то третий?

Они не успели. Опоздали, и цена их опоздания — человеческая жизнь. Стихия Огня нашла свою жертву.

— Кто это? — глухо спросил Максим.

— Пока без понятия, — отозвался Дима. — Только что позвонили пожарные, я так понял, труп где-то совсем рядом с линией огня, нужно торопиться, пока мы еще можем к нему добраться.

Конечно же, где еще будет жертва огня, как не в горящем лесу? Только бы не Элиза! Только бы он ошибся в своих предположениях!

— Выезжаю, — коротко бросил Максим. — Тебя подобрать?

— Я сам, Ирку жду. Семеныч еще у мэра, будет позже. Кристину подбери лучше.

За то время, что Максиму понадобилось, чтобы доехать до единственной в городке гостиницы, Кристина успела собраться и ждала его у входа. С завязанными наспех волосами и без макияжа она выглядела еще моложе, чем раньше. Куда ей муж и дети, о которых так переживал профессор?

В лесу было жарко во всех смыслах этого слова. Огонь бушевал не на шутку, еще сильнее приблизившись к городу; пожарные и добровольцы вынуждены были отступать. По Главной дороге они доехали до затора, а там один из пожарных показал им место обнаружения трупа. Дима и Ирина явились сразу за ними, поэтому ждать не пришлось. Женщину нашли недалеко, и дальше они пошли — почти побежали — без машин. Не хватало только застрять.

Рядом с тем местом, где пожарные обнаружили труп, огонь полыхал вовсю. Всполохи пламени лизали деревья и готовы были вот-вот захватить место преступления. Жар стоял такой, что футболка моментально прилипла к телу, а по лбу и затылку покатились капельки пота. Или это от волнения?

— Некогда осматриваться, — закричал Дима, когда они только подбегали к месту. — Грузите труп и уезжаем.

— Я сделаю хотя бы пару снимков! — заявила Ирина, снимая с шеи небольшой фотоаппарат.

Максим первым делом бросился к трупу и не сдержал облегченного выдоха: это не Элиза. Женщина тоже была молодой, явно младше предыдущих жертв, хотя та же Тамара вовсе не выглядела на свои годы. На вид погибшей было около тридцати или чуть меньше, темные волосы перепачканы землей и сажей, бледное лицо с широко распахнутыми глазами казалось незнакомым. На шее жертвы синела яркая полоса, выдавая причину смерти: ее задушили каким-то тонким шнурком или чем-то похожим.

Ирина быстро сфотографировала труп и начала беспорядочно снимать все вокруг, пока группа пожарных пыталась выбить им несколько лишних минут. Дима и Максим торопливо грузили тело в обычный мусорный мешок, который нашелся у кого-то из пожарных. Патологоанатом еще не приехал, но ждать его было некогда: огонь вот-вот уничтожит место преступления.

— Молодая какая! — крикнула Ирина, стараясь перекричать треск погибающих деревьев.

— Одна из соседок Подгородцевой, что жила рядом с ней в девяностые, сказала, что Инга присматривала за маленькой девчонкой, — отозвался Дима. — Я не успел навести справки. Возможно, это она.

Максим замер и посмотрел на друга. Его слова неприятно царапнули сознание, как будто что-то такое он уже слышал. Кто-то говорил ему о том, что у Инги была маленькая воспитанница. Кто же?..

— Все, ребята, уходите! — внезапно крикнул один из пожарных.

— Уходим! — тут же скомандовал Дима.

Думать о воспитаннице Инги стало некогда. Максим подхватил мешок с одной стороны, Дима — с другой, и вдвоем они потащили неподвижное тело в сторону дороги. Ирина и Кристина бежали рядом. Кристина поддерживала хлипкий мешок сбоку, а Ирина продолжала нажимать на кнопку фотоаппарата. Максим слышал, как в кармане джинсов зазвонил и завибрировал телефон, но отвлекаться на него было не с руки. Потом ответит. Позади них с искрами и диким грохотом повалилось старое дерево. Это придало всем скорости, и они еще быстрее побежали к машине. А телефон все звонил и звонил.

«Я была намного младше, но Инка за мной часто присматривала по-соседски, брала с собой».

Слова всплыли в памяти неожиданно, заставив Максима вздрогнуть и споткнуться. Он едва не выронил мешок, вовремя ухватив его покрепче.

Чьи это были слова? Голос звучал странно, чуть искаженно, как будто по телефону. Да, точно! Он слышал этот голос только по телефону, никогда не видел его обладательницу лично, поэтому и не узнал сейчас.

— Архипова! — тяжело выдохнул он, стараясь больше не сбиваться с шага.

— Что? — не понял Дима.

— Виктория Архипова, — повторил Максим. — Это за ней Инга присматривала в детстве. Она мне как-то сказала об этом.

Дима коротко, но емко выругался, и Максим был с ним согласен. Они действовали слишком медленно. В том, что в мусорном мешке сейчас лежит тело, возможно, заочно знакомой обоим Виктории — их вина. Кристина и Ирина промолчали. Да и что тут скажешь?

Наконец они добрались до машины и осторожно опустили мешок на землю. Теперь спешить было некуда. Оба чувствовали вину перед погибшей девушкой и неосознанно старались обращаться с ней аккуратнее, хотя ей теперь было все равно. Вдалеке показался автомобиль Кости Степанова, и они негласно решили подождать его. Да и не грузить же тело в непредназначенный для этого багажник. Дима стащил с себя промокшую от пота и покрывшуюся сажей и пеплом куртку, достал из кармана сигарету и нервно прикурил. Кристина и Ирина неловко переминались с ноги на ногу, глядя на приближающуюся машину, а Максим наконец вспомнил о телефоне, который давно уже перестал звонить. Он вытащил его из кармана и зажег дисплей. Звонила Элиза. Элиза, которая тоже дружила с Викторией. Палец замер над зеленой кнопкой, так и не нажав на нее. Если это Архипова, не стоит Элизе узнавать о смерти лучшей подруги по телефону. Он переступит через себя и скажет ей лично.

Автомобиль Кости Степанова остановился чуть поодаль, патологоанатом вышел из него, тоже с сигаретой в зубах. Медленно, словно нехотя, направился к ним.

— Я боюсь, ты опоздал, — мрачно заявил ему Дима. — Самое интересное пропустил, теперь уже в морге будешь ею заниматься.

— Ну пардон, — проворчал Костя, — я был в больнице. Там за утро четыре трупа, месячную норму сделали. Пока всех принял, даже документы не оформил еще. Не город, а черт знает что. — Он шумно, как-то зло затянулся, как будто сигарета была лично виновата в незадавшемся утре. — Шурку оставил доделывать все и вскрытия готовить. А у вас что? Известно уже, кого грохнули на этот раз?

— Мы пока только предполагаем, — отозвался Максим. — Подруга Подгородцевой, Виктория Архипова.

Сигарета выпала из пальцев Кости, и он ошалело уставился на Максима, а затем, оттолкнув его, бросился к машине.

— Вика!

— Черт, — протянул рядом Дима и, поймав недоуменный взгляд Максима, пояснил: — Подружку Кости зовут Вика. Я никогда ее не видел, Костя у нас товарищ не компанейский, но пару раз слышал, как он называл ее Викой по телефону.

Максим оглянулся, чувствуя еще большую вину перед девушкой. Костя упал рядом с мешком на колени, голыми руками разорвал его. Когда в нем показалось мертвенно-бледное, перемазанное землей лицо погибшей, он выдохнул и тяжело сел на землю.

— Это не Вика.

— Ты уверен? — уточнил Дима.

— Свою девушку я узнаю! — рявкнул Костя. — Это не она. Тем более эта мертва уже пару дней, а с Викой я вчера разговаривал.

Костя тактично умолчал о том, что обещал Вике приехать на ужин, но затем променял ее на бутылку коньяка. Позавчера же вместе ужинали, сколько можно? Ей дай волю, так не успеешь оглянуться, как она уже живет у тебя. Нет уж, Вику нужно уверенно держать на расстоянии, все равно она никуда от него не денется.

— Что еще можешь сказать по трупу? — спросил Дима.

Костя несколько минут торопливо осматривал тело, насколько это позволял мешок, а затем сказал:

— Скорее всего ее задушили, на шее полоса как от тонкого шнура.

— Это немного не сходится с твоим предположением об огне, не так ли? — Максим посмотрел на Кристину.

Та выглядела растерянной, как будто несколько последних минут и сама уже об этом думала. На выручку ей пришел Дима:

— Если бы пожарные не нашли труп, он бы сгорел в огне.

— Да, но она должна была умереть от огня, — согласилась с Максимом Ирина. — То есть по логике, ее должны были привязать к дереву живую и дать огню доделать начатое.

— Но здесь пожарные везде, велик был риск, что они найдут девушку раньше, особенно если она орать станет.

— Мне кажется, тут имеет важное значение, насколько убийца верит в ритуал, — вступила наконец Кристина. — Если это лишь антураж, то он вполне мог задушить ее и оставить огню уже мертвое тело, но если ритуал для него важен, то тогда это не четвертая жертва, а обычное совпадение.

— Не верю я в такие совпадения, — проворчал Дима, как никогда раньше напоминая отсутствующего следования Первушина.

* * *

Если бы не пожар, перекрывший выезды, Элиза уехала бы. Еще вчера, взяв только самое необходимое. Вечером ее ожидаемо вызвали в школу. На этот раз Колченогая разговаривала с ней в присутствии директора, обсуждали недопустимое для учительницы поведение, и все попытки Элизы выяснить, что именно считалось недопустимым, остались неуслышанными. Она не раздевалась до гола на улице, не уводила мужчину из семьи, хотя когда химичка закрутила роман с физруком, тот еще был женат, но это почему-то никого не возмущало. То, что кто-то сфотографировал ее с отцом Яны Васильевой и разослал эти снимки — не ее вина. Однако все аргументы разбивались о стену негодования Колченогой. Директор только поддакивал ей. Хорошо хоть педсовет не собрали, с них бы сталось.

Ее временно отстранили. Не уволили, просто велели пока сидеть дома. За свой счет, естественно, хотя деньги волновали Элизу меньше всего. Ей больше не нужно идти на занятия. Ее жизнь больше не подчиняется расписанию. Все снова рушится. Одна маленькая слабость — и все снова рушится.

Кошмар, который она пережила этой ночью, мало с чем мог сравниться. Ее терзали огненные монстры, рвали на части горящие пламенем птицы. Элиза просыпалась от нестерпимого жара, и сил хватало только на то, чтобы направить огонь от себя. На стены, мебель, занавески. Куда-нибудь, только бы не сжечь себя саму. Потом она шла в ванную, которую наполнила до краев вечером, ложилась в нее, и на несколько минут это приносило облегчение. Проточной воды все еще не было, а стоячая нагревалась быстро. Затем она снова засыпала, до нового кошмара.

Проснулась на полу в прихожей, когда за окном пасмурное утро сменило бесконечную ночь. Одежды не было, ее остатки тлеющими кусочками валялись вокруг, а кожа в некоторых местах была покрыта ожогами и отвратительными волдырями, кое-где прорывающимися наружу мутной жидкостью. Любой нормальный человек от таких ожогов давно умер бы, но Элизе не дано было подобной милости. Видимо, ночью не всегда получалось отогнать огонь от себя, хотя ремонт в квартире определенно придется переделать. Как и купить новую мебель. Но сейчас ей было плевать на это. Повезло, что не сгорел весь дом — и ладно. Видимо, ей хватало сил не только сбрасывать огонь с себя, но и гасить его.

Сжимая зубы так, что они почти крошились, только бы не разреветься от боли и жалости к себе, Элиза кое-как добралась до ванной и залезла в воду. Кошмары закончились, теперь нужно было как-то облегчить их последствия. Теплая вода укрыла ее мягким покрывалом, приглушила боль и смыла липкий ужас. Элиза порадовалась своей предусмотрительности: не зря она вчера объездила почти все местные магазины, скупая оставшуюся воду.

Она не позволит им убить себя. Сама не понимала, кому именно «им». Людям, которые со страхом и возбуждением следят за новостями. Колченогой, которая давно искала повод сорваться на ней. Никому не позволит. Тамары больше нет, и нет надежды, что кто-то снова вытащит ее из кошмара, а значит, она должна сделать это сама. Она уже не маленькая, справится.

За нее всегда все решали: сначала родители, тренер по плаванию, потом ненавистный муж. Она привыкла подчиняться и делать так, как ей говорят. Когда Тамара предложила переехать сюда и нашла ей работу, Элиза снова покорно подчинилась. Терпела дурацкую администрацию, хотя вовсе не обязана была. Ей ведь не нужны деньги за эту работу, но почему-то никогда даже в голову не приходило, что она может уволиться, может поступить по-своему.

Она может сама составить расписание своей жизни, выработать новые правила. Не здесь, не в этом городе. Где-нибудь, где есть хороший фитнес-центр, бассейн, кино и магазины — все, чем можно заполнить жизнь. Она может взять больше учеников, может сама записаться на какие-нибудь курсы. Расписать свой день так, как ей захочется, придумать несколько дополнительных занятий, если что-то отменится. Почему же она не додумалась до этого раньше? Привыкла к тому, что расписание за нее составляет кто-то другой, и даже не подумала, что может сделать это сама. Осталось немного продержаться.

Итальянский язык. Она давно хотела выучить итальянский язык. Шесть занятий в день по сорок пять минут с перерывами. Это почти школа, только учит не она, учат ее. Потом обед, поход в магазин. Домашнее задание. Она протянет до того, как с города снимут огненное оцепление. И уедет.

Элиза вынырнула из уже почти горячей воды и замоталась в большое полотенце. Ожоги сошли совсем, осталась лишь небольшая краснота, но и та исчезнет через несколько часов. Сейчас пробежка, потом завтрак. Все по расписанию. Она справится.

Завязать хвост, надеть спортивный костюм чуть теплее, на улице сильно похолодало. Захватить бутылку с водой, сунуть телефон в специальный карман. Она готова.

На улице было еще более мерзко, чем она представляла, но Элиза несколько раз глубоко вдохнула и побежала по привычному маршруту. Под ногами стелился не то дым, не то туман, пахло гарью, но она ни на что не обращала внимания. Сейчас просто бежать, ни о чем не думая. Это она умеет. Поскольку в школу не нужно, она позволила себе побегать немного дольше. Макияжем все равно займется, это неотъемлемая часть расписания, но вот тратить время на дорогу не придется.

Элиза выдохлась, когда датчик показал ровно двенадцать километров. Замедлила бег, вытерла пот с лица. Еще немного в таком темпе, потом можно перейти на обычный шаг. В боку нещадно кололо, а ноги казались не просто ватными, а как будто совсем отсутствовали, но Элиза упрямо не останавливалась. Нельзя останавливаться.

Огляделась, понимая, что в какой-то момент свернула с маршрута, рассчитанного на меньшее расстояние, и теперь не знала, где находится. За весь год жизни в Лесном она никогда не бывала в этой его части. Жилых домов здесь не было, только заброшенные, сгоревшие, поросшие кустарниками и мелкими деревцами строения. Элиза догадалась, что это та самая окраина, разговор о которой она как-то слышала в учительской.

Стоило уйти отсюда, но она, словно зачарованная, продвигалась вперед, разглядывая то, что осталось от домов. Молчаливые великаны, они смотрели на нее пустыми глазницами выбитых окон, смотрели осуждающе, тяжело вздыхали, скрипя старыми досками. Она нарушила их покой, они были не рады незваной гостье. Элиза не знала, что хочет найти здесь, но какое-то странное чувство гнало ее вперед, к одному единственному дому, пострадавшему больше всех.

Перед обугленными, почерневшими от огня и времени стенами раскинулась заброшенная детская площадка. Одинокая железная лестница, уже без горки, уходила в никуда, а от качелей остались лишь остов да одна неподвижная подвеска, без сиденья и пары. Элиза не понимала, откуда это знает, но она точно помнила, что когда-то качели были темно-оранжевого, почти коричневого цвета, а с горки следовало съезжать аккуратно, потому что примерно на середине она треснула, и можно было порвать одежду.

А вот и подъезд. Двери теперь нет, только поржавевшие петли, но когда-то она была деревянной, тяжелой. Чтобы открыть ее, нужно было упереться ногами в стену и сильно-сильно потянуть на себя. Элиза осторожно вошла в подъезд и огляделась. Из трех дверей на первом этаже сохранилась лишь одна, но эти квартиры ее не интересовали. Ей было нужно на второй этаж. Там что-то важное.

Деревянная лестница тоже сгорела, остались лишь тяжелые балки, которые не вызывали доверия, но Элиза не думала о том, насколько опасно взбираться по ним. Держась за стену, она медленно продвигалась наверх, зная, что ей непременно нужно попасть туда.

В квартире две маленькие комнаты и крохотная кухня. В ней пахнет свежими булочками и чуть пригоревшей кашей. Маленькая Лиза сидит за столом на высоком стуле, не доставая ногами до пола. Она что-то ест, но сегодня еда не кажется такой вкусной, как обычно. Дверь на кухню плотно закрыта, но она все равно слышит голоса. Мужчины и женщины. Мужчина говорит что-то невнятно, тон его звучит виновато. Лиза не разбирает слов, зато хорошо слышит женщину.

— Убирайся! — кричит та. — Пошел вон к своей шалаве! Мы с Лизой тебе не нужны, у тебя другая семья, вот и иди к ним!..

Лиза кладет ложку на стол и закрывает уши руками, но все равно слышит эти крики. Ей всего пять, родители считают, что она еще маленькая и ничего не понимает, но это не так. Она не очень разговорчива, у нее нет друзей, зато она наблюдательна и внимательна. И уже знает, что у папы есть еще одна жена и еще одна дочка. Мама называет вторую жену «любовницей», и голос ее при этом звучит так, словно это оскорбительное слово. Лизе не у кого спросить значение, но она пришла к выводу, что быть любовницей плохо. И вторая жена папы тоже плохая. Именно поэтому так злится мама.

— Мы справимся без тебя! — снова кричит она. — Ты променял нас на эту проститутку и ее выродка!

