Александр Токовенко

Груз-500 (таежный детектив)

О приморском золоте России

Записки c таежных приисков

Приморья и из северных провинций Китая c приложением интервью г. Владивосток

Такую книгу читатель держит в руках впервые: она о людях совсем еще недавно засекреченной профессии, дальневосточных золотопромышленниках. О нелегком труде, о выпадающих на их долю заботах и скупых радостях. Книга представляет собой таежный детектив, главные герои которого — бывалые старатели — попадают в экстремальные условия и с честью выбираются из них. Автор, в свое время деятель краевого масштаба пишет не понаслышке: он долгое время работал в крупной золотопомышленной артели и хорошо знаком с жизнью приискателей.

А «незаконченность» лихо закрученного сюжета компенсируется помещенным в конце книги интервью, взятым у автора Ю. Мокеевым — крупным журналистом нашего времени, хорошо известным не только в Приморском крае своей неподкупностью и разносторонностью.

«Груз-500» — произведение А.Токовенко, основанное на подлинных фактах, и мы уверены, что читатель, соприкоснувшись с его героями, не пожалеет о времени, затраченном на чтение. Имена и некоторые географические названия, в законах жанра, изменены.

c Токовенко А.М., повесть, 2010

c Мокеев Ю.В., интервью, 2010

c Маслянко А.И., фото, 1987-2004

c Егорчев И.Н., фото, 2003

c Семенов С.И., фото, 1980-2000

ОБ ЭНЕРГЕТИКАХ ПРИМОРЬЯ

Один из главных героев этой книги — Уссурийская тайга, хранительница богатств и место работы человека.

С высоты птичьего полета она смотрится особенно величаво. Всё в тайге гармонично, все на месте.

Взгляд непременно остановится на ровных, как исходящие стрелы, просеках с поблёскивающими на солнце проводами, разноцветными гирляндами изоляторов и высотными стальными опорами. Они удачно вписываются в пейзаж и, вздымаясь над лесом, днём и ночью охраняют покой таёжной округи.

Любуясь земной красотой, хочется заглянуть дальше, за чёрные перевалы: куда же тянутся высоковольтные линии? Но это не всегда можно увидеть: они идут на сотни, а то и на тысячи километров и только потом открывают свой конечный адрес: к человеку.

Для приморских энергетиков нет преград — они не боятся ни перевалов, ни болот, ни вечных марей. Тропы геологов, золотопромышленников в тайге часто пересекаются с путями этих крепких, дружных людей.

Энергетика — крупнейшая отрасль, которая лучше других вошла в современную экономику, спасла край в период глубоких кризисных потрясений. Этим мы обязаны тысячам тех людей, кто работает на теплостанциях, кто пробивает в тайге просеки, ставит опоры.

Этим мы обязаны и нынешним руководителям сложнейшей отрасли — людям профессионально грамотным, с высокой культурой. Благодаря таким современным менеджерам живёт и развивается экономика нашего края.

С уважением к энергетикам

и с добрыми пожеланиями —

автор книги «Груз-500»

А. Токовенко.

г. Владивосток.

Благодарю

коллектив старателей артели «Приисковая» (посёлок Рощино),

оказавших мне поддержку своими воспоминаниями,

архивными материалами и фотодокументами.

Как только был получен звонок из Хабаровского объединения «Примор-золото», я сразу выехал в г. Вяземск на встречу с китайским миллионером. Он долго всматривался в развернутую перед ним топографическую карту Генерального штаба этой местности, пока его карандаш не уперся в высоту 711.

Я был удивлен, но не стал задавать лишних вопросов, и мы тут же отправились в тайгу…

В ДОРОГУ НА «МЕДВЕЖИЙ КУТ»

Для служебного пользования

РАДИОГРАММА

Начальнику горного участка «Большая Северная»

Во исполнение решения правления артели об открытии нового горного участка

Откомандировать горного мастера Савченко Василия Николаевича, а с ним два экипажа бульдозеров Т-130 и необходимое количество лесников для расчистки зимних дорог сроком на 20 дней в район распадка Иннокентьевского перевала. Задание: продолжая движение строго на север по правому берегу этого ключа до его разлива, достичь окончания распадка, выйти в верховье Тимохова ключа в пади «Березовая» и, согласно горному отводу, определить параметры земельного участка на местности с привязкой строений, необходимых для эксплуатационных работ и проживания людей. Определить самые короткие дорожные линии для проезда на горный участок как в зимнем, так и в летнем варианте. Обозначить в документах создание нового горного участка с названием «Медвежий Кут», установить за ним позывной для пользования радиоэфиром «Синий Камень».

Имеется договоренность с геологической экспедицией, в связи с отдаленностью, входить с ней в радиообмен с последующей передачей всей информации в наш адрес. Позывные геологов вам известны. Режим выхода в эфир — один раз в три дня, в 8 часов утра, на 30 минут.

По имеющимся приблизительным данным, температура воздуха 30–37 градусов ниже нуля, постоянно идет снег, заносы глубиной от одного до полутора метров, постоянные ветры переменного направления. Местность лесная, 20–25 % сухостоя, множество быстротечных ключей. Возможны очаговые мари. Больших рек с выходом к морю нет. Полное отсутствие дорог и заметных троп в округе 150 км.

Выделить всем командированным карабины и по 50 патронов, изъяв временно табельное оружие — пистолеты Макарова — и патроны к нему.

В течение обозначенного времени под вашу ответственность провести комплекс разведочных работ для подтверждения наличия золота, согласно информации, имеющейся у нас.

Регулярно информируйте меня лично.

Председатель правления артели «РОССИЯ»

Самохвалов.

1

ЧЕРНАЯ МЕТКА С ЛЕСНОЙ КОСЫ

Идущий впереди тяжелый бульдозер с поднятой лопатой вдруг остановился. Привязанные сзади тросом три бревна сухостоя по инерции еще двигались, а потом, как растопыренные пальцы, уперлись в крепкое железо корпуса разгоряченной машины. Почти одновременно открылись ее боковые дверцы, и выскочившие в глубокий снег горный мастер Василий Николаевич Савченко и бульдозерист Валентин Степанович Поляков, показывая длинными рукавицами куда-то вверх, стали что-то громко обсуждать. Шум двигателей и сильный ветер заглушали их голоса. Однако, следуя взглядом за взмахами рук в сторону раскидистых крон горных пихтачей, можно было понять: именно там находится то необычное, что заставило их остановить движение небольшой колонны и осмотреться.

Механизатор Роман Константинович Николаенко, ведущий второй бульдозер с балком, ускорив шаг, подошел к возбужденным собеседникам и увидел: на толстой ветке ясеня, в тени молодого разнолесья, примерно на высоте пяти метров, висело ружье, от которого тянулась размочаленная на длинные белые нити веревка. Она бросилась в глаза, привлекая внимание к висевшему повыше охотничьему ружью.

— Вот так находка! — воскликнул Валентин. — Давайте снимем! Кажется, оно Красавина. У него такое же было.

Бульдозерист имел в виду своего товарища, который ещё летом ушел на охоту, да так и не вернулся.

С трудом двигаясь по глубокому снегу, продираясь сквозь мелкий кустарник, раздвигая телами заросли подгонного леса, мужики подошли к деревьям и оторопели, почти одновременно увидев сквозь переплетение молодых веток: с пятиметровой высоты дерева взыскательно смотрел на них пустыми глазницами человеческий череп. Оскал почерневших зубов, потемневшая костная поверхность того, что когда-то было головой, и молодые побеги, проросшие из всех отверстий, придавали картине еще более мрачный вид. В воздухе, казалось, растворился запах смерти и угрозы. Ошеломленные люди невольно застыли в сугробе, испытывая замешательство. Роман непроизвольно обламывал в недоумении кончики мерзлых веток окружающего густого кустарника. Механизаторы, стоя как вкопанные, растерянно переглядывались между собой. Откуда здесь, на таком удалении от населенных пунктов, в этой глухомани, где давно не ступала нога человека, столь неожиданная и жуткая находка?

Горный мастер, посмотрев на товарищей, резко махнул рукой: «По машинам!». Таежный опыт и интуиция подсказывали: тут ничего трогать нельзя! Мужики медленно, вытирая со лба пот замасленными рукавицами, развернулись и, ступая точно по своим следам, вернулись к колонне. Они еще не успели успокоиться, как Савченко, пройдя мимо переднего бульдозера, стоящего почти под кронами деревьев, подошел ко второму и зашел в балок, где уже сидели вернувшиеся с поверхностного осмотра места трагедии звеньевой вальщиков леса Николай Юрьевич Ивлев и раскрыжовщик Виктор Сергеевич Куприн. Не говоря ни слова, руководитель их маленькой экспедиции взял топор, поправил висевший на шее бинокль и быстрым шагом по только что протоптанной в сугробе рыхлой тропе вернулся к месту страшной находки. Было ясно, что ему необходимо время, дабы во всем разобраться и осмыслить увиденное. Все внимательно следили за его высоченной фигурой, стать которой не портила мешковатая, видавшая виды телогрейка. Большая лисья шапка на голове начальника выделялась на темном фоне пихтачей ярким пятном.

Возвращаясь стремительным шагом к месту обнаруженного знака смерти, Савченко перебирал в уме все события последнего времени, начиная с создания его небольшого отряда. Находка была им воспринята как недобрая примета, предвещающая неприятности удачно начатому походу. «Ничего себе чёрная метка! — подумалось ему. — Ведь первые дни нам везло, двигались в соответствии с графиком, хотя часто приходилось останавливаться из-за таежных завалов…» Лесорубы Ивлев и Куприн с привычной ловкостью и мастерством расчищали будущий зимник от сухостоя и мелких деревьев. После того, как проходил ведущий бульдозер, второй, с балком, следуя точно по уже пробитому следу, как бы закреплял отвоеванную у тайги узкую просеку, расширяя ее то ударами только передней лопаты, а то и всем тяжелым корпусом тросовой «сотки». Какое-то время пробитая дорога «дымила» клубами поднятых снежинок, вспыхивающих огоньками на солнце, а потом успокаивалась, готовая принять на себя машины, которые пойдут по ней вслед железному каравану.

Вчера с раннего утра начали искать переход через Третьяковский перевал, который, казалось, стоял неприступной стеной на пути механизированной колонны. После нескольких маневренных проходов по подножию сопки и большому распадку с наглухо закованными льдом быстротечными ключами нашли проушину между отвесными скалами и, проделав четыре оборота серпантинного изгиба, поднялись почти на семисотметровую высоту — высшую точку Третьяковского перевала. Отсюда, несмотря на обжигающий ветер, выбивающий слезы из глаз, как на ладони, далеко просматривалась окрестность. Кругом, куда ни глянь, простирались таежные дебри, крутые сопки, черные, не принявшие на себя снега, скалы. Хотя для Савченко в этой картине и не было ничего необычного, — за годы работы на Дальнем Востоке горный мастер привык к подобным пейзажам, — он, не признаваясь себе в этом, всегда невольно любовался открывающейся его взору мощью и красотой природы.