Поток грязных слов обрывает странный звонкий звук. Маленькая Лиза еще не понимает, что это за звук, но Элиза большая уже хорошо его знает: так звучит удар раскрытой ладонью по лицу. И судя по тому, что женщина замолкает, ударили ее. Мгновение спустя ругань сменяется криком, а затем громкими рыданиями. Маленькая Лиза срывается с места, пробегает мимо Элизы большой к выходу из квартиры. Они обе слышат извиняющийся тон мужчины, но снова не могут разобрать слов.

Маленькая Лиза по призрачным ступенькам бежит вниз, на улицу, а Элиза большая остается на площадке. Ей нет нужды снова спускаться. Она и так теперь помнит, что там произошло.

Она сидела на качелях, но не раскачивала их. Домой идти не хотелось, ведь там ругались мама и папа. Ей было всего пять, но она понимала, что мама хочет выгнать папу. Лиза папу очень любила и не хотела, чтобы он уходил. Солнце уже клонилось к закату, в окнах начал зажигаться свет, а она так и продолжала сидеть на качелях. В пустом дворе она осталась одна, к вечеру жара немного поутихла, дышать стало легче.

Занятая своими мыслями, Лиза не заметила, как во дворе появились две девочки: высокая брюнетка и блондинка с фотоаппаратом наперевес. Лиза не знала, как их зовут, но иногда встречала. Они с парой подружек облюбовали чердак в ее доме, часто туда ходили. Обе были сильно старше, а потому не обращали на нее никакого внимания. Раньше. В тот же день, увидев ее, остановились и о чем-то тихо заговорили. Лизе почему-то стало страшно. Она знала, что говорят о ней, но не решалась слезть с качелей и уйти домой. Думала, что если будет сидеть неподвижно, взрослые девочки забудут про нее и уйдут. Но они не ушли.

Блондинка с фотоаппаратом что-то сказала своей подруге, а затем подошла к Лизе и даже приветливо улыбнулась.

— Привет! — сказала она. — Тебя как зовут?

Лиза оглянулась на всякий случай, проверяя, точно ли блондинка обращается к ней, но, кроме них троих, во дворе никого не было.

— Лиза, — решилась ответить она.

— Хочешь пойти с нами, Лиза?

— Куда?

— На чердак. Мы будем играть в одну интересную игру.

Мама часто предупреждала Лизу, что никуда ходить ни со взрослыми людьми, ни с детьми намного старше нельзя, но в тот вечер Лиза не смогла отказаться. В их дворе детей ее возраста не было, играть было не с кем, а взрослые девочки впервые обратили на нее внимание. Тем более чердак же в ее доме, что может случиться?

На чердаке было действительно интересно. Еще три девочки готовили какую-то замысловатую игру: Лиза разглядела большую книгу, свечи, какие-то стаканы и даже крысу в клетке. Правда, самая взрослая девочка с мышиного цвета волосами оказалась не рада новенькой, даже назвала ее бледной молью. Лиза испугалась, что ее прогонят и придется снова сидеть одной на качелях, но блондинка заступилась за нее, и старшая разрешила остаться.

От волнения и возбуждения маленькая Лиза плохо понимала, что происходит, а большая Элиза спустя двадцать два года — уже не помнила всех деталей. Они сфотографировались, а потом сели в круг. Лизе досталось место рядом с горящей свечой. Она не очень любила огонь, боялась его, но возражать не посмела. Вторая девочка примерно ее возраста, которая сидела возле мертвой птички, расплакалась, и Лиза испугалась, что сейчас их обеих, как самых младших, прогонят, поэтому закусила губу и молчала.

Руки дрожали от волнения, она плохо видела и запоминала происходящее, вся обратившись в слух, чтобы не пропустить команды старшей девочки. Горящая свеча в руках тряслась, и Лизе никак не удавалось удержать ее в вертикальном положении. Капля обжигающего воска сорвалась и упала на самую нежную часть ладони: между большим и указательным пальцем. Лиза вздрогнула, выронила свечу…

Тогда впервые огонь захватил ее в плен. Забившись в угол чердака, где между крышей и полом оставалась маленькая щель на улицу, позволяющая дышать, глядя на бушующее вокруг адское пламя, Лиза еще не знала, что так теперь будет всегда. Они с огнем больше никогда не расстанутся, связанные навечно вместе, ненавидящие друг друга. Поочередно захватывающие власть. То она будет запирать его в себе, то он вырываться наружу, пытаясь убить ее и все, что ей дорого. Изредка они будут дружить, не мешая друг другу, но чаще всего оставаться непримиримыми врагами. Тогда Лиза ничего этого не знала. Она слышала голоса родителей, зовущих ее, видела мелькающие перед глазами огненные языки и боролась за каждый вдох. Пока не наступила темнота.

Очнулась она в больнице. Все тело было перемотано бинтами, которые изредка развязывали, и тогда воздух начинал странно, отвратительно пахнуть. Боли Лиза не чувствовала, но запах вызывал тошноту. Вокруг нее были чужие люди, мама и папа ни разу не навестили. Очень скоро из разговоров она поняла, что они погибли.

Это она была во всем виновата. Она не удержала свечу и подожгла чердак. А значит, за все, что теперь происходит, она должна понести наказание.

Из больницы ее забрали много месяцев спустя чужие люди, которые сказали, что теперь она будет жить с ними. Каждый день с ней занимались психологи, и Лиза, желающая искупить вину, послушно выполняла все, что ей велели.

В Лесной она ни разу больше не ездила. Ей купили новые игрушки и одежду, увезли в новую квартиру, а затем и вовсе — в новую страну, где говорили на другом языке и все вокруг выглядело по-другому. Вместо Лизы стали называть Элизой или Элишкой, и она привыкла. И к этому имени, и к новой обстановке, и к новым родителям.

Постепенно все, что произошло на старом чердаке, стало казаться сном, выдумкой, страшной сказкой, а затем и вовсе стерлось, как и вся предыдущая жизнь. Дети быстро забывают, как и говорил ей несколько дней назад Максим. Лишь иногда воспоминания прорывались к ней во сне. Тогда она снова горела в огне, видела разлетающиеся в стороны искры, чувствовала лопающуюся от жара кожу. Если бы не огонь, с которым теперь приходилось жить, и не эти сны, возможно, Элиза никогда ничего и не вспомнила бы.

Но она вспомнила. Вспомнила, стоя на крохотной сгоревшей дотла кухне, где когда-то пахло свежими булочками и чуть пригоревшей кашей.

Тамара, та самая блондинка с фотоаппаратом, которая когда-то привела ее на чердак, привезла спустя двадцать лет снова в этот город. Брюнетка, которая была с ней в тот вечер, — Марина Соболева. Рыжая Инга Подгородцева. Старшая девочка с мышиного цвета волосами, должно быть, Милка, о которой упоминали в учительской. И маленькая Вика, испугавшаяся мертвой птички. Вика — единокровная сестра. Вот откуда у них одинаковые родинки — от одного отца! Вика — последняя, кто остался в живых. Кроме самой Элизы. Кроме Бледной Моли, как ее назвала Милка.

Вика вчера сказала, что убивает всех Бледная Моль. Мстит за то, что ее бросили на чердаке. Что если это правда? Что если она, Элиза, действительно их убила? Если воспоминания прорывались в ее сны, кто знает, что еще могло прорваться? Жажда мести, желание убить тех, кто когда-то оставил погибать ее, кто на самом деле был виноват в смерти ее родителей. Она ведь не помнит те ночи. В первый раз, когда она проснулась от кошмара, которые уже давно ее не мучили, погибли Инга и Марина. Затем в ту ночь, когда Максим провожал ее домой, — Тамара.

Жар прокатился по телу, когда Элиза поняла, что сегодня была очередная такая ночь. Вика! Она убила Вику!

Уже не стараясь быть аккуратной, Элиза скатилась со второго этажа по остаткам лестницы и выбежала на улицу. Вчера, когда ее вызвали в школу, она была вынуждена оставить Вику одну, а когда позвонила, освободившись, та сказала, что возвращаться не нужно. Она позвала на ужин Костю, с ней уже все хорошо. Голос ее звучал бодро и почти трезво, поэтому Элиза и не стала настаивать. Теперь в ней теплилась слабая надежда, что если Костя остался у Вики на ночь, то смог защитить ее. Ночные кошмары утверждали обратное, но Элиза не хотела им верить.

Трехэтажный дом показался из-за угла, но Элиза не остановилась. Взбежала на последний этаж и забарабанила в дверь. Никто не отозвался. Несколько раз глубоко вдохнув, она осторожно нажала на ручку, и дверь с тихим скрипом отворилась.

— Вика? — тихонько позвала Элиза.

Снова тишина. Она зашла внутрь, включила свет в крохотной прихожей. Скверное предчувствие усилилось. Но если бы она приходила сюда, разве не сожгла бы половину обстановки? В ее собственной квартире большая часть вещей не пережила ночь. Здесь должны были остаться какие-то следы. Внутренний голос подсказывал, что в домах Марины и Тамары никаких следов не было, Максим ничего такого не упоминал, но Элизе как воздух нужна была хотя бы крохотная надежда на то, что она сюда не возвращалась.

— Вика!

Элиза заглянула сначала на кухню, потом в спальню, Вики нигде не было.

Она нашлась в гостиной. Едва только войдя туда, Элиза чутким нюхом сразу уловила запах паленой древесины. Вика лежала на полу, держа в руках высохшую розу, а вокруг нее был выжжен ровный круг. Теперь Элиза знала значение этого круга: они сидели возле него двадцать два года назад на чердаке, когда проводили ритуал.

Что-то больно ударило ее по затылку, и несколько секунд ушло на осознание того, что это она сама дернулась и ударилась о косяк двери. Стена за ней поехала вверх, а пол приблизился, и она осела на него.

Она убила Вику. Свою лучшую подругу. Свою сестру.

Так не может продолжаться. Нужно позвонить Максиму и во всем сознаться. Он должен остановить это. И если он решит, что ее место в тюрьме, Элиза примет такое решение. Тюрьма, психушка, лаборатория — что угодно, только бы она больше никого не убила! Прав был муж: ее нужно изолировать от общества. Туда, где она никому не сможет причинить вреда.

Элиза вытащила телефон и, с трудом разбирая картинку, вызвала из памяти номер Максима. Длинные гудки впивались в мозг острыми иглами, но не прекращались. Один, второй, третий, десятый…

— Максим, возьми трубку, — шептала она, раз за разом набирая номер, когда оператор прерывал звонок. — Возьми трубку, я знаю, кто убийца. Я знаю, кого ты ищешь. Просто возьми трубку…

Глава 19

— Вы не торопитесь? Заедем в одно место? — это были первые слова, которые Максим произнес за все время, что они возвращались в город.

Кристина посмотрела на него и пожала плечами.

— Да, конечно. Мои книги меня дождутся. Вы хотите заехать к Архиповой?

Максим кивнул. Куда именно он хочет заехать, догадаться труда не составило, потому что он уже несколько раз просил Кристину набрать номер Виктории, но та не отзывалась. То, что убитая в лесу женщина — не Архипова, еще не означает, что ей не угрожает опасность. Костя подтвердил, что мать Виктории умерла несколько лет назад, а отец погиб, когда она была еще ребенком. Значит, она — идеальный кандидат. И ее молчание по телефону только усиливало тревогу.

Набрал Максим и номер Элизы. Набрал сам, не стал просить Кристину. Но и Элиза не пожелала с ним разговаривать, хотя до этого трезвонила, не переставая. Телефон показывал шесть пропущенных вызовов. К ней нужно будет заехать после Виктории.

— Вы же тоже думаете, что девушка в лесу — не наша четвертая жертва, так? — спросил Максим, бросив взгляд на Кристину.

Они уже выехали из леса, теперь не было необходимости внимательно следить за дорогой, боясь вскочить в глубокую яму и остаться без колеса. За Главной дорогой городские службы более или менее ухаживали, но все равно на ней следовало держать ухо востро. Лес есть лес. Особенно в нынешней ситуации.

— Скорее да, чем нет, — обтекаемо ответила Кристина. — До сего момента маньяк убивал своих жертв четко стихиями, с чего вдруг огню сделал исключение? Не так уж сложно было бы воплотить это в жизнь: пришел к жертве домой, ударил по голове, поджег квартиру и ушел.

— Других он не бил по голове, — заметил Максим. — Они словно и не сопротивлялись даже.

— С другими было проще. Утопить, задушить — проще, чем сжечь. Нет риска пострадать самому. Даже закопать в землю проще. Можно просто наставить на человека пистолет, и он не станет сопротивляться.

— Я бы предпочел быть застреленным, чем закопанным в землю живьем, — пробормотал Максим, но не мог не признать правоту Кристины. С огнем действительно так просто не справиться. Впрочем, варианты все равно были, но убийца ими не воспользовался.

— Но я тоже думаю, что девушка в лесу — случайная жертва, — согласилась с ним Кристина. — Вообще не имеющая отношения к нашему делу. Городок у вас, конечно, маленький, но такие совпадения все равно нельзя исключать. Тем более сейчас, в условиях блокады и паники. Ведь выжженного круга и розы на этот раз не было.

Розы не было и у Инги, которую тоже нашли в лесу, а выжженный круг могли затоптать пожарные, хотя наверняка остались бы хоть какие-то следы. У той же Инги остались. И все же интуиция подсказывала Максиму, что эта женщина, возможно, не их четвертая жертва, но отношение к делу имеет. Ну не бывает таких совпадений!

Дверь квартиры Виктории выглядела целой, без каких-либо следов огня, и это внушало надежду. Внутренний голос твердил, что ее могли убить не здесь, если она действительно четвертая жертва, но ведь и Марину, и Тамару убили дома. Ингу нашли в лесу скорее всего потому, что она просто невовремя приехала к Марине, стала невольной свидетельницей убийства, и маньяк вынужден был ускорить ее смерть. Либо он знал, что дома у Подгородцевых всегда кто-то есть, да и просто так постороннему человеку в него не попасть, это не домишко на окраине города, поэтому специально выманил Ингу. В любом случае, убить Викторию у нее же дома труда не составляло.

Максим поискал глазами звонок и, ничего не найдя, постучал в дверь костяшками пальцев.

— Виктория! — позвал он, когда из квартиры не раздалось ни звука. — Это Максим Васильев. Вы дома?

Никакого ответа. Он постучал еще раз, а затем аккуратно нажал на ручку. Дверь послушно открылась. Это было скверным знаком. Максим осторожно вошел в квартиру, прислушиваясь к звенящей тишине. Кристина тенью следовала за ним.

Виктория лежала на полу в гостиной. Стройная красивая девушка примерно Элизиного возраста, с копной пышных каштановых волос. Лицо было очень бледным, бескровным, широко распахнутые глаза безжизненно смотрели в потолок. Виктория лежала в центре выжженного круга, держала на груди уже засохшую розу, но больше в комнате не было никаких следов пожара.

Если бы она умерла от огня, разве не выглядела бы сейчас черной головешкой? Максиму доводилось видеть трупы, пострадавшие от пожара. Пожалуй, это было одно из самых отвратительных зрелищ в мире. И сейчас, глядя на мертвую девушку, понимая, что они все-таки оплошали, не успели спасти ее, в глубине души он был рад, что она погибла не от огня.

Максим слышал, как шумно выдохнула рядом Кристина.

— Это снова не огонь, — мрачно заметил он.

— Я… я не знаю, что происходит, — растерянно произнесла Кристина.

Максим посмотрел на нее, обвел взглядом абсолютно нетронутую гостиную, а затем вытащил из кармана телефон и набрал номер Димы.

— Мы не успели, она мертва, — коротко сказал он.

Дима не стал спрашивать, кто, хотя Максим не говорил, что собирается заглянуть к Архиповой. И так догадался.

— Господи боже, — пробормотал он в трубку. — Мы сейчас приедем. Семеныч уже освободился. И как же жалко, что у нас нет другого патологоанатома!

Максим был с ним согласен. Он помнил, как бросился к мешку Костя, когда думал, что там может быть Виктория. Каково ему будет сейчас узнать, что она все-таки мертва? А делать вскрытие? Если бы огонь не перекрыл дороги, вызвали бы из Алексеевска другого патологоанатома, но сейчас это было невозможно. А вскрытие делать придется уже хотя бы для того, чтобы установить причину смерти, ведь Виктория опять же не укладывается в схему.

Полиция приехала быстро, и в квартиру все входили один мрачнее другого. Даже вечно веселый Дима молчал, Ирина выглядела испуганной, а Костя казался настолько хмурым, что никто не рисковал даже спрашивать, как он. Пожалуй, Максим лучше других понимал, что он испытывает. Сколько бы лет ни прошло, он всегда будет помнить, как шел смотреть на найденного Мишку. Ему сказали, что мальчик мертв, он знал, что увидит, но внутри все равно теплилась надежда, что произошла ошибка. Чуда не случилось. Ни тогда у него, ни сейчас у Кости.

Костя молча прошел в комнату, присел возле тела. Ирина аккуратно ступила следом. Казалось, даже ее фотоаппарат старался щелкать тише, чем обычно. Дима, Максим и следователь робко стояли на пороге комнаты, не решаясь ничего говорить. Костя медленно осмотрел тело и сам ответил на вопрос, который ему обычно задавали:

— Умерла около двенадцати часов назад. То есть вчера примерно в одиннадцать вечера. — Он осекся на мгновение, но никто не стал торопить его. — Причину смерти пока назвать не могу, видимых повреждений нет. Следов борьбы тоже. Остальное после вскрытия.

— Да, конечно, — кивнул Семенович.

Костя вытащил из своего чемоданчика мешок, немного постоял с ним над телом Виктории, а затем посмотрел на Диму и Максима.

— Помогите мне упаковать ее.

Те с готовностью вошли в гостиную.

— Твоего помощника ждать не будем? — осторожно уточнил Дима, за что тут же получил гневный взгляд.

— Не хочу, чтобы Вику видел кто-то, у кого нет в этом нужды.

Семенович и Ирина без лишних подсказок принялись раскручивать носилки. Когда Викторию подняли, под ней обнаружился и кусок фотографии. Девочке на снимке было лет пять-шесть, не больше, и взрослая Вика узнавалась в ней с трудом. Эта часть фотографии давала понять, что был на ней еще один, пятый человек. Да и по размерам места оставалось как раз для еще одного.

— Их было пять? — вздернул брови следователь. — Стихий же четыре.

— И Вика убита не огнем, — добавил Дима. — Не сходится у нас что-то.

— А где наша ученая? — Семенович огляделся по сторонам, ища Кристину, но той не оказалось в комнате. Куда и когда она ушла, никто не заметил.

Истошный женский вопль дал понять, что Кристина все еще в квартире. Максим и Дима переглянулись и бросились в сторону кухни, откуда и доносился ее голос. Семенович и Ирина последовали за ними, только Костя не проявил к происходящему никакого интереса.

Кристина стояла посреди кухни, замерев, как статуя, и смотрела куда-то наверх. Проследив за ее взглядом, Максим увидел то, от чего зашевелились волосы на затылке: с холодильника, угрожающе шипя, свешивалась огромная черная змея. Ее голова была меньше чем в метре от лица Кристины.

— Я хотела налить воды и увидела ее, — одними губами прошептала девушка, не сводя взгляда со змеи.

— Только не шевелись, — велел Максим, медленно оглядываясь по сторонам в попытках найти что-нибудь, что сошло бы за сачок. Или чем там ловят змей?

— Надо вызвать МЧС, — предложил Дима, так же стараясь не шевелиться.

— Они все в лесу, — возразила Ирина.

Кристина стояла бледная, как полотно. Губы дрожали, а из глаз вот-вот польются слезы. Змея и не думала отступать, продолжала шипеть и скалиться, демонстрируя ядовитые зубы, а никакого сачка, как назло, не находилось.

— Всем стоять спокойно, — велел Костя, внезапно появившийся на пороге кухни.

Он медленно и плавно, как хороший танцор, обошел застывших столбом Диму и Ирину, миновал Максима и приблизился к Кристине. Змея тут же зашипела, повернув голову в его сторону. Кристина с трудом сдержала крик.

— Не шевелись, — велел Костя.

Что произошло дальше, никто не понял. Костя выбросил руку вперед так стремительно, что не успела на это среагировать и змея. В следующее мгновение она оказалась зафиксирована: Костя схватил ее у самой головы так, что она не могла до него дотянуться. Только длинный темный хвост извивался в воздухе.

— Тигровая змея, — объявил Костя, разглядывая пойманный экземпляр. — У нас не водится, обитает в основном в Австралии. Одна из самых ядовитых змей на земле. Укус смертелен для человека, если очень быстро не ввести противоядие. Уверен, при тщательном осмотре я найду на теле Вики следы от укуса. Их сложно заметить сразу, потому что зубы довольно маленькие.

— Ты разбираешься в змеях? — только и смогла спросить Ирина.

— В детстве увлекался этой темой. У меня даже жила одна. Не такая ядовитая, правда. И хватит стоять столбом, найдите мне какую-нибудь закрывающуюся коробку.

Дима первым метнулся в ванную и минуту спустя принес большой пластиковый контейнер. Костя аккуратно посадил в него змею и снова с поразительной скоростью отпустил ее, вытащил руку и захлопнул крышку. Не говоря больше ни слова, он молча вышел из кухни и направился в гостиную, где все еще оставалось тело Виктории.

Максим и Дима вынесли его на улицу, к машине, где уже собралась толпа зевак, увидевшая полицейский автомобиль и понявшая, что произошло нечто экстраординарное. В маленьком городке всего-то развлечений, что глазеть. На пожар ли, на убийство — все равно.

Мешок с телом погрузили в машину, и Максим хлопнул Костю по плечу.

— Соболезную.

Тот кивнул, и впервые в его глазах Максим увидел страдание. Очевидно, уже вечером Костя уйдет в глубокий запой, Максим не мог винить его в этом. Когда погиб его сын, он сам страстно желал уйти туда же, но понимал, что не имеет на это права. Ему нужно было заботиться и поддерживать жену и дочь. И даже когда Варя ушла от него и забрала Яну, он почему-то все равно не смог напиться. Костя наверняка сможет.

В квартире полным ходом шел осмотр. Теперь, когда на полу не лежало тело Виктории Архиповой и не нужно было молчаливо поддерживать горе Кости, никто не стеснялся разговаривать и обсуждать произошедшее. Правда, обсуждали в основном что Кристина что-то не так поняла, не в стихиях дело, а в чем-то другом. У Максима на этот счет было свое мнение, но он пока не мог до конца его сформулировать, а потому не был готов поделиться.

— Нашли что-нибудь интересное? — спросил он.

Дима продемонстрировал ему пластиковый пакет, в котором лежал телефон.

— Нашли возле дивана. Будет круто, если это убийца обронил.

— Наш убийца еще не проявлял себя таким дураком, чтобы ронять телефоны на месте преступления, — проворчал Семенович.

Максим узнал телефон. Надел перчатки, чтобы не залапать и не получить от следователя, вытащил его из пакета и включил. Последний звонок был сделан полтора часа назад, и это был звонок ему. Элиза зашла к подруге, нашла ее мертвой, и, наверное, в панике и отчаянии звонила ему, а он не взял трубку. Она звонила несколько раз, но он все время не брал.

Что-то мерзкое ожило внутри.

— Я знаю, чей это телефон, — глухо сказал он. — Подруга Архиповой, наверное, зашла утром, увидела ее и уронила от ужаса. Она звонила мне, но я… был занят.

Следователь с недоверием посмотрел на него. Наверное, гадал, с чего бы это подруга Виктории звонила именно ему. Дима тоже посмотрел, но с интересом. Он понял, о ком говорит Максим.

— Я так полагаю, ты в курсе, где живет эта подруга, — произнес Семенович. — Езжай и привези ее в участок, хочу допросить.

Максим кивнул и уже направился к выходу, но затем обернулся к Диме.

— Найди информацию о Людмиле Бариновой. Она была обвиняемой по тому делу, которое я просил тебя достать.

Дима скорчил недовольную рожицу, а следователь нахмурился.

— Баринову? С чего вдруг?

— Есть у меня подозрения, что все эти убийства связаны с пожаром двадцатилетней давности. Чуть позже объясню.

Следователь не выглядел удовлетворенным таким ответом, но не стал возражать.

— Заодно ученую нашу закинь в гостиницу, — попросил он. — Пусть в себя придет. А то бледная как смерть, еще ее обморока нам не хватало для полного счастья.

* * *

Они не успели отъехать далеко от дома Виктории Архиповой, как у Максима зазвонил телефон. Даже понимая, что это не может быть Элиза, поскольку ее телефон остался лежать в пластиковом пакете следователя, Максим все равно успел испытать слабую надежду до того, как увидел имя абонента на экране. Звонила Яна. И голос ее звучал очень встревоженно.

— Пап, ты можешь приехать?

— Я сейчас немного занят, — отозвался Максим, бросив взгляд на сидящую на пассажирском сиденье Кристину. Девушка выглядела бледной и напуганной. Еще бы! Ее позвали просто покопаться в книгах, а в итоге она чуть не погибла. — Это ждет?

— Нет. Это очень срочно. По поводу фотографий.

— Фотографий?

— Тех, что маньяк рассылал всем. Ну, про Ингу и… — Яна запнулась. — И тебя с Лиз… Елизаветой Николаевной.

— Хорошо, я сейчас приеду. Ты дома?

— У Алисы.

— Что-то случилось? — спросила Кристина, когда Максим сбросил звонок. До этого девушка казалась безучастной ко всему, и он даже удивился, что она слышала разговор.

— Кажется, моя дочь все-таки решила поиграть в следователя и выяснила что-то по поводу тех фотографий, которые маньяк рассылал на Вайбер, — хмыкнул Максим. — Так что я отвезу вас в гостиницу и поеду к ней.

На самом деле ему страшно не хотелось отодвигать визит к Элизе, но голос Яны по телефону звучал достаточно взволнованно, чтобы он не решился проигнорировать ее звонок. Хватит уже того, что он не отозвался, когда был нужен Элизе, не стоит повторять ошибку с Яной.

— Тогда высадите меня возле магазина, — предложила Кристина, кивнув на небольшое здание супермаркета, как раз показавшееся из-за поворота. — Я дойду пешком. Заодно воды куплю.

— Точно? Отсюда до гостиницы далеко.

— Это по вашим меркам, — улыбнулась Кристина. — А по меркам моего города — соседний квартал.

Максим не стал настаивать. Ему на самом деле не терпелось узнать, что хотела сказать ему дочь.

И Яна, и Алиса казались встревоженными и напряженными, хотя последняя все равно выглядела уже гораздо лучше, чем тогда, когда он видел ее последний раз. Они находились дома одни; где был отец Алисы, Максим выяснять не стал. Тело Тамары еще не выдавали для похорон, поэтому едва ли он занимался их организацией.

— Что у вас случилось? — с порога спросил Максим.

Девочки переглянулись.

— Ты только не ругайся сразу, — виновато попросила Яна, проводя его в комнату. — Я знаю, что ты просил не общаться с Сашей…

— Но ты, конечно же, общалась?

Яна кивнула. Было глупо ожидать, что она выполнит его просьбу. Если уж так хотел прекратить это общение, нужно было отобрать у нее ноутбук и телефон, а еще лучше — запереть дома.

— И что случилось?

— Он дал мне ссылку на закрытый альбом с фотографиями, и я увидела кое-что интересное, — Яна открыла ноутбук и отошла в сторону. — Посмотри сам.

Максим подошел ближе и осторожно опустился в кресло у стола. Экран ноутбука пестрел снимками страниц какой-то книги. Там был не только текст, но и различные рисунки и схемы, недвусмысленно намекавшие, что книга эта оккультного содержания. Однако вовсе не это было самым интересным. Уголок почти каждого снимка был так или иначе прикрыт пальцем, словно фотограф даже не замечал этого.

Сердце стукнуло о ребра, а ноги ровно на одно мгновение стали ватными. Не обращая внимания на девчонок, стоящих позади и с интересом ожидающих его реакции, Максим вытащил телефон, набрал номер Димы и быстро рассказал об их находке. Тот все еще находился в квартире Вики вместе со следователем, а потому Максим слышал, как Семенович заорал:

— А я говорил, мать вашу, что это он!

— У него было алиби, потому вы его и отпустили, — напомнил Дима.

— Да видели мы такие алиби! Быстро все туда! И группу захвата вызови, пусть подгребают.

— Давай к нам, — велел Дима прежде, чем сбросить звонок.

Максим и не думал отказываться. Теперь, когда они приблизились к разгадке, было бы обидно отойти в сторону. Велев девочкам запереть дверь и никому не открывать, он почти бегом направился к выходу. По испуганному лицу Яны видел, что она наконец вняла его словам и теперь не наделает глупостей. По крайней мере, ему очень хотелось в это верить.

Дом, где жил помощник Кости Степанова, находился недалеко от дома Виктории Архиповой, поэтому, когда Максим подъехал к нему, Дима и Семенович уже нетерпеливо подпрыгивали у подъезда, дожидаясь подкрепления.

Группа захвата в Лесном состояла из трех молодцев, которым досталась списанная экипировка алексеевских омоновцев, но это в любом случае было лучше, чем престарелый следователь, полицейский с пороком сердца и абсолютно левый человек, по воле случая помогающий полиции.

Звонить и стучать не стали. Не так уж часто омону приходилось работать с настоящими преступниками, а не разнимать алкоголиков у магазина, поэтому они хотели показать себя и дверь выломали сходу. Не дожидаясь, пока уляжется пыль, ворвались в квартиру, что-то крича. Настолько громко, что казалось, будто их там целый десяток.

Максим стоял чуть ниже по лестнице, чем следователь и Дима, а потому слов не разобрал. Лишь минуту спустя на площадку вышел один из омоновцев и сказал:

— Жмурик у тебя там, Семеныч.

И без того злой следователь заорал дурниной:

— Вы с ума сошли?! Какого хрена вы его грохнули? Он мне живым был нужен!

— Да это не мы, — возмутился парень. — Он уже мертвый был.

Следователь оттолкнул бравого молодца и влетел в квартиру. Дима посчитал, что может войти следом, раз им ничего не угрожает. Максим тоже не отставал. На его присутствие уже никто не обращал внимания, словно это было само собой разумеющимся. Он и сам почти забыл, что первоначальной его задачей было лишь найти пропавшую Ингу Подгородцеву.

Шурка лежал на диване, запрокинув голову, а на полу валялся шприц без каких-либо опознавательных знаков. Максиму даже дурно стало от мысли, что его дочь общалась с наркоманом и убийцей.

— Вашу ж Машу, — выдохнул Дима, вытаскивая телефон, чтобы без лишних напоминаний вызвать патологоанатома.

— И ученой своей позвони, — велел следователь Максиму.

— Может, не надо? — тут же возразил Дима, слушая гудки в телефоне. — Что ей тут делать? Это ж не ритуал уже, а она и так натерпелась.

— А кто не натерпелся? — возмутился Семенович. — Или, может быть, ты во всем этом разбираешься? — Он кивнул в угол комнаты, где на небольшом столе, накрытом черной тканью, стояли такого же цвета свечи, лежали какие-то монеты, фигурки и даже настоящего размера череп.

Кристина, услышав о смерти предполагаемого маньяка, заявила, что скоро будет. И действительно прибежала почти одновременно с Костей и Ириной. Судя по ее виду, дойти до гостиницы она не успела, и находилась все это время где-то неподалеку.

И снова все началось сначала, напоминая своеобразный день сурка: осмотр тела, квартиры, заключение патологоанатома, предполагаемая причина смерти…

Костя не проявил никаких эмоций по поводу гибели своего помощника. Казалось, после Вики его уже сложно было чем-то растрогать.

— Совсем недавно умер, — сказал он, закончив с осмотром тела. — Час-полтора назад. Если бы мы приехали чуть раньше, может, еще и откачать смогли бы. Думаю, передоз. Отправлю на экспертизу, посмотрим, что в шприце.

Квартира у Шурки была небольшой и с обыском долго не мудрили. Основной интерес представляли различные ритуальные принадлежности, осмотр и изучение которых достались Кристине и Максиму.

— Странные у него были интересы, — заметила Кристина, руками в резиновых перчатках перебирая магические атрибуты на столе в углу комнаты. — Он как будто интересовался всем на свете, но очень поверхностно. Я не могу отнести его увлечения ни к какой конкретной школе. Как и понять, какое отношение он имеет к ритуалу стихий.

— И чем ему не угодили именно убитые женщины, — поддакнул Максим, роясь в большом шкафу.

Пока они осматривали комнату, Дима нашел на кухне закрытый аквариум, и Костя авторитетно заявил, что здесь могли держать тигровую змею.

— Откуда у него, черт побери, эта тварь? — поморщился Семенович.

— Странные наклонности, странные домашние животные, — фыркнула Ирина.

— Нет, змея у него недавно, — покачал головой Костя. — Аквариум стоит в неудобном месте, его явно поставили временно. Держу пари, змею он приобрел специально для… — Он не договорил, но никому этого и не потребовалось.

— Где он вообще ее взял? — удивился Дима.

— Вот ты это и выяснишь, — велел следователь. — Когда здесь все закончим, займись этим вопросом. На черном рынке что угодно купить можно, но такая змея — вещь редкая. Наверняка не каждый ими торгует.

Дима что-то едва слышно проворчал в ответ.

Находка следователя оказалась более интересной: в ящике старенького письменного стола обнаружился телефон Инги Подгородцевой. А в нем — и фотографии с места убийства Инги, которые были отправлены на телевидение, и тот самый снимок, который сильно подпортил жизнь Элизе и Яне. Разглядывая его, Максим подумал, что если бы Шурку успели спасти, он задушил бы его собственными руками. Но если он хотя бы понимал, зачем Шурка отправил снимки в редакцию (многие маньяки хотят признания), то зачем снимал его и Элизу, оставалось неизвестным. Хотел отомстить Максиму за то, что тот запретил Яне общаться с ним? Но отправляя этот снимок школьникам, он не мог не понимать, что Яна пострадает в первую очередь. Хотя… вдруг он надеялся, что Яна уйдет из дома, а он как раз подставит плечо? Нет, Максим его точно задушил бы.

— Вот так и работают наши сотовые операторы, — проворчал следователь, забирая у него телефон. — Найти аппарат они не могли! Под носом у нас лежал, а они найти не могли!

— Может, Шурка его сегодня из леса принес, — пожал плечами Дима.

— Я нашла фотографию! — перебила его Ирина, заставляя всех повернуться к ней. — Ту самую, с жертвами.

Максим, Дима и Семенович наперегонки бросились к ней. Это действительно была та самая фотография. Точнее, ее отсканированная копия, оригинал Шурка оставлял на убитых женщинах.

Инга и Марина по краям, рядом Тамара, Вика… а посередине еще два человека! Девушка возраста Тамары или даже чуть старше, а перед ней — маленькая девочка лет пяти-шести, чертами лица немного напоминающую Вику.

— Их двое, — выдохнул более чем очевидную мысль Дима.

Костя взял у Ирины фотографию, поднес к глазам и сказал:

— И я знаю старшую.

— Людмила Баринова, — одновременно произнесли и он, и Максим.

— Баринова? — нахмурился следователь. — Давай, Васильев, самое время рассказать, как все это связано с тем пожаром.

— Это только мои предположения, — развел руками Максим. — Но чем дальше, тем больше я уверен, что прав. Двадцать два года назад несколько девочек собрались на чердаке старого дома. Думаю, там же и сделали фотографию. Если внимательно рассмотреть ее, можно подумать, что она сделана на чердаке на закате. Не знаю, чем они там занимались, но в итоге чердак загорелся. Пятеро: Тамара, Виктория, Инга, Марина и Людмила — сбежали. Шестую оставили там. Людмилу обвинили в поджоге, остальным было меньше шестнадцати лет, им все сошло с рук.