Декабрь здесь — самый холодный и снежный месяц. Уже в ноябре наступают сильные морозы, сковываются льдом все ключи и реки, которые разрезают сопки, образуя ущелья с нависающими черными утесами. При свете дня в дымке облаков угрюмые скалы преображаются, переливаясь то белым, то голубым светом, переходящим в золотисто-желтые и коричневые тона. Раскидистый кедр уже в зимнем покрове, и его лапы пружинисто раскачиваются под тяжестью снега. Только ясень да пихтачи, кажется, стоят с недовольным и даже грустным видом на общем белом фоне, не сумев одеться в снежную шубу. Кустарник еще не полностью спрятался под сугробами, и его голые ветки чутко вздрагивают при малейшем порыве ветра. Горит рябина громадными кистями ягод, с вершины перевала сразу бросаясь в глаза. Ее красные плоды кажутся еще ярче на ослепительно белом фоне, украшая и оживляя пейзаж. Рядом с воспетой многими поэтами, да и самим народом рябиной человек отдыхает душой и набирается сил для дальнейших странствий по таежным тропам.

А разливы по весне малых рек с бессчетными миниатюрными озерами, разбросанными среди сопок! Их часто называют мертвыми. Но это напрасно. Они дарят прохладу и хрустальной чистоты влагу. Рыбаку на них приволье — редко где его может ожидать такой бойкий клев и такие богатые уловы. Всё в тайге на месте, и нет ничего лишнего, думал Савченко. И в любое время года она манит человека. Вот болотина, столь коварная летом, смотрится под сугробами безобидно. Вся она оконтурена стройными березами и густыми зарослями ивняка и шиповника с крупными, будто глянцевыми ягодами. Это природа создала свои кладовые для птиц и зверушек. И на зиму хватит, и к весне кое-что останется. Снег сойдет — и ягода опять в распоряжении обитателей тайги. Пернатые хорошо знают про эти природные запасы. Уже сейчас, в декабре, они слетаются большими стаями к зарослям шиповника и своими цепкими лапками пытаются докопаться до подснежного лакомства. Но удается это немногим, и, оставив свои следы на снегу под раскидистыми кустами шиповника, они улетают на болотные кочки.

Чуть повыше, у самой кромки сопок, почти в одном ряду с ивами и стройными берёзами, стоят заросли крушины. Плодов на них почти не осталось, и лишь на самых верхних ветках в лучах солнца горят желто-оранжевые ягоды. Крупные ветки обломаны давно, еще до снега. По рассказам промысловиков-охотников мужики знали, что это бурый медведь, прежде чем залечь на зимовку, для очистки желудка налегает на лечебную ягоду. Он забирается на самый верх деревьев и, удобно расположившись на их сучьях, пытается наломать как можно больше ягодных веток, подкладывая их себе под зад как бы для удобства. Но подходит момент, когда такое «сидение» не выдерживает — и все нагромождение вместе со зверем шумно падает вниз. И косолапый начинает все сначала, пока не наберет нужного количества вкусных ягод.

Но напрасно думают, что медведь своими хулиганскими действиями наносит вред природе. В животном и растительном мире все устроено мудро. Ломая верхние побеги, мишка дает возможность дереву разрастаться вширь, укреплять корневую систему и благодаря этому дарить еще больший урожай ягод. Так и будет стоять до весны обломанное дерево. Зато к осени его молодые окрепшие ветви дадут новый оранжево-золотистый урожай.

Погода портилась на глазах. Темнота наступила так быстро, что механизаторы даже не успели пополнить баки топливом. Решили, что завтра утром при осмотре двигателей дольют и горючее. Собравшись в теплом балке, делились своими впечатлениями о настоящей зимней тайге с высоты перевала. Все лето и осень артельщики работали на юге края. Когда они уезжали, там еще стояла теплая бесснежная погода, и вот, удалившись на несколько сотен километров от обжитых мест, они впервые в этом году оказались в совсем другой обстановке. После теплого лета в Пограничном районе особенно досаждали сильный сырой ветер и постоянный снег. Да и мороз сковывал одежду.

Кожа на теплых сапогах становилась как бы железной и сжималась, больно давя на ногу.

На перевале дул такой ветер, что даже густой кустарник вперемешку с пихтовыми и кедровыми великанами не создавал затишья. Мощные течения воздуха мгновенно разметали обильно падающий снег и вместе с колючей пылью уносили его вниз, в распадки. Плотные белесые туманы, поднимающиеся по низинам, цеплялись за мелкие сопки и полностью закрывали обзор. В бинокль где-то далеко, за туманной пеленой, еле просматривалась широкая и ровная, как взлетная полоса большого аэродрома, река Костен. Она шла на север параллельно их маршруту и служила ориентиром в ясную погоду.

В балке Василий Николаевич разложил на столе карту и с карандашом в руке стал рассказывать о завтрашнем, как он сказал, важном участке маршрута. Он особо подчеркнул, что если они сумеют преодолеть его за один день перехода, то окажутся совсем близко от того клочка земли, который отведен им для разработки месторождения золота.

— Завтра с рассветом пойдем на Иннокентьевский перевал. Я знаю, у Валентина на «130-м» все в порядке, а у тебя старенькая «сотка» — смотри, не подкачай.

Николаенко, парень крепкого сложения, заерзал, хотел даже встать, да низкий потолок балка не позволил ему выпрямиться во весь рост, и запальчиво ответил…

— Валентину, конечно, проще. Впереди лопата с гидравликой, сзади — два клыка. Он как подшпоренный петух — на любую кучу заберется. А мне ее объезжать надо. Но и он без меня долго не протянет. Ведь все необходимое у меня в балке: продукты, горючее, запчасти. Я как ходячий склад, и пока меня никто на буксире не таскает.

— Ну не горячись, Роман, — миролюбиво сказал Савченко. — Я понимаю, тебе надоело балок таскать. А куда деваться — ведь это наш таежный дом.

— А зачем вы так говорите, Василий Николаевич, почему во мне сомневаетесь? Ведь вы меня знаете. Я когда еду с балком по крутякам так, что боковые тросовые направляющие начинают играть, как гитарные струны, мне кажется, я такую большую скорость развиваю, что если бы сани вдруг отцепились, то бульдозер пошел бы в лёт и только на Тимоховом ключе посадку сделал.

Все дружно рассмеялись, и даже Роман повеселел. А Савченко предупредил…

— Смех смехом, мужики, но ухо надо держать востро. Это вам не по зимним болотам да по марям на юге ходить. Здесь сплошные крутяки, завалы и камни, которые, наверно, тут черт повсюду разбросал.

Артельщики еще долго смеялись, делились впечатлениями, только ребята из бригады лесников помалкивали. Хозяйственный Ивлев готовил ужин, а Куприн что-то подкручивал у пилы, от которой в тесном помещении остро пахло бензином.

— Ну что, будем отдыхать? — поднимаясь из-за стола, произнес Савченко. — Завтра одеться всем потеплее. Сегодня погоду на перевале сами прочувствовали. А там может быть еще холодней, так как подниматься будем метров на двести выше. К тому же на север идем. Знать бы, какая там погода. Ведь это основной водораздельный перевал. Он как бы рассек всю эту громадную лесную территорию на две части: правая пошла к морю, а левая — к суше. Мы находимся почти в центре между городом Вяземским и Адмиральской Гаванью. После перевала сделаем отдых, а потом сутки хода по Филаретовскому ключу с поворотом к морю и выходом на Березовую падь. Как раз там, где набирает свою силу Тимохов ключ, Роман про это место говорил. Вот это верховье нас и интересует. Правая заболоченная сторона ключа — это наш будущий участок. Что он из себя представляет, посмотрим на месте, а пока приятного сна. Дежурного назначать не будем. Печь хорошо раскалилась, балок тепла набрал, до утра хватит. После ужина всем хорошо отдохнуть.

Ребята быстро заснули. Шумно храпел уставший Николаенко, тихо посапывал в дреме Куприн. Пуховые домашние одеяла свисали вниз с двухэтажных полатей. Они были разных цветов, именные, чтобы с чужим не перепутать. На некоторых скромно, на уголке, на других, наоборот, по центру красиво вышито…

«Привет, мой любимый П. Твоя Лариса». А то и просто: «Целую. Люблю. Наташа». Это создавало атмосферу домашнего уюта и напоминало о семейном очаге, от которого они были далеко, но куда скоро собирались вернуться.

Василию Николаевичу эта обстановка походного быта была хорошо знакома. Сколько за свою старательскую жизнь в артели провел он таких ночей в тесном бревенчатом домике на санях. И, хотя на его одеяле не было вышито никаких слов, он не сомневался, что на Украине его ждут верная жена, сын и маленькая дочка. А трогательные пожелания из материнского письма хранила душа.

Савченко долго ворочался. То ему было слишком жарко, а то и просто сон не шел. Да и мысли о возможных завтрашних проблемах не выходили из головы. Он не сказал мужикам, что его сильно беспокоили погодные условия на перевале и низкие туманы. Только ему да Валентину известно (вместе по карте обсуждали маршрут движения), что найти на Иннокентьевском перевале проушину будет нелегко. Там нет таких рассечений сплошных горных пород, как на пройденном перевале. Ну ничего, завтра разберемся, подумал, засыпая.

Утром все шло по плану. Хоть и не хотелось, но было необходимо пораньше отправиться в путь, чтобы до полного рассвета подобраться к основанию перевала, хорошо осмотреться и решить, как поступить дальше. Возможно, стоит на «130-м» проскочить, как бы разведать, где удобнее и безопаснее проехать. А может, лучше обойти по крутым скатам перевала, не поднимаясь на его вершину. Или проехать по не нанесенным на карту малым ручьям, а потом вернуться на маршрутную линию.

С такими мыслями Савченко сидел в кабине «130-го» рядом с Поляковым. Трудности его не пугали, но в то же время постоянно напоминали о необходимости серьезно подготовиться к преодолению такой сложной преграды, как Иннокентьевский перевал. То ли дело на юге края — любое место легко найти. Приедешь в маленькую деревушку, а там все мужики либо лесорубы, либо охотники, которых тайга круглый год кормит. Про все тропы расскажут и запасные варианты дадут — ни карт, ни биноклей не надо. А здесь иначе: нет сел и подсказать некому. Вся надежда на себя да на удачу.

Погода стояла не самая худшая: ветер стихал. Только снег с темного неба все сыпал и сыпал. И чем ближе были они к основанию сопки, тем сильнее снежные заряды ударяли в смотровые окна бульдозеров. Однако туман поднялся повыше, видимость улучшилась. Перед рассветом выбрались уже на подъем к перевалу. Горный мастер ударил рукавицей по колену Валентина. Тот сбросил обороты и остановился. Николаенко, взяв правее, поставил свой бульдозер чуть выше относительно балка. Все вышли из машин и обступили Савченко. Его поднявшееся настроение передавалось всем окружающим.

— Погода, хоть и немного, но благоприятствует нам, — заметил Савченко. — Сейчас необходимо разведать подножие. Я с Валентином пойду в эту сторону. Роман, отцепив балок, пойдет вправо. Не может быть, что нет возможности преодолеть перевал. Это на вид он грозный. А мы по ступенькам да по ключикам — так и перевалим через него. Сейчас 8. 30 утра. Даю два часа на разведку: час — туда, час — обратно. Сбор у балка в 10. 30. Звеньевой лесников пойдет с Романом. На хозяйстве останется Куприн. Пусть к нашему приходу чай приготовит. Обедать будем за перевалом.