— То есть ты хочешь сказать, что теперь Шурка решил убить всех, кто тогда сжег этот чердак? — недоверчиво прищурилась Ирина. — Но с какой стати? Двадцать два года назад его в проекте не было.

— Это не Шурка, — раздался голос Кристины. Все как по команде повернулись к ней.

— Что вы хотите этим сказать? — возмутился следователь. — Все улики налицо.

Кристина продемонстрировала тяжелую старую книгу, которую держала в руках. Где она взяла ее, Максим не мог даже предположить.

— Этот молодой человек, безусловно, имеет отношение к убийствам, — поправилась Кристина. — Но он лишь помощник. Я думаю, убийца — одна из двух оставшихся девочек на фотографии.

Глава 20

Дима Стрельников искренне считал себя везунчиком по жизни. И на то у него были все основания: в школе его никогда не вызывали, если он не выучил урок, на экзаменах всегда вытягивал тот билет, который знал, даже в лотерею несколько раз умудрялся выигрывать! Он без особых проблем нашел хорошую работу, которая приносила удовольствие, жил в неплохой квартире с заботливой мамой. А то, что обитает в маленьком городке и до сих пор не женат, так это исключительно его желание. Целеустремленности у него было немного, он умел довольствоваться малым, а с определенной девушкой себя не связывал сознательно. Зачем, если вокруг так много прекрасных дам? Которые, между прочим, никогда ему не отказывали. Вот даже петербургская красавица Кристина, почти вдвое моложе его, и то с удовольствием отвечает на его флирт и ухаживания. Если задержится тут еще немного, может получиться прекрасный запоминающийся роман.

Повезло Диме и с новым заданием следователя, причем трижды.

Когда Кристина заявила, что маньяк — кто-то из двух оставшихся в живых девочек с фотографии, Семенович, ясное дело, потребовал объяснений. Кристина немного помялась — и уже скоро Дима понял причину! — а затем еще раз показала всем книгу, которую держала в руках.

— Я нашла ее среди прочих вещей Шурки. И если бо́льшая часть его магических принадлежностей — просто мишура, купленная в магазине «Все для магии», то эта книга — очень редкая и очень ценная вещь. Если верить знающим людям, всего в мире насчитывается четыре или пять ее экземпляров. Честно говоря, никогда раньше я не видела ни один вживую, попадались только отдельные отсканированные страницы.

— Интересно, где Шурка ее взял? — удивилась Ирина.

— И что в ней такого интересного? — не понял следователь.

— Вы, наверное, знаете, что еще в античные времена четыре стихии — Огонь, Вода, Земля и Воздух — считались первоначальными веществами, основами всего, — начала Кристина, внимательно следя за реакцией каждого, чтобы убедиться, что они все понимают. — В некоторых философских учениях к ним добавляли еще Эфир. Но существовало и другое, более редкое учение, в котором основ было шесть. Кроме четырех упомянутых, еще Жизнь и Смерть. — Кристина замолчала и, дождавшись понимающих кивков от всех присутствующих, продолжила: — Эта книга — своего рода сборник заклинаний, которые позволяют так или иначе взаимодействовать с этими основами, что-то получать от них, иногда даже управлять ими. Но есть тут описание одного ритуала, о котором я раньше только слышала, но никогда даже не читала. Он очень древний и очень опасный. Суть его состоит в том, что можно получить полную силу этих веществ-основ.

— Не понял, — помотал головой следователь. — В каком смысле?

— В прямом. Человек, получивший такую силу, сможет управлять этими основами. Возможно, даже сам в них превращаться.

— Это противоречит здравому смыслу, — возразил Костя. — Человек не может превратиться в, например, воду.

— Вся магия противоречит здравому смыслу, — улыбнулась Кристина. — В нее можно либо верить, либо нет.

— Хорошо, и что нужно для того, чтобы получить эту силу? — поинтересовалась Ирина.

— Нужны шесть девочек. Или девушек, женщин — не важно. Особей женского пола. Почему — не спрашивайте, у меня не было возможности изучить книгу. Но факт в том, что мужчины не могут претендовать на эту роль. Так вот, шесть девочек должны провести ритуал, описанный в этой книге. И если он удастся, каждая из них получит силу всех шести основ.

— Но если девочки с фотографии это сделали, то зачем сейчас одной из них убивать остальных? — не понял Максим.

Кристина снова улыбнулась, чуть неловко и одновременно — снисходительно.

— Я не думаю, что девочкам удалось завершить ритуал. Это далеко не каждому под силу, а среди них две были совсем крошки.

— И что будет, если не завершить ритуал? — снова спросила Ирина. Из всех присутствующих только она выглядела так, словно верила в реальность возможности подобного ритуала.

— Каждая из девочек получит силу только одной основы. А это гораздо опаснее, чем получить силу всех. Одной основой управлять очень сложно, поскольку нет гармонии. Чтобы хоть как-то справляться с ней, им необходимо было все время держаться вместе, как бы уравновешивать друг друга.

— А этого не получилось, — закончил за Кристину Максим. — Баринову арестовали, а шестая либо погибла, либо ее тоже увезли.

— Ты знаешь, кто шестая? — удивился Дима.

— Это было в деле о пожаре. Елизавета Соколова, дочь погибшей в том пожаре пары. Она сильно обгорела, и ее увезли в алексеевскую больницу. Что с ней стало дальше — неизвестно.

— Хорошо, допустим, это так. — Дима потер лоб, с трудом укладывая все услышанное в голове. — Но зачем маньяк, то есть маньячка, убивает своих подельниц? Отомстить?

— Хорошая версия, — согласился следователь. — Тем более обеим было за что мстить. Одну посадили, вторая сильно пострадала. В отличие от четырех оставшихся.

Кристина отрицательно покачала головой, снова обращая на себя внимание.

— Это не месть. Это желание завершить ритуал, — уверенно заявила она.

— В каком смысле? — не понял Семенович.

— Если бы одна из них просто хотела отомстить, даже если бы хотела намекнуть остальным, за что мстит, она не стала бы так яро придерживаться способов убийства. Достаточно было бы просто выжженного круга — это последствия ритуала, и той же фотографии. Или каких-то других атрибутов, напоминавших бы о произошедшем на чердаке. Но здесь другое. Дело в том, что завершить ритуал можно либо во время его проведения, и тогда каждая получит силу шести основ, либо после. Если одна из девочек убьет остальных той силой, которую каждая получила, она станет обладательницей всех шести основ. То есть смотрите, когда умерла Марина Соболева — хозяйка Воды — ее сила в равной степени распределилась между оставшимися. Едва ли они это осознали, кроме той, конечно, которая все затеяла, скорее, произошел короткий выброс их собственной силы. Отсюда распустившиеся деревья, лесной пожар, мертвые птицы и так далее. Затем то же самое произошло с силами Инги, Тамары, Виктории. И когда одна из них останется в живых и соберет силу всех остальных, она получит то, что получили бы все, если бы ритуал завершился вовремя.

В комнате воцарилась тишина. Каждый обдумывал услышанное. Дима видел по лицам коллег, что далеко не все верят в сказанное Кристиной. Ирина точно верила, следователь — нет. Максим как будто и хотел бы не верить, но что-то заставляло его думать, что Кристина может быть права. По лицу Кости понять что-то было сложно. Дима и сам не знал, как к этому относиться. С одной стороны, каждое слово, если подумать, находило подтверждение, с другой — ну не верить же в магию в самом деле!

— Ладно, — наконец произнес Семенович. — Допустим, маньяк во все это верит. Но как быть с жертвой в лесу? Ее просто задушили, не огонь ее убил. Кто она?

— Либо это случайная жертва, не имеющая к нашему делу отношения, либо хозяйка Смерти, — предположила Кристина. — Виктория, скорее всего, была хозяйкой Жизни. Ее убили с помощью змеи, другой жизни. А хозяйку Смерти все равно как убить. Смерть есть смерть.

— Значит, наш подозреваемый — это хозяйка Огня, — заключил Дима. — И кто же это? Баринова или Соколова?

— По возрасту больше Баринова подходит, — задумчиво потер подбородок следователь. — Девке в лесу по виду до тридцати, а Бариновой уже почти сорок должно быть. Значит, она и есть убийца, хозяйка Огня.

На лице Максима появилось странное выражение. Наверное, никто, кроме Димы, который как раз смотрел на него, ничего не заметил, но тому показалось, что Максим хочет что-то сказать. Однако он промолчал, да и выражение это быстро исчезло.

— Значит, так, — подвел итог Семенович. — Стрельников, ты занимаешься змеей, а заодно все-таки отработай версию, что девчонка из леса — случайная жертва. Не стоит ее отбрасывать. Выясни, как она могла там оказаться, ее пока не опознали. Васильев, на тебе Соколова. Попытайся узнать, могла ли она выжить в том пожаре и где была все это время. А я займусь Бариновой. Тебе бы ее отдал, все ж Соколова как подозреваемая сейчас важнее, но Баринову, как бывшую заключенную, придется по каналам полиции пробивать, а у тебя доступа нет. Так что работаем, дети мои.

Вот тут Диме и начало везти. Нашелся среди его знакомых коллега из алексеевской полиции, который был неплохо знаком с продажей экзотических животных. За бутылку коньяка он пообещал помочь со змеей. Взяв с него обещание отзвониться, как только появятся новости, Дима занялся лесной жертвой.

Случайная она или же та самая Соколова, а в городе ее не узнали, значит, она приезжая. То есть скорее даже недоезжая до их городка. Приехать в Лесной можно либо на машине, либо на рейсовом автобусе. Пешком давно уже никто не ходит, четырнадцать километров по лесу — не самое простое расстояние, тем более сейчас, в условиях пожара. Машина — тупиковый вариант, о нем Дима решил пока не думать. Тем более никакой брошенной машины на Главной дороге не нашли. Значит, ехала на автобусе, а тот из Алексеевска ходит два раза в день, утром и вечером. Тут случилось второе везение: водитель вечернего рейса выехать из города не смог. Большой бело-зеленый автобус стоял теперь на парковке автовокзала, а сам водитель — грузный усатый мужчина лет пятидесяти — дожидался в местной гостинице, пока пожарные справятся с огнем и он сможет уехать в Алексеевск, где, собственно, и жил.

И тут Диме повезло в третий раз: водитель вспомнил женщину с фотографии.

— От аэропорта она ехала, — кивнул он, когда Дима показал ему снимок.

— Вы так хорошо ее запомнили?

Водитель усмехнулся в пышные усы.

— Это тут, — он кивнул на фотографию, — она какая-то страшная, — а то красивенькая была. Чем-то на мою жену в молодости похожа. Я уже двери закрыл и от остановки отъехал, когда увидел в зеркало, что она бежит и руками машет. Ну, остановился, подобрал. Не бросать же ее там? Следующий автобус только утром… Должен был быть. Она сказала, что самолет прилетел с опозданием, вот на автобус и не успела.

— Доехала до нашего автовокзала?

— Не, — водитель для убедительности даже головой покачал. — Мы как раз проехали машины пожарные, как ей кто-то позвонил. Она сидела прямо за мной, поэтому я слышал разговор. Кажется, ее кто-то собирался встречать в аэропорту, но они разминулись. Она попросила остановить прямо в лесу, мол, ее подберут. Я сначала предлагал хоть до города довезти, пусть ее там подбирают, но она настаивала. Что мне оставалось? Высадил.

Дима кивнул. Значит, девушка вышла в лесу и с большой долей вероятности встретилась со своим убийцей. Дима был почти уверен, что это он ей и звонил. Если бы она знала, что ее собираются встретить в аэропорту, зачем бежала бы на автобус?

— Никаких подробностей того разговора не помните? — на всякий случай уточнил он. — Может быть, она называла своего собеседника по имени?

— Не, — водитель снова покачал головой. — А что, умерла она, да? По фотографии явный труп.

— Убили, — кивнул Дима.

— Тот маньяк, о котором у вас тут все говорят?

— Пока не знаю, но очень похоже.

— Эх… кабы я ее до автовокзала довез!

Попрощавшись со словоохотливым водителем, Дима позвонил сначала следователю, а затем и Максиму.

— Самолет прилетел с опозданием? — тот почему-то обратил внимание именно на этот факт. — Я ездил забирать Кристину в аэропорт в тот день именно потому, что ее самолет опоздал, так что, возможно, эта женщина тоже летела из Санкт-Петербурга.

— Может, там несколько самолетов опоздало, — предположил Дима.

— Проверь, конечно, но Кристина говорила, что в Питере была плохая погода, поэтому вылет задержали, в Алексеевске с погодой все было хорошо. Если опоздал только этот самолет, достань список всех пассажиров. Будем обзванивать каждого. Кто не отзовется, тот и наша жертва.

— Так ты думаешь, это не Соколова?

Максим некоторое время молчал, и снова у Димы закралось подозрение, что друг знает что-то, о чем не говорит.

— Достань список, — наконец повторил он. — А там будет видно.

* * *

Максим и сам не смог бы внятно ответить на вопрос, почему не рассказал следователю о своих подозрениях насчет Элизы. Он ведь был уже почти уверен, что Элиза Новакова и Елизавета Соколова — одно и то же лицо. А значит, убитая в лесу девушка — не Соколова. Оставался последний штрих — поговорить с еще одним человеком, который может подтвердить или опровергнуть его подозрения. Третья сестра отца Лизы и матери Элизы. Ее адрес и телефон обещал раздобыть все тот же питерский знакомый, который нашел сведения о родителях Элизы и ее муже. Наверное, потому что оставалась еще крохотная вероятность ошибки, Максим и придержал эту информацию.

Он поехал к Элизе сразу же, как вышел из квартиры Шурки-сатаниста, хотя в глубине души и не надеялся, что найдет ее там. Так и вышло: на стук в дверь никто не открыл. Где ее теперь искать, Максим не представлял.

Сложно найти человека, о котором почти ничего не знаешь: с кем общается, чем увлекается, куда ходит вне работы. Единственная известная подруга мертва, и спросить не у кого. Он на всякий случай заглянул в школу, но подсобка была заперта, а завуч, поджав губы, заявила, что Елизавета Николаевна временно отстранена от работы. Судя по ее осуждающему взгляду, фотографию она видела и Максима узнала. Ему было плевать.

Если бы дороги все еще были открыты, он предположил бы, что Элиза уехала из города, но она точно была здесь. Где-то здесь. Рядом.

Стоя перед дверью ее квартиры, снова вернувшись туда из школы, Максим не долго сомневался. Замки у Элизы были хорошие, но он знал, как можно открыть и такие. Заставлял себя верить словам Кристины, но получалось с трудом. Элиза не может быть убийцей. Знал, что это опасное заблуждение, ведь именно так он когда-то ошибся, предатель был рядом, а он не разглядел его. И сейчас не видит.

Все указывало на то, что маньяк — Элиза, а не Людмила. У нее были и мотив, и возможности. Даже если не верить в магию, она могла просто желать отомстить. Но не верить в магию тоже почему-то не получалось.

Когда убили Ингу и Марину, Максим Элизу еще не знал. Едва ли у нее есть алиби. Когда погибла Тамара, алиби у нее могло бы быть, но она сама отказалась от него. Максим провожал ее домой и не против был бы остаться, но она попросила его уйти. Этой ночью, когда погибла Виктория, его с Элизой тоже не было.

А девушка в лесу? Может ли она быть Людмилой Бариновой? Что если Элиза каким-то способом выманила ее в Лесной, а затем убила? Она была с ним в тот момент, когда позвонила Кристина и попросила забрать ее из аэропорта. Знала, что Баринова летела тем же самолетом, и если тоже опоздала, то может временно остановиться в Алексеевске, чтобы дождаться следующего автобуса, и не успеть в город до того, как замкнется огненный круг. А то, когда именно он замкнется, Элиза знала лучше всех, ведь она им в какой-то степени и управляла. Или, по крайней мере, лучше всех его чувствовала. Элиза поехала в Алексеевск следом за ним, но позвонила Людмиле по дороге и выяснила, что та успела на автобус. Дальше история известна со слов водителя.

Да, конечно, девушка из леса выглядит гораздо моложе тех лет, что должно быть Бариновой, но ведь и Тамаре никто не дал бы ее годы. Нужно попросить следователя сравнить отпечатки пальцев лесной жертвы и Бариновой, они наверняка сохранились в архиве. Сейчас он едва ли это сделает, считая, что убита Елизавета Соколова.

Дверь тихонько скрипнула, открываясь, и захлопнулась за ним почти бесшумно. В квартире стояла оглушающая тишина, но стоило Максиму пройти в гостиную, как он ошеломленно замер. Везде были видны следы пожара: сожженные наполовину занавески на окнах, обугленный диван, шкаф, превратившийся в пепел ковер. Огонь наигрался здесь вдоволь, но при этом не сжег всю комнату, а как будто потрогал огненными пальцами обстановку и отступил. Ту же самую картину Максим увидел и в спальне. Только там пейзаж дополняли валяющиеся на полу пустые пластиковые бутылки от воды. Еще несколько пятилитровых канистр нашлись в ванной комнате, а сама ванная была наполовину заполнена водой. Не чистой и прозрачной, а грязной, почерневшей от плавающих на поверхности кусков… Максим даже не хотел думать, чего именно. Кристина ведь говорила, что управлять одной основой гораздо сложнее, чем всеми, и сейчас он понял, что Элизе не всегда это удается.

Максим не представлял, каково это — всю жизнь жить с бушующим внутри огнем. Будь он на ее месте, разве не захотел бы завершить ритуал, чтобы иметь возможность хотя бы не страдать самому? Да, ради этого придется убить пять человек, но он не был на ее месте, не знал, что она испытывала, а потому имел ли право судить ее? Ей было всего пять, едва ли она шла на ритуал осознанно.

Он потер плечо, на котором под курткой и футболкой остался обожженный след от ее ладони. Наверняка она сразу увидела его. И поняла, что им лучше разорвать отношения, пока не сдала себя. Он поступил бы так же. Или нет? Постарался бы держаться рядом, чтобы иметь доступ к информации. Как Шурка старался держаться рядом с Яной. Он не стал бы с ней спать, потому что выдал бы себя, изображал бы дружбу. Поведение Элизы было нелогичным, возможно, она все-таки не убийца.

Максим покачал головой, понимая, что снова всеми способами пытается оправдать ее.

Одно ясно: Элизу ему не найти. Нужно каяться Первушину и объявлять ее в розыск. Еще один только звонок — и дальше он расскажет все следователю.

Он вернулся домой, когда от питерского знакомого как раз поступила нужная информация. Анастасия, тетка Элизы, жила совсем недалеко от Лесного. Но в нынешних условиях — почти как на другой планете. Максим жалел, что дороги перекрыты, и он не может поговорить с женщиной лично. По телефону — не то. По телефону ему пришлось только десять минут объяснять ей, кто он и чего хочет. И еще двадцать — уговаривать рассказать всю правду.

— А черт с ним! — наконец вздохнула Анастасия. — Столько лет прошло, да и Нинка давно умерла, никакое обещание я не нарушу. Когда Сережа и Вера погибли при пожаре, их дочь, Лизу, увезли в больницу с сильными ожогами. Честно говоря, никто и не надеялся, что она выживет. Но прошли сутки, как говорили врачи, критическое время, когда все токсины проникли в кровь и внутренние органы должны были отказать, а она не умерла. Нина приехала из Москвы и добилась перевода Лизы туда, в какую-то крутую больницу. Они с мужем были известными спортсменами, перед ними многие двери распахивались как по волшебству. Через несколько месяцев Нина позвонила мне и сказала, что Лиза стремительно поправляется, представляете? Уж не знаю, как так повезло девчонке. Ее жизни больше ничего не угрожало, даже следы от ожогов заживали быстро. Нина с мужем ее удочерили. Водили к каким-то психотерапевтам постоянно, которые с ней работали. Потому что залечить душевные раны оказалось гораздо сложнее телесных. А потом они все уехали в Чехию, и больше я их не видела. С Ниной перезванивались иногда, я знала, что девчонка все забыла. А они даже не стали ей говорить, что она приемная, боялись, это всколыхнет воспоминания.

— А как быть с возрастом Лизы? — уточнил Максим. — Дочь Нины младше дочери Сергея на целый год. В нашей стране закон позволяет изменить возраст ребенка при усыновлении только на три месяца, да и то при условии, что малышу меньше года.

Анастасия только хмыкнула.

— А в соседней стране можно убрать целый год в любом возрасте. Что лично мне кажется более правильным в некоторых ситуациях. Лиза много времени провела сначала в больнице, затем просто на реабилитации, в том числе у психотерапевтов. А ведь ей было уже почти шесть, скоро в школу. Честно говоря, я не знаю точно, что там Нина с Колей, мужем своим, крутили с документами, но в итоге год они Лизе убрали. Это было необходимо, чтобы она не отстала от сверстников. Я ж говорю, перед ними многие двери открывались…

Теперь все сходилось. Лиза Соколова и Элиза Новакова — один человек. Ее возраст уменьшили на год, сила Огня не только губит ее, но и позволяет выжить. Шрамы от ожогов исчезают на ней бесследно.

У Максима больше не осталось повода не звонить Первушину. Это будет уже сокрытие важной информации, как бы ни относился он к Элизе. Следователь ответил быстро, и впервые в его голосе не было слышно недовольства. Как будто старая ищейка, наконец взявшая след, снова почувствовала вкус к жизни.

— Александр Семенович, мы ошиблись. Погибшая в лесу девушка не Соколова, а Баринова. Нужно объявить в розыск Елизавету Николаевну Новакову, — без предисловий начал Максим. — Она преподает в нашей школе английский язык. Она и есть Елизавета Соколова, хозяйка Огня.

Максим почти наяву увидел, как следователь выпрямляется в кресле и перехватывает трубку покрепче.

— Ну-ка, объясни.

Он подробно изложил результаты поисков, общение с сестрой Сергея Соколова и свои выводы.

— Так-так-так, — пробормотал Семенович. — Грамотно рассуждаешь. Но с чего ты решил, что она хозяйка Огня, а не Смерти?

Максим усмехнулся. Надо же, оказывается, мы тоже верим в ритуал. А ведь изображали такого скептика, признавали мотивом только месть. Для мести все равно — хозяйка Огня или Смерти Элиза, месть вообще не предполагает разницы.

— Я был у нее дома. Там все сожжено. Да и просто… есть поводы так думать.

— А, ну да, у вас же с ней были шуры-муры, — хмыкнул Семенович. — Я что-то такое слышал. Только вот печаль, Васильев: женщина в лесу не может быть Людмилой Бариновой.

— Почему? — теперь в кресле выпрямился Максим. — Вы уже сверили отпечатки?

— Еще нет, но дело не в них. Людмила Баринова умерла шестнадцать лет назад. Но даже если предположить, что это ошибка — намеренная или случайная — и меня ввели в заблуждение, то все равно та девушка не Баринова. Баринова еще в тюрьме родила ребенка, а наша лесная фея не то что никогда не рожала, а вообще была девственницей.

* * *

— Ребенка? — переспросил Максим. — Когда?

— Да через несколько месяцев после того, как ее посадили. — В трубке послышалось шуршание, как будто следователь листал какие-то бумаги. — Видимо, во время ареста она уже была беременна. Я пока подробностей не знаю, мне только что информацию прислали.

— А это не может быть Шурка?

— Да ну, какой Шурка? — следователь даже рассмеялся. — Шурке и лет-то поменьше, да и родителей его я хорошо знаю. А там вроде девчонка родилась.

Первые два аргумента едва ли теперь могли убедить Максима. У Элизы ведь тоже и родители были известны, и возраст не сходился, а в итоге все оказалось неправдой. Если бы Шурка был ребенком давно погибшей Людмилы Бариновой, это объясняло бы, как Элиза подбила его на убийства. Месть за мать могла стать хорошим поводом. Но вот то, что у Бариновой родилась девчонка, делало невозможным такое предположение.

— Тогда, может быть, убитая в лесу девушка и есть дочь Бариновой?

— Мне тоже приходила в голову такая идея, — согласился Семенович. — Если бы не этот проклятый пожар, послал бы гонца в Алексеевск, пусть бы сверили ее ДНК с ДНК Бариновой, но сейчас сам понимаешь…

Максим понимал. Сейчас они заперты здесь и рассчитывать могут только на себя.

— Я, конечно, запросил о ней сведения, — продолжил следователь, — может, и фотка там будет, и еще какие данные, но это дело не быстрое. Так что объявлю в розыск Новакову, а там посмотрим.

Попросив Семеновича сообщить, если появятся какие-то новости, Максим медленно положил телефон на стол. Какая-то неясная догадка щекотала сознание, но он никак не мог облечь ее в слова. Даже если найденная в лесу девушка действительно дочь Людмилы Бариновой, то в чем смысл ее убийства? Почему Элиза избавилась от нее? Возможно ли, что сила, которую Людмила получила во время ритуала, после ее смерти передалась дочери? Если так, то тогда в убийстве девушки смысл появляется.

Максим снова схватил телефон и набрал номер Кристины.

— Я как раз изучаю книгу, — заверила та. — Но пока не могу точно сказать, могло ли такое быть. Чисто теоретически — наверное, да. Из описанных в книге примеров я могу сделать вывод, что все, кто решался на ритуал, делали это из каких-то… как бы религиозных побуждений. Здесь, например, есть сведения об одной деревне одиннадцатого века, в которой на протяжении двух веков жители выбирали шесть девочек, проводили ритуал, и те становились своего рода почитаемыми жрицами. Для них даже храм построили. Они следили за погодой, урожаем, рождаемостью и смертностью. Как вы понимаете, создание семьи в этом случае не предполагалось, во все времена у жриц были другие задачи и цели. Когда умирала последняя из девушек, просто выбирали новых. А скажите мне, когда именно родилась эта девочка? И через какое время после пожара Людмилу арестовали?

Максим торопливо поднялся и зашел на кухню, где на обеденном столе все еще лежала папка с делом о гибели родителей Элизы, быстро пролистал ее.

— Ее арестовали чуть меньше, чем через месяц после пожара, — сказал он. — Следователь говорит, что во время ареста она уже была беременна. Это имеет значение?

— Я пока наверняка сказать не могу, нужно еще кое-что посмотреть. Но может иметь значение, если она была беременна на момент ритуала. Как только что-то узнаю, я вам наберу.

Максим снова положил трубку. Уже второй человек обещал позвонить, как только что-то узнает. Дима со своим списком — третий. И только он один сидел и ничего не делал. Это раздражало.

Он бросил папку на стол и нервно прошелся по кухне, затем щелкнул кнопкой чайника. Нужно же было хоть чем-то заняться. Зацепился взглядом за жестяную коробку с печеньем. Память услужливо подкинула картинку, как Элиза в одной его футболке держала эту коробку и ела из нее печенье. Прислушивалась ли она к его словам, когда он говорил по телефону? Зрел ли в ее голове план? Могла ли она всего через час после того, как с жаром отвечала на его ласки, хладнокровно задушить молодую девушку?

Все внутри бунтовало против этих мыслей, но Максим точно знал, что иногда сюрпризы подкидывают даже те, в ком уверен на сто процентов. А Элизу он почти не знал.

Если она где-то спряталась, рано или поздно ей понадобится вода. И если она ее не найдет, то устроит новый пожар. Конечно, теперь, когда она завершила ритуал и обладает всей силой, наверное, может в любой момент добыть себе воду, но шанс найти ее по внезапно вспыхнувшему огню оставался. Пусть крохотный, но уже что-то.

Максим позвонил дежурному пожарной части, но тот заверил, что никаких новых очагов возгорания в городе нет. Пообещал позвонить, если где-то загорится даже мусорная урна. Это уже четвертый.

Первым из четверых отозвался Дима. И голос его звучал крайне удивленно.

— Странное дело: я обзвонил всех, кто был в самолете, все живы.

— В каком смысле? — Максим остановился посреди гостиной, куда уже успел дойти с чашкой чая.

— В прямом. Все, кто летели рейсом Санкт-Петербург — Алексеевск, живы и здоровы.

— А еще какие-то самолеты опаздывали в тот день?

— Не-а. Я проверил. Там до и после этого самолета два часа вообще никого не было. Сам понимаешь, аэропорт не сильно загруженный.

Максим поставил чашку на столик и сел в кресло, уставившись в стену. Тогда кто же эта девушка в лесу? Если действительно дочь Людмилы Бариновой, то почему соврала водителю, что прилетела на припозднившемся самолете? Ее ведь не было на борту.

Нет, не складывается. Если ее не было на борту опоздавшего лайнера, откуда она знала, что он опоздал? Едва ли специально узнавала, слишком сложно. Да и зачем? Откуда она знала, что водитель спросит? Откуда она знала, что Дима вообще будет его допрашивать?

Она действительно прилетела на этом самолете, лжет кто-то другой. Есть кто-то в Димином списке, кого на борту не было, но кто говорит, что был.

— Ты точно с каждым лично разговаривал? — на всякий случай уточнил Максим.

— Ну да, — заверил Дима. — Кроме Кристины, конечно. С ней-то чего разговаривать?

Неясная догадка, продолжавшая жить внутри, подняла голову.

— А можешь мне сказать, во сколько точно приземлился самолет, во сколько выдали багаж?

— Сейчас. — В трубке что-то зашуршало, наверное, Дима сверялся с распечатками. Он не любил читать с экрана, всегда старался распечатать все документы. — Приземлился в 18.24, багаж начали выдавать в 18.39.

А автобус отходит от аэропорта в 18.45. Шесть минут на то, чтобы забрать чемодан, выйти из здания аэропорта и добежать до остановки. Аэропорт в Алексеевске маленький, это не огромный Пулково в Санкт-Петербурге. Успеть к закрывающему двери автобусу можно.

— Я тебе перезвоню, — сказал Максим, отключаясь.

Ему нужно было посмотреть список входящих звонков. Кристина позвонила ему в 19.02. Автобус ушел семнадцать минут назад. Где она была все это время? Чего ждала?

В памяти всплыли слова Дениса Дмитриевича, профессора из Санкт-Петербурга:

«Она девочка очень способная. Всю себя работе отдает, ни мужа, ни детей до сих пор не завела. Бывает, ночи напролет в библиотеке проводит».

Его еще тогда удивило, что профессор упомянул отсутствующих мужа и детей. Разве в возрасте Кристины уже стоит переживать по этому поводу? А если Кристине уже под тридцать, и она все еще не то что замуж не вышла, а вообще ни разу не была близка с мужчиной, отношений не заводила и на свидания не ходила? Как та девушка из леса…

Новый звонок. На этот раз в Питер. После коротких приветствий, Максим спросил:

— Слушай, Денис Дмитрич, а сколько лет этой твоей Кристине?

Профессор заливисто рассмеялся.

— Совершеннолетняя уже, не переживай.

— А поточнее?

— Двадцать восемь или двадцать девять, не помню точно.

Значит, аспирантке Валентеева примерно столько же лет, сколько и девушке в лесу. А дочке Бариновой должно быть около двадцати двух, если она родилась через несколько месяцев после пожара. И Кристина показалась ему очень уж юной, он сразу обратил на это внимание.

— А у тебя есть ее фотография? — спросил Максим.

Денис Дмитриевич немного помолчал, а когда снова отозвался, голос его звучал уже серьезно, без смешков:

— Я не понял. Зачем тебе ее фотография? Что там у вас происходит?

— Потом объясню, честно. Сейчас некогда.

— Есть, наверное, какие-то общие.

— Пожалуйста, найди и скинь мне. Это очень срочно.

Профессор пообещал поискать и действительно нашел. Телефон коротко пиликнул буквально минуту спустя. На экране высветилась общая фотография нескольких человек: трое мужчин и четыре женщины. Даже если бы не подпись внизу «Вторая слева», Максим все равно ее узнал бы. Та женщина из леса — настоящая Кристина.

Он быстро вывел на экран снимок девочек, проводивших ритуал, увеличил, разглядывая Людмилу. Прическа сильно меняет черты лица, да и дочери не всегда похожи на матерей, но определенное сходство все равно прослеживалось. Тот же разрез глаз, чуть опущенные вниз уголки рта, высокие скулы.

Дышать стало трудно. Но как лже-Кристина могла убить Кристину настоящую, ведь она была в одной с ним машине в тот момент? Ответ пришел еще раньше, чем Максим успел додумать вопрос: Шурка. Это хозяек основ лже-Кристина убивала самостоятельно, наверное, чтобы получить их силу, а убить другого человека мог кто угодно.

Убить самого Шурку у нее тоже была возможность. Максим высадил ее неподалеку от его дома, да и затем она пришла туда довольно быстро. Значит, была где-то рядом. Зачем она его убила — другой вопрос. Возможно, просто убрала ненужного уже свидетеля, возможно, он в чем-то оплошал. Например, не должен был оставлять в квартире Виктории змею. Наверняка у Кристины было с собой противоядие, но если бы пришлось им воспользоваться, возникли бы лишние вопросы. Кристина была рядом, когда позвонила Яна и сказала, что выяснила что-то по поводу фотографий. Она могла испугаться, что полиция вот-вот выйдет на Шурку, а тот сдаст ее.

Опять же книга, которую она нашла. Ведь сказала же, что раньше никогда ее не читала, всего лишь копии некоторых страниц видела, а про ритуал вообще только слышала, но так много знала о нем. Почему это не насторожило их сразу?

Нужно срочно позвонить следователю.

Максим закрыл фотографию, чтобы найти в памяти нужный номер, но звонок в дверь остановил его. Так и держа телефон в руке, он вышел в крохотную прихожую. На пороге стояла Кристина.

— Я решила приехать лично, — улыбнулась она. — Нашла кое-что интересное.

— Проходи, — Максим посторонился, лихорадочно думая, что делать.

И если лже-Кристина — хозяйка Смерти и маньяк, которого они ищут, то где же тогда Элиза?

Глава 21

Элиза медленно считала каждый вдох и выдох, стараясь контролировать не только дыхание, но и собственные мысли, однако это становилось все труднее. Она пыталась представить себя в бассейне, вспоминала ощущения, когда прохладная вода касается кожи; в душе, где холодные упругие струи разбиваются о плечи и причудливыми дорожками скатываются вниз; даже на море, пахнущем солью, ракушками и едва заметно — фруктовым вином из прибрежного ресторанчика. Этих фантазий хватало на несколько минут, а затем ее снова безжалостно выбрасывало в реальность. И в реальности этой она была заперта в темном подвале без какой-либо возможности выйти. Единственным источником света оставалась тонкая полоска мрачного дня, проникающая сквозь узкую щель в потолке.

Вода в бутылке, брошенной ей как бездомному псу, уже закончилась; на темных, покрытых мхом стенах то и дело вспыхивали огоньки, но быстро гасли. Элиза понимала, что это лишь временная мера. Рано или поздно огонь в ней разгорится так сильно, что ему не помешают влажные стены, он преодолеет и их.

Обнаружив мертвую Вику, Элиза звонила Максиму раз за разом, но он не брал трубку. Через оглушающе-громкие гудки она услышала, как в коридоре что-то стукнуло. Обернулась, но увидела только лицо молодого мужчины, которое даже не успела узнать. Он замахнулся — и дальше наступила темнота. В тот момент она не почувствовала боли.

Боль появилась позже, когда Элиза очнулась в подвале. Голова трещала так сильно, что ей казалось, это и привело ее в чувство. Она еще не могла открыть глаза, но уже понимала, что находится не дома. Более того, ее как будто куда-то несли. В живот упиралось что-то острое, а над ухом кто-то тяжело пыхтел.

Минуту спустя ее бросили на пол. Она ударилась плечом, бедром и снова головой и открыла глаза. Сначала ничего не смогла разглядеть, только потом поняла, что находится в темной комнате без окон. Мгновение спустя увидела приоткрытую дверь и лицо склонившегося над ней парня. Именно он был в квартире Вики, да и раньше она пару раз видела его то в магазине, то просто на улице. Кажется, коллеги в школе называли его Шуркой-сатанистом. Он закончил школу за год до того, как туда пришла Элиза, поэтому они и не сталкивались.