Бульдозеры разошлись от балка в разные стороны: один вправо, другой — влево. Куприн открыл двери балка, хорошо проветрил маленькое теплое помещение, убрал посуду со стола, оставив только кружки. В кастрюлю плотно утрамбовал снег. Время подходило к десяти. «Наверно, мужики уже назад идут», — подумал Куприн. Обошел свое походное жилище, заглянул под сани, посмотрел на отцепленные хлысты «130-го».

Виктор впервые видел такой балок. В нем все для сносной жизни предусмотрено. По центру около передней стенки намертво прикреплен маленький столик, а над ним — три иконки. Видимо, из дома взятые, семейные, почти одинаковые, только рамочки разные. Куприн не видел, чтобы кто-то из артельщиков молился. Да, видимо, не это главное. Можно просто душу облегчить, находясь наедине со светлым образом, и домашних вспомнить. Им ведь тоже нелегко постоянно о всяких страстях с Дальнего Востока слушать и читать.

Вот уже и вода для чая закипела. Как и просил горный мастер, из чистого снега. Виктор высыпал в кастрюлю заварку и пол-литровую банку сахара. Теперь чай готов. «Мне-то хорошо, здесь, в тепле, — подумал Куприн. — А мужикам-то сейчас каково. Такой сильный ветер со снегом поднялся. Одна сторона балка уже по крышу свежим снегом завалена, а что на перевале творится — страшно представить».

Но все вернулись к назначенному времени. Бульдозеры подъехали почти одновременно. Первым из машины вылез Савченко. Он поднял вверх скрещенные руки и отрицательно покачал головой. Подойдя ближе, пояснил…

— Ничего подходящего в этой стороне мы не увидели. Проехали два собирающих крупных ключа: один на Бикин идет, другой — на Уссури. Под снегом лед крепкий; где чистый и прозрачный — там сквозь него видно, как на глубине ленок стоит, точно как дрова на дворе у плохого хозяина. А у тебя что? — спросил он у Романа.

Роман поднял вверх оттопыренный большой палец правой руки и улыбнулся. Присев на сани балка, сказал:

— Когда туда ехал — ничего не заметил. А обратно возвращаюсь, смотрю — вроде развалина вершины, даже деревья на правую сторону накренились. Дай, думаю, попробую, как машина пойдет и что там дальше. И моя «сотка» так хорошо пошла! Снега на боках оказалось совсем мало. Специально буксанул — гусеница выбросила коричневую породную россыпь. Выше скалы висят. Подумал, что от них отвалилось. Чуть дальше проехал — оказывается, скалы тут ни при чем, а просто большая площадка на крутом распадке сползла и образовала что-то похожее на террасу. Я еще проехал вперед, вошел в зигзаг перевала, а терраса все продолжается. Насколько далеко в километрах, я увидеть не смог. Спокойно развернулся, спустился вниз и поехал сюда. Думал, вы, Василий Николаевич, что-то толковое нашли. Оказывается, нет. Конечно, крутизна там приличная. Сухостои крестами стоят, кустарник вроде орешника с шиповником очень густой. Он может нам помочь. Когда наверх карабкаться будем, есть за что гусеницам бульдозеров зацепиться.

— Ну что? — решительно рубанул рукой Савченко. — Балок цепляем — и вперед?

Он даже попить чаю не захотел, так торопился. Похоже, другого пути нет. Надо посмотреть, что Роман нашел. Если по этому маршруту можно хотя бы до половины перевала дойти, то нужно этим воспользоваться. А далее — ориентироваться по обстановке.

И вот они на месте, о котором говорил Роман. Савченко прошел по развалу метров двести и вернулся.

— Трогаемся, — сказал он. — Видимо, лучшего нам не найти, да и времени уже три часа потеряли.

Ведущий бульдозер и «сотка» с балком медленно тронулись. Но не проехали и километра, как понадобилась помощь лесников. Те быстро похватали пилы — и в одних свитерах бегом к желтому бульдозеру. Визг пил, треск падающих деревьев — и опять вперед.

Лесники в балок не вернулись. Они с Савченко пошли пешком, а по их следу медленно ехал «130-ый» Валентина. Потом начались повороты, подъемы и спуски: бульдозеры то вверх ползли, то вниз съезжали. Роман уже и ориентиры потерял. Но впереди идущая машина и путь прокладывала, и дорогу от деревьев расчищала. Его бульдозер, что называется, врезался в колонну. А это значит: двигаться только вперед, задний ход дать, тем более с балком, невозможно.

Савченко видел, что рассыпная горная порода, заваленная еще первым снегом, пока хорошо дробится под гусеницами бульдозеров. Одно беспокоило: куда выведет эта дорога. «Ну ничего, — думал он про себя. — Надо будет — корректировку маршрута сделаем. Не впервой перевалы прощупывать. Мы всегда находим такие проезды, по которым потом машины круглый год ходят.

Лесники подкладывали под гусеницы бульдозеров сваленные деревья, так как в любой момент из-под них могла выскочить горная порода. А это опасно. Механизаторы знали особенности движения по таким участкам, но обостренное чувство тревоги их не оставляло: не всегда можно предвидеть опасность и вовремя подстраховаться. Все понимали, что идут наугад, а что впереди — неизвестно. Вдруг россыпь закончится и техника выйдет на скалистые бока сопки — как развернуться? При сильном крене бульдозер может не устоять или балок завалится — тогда беда: он вместе с «соткой» уйдет в пропасть. Правда, крупные деревья, стоящие по обе стороны пути, могли хоть как-то помочь. Но чем дальше, тем реже они росли.

Почти два часа колонна медленно ползла вверх, и звон в ушах давал понять, что атмосферное давление меняется, а значит, высота довольно большая. Всем было жарко, пот лил градом. Люди сбросили телогрейки и остались лишь в теплых комбинезонах.

Вдруг Роман почувствовал сильнейший удар: это балок выскочил из колеи и пошел вниз, заваливаясь вправо. Он, бледный, выскочил из бульдозера. Проехав боком несколько метров по разрыхленной горной породе, домик на полозьях остановился. Его движение вниз прервали два растущих на склоне мощных дерева. Савченко слышал звук удара, поэтому остановил первый бульдозер и побежал на помощь Роману. Остальные последовали за ним.

Ситуация была довольно сложной. Решили срочно перераспределить груз — а это несколько тонн. Лесники подтаскивали бревна и заводили их под балок, чтобы он не мог двигаться вбок. С трудом поставили его на свою колею, приняв решение закрепить всю кладь только на левой стороне домика. Валентин клыком своего бульдозера сделал желоб для левого полоза саней, чтобы уменьшить крен вправо.

С каждым метром все труднее давался подъем. Валентин, загнав клык бульдозера слишком глубоко, чуть не соскочил с россыпи. Лопнул трос боковой растяжки балка. Хорошо, что Роман предвидел такую вероятность и заранее подготовил запасной, поэтому быстро сделали замену. Люди от перепада давления почти ничего не слышали.

Боковой хвост перевала постепенно оставался позади. Савченко уже несколько раз влезал на крышу бульдозера, чтобы посмотреть в бинокль, что внизу. Туман плотной пеленой скрывал нижнюю часть перевала. Не видно было заснеженного русла Филаретовского ключа — главного ориентира для дальнейшего движения на север. Где-то там, далеко за перевалом, нужно было найти линию разлива этой крупной водной преграды. Ключ, сейчас застывший, по весне своими бурными водами глубоко врезался в Иннокентьевский перевал и разливался на большую часть его правой стороны.

Василий Николаевич тоже терял силы. Все чаще приходила мысль: на ночь здесь оставаться нельзя: крен стоящей техники предельный. Нужно как можно быстрее уезжать отсюда. Пусть очень медленно, но все же двигаться вперед, чтобы уйти от перепадов давления и, спустившись вниз, дать хотя бы короткий отдых людям.

Погода менялась к худшему. Снег крупными хлопьями кружился в воздухе, ветер набирал силу. Лес почти закончился, и перед артельщиками открылся большой распадок с крутым спуском, видимо, к Филаретовскому ключу.

Тревога не оставляла людей. Деревья остались позади. Больше ничто не могло их подстраховать, если бы машины начали валиться в пропасть. Двигаться было почти невозможно. Они оказались в длинной и узкой седловине, которую, видимо, создала осевшая часть породной массы громадного перевала. С годами сыпучие грунты вместе с мелкой частью породных образований «сконструировали» почти незаметную террасу шириной в четыре метра. Остается только догадываться, как Роман сумел заметить ее.

Можно было спускаться и делать остановку. Горный мастер понимал, что слишком поторопился: надо было покормить людей обедом, хотя об этом никто даже не вспомнил. Они продолжили путь. Поляков, стоящий за рычагами ведущего бульдозера, видел, как горный мастер идет без устали впереди колонны вместе с лесниками. Как только они поднялись на «козырек» большой горной «шляпы», Савченко замахал рукавицей и дважды выстрелил из карабина. Проехав еще метров десять, бульдозер забрался на верхушку, и Валентин почувствовал, что под ним твердый грунт и больше не нужно карабкаться вверх. Он дивился чутью горного мастера, безошибочно определившего твердую каменную опору под толстым слоем снега.

Спуск с высоты всегда таит в себе трудности. Глядя с вершины вниз, артельщики увидели, как на белом снежном фоне чернеют огромные валуны, похожие на железобетонные надолбы. Возвышающиеся над поверхностью распадка глыбы представляли серьезную опасность: они могли, как говорят механизаторы, поставить на дыбы бульдозер или завалить балок вместе с машиной. Внизу по центру распадка, как бы рассекая его на две равные части, начала вырисовываться группа черных пихтачей. Чем ниже они спускались, тем заметнее становилась эта маленькая роща. Горный мастер подумал, что она станет лучшим временным пристанищем уставшим и измученным людям, но до нее еще далеко…

Погода заставила поторопиться. Все вокруг плотно окутал туман. Даже резкий ветер был не в силах разогнать его большие, то светлые, то темно-синие клубы, похожие на висящие снежные сугробы. Казалось, что вот-вот они спустятся и целиком накроют распадок и сопки, вершины которых еще высились над пеленой тумана.

Савченко рукой в рукавице показал курс на еле заметную рощу. А сам, как и раньше, пошел вместе с лесниками впереди колонны, проверяя метр за метром дорогу вниз. Объехать каждый валун не представлялось возможным. Порой не только лопата, но и весь бульдозер наваливался на торчащие из-под снега острые углы камней, и если удавалось сорвать их с векового лежбища, то они, поднимая клубы снежной пыли и набирая скорость, с шумом уносились вниз по крутому склону. Спустя несколько минут доносилось эхо их мощных ударов о землю. А куда они падали — видно не было.

Зима только вступала по-настоящему в свои права, но на поверхности снег уже схватился морозом, создавая дополнительные трудности для прохода техники. Ведущий бульдозер с неимоверным усилием раздвигал большие снежные пласты, затвердевшие, как бетон. Порой они переваливали за блестящее железо лопаты и ложились прямо на моторную часть машины — так низко садилась его ходовая часть в раздробленную белую массу. Казалось, двигатель вот-вот заглохнет, тяжелый трактор зароется в сугробы, и свирепый ветер, обдувая со всех сторон, через несколько часов превратит его в неподвижную глыбу.