— Что происходит? — с трудом спросила она. От малейшего движения перед глазами поплыли круги, а к горлу подступила тошнота. Пришлось задержать дыхание, чтобы прийти в себя. — Кто вы?

Парень ничего не ответил. Выпрямился, отошел на несколько шагов, и Элиза поняла, что сейчас он уйдет и запрет ее здесь. Одну, в темном холодном подвале, без воды.

— Стойте! — Она протянула к нему руку и попыталась сесть, но была вынуждена повалиться обратно. — Что происходит?

Парень снова промолчал. Лишь скинул с плеч рюкзак, вытащил из него маленькую бутылку воды и швырнул ей.

— Надеюсь, протянешь какое-то время.

Он вышел за дверь и с грохотом запер ее. Элиза слышала удаляющиеся шаги и чувствовала, как по щекам текут соленые слезы. Она решительно не понимала, что происходит, за что ее похитили и что нужно от нее этому парню.

Чтобы привести мысли в порядок, позволила себе три глубоких глотка, но затем решила, что воду лучше экономить. Не представляла, чем ей это поможет, но так было спокойнее. Станут ли ее искать? И кто? Вика мертва, от работы отстранили.

Катя? Ведь сегодня вторник, они должны встретиться вечером в кафе. Или она хотя бы решит поинтересоваться, как Вика после вчерашнего. Или же ей сообщат о том, что Вика мертва, и она захочет позвонить ей, Элизе. Станет ли Катя беспокоиться, если она не ответит? Пойдет ли в полицию с заявлением о пропаже? И если да, то когда? Протянет ли она до этого времени?

Максим? Насторожат ли его пропущенные звонки? Будет ли он перезванивать? И захочет ли искать ее? После всего того, что она ему наговорила и что натворила, надежды на это было мало.

Никто не станет ее искать, надо это признать. По крайней мере, в те сроки, когда еще смогут найти живой.

Элиза медленно, держась за холодную стену, поднялась и огляделась по сторонам. Комната, в которой ее заперли, оказалась маленькой, с низким потолком и тяжелой дверью. В двери было крохотное окошко, наверное, когда-то застекленное, но теперь зияющее пустотой. Даже решившись зажечь маленький огонек на ладони, Элиза ничего не смогла рассмотреть с той стороны. Огненный шарик, брошенный ею, разбился о противоположную стену, и она поняла только, что там, за дверью, подвал продолжается, извилистым коридором уходя куда-то далеко.

Щель в потолке тоже не принесла много информации. Через нее Элиза увидела только маленький кусочек хмурого неба. Было похоже, что просто разошлись две плиты потолка. Даже ее тонкая рука не пролезала в эту щель до конца.

Элиза кричала и звала на помощь, прижавшись к щели, пока не охрипла, но никто не пришел. Никто даже не прошел мимо, не услышал ее, из чего она сделала еще один неутешительный вывод: подвал находится в той части города, куда редко кто-то забредает.

Она пыталась пить воду буквально по капле, но та все равно закончилась. Когда тусклый свет из щели стал почти невидимым, выдавая наступившие сумерки, бутылка опустела. Страх провоцировал огонь, его нужно было тушить большим количеством воды, а ее не осталось. Как бы противно ни было, Элиза срывала со стен влажный мох, сначала пыталась выдавливать из него капли воды и пить, но затем поняла, что это бесполезно. Она растирала им разгоряченную кожу, и уже это приносило небольшое облегчение. Пока не закончился и мох.

Наверное, она смирилась бы со своим концом, если бы вдруг в оглушающей тишине, окружавшей ее, не послышались четкие шаги. Кто-то шел по длинному коридору за дверью. И это был точно не Шурка-сатанист: к шагам примешивалось легкое цоканье, как будто шла девушка на небольших каблуках. Не думая о том, откуда здесь могла взяться девушка, Элиза бросилась к двери.

— Эй! — закричала она. — Помогите! Вы слышите меня? Помогите, я здесь!

И девушка ее услышала.

— Зачем так кричать? — раздался звонкий, с легкой хрипотцой, голос. — Я не глухая.

По насмешливому тону Элиза догадалась, что пришла не помощь. Она отступила на несколько шагов назад, с тревогой слушая, как громыхают с другой стороны засовы. Наконец дверь с натужным скрипом открылась, и в проеме показалась обладательница звонкого голоса. Тоненькая, хрупкая девушка с мышиного цвета волосами держала в одной руке тяжелую канистру, а в другой — фонарик.

— Надо же, — хмыкнула незнакомка, осмотрев Элизу с ног до головы. — Хозяйка Огня, по силе почти равная мне, хозяйке Смерти, сметающая все живое на своем пути, а выглядишь как оборванка под мостом. Смешно.

Элиза не понимала, о чем она говорит. Какая хозяйка?

— Кто вы? — спросила она, отступая еще немного назад и упираясь спиной в стену.

Девушка поставила канистру на пол, прикрыла за собой дверь и снова повернулась к Элизе. В свете той самой скудной полоски сумеречного света из щели Элиза видела бледное бескровное лицо и огромные глаза. Она была уверена, что они никогда не встречались раньше.

— Я же сказала, я — хозяйка Смерти, — надменно повторила девушка. — Так уж получилось, что моя мамаша была беременна мной во время ритуала, а потому силу основы получила я, а не она. Вот ведь странность, да? Огонь и Смерть — самые сильные, разрушительные основы, а достались самым слабым: тебе и мне.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — с трудом сдерживая слезы, произнесла Элиза. — Вы что-то путаете.

— Нет, моя дорогая, — усмехнулась девушка. — Я очень даже уверена, что ничего путаю.

Она открутила крышку с канистры, и Элиза с ужасом почувствовала запах бензина.

— Прекратите! — попросила она. — Вы не понимаете! Я подожгу это одним взглядом!

— О, я прекрасно это понимаю, — хмыкнула девушка. — И в общем-то, этого хочу.

Если бы у нее было чуть больше сил, Элиза попробовала бы поджечь канистру прямо сейчас, пока девушка держит ее в руках. Мысли о живом человеческом факеле приводили ее в ужас, но она понимала, что иначе ей не выбраться. К сожалению, сил почти не было. Она запросто подожжет их обеих.

Прозрачная жидкость полилась на пол, окропила стены и дверь. Элиза вжалась в угол, чувствуя, что захлебывается собственными слезами и страхом.

— Зачем вы это делаете?!

Девушка поставила пустую канистру на пол и снова посмотрела на нее.

— Я всего лишь хочу доделать то, что не доделали вы. Помнишь ритуал, который вы проводили много лет назад?

Элиза судорожно кивнула.

— Вы не закончили его. Каждая из вас получила силу лишь одной основы, а не всех, как должны были. Ты знаешь, что такое жить с силой Смерти, не имея возможности уравновешивать ее силой Жизни?

— Я знаю, что такое жить с силой Огня, — прошептала Элиза, не до конца понимая, что это значит.

Девушка рассмеялась.

— Даже не сравнивай! Сила Смерти убивает всех вокруг. Знаешь, сколько приемных семей я сменила? Четыре! Первые три погибли. Четвертая вернула меня, когда у них начали дохнуть другие дети. За мной закрепилась слава черной колдуньи, никто больше не хотел меня брать, никто не хотел даже общаться со мной!

— Мои родители тоже погибли, — возразила Элиза.

— Погибли родители всех, кто был в том ритуале. Такова плата за силу. Но вокруг меня гибли все, кто так или иначе был мне дорог. Я просто хочу завершить то, что не завершили вы. Хочу получить силу всех основ, чтобы жить нормальной жизнью.

Элиза внезапно поняла суть происходящего. Не она убила Ингу, Марину, Тамару и Вику. Не она виновата в их смерти, а эта сумасшедшая. Элиза никому не мстила, она действительно ничего не помнила все эти годы!

— Нормальной жизнью? — она сорвалась на крик. — Ты убила четырех ни в чем не виноватых женщин, какой нормальной жизнью ты хочешь жить после этого?

Девушка стремительным броском кинулась к ней, прижала к стене и заглянула в глаза. Элиза увидела в них такое, от чего мурашки побежали по телу, что было намного страшнее разлитого вокруг бензина. Ненависть. Ненависть такую сильную, что могла бы убить все живое вокруг и без силы Смерти.

— Я убила намного больше, чем ты думаешь, — прошипела девушка. — А вы — просто жертвы собственной глупости. Взялись за то, что вам было не под силу. И теперь я всего лишь хочу справедливости. Хочу получить то, что должна была, раз уж вы меня во все это втянули: силу всех основ. Только убивая вас, я могу это сделать!

Резкий, громкий звонок телефона оборвал ее. Она отпустила Элизу, вытащила из кармана телефон и взглянула на дисплей. По лицу ее пробежала волна брезгливости, смешанная все с той же ненавистью.

— Только пикни — и ты труп! — велела она Элизе, а затем поднесла телефон к уху и улыбнулась. — Да, Максим?

Максим! От одного этого имени у Элизы перехватило дыхание. Он поможет ей, спасет ее. Нужно только дать ему понять, что ей нужна помощь. Что девушка, которой он звонит, знает, где она.

Она бы закричала, но горло внезапно сдавили стальные тиски. Воздуха словно не осталось, она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, а изо рта вместо крика вырывалось лишь невнятное шипение.

— Я как раз изучаю книгу, — говорила тем временем девушка, но Элиза уже не слышала ее. Перед глазами стало темно, и она рухнула на пол, прижимая ладони к шее и пытаясь скинуть невидимую удавку. На краю сознания билась лишь одна мысль: если она сейчас не закричит, Максим не найдет ее.

Закричать получилось, но лишь тогда, когда девушка положила трубку, исчезли тиски, и Элиза снова смогла вдохнуть. Кричать теперь было бесполезно. С первым вдохом в нос ударил запах бензина, а кончики пальцев, вновь обретшие чувствительность, прикоснулись к чему-то мокрому.

— Мне пора, — где-то далеко сказала незнакомка. — Ты же будешь хорошей девочкой и подожжешь здесь все сама, да? Я терпеть не могу запах горелого мяса, да и вид не самый эстетичный.

Хлопнула тяжелая дверь, лязгнули засовы, и снова послышались шаги по длинному коридору. Элиза крепко сжала кулаки и зубы, чувствуя, как внутри с огромной скоростью рождается рвущееся наружу пламя.

* * *

— Подождешь в гостиной? — попросил Максим, стараясь, чтобы голос прозвучал буднично. — Спрячу в сейф бумаги по этому делу, не хочу, чтобы Яна их случайно увидела.

— Конечно, сколько угодно, — кивнула Кристина. — А что, Яны дома нет?

— Она у подруги, но я никогда не знаю всех планов этой девчонки.

Кристина улыбнулась и прошла в гостиную. Максим быстро собрал на кухне все документы и скользнул в спальню, прикрыв за собой дверь. Он специально упомянул про сейф, чтобы Кристину, которая наверняка будет прислушиваться к тому, что он делает, не насторожил звук железной дверцы. Как ты ни старайся, а она все равно обязательно скрипнет или грохнет.

В сейфе Максим хранил пистолет. Сам не знал, зачем он ему, и доставал только во время редких проверок участкового, но с пистолетом в доме ему было спокойнее. Купил сразу после гибели Мишки, да так и переехал с ним сюда. Яна однажды увидела пистолет и целый месяц просила научить ее стрелять, но Максим не поддался: он не собирался поощрять подобных увлечений.

Едва ли пистолет будет эффективен против женщины, так или иначе владеющей магией смерти, что бы это ни значило, но где-то в самой глубине души Максим оставался скептиком и считал, что девчонка просто сумасшедшая. След от руки Элизы на плече утверждал обратное, но даже если вся эта метафизическая ерунда реальна, кто сказал, что Кристина полагается только на свою силу? Да и в любом случае, иметь при себе какое-никакое оружие — хорошая идея.

Звонить следователю он не стал, опасаясь, что Кристина подслушает. Вместо этого просто написал смс. Оставалось надеяться, что Александр Семенович прочитает быстро.

Спрятав пистолет за пояс, и прикрыв его свитером, Максим вышел в гостиную.

— Что такого интересного ты нашла? — как ни в чем не бывало спросил он, садясь напротив Кристины в кресло. Он не знал ее настоящего имени, а потому в мыслях было проще называть ее Кристиной, хоть это в некотором роде и оскорбляло память настоящей Кристины.

— Вот, — девушка с готовностью разложила на столе распечатанные листы. — Я не стала тащить с собой книгу, а в холле гостиницы внезапно обнаружился принтер. Как ты и просил, я тщательнее изучила вопрос, что происходит, если одна из девушек на момент ритуала оказывается беременной. Точных данных нет, все-таки раньше будущих хозяек основ выбирали среди девственниц и выбирали тщательно. Я ведь говорила, что они были своего рода жрицами, а в понимании людей такие девы должны быть чисты и непорочны. Но я нашла запись о том, что несколько раз кандидаток было больше шести, и тогда основы выбирали себе хозяек сами. Как правило, ими оказывались самые молодые девушки, часто — совсем дети. Как будто стихиям проще наградить своими дарами слабых морально и физически. Если предположить, что ребенок был уже достаточно сформирован, то Смерть могла сразу выбрать его, а не мать.

— В таком случае выходит, — медленно произнес Максим, делая вид, что разглядывает распечатки и додумывает мысль, — у нас все-таки две живые хозяйки? Огня и Смерти. И убийцей может быть кто-то из них двоих?

Он пристально посмотрел на Кристину, но она оказалась великолепной актрисой. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Если бы Максим не знал, что настоящая Кристина лежит в морге у Кости, мог бы подумать, что ошибся. Ошибся, желая выгородить Элизу. Но нет, сидящая перед ним девушка и была ритуальным маньяком-убийцей, он точно знал.

— Думаю, да, — кивнула Кристина. — Причем в равной степени. Сначала я считала, что это точно хозяйка Огня. Лесной пожар указывает на то, что именно она набирает силу, но теперь сомневаюсь в этом.

Максим не понимал, что происходит. Он думал, Кристина будет все валить на Элизу, ведь это выгодно ей, а она как будто медленно подводит его к мысли, что убийца — она сама. То есть хозяйка Смерти. Зачем?

— Почему?

— Пока я ехала к тебе, по радио передавали последние новости. Главную дорогу удалось освободить от огня, город больше не в оцеплении. Думаю, это означает, что хозяйка Огня мертва, ее стихия утрачивает силу.

Максиму пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не измениться в лице. Элиза мертва? Элиза, на звонок которой он не ответил, когда должен был, мертва?!

Он поднялся на ноги и нервно прошелся по комнате.

— Значит, убийца — хозяйка Смерти и дочь Людмилы Бариновой, — заключил он, нарочито не глядя на Кристину, но следя за ней боковым зрением. — Что ж, в таком случае, ее поимка — вопрос времени.

— Думаешь? — отозвалась Кристина, и в ее голосе Максиму послышалась насмешка. Или показалось?

— Уверен. Я разговаривал со следователем буквально перед твоим приездом. Ему обещали сегодня же прислать все данные на нее, в том числе фотографии. Город у нас маленький, мы ее найдем.

— А если она успеет уехать? Все свои дела здесь она закончила, оцепление снято, она может сбежать.

Максим, как раз повернувшийся лицом к окну, хмыкнул, а затем резким движением выхватил пистолет и направил его на Кристину.

— Я постараюсь этого не допустить.

Девушка испуганно вздрогнула и вжалась в спинку кресла.

— Значит, догадался, — усмехнулась она, и эта кривая улыбка никак не вязалась с выражением лица. Пытается сохранять хладнокровие?

— Еще до твоего прихода, — кивнул Максим. — Мы опознали девушку из леса. Она — настоящая Кристина. Дальше было не сложно.

— Ну что ж, прими мои восхищенные поздравления.

— Где Элиза?

— Я же сказала: она мертва.

— Я тебе не верю. Если бы она была мертва, ты бы уже уехала. Не стала приходить ко мне, в этом нет смысла. Где она?

— А может, я пришла убить тебя? — насмешливо приподняв бровь, заявила Кристина.

— Зачем тебе это?

— Потому что знала, что рано или поздно ты догадаешься. Именно ты, никто другой. Старый хрыч Первушин, конечно, дядька опытный, но какие дела он раскрывал в этом городишке последние двадцать лет? Ничего сложного, мозг не тренирован. Стрельников? Даже думать о таком смешно. Остаешься ты. А мне лишние свидетели не нужны, я предпочитаю от них избавляться.

Максим быстро огляделся и заметил на полу возле камина веревку.

— Как от Шурки? — поинтересовался он, направляясь к камину, но все еще держа Кристину на прицеле. Следовало связать красотку, кто знает, какая у нее скорость реакции? Особенно если учесть, что теперь у нее есть сила Воздуха, по сути — ветра. Кинется на него — и выстрелить не успеет. Или попадет куда-нибудь не туда.

— Парень был идиотом, — хмыкнула Кристина, как будто даже не заметив его перемещений. — Я приехала в ваш городок три месяца назад, наводила справки, присматривалась, составляла план действий. Поняла, что мне нужен помощник, а он подходил на эту роль лучше всего. Возомнил себя некромантом, на теме смерти был помешан, даже в морг работать устроился. Это, кстати, тоже оказалось плюсом, поскольку у него была возможность узнавать кое-какие новости. А потом и с дочерью твоей познакомился, та тоже не всегда умеет язык за зубами держать. Конечно, бесил меня иногда. Например, когда разозлился на тебя за то, что ты не разрешил ему общаться с Яной, сфотографировал вас с Элизой и разослал всем фотки. Думал тебе отомстить.

— Мне-то с этого что? — не понял Максим. Пока Кристина говорила, он поднял веревку и выдвинул на середину комнаты стул. — Садись. Я разведен, никому ничем не обязан, мне плевать, где и с кем меня фотографируют.

Кристина, не задавая лишних вопросов, пересела на стул и завела руки за спину, позволяя связать себя.

— Я же говорю: он идиот, — пожала плечами она.

Максим быстро связал руки и на всякий случай обмотал веревку вокруг ее тела, накрепко привязывая к стулу. Затем снова обошел Кристину, чтобы видеть ее лицо, и не спускал с нее пистолет.

— Змею ты привезла?

— Ну а кто ж еще? Я тщательно продумала план действий прежде, чем приступить к его осуществлению.

— Но почему именно сейчас? Почему ты не убила их раньше?

— А я раньше и не знала ничего. Моя мать умерла, когда мне было шесть, я еще в школу не ходила. Да и при ее жизни мы мало общались. Она все по тюрьмам скиталась, а я в детдоме жила. Отца своего я никогда не видела, понятия не имею, кто он. Да, я знала, что стоит мне на кого-то сильно разозлиться, тот человек умрет, но не придавала этому значения. Знать не знала ни о каком ритуале, ни о каких основах. Выпустилась из детдома, закончила швейное училище и работала, как все. А примерно год назад, чуть меньше, на пороге моей квартиры показалась Тамара. Она искала мою мать, не знала, что та давно умерла.

— Погоди, — перебил Максим, — а как она тебя нашла? Твоя мать до ареста жила здесь. Откуда Тамара знала новый адрес?

— Моя бабка после того, как дочурку арестовали, уехала отсюда. В вашем змеином гнезде ей не дали бы жизни. Особенно после того, как выяснилось, что моя мать не только преступница, но еще и в подоле принесла неизвестно от кого. Даже не знаю, что в глазах жителей вашего захолустья хуже. У бабки сердце больное было, за мной смотреть не могла, вот я и жила в детдоме. Хорошо хоть квартира от нее осталась, — Кристина презрительно скривилась, давая понять, что никаких теплых чувств к родственнице не испытывала.

Максиму, на самом деле, было все равно, он просто пытался тянуть время, дожидаясь приезда следователя. Если только тот, конечно, прочитал смс.

— Тамара мне все и рассказала, — продолжила Кристина. — Она сама долго искала книгу, ведь та пропала при пожаре. Нашла только копии некоторых страниц, прочитала, поняла, что всем хозяйкам основ стоит жить рядом, особенно если ритуал не был завершен. Так они могли уравновешивать и сдерживать друг друга. Она даже Элизу разыскала, хотя та вообще в другой стране жила, и обманом привезла в Лесной. Та, бедолага, ничего не помнила, с огнем своим справляться не умела, вот Тамара ей и помогала, как могла. Уж не знаю, почему она ей ничего не рассказала. Ингу из Москвы тоже она привезла, замуж удачно выдала. Тамара со многими в городе была знакома, умела вовремя подсуетиться. Инге, правда, здесь не нравилось, она подговорила свою подружку Маринку сбежать. Та только и рада была, все надеялась, что в другом месте новую жизнь начнет. Все алкоголики так думают. Тамара бы им в жизни не позволила, у нее на всех компромата хватало, вот они втайне от нее планы и строили.

— Откуда ты все это знаешь?

— Что-то Тамара рассказала, что-то сама узнала, когда сведения собирала, — пожала связанными плечами Кристина. — Мою мать она тоже хотела уговорить вернуться, а о том, что силу я получила, она не знала. Да и я не знала, на самом деле. Просто после ее приезда начала интересоваться, книгу разыскала. Она, оказывается, у матери в вещах так и валялась. — Кристина вздохнула, опустила голову, а затем снова посмотрела на Максима, и теперь в ее глазах плескалась злость. — Ну что, развлекла я тебя? Все запомнил? Теперь будь другом, исполни просьбу.

— Какую? — напрягся Максим, не ожидая такого поворота.

— Застрели меня.

— Что?!

— Убей. Раз уж поймал, не дай отправить меня в тюрьму. Я хорошо помню рассказы матери и туда не пойду ни за какие коврижки. Если у меня не будет нормальной жизни хозяйки всех стихий, то другой я не хочу. Наелась за столько лет.

Максим крепче сжал пистолет.

— Я не судья, выносить тебе приговор не стану.

Кристина рассмеялась. Презрительно и зло.

— Что, кишка тонка? Ума хватило меня вычислить, а убить мужества уже не хватает? Я грохнула шесть человек, в том числе девушку, с которой ты спал. Наверное, она тебе даже нравилась, да? Когда ты позвонил мне, и я назвала тебя по имени, она из кожи вон лезла, чтобы дать тебе понять, где ее искать. Слышала наш разговор, но ничего не могла сказать. Я не позволила. Видел бы ты, как она рыдала, умоляла меня отпустить ее, в ногах валялась. Так надеялась на тебя, на твою помощь, а ты теперь не можешь даже отомстить за нее?

— Замолчи! — велел Максим. Яростный комок заворочался внутри, требуя нажать на спусковой крючок.

— Я заперла ее в подвале без воды, облила стены бензином и ушла. Она сама себя убила, потому что не смогла сдержать огонь. Ты не ответил на ее звонок, не пришел ее спасти, так хоть отомсти, будь мужчиной!

Максим сжал зубы, нацелился прямо в лоб. Рука мелко дрожала, но он точно знал, что попадет. Когда-то он хорошо стрелял, а теперь ярость сама направит пулю, куда нужно.

— Ну же, стреляй! — подначивала Кристина. — Сколько лет ты жалел о том, что не убил убийцу своего сына? Да, он в тюрьме, но однажды выйдет и будет жить, а твой сын нет. Хочешь повесить на себя еще одну неподъемную ношу? Я все равно не пойду в тюрьму, не сделаешь ты, сделает кто-то другой. Стреляй!

Наверное, Максим выстрелил бы. Злость внутри клокотала так сильно, что он ничего не видел, кроме высокого ровного лба без единой морщинки, в который целился. Отомстить. За Мишку, за Элизу. Это все, что он хотел.

— Папа, нет!

Максим не услышал, как Яна вошла, и сейчас не обернулся к ней. Одного взгляда на Кристину хватило, чтобы понять: Яне здесь не место.

— Яна, беги!

Лицо Кристины исказил хищный оскал. Яна вскрикнула, и Максим даже сказать ничего не успел, как возле него с диким гулом пронесся порыв ветра, а в следующее мгновение Яну впечатало в стену. Максим видел ее боковым зрением, заставляя себя смотреть на Кристину, не спускать с нее глаз.

— Отпусти ее!

— Стреляй!

— Папа! — в голосе Яны послышались слезы. — Папа, не стреляй! Она хочет, чтобы ты убил ее. На тех фотографиях, которые прислал мне Саша, были страницы книги. Я прочитала их. Чтобы завершить ритуал, одной из хозяек нужно убить всех остальных, получить их силу. Но правильно пользоваться этими силами она сможет, только умерев и воскреснув сама!

Кристина злобно фыркнула, и Максим видел, как Яна по стене поехала вверх. Ноги ее оторвались от пола и теперь висели в воздухе. Он перевел взгляд на ствол пистолета. Кристина соврала, когда сказала, что хозяйке Смерти все равно как умирать, смерть есть смерть. Нет, все должны погибнуть от рук своей основы. Марина — Вода — утонула, Инга — Земля — задохнулась землей, Тамара — Воздух — умерла от его нехватки, Вику — Жизнь — убила другая жизнь, змея, а Смерть должна умереть от чего-то неживого. Несколько граммов свинца — идеальный убийца для хозяйки Смерти. Вот зачем она оставляла кусочки фотографий, вот зачем помогала им с ритуалом! Ведь могла соврать, запутать следствие так, что они никогда не раскрыли бы убийства. Вот почему она не сбежала! Она хотела в конце умереть сама. От его пули.

Максим снова посмотрел на нее.

— Я не выстрелю.

Кристина рассмеялась. Сбоку послышался странный звук, и Максим наконец перевел взгляд на Яну. Из ее рта толчками вырывалась вода, текла по подбородку на одежду и пол. Яна захлебывалась, отплевывалась, но не могла вдохнуть.

— Ну же, стреляй! — велела Кристина.

— Нет.

— Позволишь своей дочери умереть? Какой ты отец?

Яна внезапно наклонилась вперед, а затем с силой впечаталась затылком в стену и потеряла сознание. Палец сам нажал на спусковой крючок, и тишину дома разорвал оглушительный грохот выстрела.

* * *

Грохот выстрела не успел стихнуть, как послышался еще один: громче, раскатистее. На этот раз не от вылетевшей из ствола на бешеной скорости пули, а от удара тяжелым сапогом по входной двери. В гостиную ворвались несколько человек в полной экипировке с автоматами наперевес.

— Стоять! — крикнул один. — Положи пистолет!

Максим бросил пистолет на пол и вскинул руки вверх, понимая, что ему лучше не совершать резких движений, однако и это не спасло его от тяжелого тычка в спину, и мгновение спустя он уже лежал рядом с пистолетом с заведенными назад руками. Группа захвата в Лесном редко работала с настоящими преступниками, а потому шанса показать молодецкую удаль они не упускали.

— Васильев, ты что творишь?! — завопил голос следователя где-то рядом. — Какого хрена?!

— Она жива, — с трудом ответил Максим, пытаясь повернуть голову в сторону и посмотреть, что с Яной. — Я стрелял в плечо. Как моя дочь?

Следователь велел бойцам опустить автоматы, и те сразу же послушались. Давление коленом на спину ослабло, а рукам больше не грозило быть сломанным в пяти местах.

— Иди к Яне, — разрешил Семенович, и Максима не пришлось просить дважды.

Он бросился к лежащей на полу у стены дочери, приподнял ей голову, с облегчением отмечая, что она дышит, просто потеряла сознание.

— Ей нужна «скорая».

— Ученой тоже, — хмыкнул следователь, разглядывая кровоточащую рану на плече Кристины. Сама девушка также была без сознания. Или эффектно притворялась. — На хрен ты выстрелил в связанного человека? А если бы промахнулся и попал в голову?

— Не промахнулся бы. Я хорошо стреляю.

Тут он, конечно, покривил душой. Но в тот момент, когда Максим понял, что Кристина не уступит, не отпустит Яну, если он не выстрелит, рука сама собой опустилась ниже, а палец нажал на спусковой крючок. Он не чувствовал в себе готовности убить человека, даже если этот человек — маньяк-убийца, но и ждать подмоги времени не осталось. Пришлось действовать на свой страх и риск.

Пока ехала «скорая», и Яна, и Кристина оставались без сознания. Максим не знал, радует его это или нет. Он понимал, что последняя все равно не скажет, где Элиза, и попросил следователя усилить поиски, но что тот мог сделать? Ее уже искали, лучше просто некуда в нынешней обстановке. Верить в то, что поиски теперь не имеют смысла, Максим не хотел. Пока лично не увидит Элизу мертвой, не поверит. Разум твердил, что если бы это было не так, Кристина не дала бы выстрелить в себя, но надежда, как известно, редко его слушает.

Помощь пришла внезапно. Вдалеке только послышался вой сирены медиков, как зазвонил телефон. Звонил тот самый дежуривший пожарный, которого Максим часом ранее попросил сообщать о любом вспыхнувшем огне.

— Горит старое заброшенное здание на западной стороне, — сказал он. — Там, где когда-то полрайона выгорело, знаете?

— Конечно. Пришлите туда пожарный расчет.

— Все в лесу, одна дежурная бригада осталась. Не рационально тратить ее на заброшенное здание.

— Там может быть человек! — рявкнул Максим, обращая на себя внимание следователя.

— Дай мне. — Тот протянул руку, и Максим передал ему телефон. — Петров? Это Первушин. Значит, быстро всех свободных людей к тому зданию, понял? Приеду раньше них — ищи новую работу! — Следователь сбросил звонок и протянул телефон обратно Максиму. — Езжай туда. Я прослежу, чтобы с Яной все было в порядке. Ты там пока за главного.

Максим кивнул и пулей выскочил из дома.

Пожар он увидел еще издалека. Огненное зарево освещало темное небо, уходя вверх столбом черного дыма. Пожарная машина была всего одна. Двое пожарных уже растягивали рукав, но Максим сразу понял, что тушить они будут долго. Горело не просто старое заброшенное здание, а его подвал. Огонь начался где-то в глубине и вырывался наверх через небольшой проход. Там, за ним, Элиза. Чтобы добраться до нее, придется преодолеть весь этот огненный ад.

Максим не стал тратить время. Ясно: отсюда ее не вытащить, нужно искать другой вход. Если только тот существует.

Он обежал полуразрушенное здание по периметру, освещая стены мощным фонарем, который всегда хранился в машине, затем забрался внутрь. Здание, скорее всего, было какой-то хозяйственной постройкой, а не жилым домом, потому что имело всего один этаж. Крыша не сохранилась, над головой темнело небо, а стены кое-где обвалились. Те, что еще оставались, выглядели ненадежно, но Максим не обращал на возможную опасность внимания. Его целью был вход или хотя бы какая-нибудь дыра, через которую можно было бы залезть в подвал. Как назло, ничего подходящего он не находил.

— Элиза! — наконец крикнул он.

Это было проявлением отчаяния, потому что даже если вдруг каким-то чудом Элиза еще жива, то едва ли услышит его. Но она выжила когда-то в пожаре на чердаке, выживет и сейчас, Максим точно знал. Не позволял себе думать по-другому.

Она не просто была жива. Она его услышала! Ее голос, звавший его по имени, доносился снизу, и Максим не сразу понял, откуда именно.

— Элиза! — снова позвал он.

— Я здесь!

Несколько панических метаний лучом фонаря — и он увидел внизу небольшую расщелину, настолько крохотную, что ее запросто можно было не заметить. Едва ли ее предусмотрели строители, скорее всего, просто разошлись в стороны две бетонные плиты.

— Элиза!

Максим опустился на колени и наклонился к самой щели. В свете фонаря, внизу, он увидел ее испуганное, перепачканное и заплаканное лицо. Элиза улыбнулась, увидев его, но губы продолжали дрожать. Плита, разделявшая их, показалась Максиму невероятно толстой.

— Как ты?

— Здесь все горит, — голос тоже дрожал. — Я пытаюсь себя сдерживать, но не могу… Огонь… словно живет сам по себе. Единственное, что я могу, — это направлять его от себя. Здесь в двери есть маленькое окно, я направляю огонь через него.

Максим полностью лег на грязный и теплый от бушующего внизу пожара пол, чтобы быть хоть на несколько сантиметров ближе к Элизе.

— Послушай, пожарные уже здесь, — мягко сказал он, пытаясь вложить в голос всю ту уверенность, которой на самом деле не испытывал. — Они тушат огонь. Тебе нужно лишь немного продержаться, слышишь? Скоро они доберутся до тебя.

Конечно же, он знал, что это не так. Огонь был слишком мощным для двух человек, и постоянно поддерживался Элизой. Максим на секунду оторвал взгляд от ее лица и посмотрел в ту сторону, где сражалась с огнем маленькая дежурная бригада. От выхода из подвала до того места, где находилась Элиза, было метров пятьдесят. Вода в бочке закончится раньше, чем они пройдут и половину коридора.

Вскрывать пол тоже не вариант. Во-первых, у них нет с собой нужных инструментов, во-вторых, плита может не выдержать и завалить Элизу обломками. Через такую узкую щель воды много не пройдет, чтобы погасить пожар в самой Элизе, помочь ей, а не пожарным, справиться с огнем.

А она смотрела на него с такой надеждой, что он просто не мог ее подвести.

— Держись, слышишь, — повторил Максим, давая себе время немного подумать. — Огонь скоро потушат и вытащат тебя. А потом мы уедем отсюда.

— Вместе? — как-то совсем по-детски спросила она. Сейчас она не походила ни на одну из тех Элиз, которых он знал. В ней не было ни строгости Снежной Королевы, ни дерзости огненной Элизы.

— Да, я обещаю. Заберем Яну, и все уедем отсюда. Уедем к морю. Навсегда.

Она молча смотрела на него, и в ее глазах Максим видел то, что заставляло его продолжать:

— У нас будет маленький домик на самом берегу, чтобы ты могла плавать, сколько захочешь. Ты больше не останешься наедине с огнем, я тебе обещаю, слышишь?

— Значит, ты все знаешь? — только и спросила она.

— Я знаю даже больше, чем ты думаешь.

— И тебе все равно? Все равно, что я уродка?

— Ты не уродка, Элиза, — Максим улыбнулся. — И ты ни в чем не виновата.

Внезапная мысль словно ударила его током. Кристина говорила, что после смерти хозяйки остальные получают ее силу поровну. Вода, Жизнь, Земля и Воздух мертвы, и их силы распределились между оставшимися хозяйками Смерти и Огня. У Элизы сейчас есть не только огонь, но и половина воды!

— Элиза, — позвал он и попытался протянуть к ней руку, но ладонь не пролезла через узкую щель. — Дай мне руку.

Она потянулась к нему сама. У нее это получилось лучше: ее ладонь была заметно у́же. Она не смогла просунуть руку далеко, но Максим дотянулся до самых кончиков ее пальцев. Теперь он почти не видел ее лица, но мог успокаивающе гладить обжигающе-горячие пальцы, пытаясь вселить в нее уверенность.

— Послушай меня. Из всех хозяек основ остались только две: ты и Кристина. Вы поделили силы остальных поровну. Поэтому она и хочет убить тебя: пока ты жива, она не может забрать всю силу. У тебя сейчас есть по половине от каждой основы. Половина от Воды, понимаешь? Да, Огонь сильнее, потому что ты единственная его обладательница, но в тебе есть много Воды. Внутри тебя не только огонь, но и вода. Ты можешь воспользоваться ею.

— Я не чувствую ее, — огорченно ответила Элиза.

— Ты просто не знаешь, как ее чувствовать. Вспомни, как чувствуешь огонь. Ведь его ты представляешь? Представь воду. Она внутри тебя, я точно знаю.

Наверное, услышь он себя со стороны, подумал бы, что это слова сумасшедшего. Все, что происходило в этом городе последнюю неделю, не могло быть правдой. Но оно было. А значит, в его словах тоже может быть правда.