Все чаще и чаще стрелял горный мастер из карабина, давая знать о замаскированных снегом и жестким кустарником валунах и огромных камнях; порой вскарабкивался на их скользкую поверхность, пытаясь увидеть в бинокль заснеженную гладь ключа. Во что бы то ни стало нужно было подкрепить уверенность людей в том, что выбранная ими роща близка, а там — долгожданный и так необходимый привал. Прекратится шум в ушах, дышать станет легче, спадет напряжение и будет возможность хорошо поужинать и отдохнуть. А на следующий день не спеша двинуться по каньону Филаретовского ключа до самого его разлива на север.

Пробивая зимние дороги в южной части края, Савченко прошел много перевалов с этими механизаторами. Там шли как-то поуверенней. Конечно, те высоты поменьше, чем на Иннокентьевском, и быстрый подъем и спуск легче переносились людьми. Здесь все иначе. Даже остроконечные сопки, порой совершенно лишенные растительности, кажутся чужими. В этом нагромождении отвесных скал и глубоких каньонов почти невозможно найти разлом, и приходится выстраивать многоэтажные ходовые серпантины. Да и многокилометровые распадки встречают людей по-другому — огромными, часто в рост человека, труднопроходимыми завалами камней, что, как стражники, день и ночь стерегут территорию, наглухо закрывая дорогу технике.

Но вот ведущий бульдозер вошел под раскидистые ветки долгожданной рощи — и, казалось, конец изматывающему и опасному переходу… А тут эта неожиданная и грозная находка. Его товарищи, кто сидя в кабине, а кто в балке, каждый посвоему переживали случившееся. Но у всех зрела невысказанная мысль: оставаться на ночевку здесь, на месте чьей-то трагедии, нельзя.

О том же подумал и Савченко, обходя кругом деревья и вглядываясь в заросли кустарника. Он обнаруживал все новые и новые части скелета, задержанные переплетением ветвей и невидимые с того места, на котором артельщики вначале остановились, рассматривая висящее на суку ружье. Зайдя с южной стороны, горный мастер заметил в огромной кроне дерева какие-то выцветшие лохмотья, фиолетовые и синие пряди, видимо, остатки истлевшей одежды. Непрерывный стук дятлов и надрывные крики каких-то черных бесхвостых птиц, унылое завывание верхового ветра действовали на измотанные нервы и делали настроение еще мрачнее. При виде того, как сыплется со сухостоев древесная щепа из-под птичьих клювов, у Савченко мелькнула мысль: а может, это вовсе не кости, может быть, изза усталости они приняли за останки человека крупные куски древесины с пробитыми насквозь круглыми отверстиями. Но нет, череп, медленно раскачивающийся на дереве, как какая-то жуткая игрушка на бесовской елке, заставил горного мастера тут же отказаться от утешительной мысли. Он было хотел повнимательнее рассмотреть находки, но решил не делать этого. Ведь механизаторы рядом, они увидят, как испуганно мечется их начальник. Василий Николаевич с силой, зло ударил топором по толстому стволу, грубо, по-мужицки, выругался, махнул рукавицей и стал, не торопясь, возвращаться к колонне, где невольный страх закрался в души участников экспедиции, напряженно и с затаенной надеждой ждавших, когда горный мастер появится из зарослей.

Савченко, стряхивая снег с одежды и валенок, медленно подошел к «130-му» и снова оглянулся на темные деревья. В ушах все еще звучали крики неприятных черных птиц и звонкая дробь дятлов по сухостою. На миг ему даже показалось, что валуны, разбросанные по распадку, вдруг зашевелились и, как сгорбившиеся люди, стали приближаться, и их становилось все больше и больше. Казалось, они тянутся именно к дереву с черепом, тяжело переваливаясь своими большими горбатыми туловищами.

— Нет-нет, — громко сам себе сказал Савченко, приходя в себя от увиденного, — надо быстрее покинуть это проклятое место.

Но куда ехать после столь сложного перехода через Иннокентьевский перевал? Нужно было хоть какое-то время, чтобы успокоиться и все трезво обдумать. Открыв кабину, он забросил в нее топор, отошел на несколько шагов, взял сухую ветку и, разровняв в затишье снег, стал рисовать на снежной поверхности одному ему понятную карту. Ехать на север по обговоренному с руководством маршруту, ориентируясь на глубокий каньон Филаретовского ключа, — это опять затяжной спуск по крутякам в неизвестность. Туман закрывает низину каньона, и не видно, что там впереди. Сколько же потребуется времени для нахождения места разлива? А вдруг что-то случится с людьми или техникой? Ведь дело идет к ночи, а у всех силы на пределе. Мороз усилился, уплотнился туман.

Горный мастер стер снежный рисунок, подозвал бульдозериста ведущей «стотридцатки» Валентина Полякова, и они уже вдвоем стали намечать маршрут движения. Николаенко, сидевший во втором бульдозере, хорошо видел, как два человека, энергично жестикулируя, обсуждают создавшуюся ситуацию. Но когда Савченко разворачивался и махал рукой в сторону горного перевала, откуда они только что спустились с таким трудом, у Романа екало сердце: неужели ошиблись и снова придется ехать по крутизне еще несколько километров? Шевельнулась мимолетная обида на горного мастера, который не дал им хорошо рассмотреть останки погибшего человека. Парень не сомневался, что трагическая находка — это все, что осталось от бульдозериста Никиты Красавина, ушедшего с участка пострелять рябчиков. Тогда все поиски милицией и артельщиками участка даже с использованием вертолета не дали результатов.

Роману не хотелось смотреть в сторону глубокого каньона, откуда сейчас поднимались клубы тумана. Он подумал, что если бы Никита спустился к каньону на сто-двести метров ниже, то наверняка свалился бы в эту бездонную пропасть, в бушующее русло Филаретовского ключа. И уж тогда никто и костей его не нашел бы. А здесь, в лесу, деревья приняли его на себя, сохранили хоть что-то. «Надо бы все собрать, сообщить жене в Харьков да похоронить по-человечески, как у нас полагается. Вот где Красавин нашел свою смерть, видимо, так на роду было написано… Такой толковый мужик был! Закончил сельскохозяйственный институт, инженер-механик, работал на Украине на заводе, где запасные части для техники производят. Чего-то с руководством не поладил и ушел с должности главного механика завода. Ему и в артели большую должность предлагали: нет, говорит, по стопам отца пойду, а тот при узловой железнодорожной станции на угольном складе бульдозеристом был. Никита рассказывал, что когда он приходил к отцу на работу, то любил смотреть, как заправляют углем паровозы, а потом любовался ровными, как по линеечке уложенными буртами угля, а по верху каждого по всей территории склада проходы из досок, обложенные белыми камешками. Красиво смотрелось! А когда приходили вагоны с углем, отец снимал переднюю лопату с бульдозера и цеплял ковш, чтобы черную массу через себя в бурт перебрасывать. На работе его уважали за трудолюбие и порядок. И доплату к окладу двадцать процентов вручали.

Да и у Никиты в артели был особый статус. Обычно бульдозеристы изо дня в день грубой работой занимаются — толкают породу к промприбору. А он особо тонкие операции выполнял. Как говорят горняки, зачистку отработанного блока производил. Лучше него в этом деле никого не было. Однажды на полигон приехал сам председатель артели вместе с начальником участка. Они залюбовались работой Красавина и даже азартно советовали: «Давай вот здесь еще поцарапай, жми на лопату, не берет полностью — давай наполовину. Вот в этих уже отшлифованных, как монолит, блестящих черных камнях, в их порах и невидимых расщелинах и лежит золото!». Забрать его можно только умением и опытом. Из-под лопаты дым идет, а механизатор направляет бульдозер все ниже и ниже. Потом все, что нацарапал, толкает в прибор, да так осторожно — ни один грамм не потеряет. Через прибор прошло совсем мало мелкой массы, а заметно весь коврик в желтый цвет окрасило. До полутора килограммов в день намывали.

Удача всегда сопутствовала Никите. В артели даже такой разговор ходил: начальник участка докладывает по рации, что блок отработан и техника переходит на очередной. А председатель ему: «Давай-ка еще денек-другой покружимся, еще глубже царапнем, клычком порежем, примазочку взъерошим. Я Красавина пришлю, тот все расшевелит». Смотришь, два-три дня еще работают — и граммов по восемьсот, а то и поболе в сутки снимают. А так бросили бы все вместе с золотым припаем, а трудов-то сколько вложили, пока до него добрались! И по тайге нашарахаешься, потом горный отвод от леса и кустарника очищаешь. А попробуй поднять болотину на три-четыре метра при трескучем морозе и постоянном снегопаде! Так думал Роман, поминая своего друга, теперь уже ясно, погибшего.

2

«Неужели отколесился?!.»

Закончив разговор с Романом, горный мастер отбросил сухую ветку и скомандовал: «По машинам!». Валентин залез в бульдозер и сразу тронулся в путь. Проводив его взглядом, Савченко махнул рукой Роману, чтобы тот подъезжал. Затем сел в его бульдозер, и маленький караван двинулся на подъем. Роман только собирался спросить у горного мастера, почему они опять двигаются к перевалу, к сыпучей породе, как ведущий бульдозер резко повернул влево. Валентин продолжил движение на юг, все больше удаляясь от намеченной маршрутной линии. Николаенко с удивлением следил за ведущим: почему не на север? Ведь нужно ехать в противоположную сторону. Неужели страшная находка смогла повлиять на маршрут движения? Ведь, казалось, они же были совсем близко от разлива Филаретовского ключа. Спросить у рядом сидевшего горного мастера как-то неудобно. Да и угрюмый вид того не располагал к разговорам. Значит, они с Валентином новый путь наметили. Видимо, так нужно для общего дела. Но почему Савченко сел в его бульдозер — вот вопрос, который действительно тревожил Романа и на который он не находил ответа. Ну ничего, решил он. Остановимся на ночлег — тогда во всем разберемся.

А Валентин уверенно шел по распадку, который выходил на гряду сопок, виднеющихся в нескольких километрах. Они были несколько ниже тех, которые маленькая колонна ранее уже миновала. Уже вовсю смеркалось, а они еще не выбрали место для привала. Направляющий бульдозер, объехав крупные деревья, вошел в лесной молодой подгон, который был настолько густ, что почти не пропускал света. Приходилось ехать вслепую. Ветки и крупные обломки деревьев опять застучали по бокам бульдозеров.

Хорошо, когда просматривается весь маршрут. Знаешь, что нужно дойти, например, вон до той сопки, затем спуститься, а там уже по болотам добраться до равнины. А здесь гораздо сложнее: не видно конечного пункта следования. Можно днями колесить по лесу в поисках нужного пути, а потом окажется, что ты ни на метр не приблизился к цели, а, наоборот, отдалился. А развал сопки, служащий ориентиром, тянется на многие десятки километров, вместе с крупными ключами, воды которых врезаются с большой силой, как кроты, все глубже и глубже в землю.

А потом случилось неожиданное. Как рассказывал Валентин, сначала он увидел два почти белых старых сухостоя, прямых, как свечи. Поляков еще подумал: завалить их или объехать, — и вдруг бульдозер с оглушительным треском провалился в какую-то яму. Не успел сбросить обороты, как бульдозер буксанул и пошел еще ниже. «Ну все, отколесился!» — пронеслось в голове. Механизатор перешел на пониженную передачу, непроизвольно подбавил газу. Лопата пошла вверх, а выхлопная труба будто в кабину вошла. Сразу жарко стало. Машина натужно загудела, задрожала всем корпусом и стала медленно выезжать на твердую почву. «Слава Богу, проскочил!» — обрадовался Поляков. Но в этот момент бульдозер опять резко пошел вниз и, не сбавляя скорости, выскочил из ямы. Валентин даже не понял, как это получилось. Все чудилось, что «130-ый» снова начнет клевать и заваливаться. А ведь на вид распадок казался ровным — и вдруг какие-то глубокие провалы, да так засыпаны снегом, что их и не видно.

«Сразу же после первого падения, — вспоминал он позднее, — я поглядел в заднее стекло и не увидел балка. Вроде только задняя часть торчит, и клубами дым валит. А бульдозер все продолжал идти, и выхлопушка опять заваливалась на меня. Я буквально висел на поручнях, когда почувствовал сильный удар лопатой о снег и увидел, как черные комья мерзлой земли разлетелись на несколько метров. Лопата спасла бульдозер, ведь на выходе из канавы сильный крен влево, а высота метров двадцать. Кидало из стороны в сторону так, что не мог ни за что ухватиться. Слева одна чернота. Заглушил мотор, вывалился боком из кабины и упал прямо в снег. В голове промелькнуло…

«Жив, жив!». Ноги совсем не слушались. Это жара и страх от неожиданности так повлияли. Потом с трудом поднялся, снял фуфайку, стал растираться снегом. Брошенная на землю телогрейка была вся мокрая от пота, от нее даже пар шел. А в воздухе стоял дым…

Я понял, что загорелся балок. Он ведь в сцепке с «соткой», а значит, и гореть будут вместе. Хотел бежать, но ноги не шли и за грудиной давило так, будто кто-то кол туда колотушкой забивал. Потоптался на месте, смотрю, Савченко возле балка крутится, пытаясь открыть дверь. Ее заклинило, а там Ивлев и Куприн с бензопилами сидят. Первая мысль: разбить окна. Но они такие маленькие, что все равно человек не пролезет. Подошел к оконцу, а мужики внутри с замотанными полотенцами ртами стоят и знаками показывают, чтобы не вздумал стекло бить: сразу сильнее запылает. А горный мастер, стараясь спасти горящих лесников, стал загонять сук ясеня между порогом и дверью, используя вместо кувалды бинокль. Я отвел его в сторону и сказал, что мужики с огнем сами справятся. У них воды — хоть залейся, они сами через окно только что объяснили.

— А дым почему из-под саней валит? — испуганно спросил Савченко.

— Так у них же все перевернулось и теперь валяется на полу. Поэтому пар и дым от уже потушенных очагов пожара уходят понизу.

Потом, опустившись в воронку, я попытался открыть кабину сотки, где за рычагами сидел Роман. У меня ничего не вышло. Обошел бульдозер и увидел открытую дверь, через которую от сильного удара выбросило Савченко. Я потрогал голову Романа. «Ничего, — пробормотал он, — мне уже получше». Он при падении бульдозера грудью налетел на торчащие рычаги. Бульдозер уже шел на подъем, но тут заглох мотор. Сани с балком всем весом с грохотом обрушились на заднюю часть «сотки». Раскаленная печка, хотя и хорошо была прикреплена, от такого удара сорвалась с места. А в ней дровишки ясеневые горели. Конечно, она завалилась в переднюю часть балка. А там лежали матрацы, другое имущество, которое тут же вспыхнуло. Но ребята после такого потрясения не растерялись. Вот только на печку очень много воды ушло. Плотные клубы пара заполнили помещение…

Я сначала даже не понял за что. А потом сообразил. Это просто чудо, что лесники остались живы. Ведь они должны были неминуемо погибнуть под многотонными грудами содержимого балка. Десять бочек горючего, две бочки воды, бочка бензина, запчасти, бензопилы, инструменты, продукты питания — все это должно было мгновенно рухнуть на них, сидевших у раскаленной печки, и сгореть вместе с санями и трактором. А что тогда делать оставшимся в живых — мне и Савченко? До ближайшего населенного пункта около ста километров. Горючего в баке — на пятнадцать километров, ни питания, ни одежды. А тут такие морозы стоят, да еще снежные бураны. Видимо, все одновременно об этом подумали. И потом, глядя в растерянные глаза друг друга, мы в едином порыве крепко, по-мужски обнялись. И так стояли еще какое-то время на фоне торчащих из-под снега машин, почерневшего балка и одиноких сухостоев. И у каждого в голове была одна мысль: слава Богу, все живы остались! Ивлев тихо сказал: «Этот череп — чертова примета. Так и знал, что дороги не будет, что-нибудь произойдет, — и вот, пожалуйста!».

Колонна снова тронулась в путь. Проехав немного, остановились на ночлег в липовой роще. Едва расположившись, сразу занялись делами: механизаторы начали с помощью фонариков двигатели машин осматривать, лесники — походный ужин готовить, а горный мастер, вооружившись карандашами и картами, — вести какие-то подсчеты.

Закончив дела, все собрались в балке. Сначала обсудили дневное происшествие, а потом разговор зашел о неожиданной лесной находке. Роман Николаенко, друживший с Никитой Красавиным, высказал то, что его постоянно беспокоило…

— Как Никита попал сюда? Какая нечистая сила затащила его в эти дебри? Наверно, никогда об этом не узнаем. Хотя если напрямую, через перевал, а не так, как мы колесили, горные проушины по вершинам перевалов искали, то километров пятьдесят будет. А что такое расстояние для крепкого, закаленного старателя? Максимум два дня хода… — Парень помолчал, потом грустно продолжил: — Так и стоит перед моими глазами Никита с фотографией в руках. А на ней жена и двое детишек. О них рассказывает, вспоминает и весело смеется. «Вон какая у меня жена — красавица. На железно-дорожной станции экономистом работает. А какая она хозяйка! Порядок в доме — залюбуешься. А это сын Сашка, двенадцати лет. А вот дочь Марина, ей девять. Она так хорошо на пианино играет! Вот закончу сезон, домой с деньгами приеду, в первую очередь Маришке хороший инструмент купим, а уж потом все остальное. Жена пишет, что этот сезон для меня будет последним. Больше она меня в дальневосточные сопки не пустит. Говорит: не обещай друзьям, что опять в артель вернешься». Я, как в артель по весне еду, — рассуждал Роман, — всегда думаю, с кем мне в одной комнате жить предстоит. Вдруг какой «сухарь» попадется. Тогда пиши пропало. Ни поговорить, ни посмеяться, а то и посоветоваться по серьезным делам нельзя. Ведь здесь родственников нет, а хочется иногда перед близким человеком душу излить. И как жаль, что нет больше Никиты. Душевным был человеком.

Такого же мнения были и другие механизаторы, хорошо знавшие Красавина. Долго еще продолжался невеселый разговор…

Звеньевой лесников Ивлев, чья жизнь сегодня зависела от прочности балка, спросил у Романа:

— А кто тебе такой удачный балок сделал?

— Да у вас же на пилораме всем миром мастерили. Тут все закреплено и имеет свое место. Даже при переворачивании балка груз не падает. Горючее отдельно. Дубовые перегородки все закрывают, а между ними тросами прошито. Вроде качается на крутяках, а не валится. Скажи, что испытания сам лично проводил и живым и невредимым остался. И я по весне к ним загляну, ковать полозья буду.

Горный мастер поглядывал на часы: пора ложиться спать, но его душа не находила покоя, уж больно тяжелым и рискованным выдался день. Неотвязно сверлила мысль: а была ли необходимость заезжать на Лесную косу и что это за провалы, из-за которых чуть не погибли люди?

После тяжелого дня какая-то душевная грусть одолевать стала, в голове у Савченко много вопросов без ответа теснилось…

«В такой глухомани вдруг труп человека на дереве висит, не успели отъехать и успокоиться — наскочили на громадные подземелья, да такие глубокие — чуть сами там не остались, и, как назло, вьюга в ночь разыгралась, глаза снегом забивает. Похоже, в этих подземельях когда-то люди жили. Кто они, откуда, чем занимались? Возможно, об этих диких местах мне так убедительно рассказывал старовер-пасечник Юрий Васильевич Родимцев, когда мы на Кабардинке в его омшанике допоздна просидели. Он человек трудолюбивый, добросовестный, я о нем много хорошего слышал, а тут общие дела свели на горном участке. Он вспоминал, что, будучи в здешних местах, видел подземелья, в которых жили русские возвращенцы из Маньчжурии, объединявшиеся в военный вооруженный отряд для борьбы за Единую Россию; на его глазах они из-за куска хлеба стреляли друг в друга, цинга, тиф, сильные морозы всех обитателей подземелий и староверческого хутора прибрали подчистую. «Трупов, — вспоминал Родимцев, — было столько вниз по склону разбросано, что могло показаться, будто идут военные учения и пехотинцы залегли в ожидании команды и вот-вот поднимутся и побегут с криками «ура!», забрасывая гранатами только им известного противника. Но нет, никто уже не встанет, так они и останутся навечно лежать вперемежку с валунами и коричневыми болотными кочками, — с грустью договорил старик. — А ведь там находились и китайские топографы, япоские специалисты, немецкие разведчики. Ведь в этой местности проводилась рекогносцировка стратегического прохода японских войск из Маньчжурии через лесные массивы до Японского моря, отрезая от России Приморье… Только мерные рейки, буссоли и теодолиты остались да короткие японские карабины без патронов. Рассказывали те, кто остался в живых, что часть составленных карт в Японию переправили. А большую часть да иностранные деньги мы с группой староверов забрали вместе с истощенными больными, которые ждали голодной смерти. На отдельной карте даже были обозначены все золотые месторождения с подробным описанием всей этой таежной зоны. Японцы ведь не дураки, знали, что ищут и за что воевать собираются. Долго слухи ходили, что все это через знакомых китайцев оказалось у нашего старца Нектария, — он давно с ними дружил и по-ихнему разговаривал». Упоминал пасечник и название хутора и ключа, возле которого он располагался, да только запамятовалось… Да нет, вряд ли это то самое место».

Савченко пытался отвлечься, уйти от этих страшных воспоминаний. Он убрал топографическую карту и снова стал перечитывать разрешительную документацию с приложениями на тридцати пяти листах, которую знал почти наизусть. Рыбнадзор — разрешил, охотнадзор — разрешил, санинспекция — разрешила, да и «Водные ресурсы» поставили свою подпись. Пожарные, лесные, земельные и другие управления природопользования дали согласие, везде стояли синие печати, а то и две сразу. Район и область ставили свои — красные. Но самое главное — нет пока никаких официальных подтверждений наличия здесь золота.

Завтра он, конечно, задаст вопрос по радиообмену и геологам, и руководству артели: где подтверждение и где проект на добычу хотя бы двадцати, а минимум пяти килограммов металла? Савченко ежегодно ездил бить зимники и всегда знал по документам, на что можно рассчитывать на том или ином участке, где предстояли работы. Это и беспокоило опытного горного мастера. В который раз доставая из вещмешка сложенную в гармошку топографическую карту и внимательно изучая ее, он как будто видел маршрут: все углы срезаны, перевалы отмечены, обозначены ручьи и распадки и нет преград на пути техники.