Минута сменяла минуту, а ничего не происходило. Пальцы Элизы оставались горячими, бетонный пол под ним тоже нагрелся, но Максим не обращал внимания. Даже если на его собственном теле останутся ожоги, он не встанет с этого пола. Никакая сила не сможет поднять его, пока Элиза там, внизу, доверчиво слушает его голос и не отнимает руку.

Нужно было убить Кристину. Выстрелить не в плечо, а в голову, как и собирался. Тогда сейчас у Элизы была бы не половина силы Воды, а вся. Тогда она справилась бы. Права была Кристина, он трус. Не смог не только отомстить за Элизу, не смог даже спасти ее. Она ничего не может сделать сейчас, потому что он не нашел в себе смелости нажать на спусковой крючок, не выстрелил. По крайней мере, куда следовало. Он подвел ее так же, как когда-то подвел своего сына. Все, что он теперь может, — оставаться с ней до конца, гладить ее пальцы и обещать несбыточное.

Первая холодна капля, упавшая на щеку, заставила Максима вздрогнуть. Он замолчал, не сразу понимая, что произошло. Вторая скатилась по лбу, задержалась на кончике носа и сорвалась вниз. Максим поднял голову и успел увидеть нечто огромное, шумное, летящее сверху сплошной стеной.

Дождь начался резко и сразу набрал силу настоящего тропического ливня. Вода лилась нескончаемым потоком, разбивалась о бетонный пол, превращалась в огромные пузыри, которые тут же лопались, придавленные новой порцией воды. Пальцы Элизы выскользнули из его руки, но теперь он не мог разглядеть ее лицо.

Резво вскочив на ноги, Максим бросился к выходу, туда, где пожарные, а теперь и дождь, боролись с огнем. Резкий порыв ветра едва не отбросил его назад, с трудом удалось удержаться за стену. За сплошной пеленой дождя он не видел ни пожарных, ни огня, и лишь подобравшись ближе, разглядел, как ураганные порывы ветра загоняют потоки воды в подвал, делают то, что было не под силу людям: гасят огонь.

Не обращая внимания на предостерегающие крики парней, Максим бросился следом. Огня в поле видимости уже не было, о нем напоминали только черные, обугленные стены да сильный жар, с которым пока не могла справиться прохлада осеннего ливня.

Максим бежал по коридору, то и дело падая под порывами ветра и потоками воды, которая уже доходила ему до пояса и продолжала прибывать. Огня не было нигде, вплоть до тяжелой двери, запертой за огромный засов. Ему пришлось приложить определенные усилия, чтобы отодвинуть его. Повезло, что дверь открывалась внутрь.

Вместе с ним в маленькую тесную каморку, остро пахнущую бензином и едким дымом, ворвалась и вода. В свете мощного фонаря Максим успел только заметить съежившуюся на полу фигурку, как ее тут же накрыло мощным потоком. Пришлось нырять следом.

Элиза была в сознании, на ощупь ухватилась за его шею и позволила вытащить себя на поверхность. Максим держал ее одной рукой, второй пытаясь грести к выходу, но постоянно прибывающая вода прижимала обоих к стене, не давая сдвинуться ни на сантиметр.

— Я не знаю, как остановить дождь! — крикнула Элиза в самое ухо, поскольку грохот не позволил бы ему расслышать чуть дальше.

— И не надо, — заверил Максим. — Дождь этому городу не помешает.

Дождь этому городу действительно не помешает. Погасить лесной пожар, смыть грязь с дорог, мертвых птиц с обочин, злобу из сердец. Нужно много дождя.

А уж они к выходу как-нибудь доберутся. Цепляясь за стены, вплавь, хоть ползком на четвереньках. Теперь, когда они вместе, они выберутся из этого подвала.

Эпилог

В небольшой оранжерее одуряюще пахло розами. К утру расцвели сразу несколько кустов, и аромат пышных бутонов разносился по воздуху. Среди прочих запахов Элиза различила тонкий, нежный аромат Баркароле и сразу направилась к ним. Так и оказалось: несколько высоких кустов украсились большими, темно-пурпурными бутонами. Этот сорт Элиза посадила совсем недавно, он еще не должен был зацвести, поэтому она не удержалась и немного «помогла» ему, хотя не позволяла себе подобного с другими кустами. Вот уже почти два года в ней жили, пусть и половинные, силы Воды, Жизни, Земли и Воздуха, но она не разрешала им часто прорываться наружу.

Теперь у нее было все то, что обещал когда-то Максим: маленький домик на берегу моря, возможность плавать столько, сколько захочется. Она больше не оставалась одна наедине с огнем, и тот, как будто обидевшись, тоже притих, не тревожил ее внезапными и неконтролируемыми вспышками.

Как только появилась такая возможность, они собрали вещи и втроем уехали из Лесного. Ни она, ни Максим, ни Яна не жалели об этом. На новом месте пришлось начинать все заново, но никого это не огорчило. Не в первый раз.

Денег хватило только на крохотный домишко в маленькой деревне, где не было даже приличного магазина, не говоря уже о школе для Яны, зато он стоял в тихом месте на самом берегу моря. Деревня не была туристической, поскольку море в этом месте оставляло желать лучшего: берег был крутым, дно — слишком каменистым, а вода — прохладной из-за подводных течений. Здесь даже в разгар сезона не толпились, не шумели туристы. Элизу это устраивало: море было в полном ее распоряжении, а температура воды не пугала. Яну приходилось каждый день возить в соседний город, но если ее это и огорчало, то она не показывала вида. Главное: отец смирился с ее желанием учиться на юридическом факультете, за это она была готова простить ему многое.

Максим привел в порядок дом, заново оборудовал себе мастерскую. Близость города позволила найти новых заказчиков, и уже очень скоро ему снова перестало хватать рук. Народ в этой местности был богаче жителей Лесного, поэтому работы оказалось много. Порой он ночами пропадал в мастерской, а иногда, вот как вчера, даже оставался в городе с ночевкой, если того требовали какие-то неотложные дела с заказчиками или поставщиками.

Элиза по-прежнему преподавала. Теперь только по Скайпу, благо интернет здесь это позволял. Учеников взяла немного, просто чтобы придерживаться расписания, да и деньги лишними никогда не бывают. Зато придумала себе новое хобби: выращивание роз в оранжерее. Сама не понимала, откуда вдруг в ней проснулось такое желание, и подозревала, что наложили свой отпечаток новые силы. Не зря та же Тамара, бывшая хозяйка Воздуха, заведовала озеленением целого города, да и у Инги, хозяйки Земли, был красивый сад.

В общем, жизнь быстро наладилась и потекла своим, неторопливым и размеренным чередом. Ровно до вчерашней ночи.

Элизе снова, впервые за долгое время, снился огонь. Она опять находилась в огненном аду, но на этот раз не на чердаке, а в подвале. Огонь был повсюду, от жара пузырями вздувалась кожа, и выхода из этого ада не было. Элиза проснулась от собственного крика, села на постели с бешено бьющимся сердцем и почти сразу увидела тлеющие занавески. Ей и раньше всегда удавалось в подобных случаях не допустить масштабного пожара, а теперь, когда в ней жила Вода, занавески погасли быстро. Элиза сорвала их, сунула в мусорный мешок и, несмотря на глухую ночь, почти целый час плескалась в прохладных волнах моря.

Максим дома не ночевал, Яна спала крепким сном здорового подростка, а потому происшествие удалось скрыть. Даже новые занавески никого не удивили: Элиза иногда меняла предметы интерьера в доме.

Она не понимала, почему огонь снова проснулся. Весь следующий день она чувствовала его внутри, и это уже подзабытое ощущение тревожило, заставляло все время возвращаться мыслями к ночному кошмару. Поэтому, когда появилась возможность пролить свет на происходящее, Элиза ею воспользовалась.

После обеда, как и каждый день, она занималась розами. Яна, считающая последние дни каникул перед новой, взрослой студенческой жизнью, обычно спала или читала в своей комнате, но в этот раз неожиданно появилась в оранжерее. Элиза услышала ее осторожные шаги, а затем увидела среди розовых кустов такие же розовые волосы: бывшая блондинка Яна меняла цвет волос с периодичностью раз в две недели.

— Ты одна? — заговорщицким шепотом спросила она, приближаясь к Элизе.

— Конечно, — кивнула та. — Твой отец в мастерской.

— Это прекрасно, потому что я с просьбой.

И тон, и вид семнадцатилетней Яны говорили о том, что просьба эта Элизе не понравится. Точнее, она не понравится Максиму, а Элиза, как всегда, будет вынуждена сглаживать углы между чего-то отчаянно желающей Яной и ее не менее отчаянно сопротивляющимся этому желанию отцом. Не в первый раз.

Элиза положила на полку большие садовые ножницы, которыми как раз работала, и посмотрела на Яну, предлагая озвучить просьбу. Та немного помялась, но затем выпалила:

— Можешь договориться с папой, чтобы я не жила в общаге?

Яна поступила в университет не в соседнем городе, а в областном центре, который находился почти за четыреста километров от их деревушки, и завтра должна была отправиться во взрослую жизнь. Правда, предполагалось, что жизнь эта начнется именно в университетском общежитии.

— Ты все-таки хочешь снимать квартиру? — уточнила Элиза.

Этот вопрос обсуждался на семейном совете, но было решено, что подобный вариант им пока не по карману.

— Я помню, что это дорого, — нетерпеливо замотала головой Яна. — Но я нашла хороший вариант, и на двоих это небольшие деньги.

— На двоих? Ты хочешь снимать квартиру с подружкой?

— Ну, не совсем с подружкой… — Яна скорчила забавную рожицу, и Элиза все поняла.

Еще во время вступительных экзаменов Яна познакомилась с неким молодым человеком, о котором не переставала говорить. Парня этого никто не видел, поскольку знакомы они были всего-ничего, однако было понятно, что Яне он нравится. Она частенько засиживалась допоздна, общаясь с ним в интернете, а днем периодически болтала по телефону. Элиза только усмехалась этой девичьей влюбленности, а Максиму парень уже заранее не нравился. Ко всеобщему удивлению он внезапно оказался тем отцом, который готов под лупой разглядывать каждую особь мужского пола, приближающуюся к его дочери, и, конечно же, находить недостатки. То ли история с Шуркой так на него повлияла, то ли просто дурной характер, но Элиза уже представляла, что он скажет в ответ на желание Яны снимать квартиру с парнем.

Однако она знала и Яну. Если уж той что-то втемяшится в голову, она не отступит. Упрямства в этой девчонке было хоть отбавляй, и с годами оно росло в геометрической прогрессии.

— Ты отца до инфаркта хочешь довести? — поинтересовалась Элиза. — Подожди хоть до восемнадцати.

— Это же еще через полгода! — Яна возмущенно посмотрела на нее.

— Боишься, что через полгода парень передумает?

— Боюсь, что через полгода не будет такого хорошего варианта с квартирой. А так мы нашли недорого и от университета недалеко. И мы же обе знаем папу: семнадцать мне, восемнадцать или двадцать пять — ничего не изменится. Ну пожалуйста, Элиза, папа тебя послушает и не станет ругаться!

Элиза недоверчиво прищурилась.

— Ругаться? То есть квартиру вы уже сняли?

Яна притворно-стыдливо опустила взгляд, по щекам ее пополз яркий румянец. Элиза шумно выдохнула. Что за упрямая девчонка! Вся в отца. Будь тот чуть менее упрям, она бы сейчас не стояла среди одуряюще пахнущих роз, а лежала на кладбище в Лесном вместе с Викой, Тамарой, Ингой, и Мариной.

— Ладно, — наконец сдалась Элиза. — Но услуга за услугу.

Яна тут же вскинула голову.

— Для тебя — все, что угодно!

— Ты же поддерживаешь связь с Первушиным?

Вопрос не нуждался в ответе, потому что Элиза знала, что это так. Александр Семенович Первушин после того дела так нахваливал Яну за острый ум, внимательность к деталям и бесстрашие, что про нее даже писали в газете. Чему она, ясное дело, была очень рада, и что, дело еще более ясное, раздражало Максима. Правда, Элизе казалось, что именно тогда он окончательно и смирился с будущим образованием дочери.

Хоть они и уехали полтора года назад за тридевять земель, а со следователем Яна продолжала переписываться.

— Можешь узнать у него, как там дела у Бариновой? Он наверняка в курсе.

В любое другое время Яна наверняка поинтересовалась бы, зачем Элизе эта информация, но в этот раз она была так взбудоражена предстоящим переездом и так хотела, чтобы радость ее ничего не омрачило, что не стала вдаваться в подробности. Просто пообещала все разузнать. И обещание свое сдержала.

Сегодня утром, когда Максим уже грузил ее многочисленные чемоданы в багажник, одновременно ворча, что ее не пустят с таким количеством вещей в автобус, Яна выкроила минутку и осталась с Элизой наедине.

— Я все узнала, — шепотом сообщила она. — Можешь больше не переживать: Анну Баринову застрелили при попытке к бегству.

Элиза почувствовала, как перехватило дыхание.

— Когда? — охрипшим голосом спросила она, и так зная ответ.

— Вчера ночью.

Вчера ночью погибла Анна Баринова, которую они знали под именем Кристины. Хозяйка Смерти. Вот что спровоцировало выброс силы Огня, вот откуда ночной кошмар!

Элиза, как и сама Анна, не умела чувствовать появления новой силы. Когда-то это и спасло ей жизнь: Анна не поняла, что Элиза еще жива, поторопила события. А Элиза до сих пор не понимала, как ей удалось вызвать дождь и точно ли она его вызвала, не было ли это простым совпадением. Возможно, повлиял сильный стресс и перспектива близкой смерти. Говорят, в такие минуты и у обычных людей просыпаются невероятные способности.

Умение чувствовать чужую силу пришло несколько позже. Появлялось медленно, росло внутри, как маленькая семечка постепенно превращается в зеленый росток, а затем — во взрослое дерево. Противоположные силы сдерживали друг друга, не давали пользоваться собой так, как хочется. Даже огонь теперь у Элизы частенько не получалось разжечь как раньше: одним взглядом, одним желанием. Вода мешала этому. Элиза от этого не страдала, а вот Анна, наверное, была недовольна, ведь Жизнь теперь сдерживала и ее способности.

И вот Анны нет. Элиза осталась единственной полноправной хозяйкой всех основ. Их теперь не по половинке, а все. Рано или поздно она научится их чувствовать. Управлять по своему разумению, конечно, не сможет, пока не завершит ритуал, но едва ли она когда-нибудь на это решится.

— Ты ведь понимаешь, что это означает, да? — с тревогой в голосе спросила Яна.

— Я понимаю, — заверила ее Элиза. — Но не стоит пока говорить об этом. Даже твоему отцу.

Проводив Максима и Яну на автовокзал в соседний город, Элиза занялась неотложными делами, а затем зашла в оранжерею, проведать розы. Распустившиеся Баркароле цвели красиво, пышно, насыщая воздух невероятным ароматом. Только один бутон в самом низу куста оставался нераскрытым. Элиза присела на корточки, несколько долгих секунд разглядывала его, а затем протянула руку и взяла в ладонь. Бутон, повинуясь чужой воле, торопливо увеличился в размере и развернул лепестки. Насыщенно красные внутри, они становились почти черными по краям и казались бархатными на ощупь. Элиза погладила большим пальцем один, а затем коснулась бутона второй рукой. Роза продолжала раскрываться, теперь уже демонстрируя желтую сердцевину, лепестки становились мягкими, вялыми, аромат исчез. Еще минута — и на ладони Элизы лежал высохший, утративший красоту мертвый цветок.

— Что ты делаешь?

Элиза вздрогнула и едва не упала, с трудом удержав равновесие. Торопливо отдернула руку, и прекрасная роза Баркароле осыпалась на землю серым пеплом.

Максим, не заметивший ничего необычного, смотрел на нее сверху и улыбался.

— Ты уже вернулся? — Элиза поднялась на ноги. — Как все прошло?

— Нормально, — Максим пожал плечами. — Усадил девицу в автобус, дал водителю пару тысяч, чтобы он закрыл глаза на количество ее чемоданов и нашел для них место. Надеюсь, ее встретят, иначе даже не представляю, что она будет делать с этими вещами.

Последнюю фразу Максим сказал намеренно ворчливо, не уточняя, кто именно должен встретить Яну. Элиза тоже выполнила свое обещание и еще вчера вечером поговорила с ним о том, где и с кем будет жить Яна во время учебы. Небольшого скандала, конечно, избежать не удалось, но к тому моменту, как Максим решил поговорить об этом с Яной, он уже, по крайней мере, мог не вопить через каждое слово «Только через мой труп!»

— Я уверена, что ее встретят, — мягко заверила Элиза. — Яна — умная девочка, она не даст себя в обиду. Кстати, я тоже хотела попросить тебя кое о чем.

Максим вопросительно посмотрел на нее, и она продолжила:

— Раз уж мы решили все вопросы с Яной и у нас появилось свободное время, давай съездим в Лесной.

— В Лесной? — недоверчиво переспросил Максим. — Зачем?

Элиза неловко пожала плечами.

— Я подумала, что мне стоит навестить могилы девочек. Как бы то ни было, а мы связаны. Часть каждой из них всегда будет со мной. И я хотела бы как минимум привезти им цветы.

Максим долго разглядывал ее лицо, и Элиза понятия не имела, что он читает на нем. Наконец он улыбнулся, поцеловал ее и согласно кивнул.

— Хорошо. Если тебе это нужно — хорошо. Я думаю, мы сумеем выкроить несколько дней на поездку. Да и Стрельников давно зовет в гости, соскучился, видать.

Элиза улыбнулась в ответ. Этим утром она действительно поняла, что ей нужно навестить могилы невольных подруг. Всех, кроме Анны. Та, пожалуй, обойдется.

Сноски

1

Человек, который работает с запахами, хорошо разбирается в них, создает новые ароматизаторы.

Content

Наталья Тимошенко
Игра с огнем

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Сноски