«Завтра к концу дня, по темноте, должны быть на будущем горном участке, а все остальное — дело привычное. Привязку, согласно выкопировке, обозначим, знаки поставим и лесников загрузим: пусть строят конторку и склад. А про таежную находку доложу как есть: нашли случайно, пусть не думают, что специально искали земляка. Ребята увидели на дереве ружье — точь-в-точь как у Красавина. Доложу об этом в конце радиообмена».

Мужики тем временем готовились ко сну. Приглядывать за печкой выпало Куприну.

— Ивлев, слышишь, как скрипит сухостой и на все грустные голоса подвывает? Надо бы срубить, а то не уснем, — тихо проговорил Савченко.

— Кому как. А для меня это просто колыбельная. Под этот шум снятся мне сны светлые, и все из детства. Будто я качаюсь на качелях, и они уносят меня все выше и выше.

— Сейчас не до воспоминаний о приятных снах, — повысил голос горный мастер. — Слышишь, ветер крепчает. Завтра выезжаем затемно.

Ивлев и Куприн, взяв пилу и топор, нехотя шагнули в темноту из теплого помещения. Вскоре раздался треск и звук падающих деревьев. Вернувшись, они погасили свет, и обитатели затерянного в лесной чаще домика погрузились в сон.

Лишь Куприн, как солдат на посту, все время был начеку. Он хорошо знал, что значит приглядывать за печкой: и дровишек вовремя подбрось, и задвижку приоткрой, чтобы не угореть, но и тепло сохранить. Хотя балок сколочен из бруса и пол двойной, но морозы берут свое. Оно конечно, мужики не изнеженные, не привыкли к пуховым одеялам. Работа на морозе закалила их. Иной раз в одном комбинезоне — и все нипочем. Постоянно в движении. Однако в тепле-то уютнее.

Подбросив дровишек в загудевшую с новой силой печку, Виктор прилег. Но стоило закрыть глаза, как перед ним вновь всплывал тот ужас, который пришлось пережить, когда балок неожиданно провалился в чертову яму. Огонь и пар от пролитой воды, скрежет деревянной перегородки, за которой хранилось горючее и запчасти, и они со звеньевым возле раскаленной печки, бессильные сделать что-либо для своего спасения, — все это мелькало в сознании, как картинки калейдоскопа. Лесники сначала не поняли, что случилось, лишь почувствовали сильный удар о переднюю стенку балка и увидели сноп искр от раскаленных углей, высыпавшихся из сорванной с пола печки. Только сейчас Виктор осознал, насколько им повезло: две бочки перевернулись одновременно, и вода хлынула в тот же угол, куда упала раскаленная печь. На какой-то миг сильный поток подбросил людей, и они оказались как бы на плаву, в плотной завесе дыма и пара. Вода привела их в чувство, и мужики, держась за прикрепленный к боковой стене столик, смогли подняться. Не будь воды — по их понятиям, смерть была бы неминуема.

Куприн открыл печку, и блики на стене от огня вновь напомнили ему о пожаре. Чтобы отогнать навязчивые мысли, он вышел наружу, обтерся снегом и, стараясь не шуметь, на ощупь вернулся на свою кровать. Часы показывали два ночи. Еще есть время вздремнуть, а в шесть утра уже надо разводить костер и греть воду для заливки в радиаторы и для завтрака. Не проспать бы, подумал он и, обняв подушку, провалился в глубокий сон.

3

Я — «Синий Камень»!

Еще было совсем темно, но в домике уже чувствовалось приближение утра. Мужики заворочались, начали покашливать. Чья-то рука легла на плечо Куприна, и голос звеньевого сказал в самое ухо: «Пора». Виктор вскочил, быстро растопил печь, и отсветы огня весело запрыгали по стенам балка.

— Виктор, посмотри, как там температура, да свет включай. Через тридцать минут выходим в эфир, — приглушенно сказал горный мастер.

Четыре лампочки вспыхнули одновременно, осветив стоящие рядом с походным жилищем, как на страже, высокие раскидистые ели, припорошенные снегом. Виктор невольно залюбовался их мощью. Не страшны им непрерывные изматывающие ветра, лютые морозы, и деревья-красавцы, как хозяева тайги, оберегают ее покой. Не хотелось думать о том, что через час придется покинуть это место, давшее им приют и сгладившее впечатление от вчерашнего дурного дня.

Механизаторы уже позавтракали и деловито сновали возле своих машин. Пар медленно струился из отверстий радиаторов. Звеньевой лесорубов, закутавшись в большое синее полотенце, рассматривал сваленное им вчера старое дерево, расколовшееся при ударе о землю.

Зайдя в балок, Куприн доложил горному мастеру:

— Температура минус 34 градуса, ветер утих.

— Скажи бульдозеристам, пусть не запускают пока двигатели, а то сейчас выходим на связь, можем геологов не услышать.

Горный мастер взял микрофон:

— 224, я — Синий Камень, я — Синий Камень.

Пока никто не отвечал, но стрелки приборов показывали, что радиостанция готова к работе и находится в режиме приема и передачи.

— Я — Синий Камень, я — Синий камень, 224, ответьте, как поняли, прием.

— Я — 224, слышу вас хорошо, Синий Камень. Доложите обстановку, где вы находитесь, какие ваши планы на сегодня, как люди, техника, какие проблемы. Слушаю вас внимательно. Прием.

— Нахожусь у высоты-304 горы Медвежья Лапа, в распадке по оконечности третьего «пальца». Прошли две трети пути, иду в верховье Тимохова ключа, огибая вершины горы. Правая сторона распадка — Березовая падь. К ночи доберемся, проблем на пути следования не вижу, если не наткнемся на болотные мари. Температура минус 34 градуса, ветер слабый, идет небольшой снег. От первоначального варианта, согласованного с председателем артели, отказался: уж больно затяжной каньон Филаретовского ключа. Новый маршрут на десять-пятнадцать километров дальше, но удобнее. Техника исправна, люди обеспечены всем необходимым. Если можно, пусть подойдет к микрофону главный геолог. Я — Синий Камень. Прием.

— Пока главный геолог работает с картой вашего движения, сообщите, что нужно передать в артель, у нас прямая связь с ними.

— Передайте: все в порядке, идем по тыловому варианту, сегодня к ночи будем на месте. Люди, техника — все в сохранности… Да, вот еще… Вчера примерно в шестнадцать часов бульдозеристы заметили на ветке дерева ружье. Остановились, подошли поближе и опознали одностволку Красавина. Когда стали обходить деревья, обнаружили еще одну находку на дереве: останки человека — череп, кости и клочки истлевшей одежды. Место это находится на высоте-711 ниже оконечности Лесной косы (по карте), примерно двести-двести пятьдесят метров не доходя до правого берега Филаретовского ключа. Проведя внешний осмотр, мы прошли мимо кромки этого леса и в 16 часов 15 минут вышли на маршрут, согласно тыловому варианту. Все. Прием.

— Синий Камень, передаю микрофон Михаилу Илларионовичу Дубинину. Прием.

— Михаил Илларионович, это Савченко. У меня к вам несколько вопросов, если позволите.

— Вначале дай ответ на мои вопросы и возьми карту. Сверим маршрут твоего движения.

— Карта рядом. Слушаю вас, Михаил Илларионович.

— Василий Николаевич, мы заинтересованы в этом зимнике, и первыми, как всегда, войдем мы для проведения разведочных работ сроком на три месяца. Контракт наш генерал подписал с твоим председателем на второй день, как ты выехал на трассу. Правда, деньжат маловато, но, надеемся, Владивосток отзовется, тысяч двести подбросит, да и объединение в Хабаровске обещало помочь. Совершенно неожиданно в последние дни Москва отозвала запланированные вложения по разведке золота, значительно срезала производство работ по углю, полиметаллам, воде и капитальному строительству. Все остановилось, но об этом потом, при встрече поговорим. Должен отметить, что ты в очень удачном месте преодолел два перевала. Лучшего и более удобного пути, по-видимому, не найти. Потом почему-то пошел вниз, дошел до Филаретовского ключа и повернул на юг, а не на север, следуя прямо по берегу ключа. Синий Камень, прием.

— Михаил Илларионович, объясняю. Филаретовский ключ в этом месте идет в сильный сток воды, шириной десять-пятнадцать метров. А водозабор у него громадный, вы это видите по карте, разрезал распадок на глубину до двадцати метров и параллельно с высотами идет на север, видимо, на большое расстояние. И я прибросил, что правильнее будет от окончания Лесной косы уйти на юг, как бы с тыла Тимохова ключа, свободно выйдя в Березовую падь. Прием.

— Василий Николаевич, ты сейчас идешь от подошвы Медвежьей Лапы, режешь выступы, как бы выравнивая зимник. Ты делаешь все правильно. Документ по согласованию маршрутов есть, но, в связи с тем, что мы входим туда работать, а это будет поэтапно, площади солидные, с перспективой, я на стороне первого варианта, по которому ты почти прошел самые сложные участки. Мне удалось на вертолете вместе со специалистами дважды вылетать в этот район, и поэтому я представляю ситуацию. Мы сажали вертолет севернее того места, где ты повернул: в трех-четырех километрах по течению Филаретовского ключа, как раз у проушины, где хорошо можно вписаться с нашим дорожным хозяйством. Кстати, там раньше небольшой хутор староверов располагался, наши поисковики около десяти фундаментов под дома обнаружили. Старики рассказывают, что этот хутор Медниками называли. Вот видишь, Василий Николаевич, это место когда-то обжитым было и народ какими-то дорогами пользовался, вот там мы и сядем. Зато это будет на круглый год, весной сопки разделаем, в самом узком месте, возможно, мостик бросим — и катай, не боясь ни весны, ни лета, ни проливных дождей и наводнений. А Филаретовский ключ и сейчас с этой работой отлично справляется: собрал на свои берега столько валунов, сколько их смыло водой с крутых распадков. Такому опытному человеку, как вам, Василий Николаевич, похвально было бы учесть это. Да и механизаторы добрым словом вспомнят. Где пути не размывает — и мостков много не надо, а серпантинчик порой бывает и для украшения данной нам Богом природы.

— Михаил Илларионович, я с вашими советами согласен, и у меня будет время после оконтуривания участка выйти с тыла и прорезаться в том направлении, о котором вы говорите. Я вижу перспективность зимника по тем распадкам, но меня уж больно удивляет большое количество валунов и сухостоя, и затяжные туманы с влажным ветром, аж спецовка солью покрывается. У меня возникает опасение, как бы это не привело к гололеду, особенно ранней весной и поздней осенью. Прием.

— Василий Николаевич, твои сомнения и доводы мне понятны, и высоты сопок это подтверждают. Но, коль все это есть и нас с тобой окружает, надо искать то место, как говорят военные, чтобы «оседлать» эти высоты, у тебя это получается неплохо. Желаю успеха! Сейчас я уточню, какая связь с председателем. Мои помощники сообщают, что его на месте нет: он выехал в «Распашное», и его не будет два дня. О твоей информации и местонахождении будет доложено, к тебе вопросов у меня больше нет. Что касается твоей лесной находки, я бы рассудил так: мы с тобой таежные люди, чего мы только не видели и не находили. Многое оставалось при нас, вспомни заповедь: золото всегда лежит рядом с костями и загубленными человеческими душами. До связи.

Быстрым движением горный мастер выключил рацию, положил микрофон в походный ящик, посмотрел на часы. Радиообмен с геологической экспедицией длился 26 минут, хотя ему показалось, что прошло часа два. Все-таки опытен главный геолог и сразу заметил необъяснимость смены направления движения их маленькой колоны. Но и Василий Николаевич знает, как ответить на заданные вопросы. Все, кажется, убедительно, а по существу никто точно сказать не может, почему, пройдя такой сложный путь, опытный таежник сробел и не пошел дальше. В его сознании ярко запечатлелась картина: тяжелый морской туман, поднявшийся колючий ветер, разбросанные огромные валуны с торчащими между ними кочками и дерево, держащее на своих ветвях останки человеческого скелета. А тут еще навязчивая дробь сотен, а ему казалось — тысяч дятлов, которые как бы твердили: ты должен развернуться и навсегда покинуть это место.

Погода позволяла двигаться дальше. Снег почти прекратился, ветер гнал легкую поземку, термометр показывал 38 градусов ниже нуля, прояснилось. Горный мастер взял вещмешок с немудреным скарбом и бумагами, за сохранность которых отвечал, подписал несколько документов под грифом «Секретно» и подошел к первому бульдозеру.

— Ну что, Валентин Степанович, поехали?

— Да, поехали.

— Ну, с Богом.

И маленькая колонна двинулась по широкому распадку, придерживаясь густого ивняка да зарослей шиповника, окруженных орешником, и редких березок, растущих по обоим берегам небольшого ключа.

Когда ведущий бульдозер оставлял «сотку» далеко позади, горный мастер дергал Валентина за карман большого пиджака. Тот утвердительно кивал головой и приговаривал: «Понял, понял», а сам, почти не сбавляя скорости, шел по бескрайнему снежному покрову. Здесь снег уже не покрывал громадные хлысты старых деревьев и не торчали большие кочки с валунами, тут было самое обыкновенное болото, с его растительностью и волнообразной зимней поверхностью. Василий Николаевич опять достал карту, проверил маршрут, покачал головой, сложил карту в гармошку и сунул ее за пазуху.

Просторная кабина «130-го» давала возможность расслабиться, и ничто не мешало думать. Они так хорошо поговорили с главным геологом экспедиции. Теперь горный мастер многое знал о будущем освоении горного участка. Савченко не стал задавать вопрос в лоб о наличии хотя бы прогнозов по золоту. Лиха беда начало: А если еще первые пробы на большое золото покажут, то это ускорит подготовку к промывочному сезону — главному времени артельщиков, когда есть надежда на крупную удачу. «А вдруг все обернется пустышкой? — подумал горный мастер, — ведь старатели всегда ходят по краю пропасти, постоянно рискуют заработком, свободой, а то и жизнью».

4

«Колода плакала!»

Когда Савченко был горным мастером на только что открывающемся участке «Соболиная Падь», геологи долго не давали окончательного результата по разведочным работам, и проект был подготовлен только на десять килограммов золота по левому борту ключа, где уже до них кто-то его отработал и основное содержание недр было уже забрано. Артельщики с большой неохотой начинали эксплуатационные работы: то техники не хватало, то подготовленных механизаторов. Они почти месяц жили в балках и ждали, когда закончится комплектация всех золотодобычных участков. А их в артели было пятеро, и им отправляли только то, что оставалось от других, как «неперспективным».

Целыми днями ходил мастер по полигону, думая, с чего начать, и принял решение изменить согласованный с геологами план — сместиться на двести метров по правому борту ключа, где стояли высоченные тополя вперемешку с дубняком и плакучими ивами. Это был целик, и почему его не отработали — до сих пор остается загадкой. Геологи, видимо, пожалели рубить Соболиную рощу, да и их базовый лагерь стоял в этом месте, а, возможно, с пнями не хотели возиться: раскорчевка старого леса — это довольно хлопотное дело. Горный отвод позволял ему расширить полигон с учетом отработки и этой зоны, однако в последующем, при наличии проекта горных работ. Но он решил с него начать, а не ждать, вопреки проекту. Его беспокоило, что покажет оставленный целик. Экскаваторщик на «Беларуси» день и ночь, не вылезая из кабины, бил продольную траншею для отвода водных стоков, и одновременно брались пробы на золото. Как только прошли первые сто метров по целику, он не поверил геологам: в совсем неглубоком залегании обнаружили граммовое золото. Савченко впал в раздумье: как быть? Работа без проекта строго наказывается, гортехнадзор имеет право закрыть участок, наложив громадный штраф на руководство артели. Он опять перебросил всю технику только на исполнение проекта левого борта, вскрытые площади по правому борту распорядился завалить кустарником и пнями, оставшимися после раскорчевки. А сам в растрепанных чувствах ушел в лес, лег на траву и проспал два часа, пока не проснулся от холода. Бегом на участок, а там его уже потеряли.

Зашел в свой балок, а мужики за ним, обе смены — и дневная, и ночная. Все стоят. Он говорит: «Ну что стоите? Заходите, располагайтесь». А ни табуреток, ни лавок нет, еще как следует не устроились. Мужики садятся на пол, а кто и ложится, и все молча глядят на него и ждут, как будто он что-то им должен объяснить. Человек тридцать собралось в тесном походном помещении. Горный мастер оказался не готов к разговору, а сказать надо было, но что — он и сам не знал.

Бригадир бульдозеристов, старый артельщик Василий Васильевич Багрянцев, мужик расчетливый и обстоятельный, поинтересовался:

— Как будем строить режим работы сегодняшней ночной смены?

— А зачем строить? Работаем по плану, как всегда.

— Да нет, так не пойдет, — возразил Багрянцев, намекая на заваленный пнями и срубленным кустарником целик. — Я уже несколько дней назад убедился: золотая россыпь здесь почти на поверхность выходит. Пришло время ее брать, но как?

— Да-да. Надо прикинуть, — дипломатично ответил Савченко, думая о том же, что и бригадир.

— А что тут думать и прикидывать? Мы-то уже сориентировались. Как решишь, так и будет. Что пни катать по полигону? Горнадзор все равно обнаружит, но это будет потом. Ты здесь генерал всему, копанем, а там видно будет, рассыпушка с видимым золотом сама так и просится, такое не часто бывает, — настаивал бригадир.

Горный мастер объяснил рабочим, что нужно выполнять проектные работы, десять килограммов золота с блочка надо забирать — они в плане стоят, килограмм уже намыт.

— А целик пускай будет в нашем резерве, он еще пригодится, да и разведку до конца еще не закончили, — успокаивал Василий Николаевич собравшихся и себя, помня, какие кары грозят ему за вторжение на не предусмотренный документами участок.

Закашляли мужики, зашевелились, некоторые с недовольным видом подниматься стали, как вдруг Багрянцев, которого не оставляла мысль о возможной старательской удаче на запрещенном всеми геологическими и артельными правилами, но лежавшем совсем рядом куске земли, совершенно спокойно предложил:

— А давайте, Василий Николаевич, на пробу ночку на целике поработаем в две смены, а пару подменных бульдозеров я поставлю на проект?

Савченко, все еще колеблясь, неуверенно возразил:

— Далековато толкать горную массу к промприбору, бортовые загубим. Техника такой нагрузки не выдержит. А подтянуть к целику промприбор — слишком заметно, да и время потеряем, людей расхолодим.

Механизаторы опять загудели:

— И не на такое расстояние пустую массу растаскиваем, а толку, а тут на каких-то пятьдесят метров больше. А тракторы какнибудь сохраним, это наша забота, пока все в исправности.

Василий Николаевич, видя, что у бригады такое же, как у него настроение, вроде бы нехотя согласился:

— Ладно, коль просите и бригадир согласен, давайте под его личную ответственность попробуем ночь поработать, а завтра в светлое время все на основной блочок навалимся. С проверкойто днем наверняка могут приехать, а ночью мы тут хозяева.

Все закивали головами, заулыбались и начали прощаться с горным мастером. Он спросил у Багрянцева:

— Во сколько съем золота?

— В пять утра, — ответил Василий Васильевич.

— Хорошо. Разбуди меня в полпятого, крышку вместе поднимать будем. Предупреди съемщиков и проследи, чтобы пока все на пломбах стояло, без меня не вскрывать, — закончил разговор Савченко.

Механизаторы ушли, в балке стало тихо. Документы смотреть не хотелось. На связь тоже не выходил. На душе было неспокойно. Необъяснимая тревога за работу ночной смены не покидала мастера. Хотел было позвать снова бригадира, но раздумал, ведь Багрянцев при всех предложил этот рискованный вариант и мужики с ним согласились. Теперь мешать бригадиру не стоит. Пусть сам людей расставляет, ведь две смены одновременно на работу выйдут.

В дверь постучали. Вошли геолог участка Константин Максимович Романенко и пробщик Антон Павлович Маслов.

— Ну что, Василий Николаевич, все-таки решились целик разрабатывать? — начал ничего хорошего не сулящий разговор Романенко, которого за длинную и тощую фигуру рабочие за глаза называли «Коломенской верстой». — Убедил вас Багрянцев, а надо бы не поддаваться!

— Да, такое общее мнение: Надо попробовать.

— А я считаю, что рановато. Нам бы проследить, куда рассыпушка продвинулась. Начало ее понятно, а куда дальше она идет и какие зигзаги делает — загадка. И почему этот целичок нетронутым остался? У меня до сих пор из головы не выходит: кто мог граммовое золото бросить? Ведь в то время там деревьев не было, и техника всегда в наличии — три доски из грушевого или липового распила. Вот как у него, — геолог показал на лоток, удобно привязанный к спине пробщика, — по тем временам для работ этого было достаточно. Смотри, Василий Николаевич, загремишь, как говорят, под фанфары. Хотя и видимое золото упустить не хочется, но и торопиться не надо. Проект вот-вот подойдет.

В балке наступило тягостное молчание. «Нет, добром моя затея с целиком не кончится, — подумал Савченко. — Вот и геолог возражает»: Романенко ссутулился и выглядел мрачным. Но тут пробщик Маслов, человек мирный, решил разрядить обстановку:

— Василий Николаевич, в прошлом месяце еду через Уссурийск, купил газету «Коммунар», а там объявление: «Создано общество по поиску спрятанного золота чжурчженей. Клад находится в крупных расщелинах сопок, где-то в районе Кондратеновки и Каменушки». И знаете, кто это общество возглавляет? Наш пробщик Валерка Савочкин.

— А, помню такого, — отозвался Романенко. — Вместе работали сначала на Бикине, потом на Аскольде. Вот слушаю Антона и думаю: не тем парень занялся. Каким-то кладоискательством увлекся, ищи теперь ветра в поле. А ведь он у нас в кадрах числится.

— А что он за мужик? — спросил Василий Николаевич. — Работать с ним можно?

— Ну я же с ним два года отбухал. За это время я привык к его особенностям, да и он многому научился. Парень-то грамотный, с высшим образованием, правда, не по нашему профилю. Чего он ввязался в эту авантюру — ума не приложу. Хотя слухи о чжур-чженьском золоте не первый год в наших краях ходят. А Валера большой чудак, но к нашему делу способный. С ним со скуки не помрешь. Жили в балке вместе. Помню, наберет он проб и копается часами в этих дробленых породных кусочках. А как золотинку найдет — сразу бежит ко мне. А я его спрашиваю:

«Валера, откуда породу подняли, с какой глубины и есть ли там еще что-нибудь стоящее?». А он мне в ответ: «Ну вы и вопросы задаете! Я ж не в траншее работаю, а геологией в свободное время занимаюсь». Савочкин, как он себя называет, — народный геолог-самоучка. Но дело свое знает и черновой работы не гнушается. Может сутками по глубоким сырым траншеям лазить. К тому же весельчак, анекдотов много знает. Над ним посмеивались, но по-доброму, — улыбнулся Романенко. — Но славу ему принесла другая его страсть — писать письма. Он у нас был почтовым Дон Жуаном. Выходило, что этот закоренелый холостяк со всеми российскими девчатами переписывается. Бывало, в день до тридцати писем получал. Иной раз идет с недовольным видом, а я его спрашиваю: «Валера, что такой грустный? Может, заболел или дома что случилось?» — «Да нет, — говорит, — с этим все в порядке. Только опять на базе артели кто-то мои письма вскрывал». — «Кто ж такую пачку осилит?» — сомневался я. Но он только махал рукой. Кстати, позже я узнал, что и дома-то у него не было.

— Письма-то о чем? — заинтересовался Савченко.

— Да все одинаковые: люблю, целую и так далее. Девчонки восторгались его романтическим описанием тайги, золота, дивились его удачливости и богатству, готовы были связать с ним свою жизнь. Савочкин находил в этой переписке неизъяснимое удовольствие. Но вот что удивительно. Получит пачку писем, ляжет на кровать и внимательно одно за другим читает. Где хмыкнет, где прокомментирует, а где и просто расхохочется до слез. А потом конверты с любовными посланиями на пол бросает. Они его больше не интересуют. Как-то, убирая в комнате, я целое ведро писем из-под его кровати выгреб. И на каждом конверте: «Главному геологу экспедиции Валерию Андреевичу Савочкину» — так он девчонкам представлялся. Я его спросил:

«Валера, зачем ты, сменный пробщик, так представляешься? Не высоко ли берешь?» — Савочкин рассмеялся и говорит: «Так ведь скука такая. А большому человеку и письма пишут поинтереснее, и предложения конкретные делают — хоть завтра на самолет и со мной под венец».

— Что он за мужик? — спросил Савченко. — Небось красавец писаный?

— Да какой красавец, — отмахнулся Романенко, — маленький, плюгавенький, физиономия типично чалдонская: глаза навыкате, нос курносый, весь в веснушках. Любая статная девка через него перешагнет и не оглянется.

Мужики засмеялись, живо представив портрет этого «Дон Жуана».

— А раз было, привез я срезы липы, — продолжал геолог. — За ними аж в Марьяновку ездил. И дал ему задание сделать для себя рабочий инструмент — лоток. Всегда так делается. Если пробщик может себе лоток сделать — это настоящий профессионал. И его лоток настолько руками отшлифован, что от сотни других с закрытыми глазами отличить можно. А потом у каждого лотка свои секреты, и только хозяин о них знает. Я встречал именные лотки, которым по семьдесят-сто лет. Они настолько изящны, аж просвечивают. Их можно прямо в музей сдавать.

— Так он сделал для себя лоток?

— Да где там. Так моим и пользовался. Из-за любовной писанины и «народной геологии» так и не нашел времени. А срезы до сих пор где-то в кладовке валяются. Так вот, когда Антон про объявление в «Коммунаре» сказал, я сразу про городище чжурчженей вспомнил. А дело было так, — с увлечением начал новый рассказ Романенко. — Приехал я в Марьяновку, а главного лесничего нет, отлучился на время. Мне его помощник говорит: «Давай в городище к чжурчженям в гости проскочим, здесь недалеко». Мы с ним на мотоцикл — и через пятнадцать минут подъехали к большому земляному валу, несколько метров высотой. А как поднялись на самый верх, то увидели внизу примерно с десяток гектаров земли, окруженных этой земляной стеной. Рядом Уссури. Она ежегодно разливается, затапливая все вокруг. А тут сухо. Столько лет дамбе, а будто недавно построена. На огороженном зеленом массиве несколько сот уликов стоит. Пчеловоды в это время как раз мед качали. И все в один голос чжурчженей благодарили за удобное угодье. Лучшего места для пасеки не найти, пожалуй, во всей большой Марьяновской округе. И пчеле всегда работа есть, и кочевать особо никуда не надо. Каждый пчеловод свои владения помечает: аккуратно древними алюминиевыми монетами межу обозначает. Как черепок найдешь — копай дальше, обязательно отыщешь деньги древнего государства, что здесь когда-то располагалось. Конечно, о золотых речи не идет, а серебряные попадались.

— Что-то с трудом верится, что пчеловоды даже межи размечали старинными монетами, — засомневался Савченко. — Как-никак это археологические находки.

— Да я своими глазами видел, — убеждал Романенко. — Мне алюминиевых денег отвалили почти полведра. Я их на шайбы отдал ремонтникам. Наверное, тут у чжурчженей хранилище крупное было. Вот где Савочкин со своим обществом должен золото искать! Видимо, в этом месте его немало закопано, и все было продумано так, чтобы его охранять как с суши, так и с реки.

Каждый пчеловод хотел меня медом угостить: кто липовым, кто гречишным, а кто и простым цветочным. Хорошие, щедрые люди! Они, как и мы, месяцев семь по тайге кочуют. Я пожалел, что никакой емкости с собой не взял. А мед на участок все-таки привез. Я уже на мотоцикл садился, вижу: бегут навстречу два пчеловода, несут какое-то колесо. Оказывается, они в камеру мотоцикла самодельным деревянным насосом мед накачали и колпачок потуже закрутили. Вот так я килограммов тридцать липового меда доставил на участок. Мужики долго марьяновских пчеловодов добрым словом вспоминали. Ну как после этого отказаться от приглашения главного лесничего побывать на его личной пасеке — рядом с местом, где Уссури формирует воды! Там соединяются две реки в одну. Они до соединения идут почти параллельно: с правой стороны — Улахе, с левой

— Даубихе. Кстати, Василий Николаевич, на наших топографических картах они обозначены именно так, хотя их давно уже переименовали. Но в памяти у людей так и остались — Улахе и Даубихе. Там даже знак стоит: от этой соединительной косы берет начало река Уссури.

До сих пор не забыл тех мест. Какая нетронутая и роскошная природа кругом! Песчаная коса омывается прохладными ключами, так и пышет ароматами черемухи и шипорвника, пионов и ландышей. А ты стоишь на косе, и навстречу тебе несутся чистейшие воды двух рек. В такие моменты забываешь обо всем и только зачарованно смотришь на бурлящий поток. Земля как бы напоминает: здесь начинается величественная Уссури…

Вечерело, мы закончили погрузку срезов и уликов с пчелами, купленных для артели. А когда возвращались на участок, еще раз проехали через Владимировку. Эта деревушка удобно расположилась на самой верхушке небольшой сопочки. Мне показалось, что вся она состоит из одной улицы. Но я ошибся. Еще много добротных домов с большими приусадебными участками и личными пасеками разбежались в разные стороны по горушке. Ведь каждый хозяин старался выбрать для своей усадьбы место покрасивее да поближе к реке. Поэтому наши деревни такие живописные. Была бы возможность, еще не раз бы там побывал. И тебя, Василий Николаевич, с собой бы взял. Думаю, тебе бы понравилось и в памяти бы осталось.

— Для разнообразия почему бы и не съездить. Да дела не пускают, — сказал Савченко. — Кстати, давайте решим: будем сменного пробщика ждать или откажемся от этого чудака?

— Подождать надо. Как закончит золото в уссурийских сопках искать — все равно к нам приедет. Да и письма опять начали поступать на имя главного геолога Савочкина.

— Я еще удивлялся, думал — ошибка какая-то, — смеясь, заметил Савченко. — С таким мужиком жить на участке веселее. А про золото чжурчженей, хотя история эта и интересная, сейчас не время вспоминать, — посуровел он. — Нам важнее знать, кто на нашем участке взял золото и почему оставил такой богатый целик. У кого из старожилов ни спросишь — никто ничего не знает. Я на днях повстречал сына бывшего шамана всей этой округи. Ему за семьдесят, отцу — около ста. Родились в этих местах. Одну на двоих трубку с ядреным табаком раскуривают. Питаются рыбой из Соболиного ключа, говорят, что в него когда-то кета заходила. До сих пор в верховье ручья бревна с берега на берег переброшены, мхом да дерном поросли. Думаете, природа это сотворила? Нет. То старые охотники из рода в род передают охотничьи угодья с постоянной приманкой для соболей. Как только снежок выпадет, соболь тут как тут — начинает кататься по этим мосткам. Пробежится, а тут ему и петля на шею. И если бы посторонний пришел и стал ручей разрушать, охотники, пожалуй, взялись бы за ружья, и, конечно, тревогу бы подняли. А так никто в их владения лет сто не входил. Не помнит шаман, чтобы чужаки при его жизни сюда наведывались, но ведь кто-то здесь уже золото мыл, а этот целик почему-то не тронул.

Все задумались о том, какое древнее их дело. Куда-то в глубину веков ушло начало добычи золота на этой земле, которую они взламывают своими бульдозерами, чтобы получить драгоценный металл.

— Кстати, Константин Максимович, а вы откуда сюда приехали? — спросил Савченко геолога.

— Из Сибири. В Новосибирске живут мои родители.

— А я с Украины. И часто думаю о том, что местные жители, аборигены, вдруг спросят: зачем приехал в чужие края, вместе с пробщиком и лотком таскаешься по ключам, ищешь, где можно хапнуть золото? Мы-то ведь не едем к вам в Сибирь или на Украину, не роем вашу землю, не уничтожаем леса и не разрушаем огород, который вас кормит.

Романенко распрямил свою тощую фигуру и с жаром возразил:

— Ну, если так рассуждать, то нам вместе с вами нужно все бросить и по темноте выходить на большую дорогу да проситься на попутный транспорт, чтобы нас домой подбросили. Нам ведь эти двадцать гектаров в громадной тайге власть дала.

— Да какая власть в этой глухомани? — махнул рукой Василий Николаевич. — О чем мы говорим, кто первый стрельнет в спину — того и власть. Просто люди, живущие здесь, на все махнули рукой, промыслы забросили, выращивают коз да молоко пьют. А то и покрепче чего принимают. Не до промыслов стариковских. Нам с этим просто нужно считаться, а то мы так далеко зайти можем, и остановить нас в этой дремучести некому. Ну ладно, Константин Максимович, давай по существу, — вернул разговор к наболевшей теме Савченко. — По первому блочку мы сможем взять десять килограммов или это просто на бумаге у геологов?

— Василий Николаевич, я вам уже докладывал о результатах наших апробаций, да и первые промывочные дни показали, что левый борт ключа неперспективен, это старые выработки, что будет дальше — посмотрим. С теми тридцатью сотыми грамма на кубе, которые прогнозируют геологи, пока можно согласиться. О правом целике вы в курсе не хуже меня, сами на апробации присутствовали.

Как только геолог сказал про целик, Савченко сразу изменился в лице. «Неужели не подтвердятся даже скромные прогнозы геологов относительно левого борта? — пронеслось у него в голове. — Такого я еще не встречал, а план-то делать надо».

— Ну что, пойдем отдыхать, если к нам нет вопросов, — сказал геолог.

— Да-да, вопросов нет. А разговор был полезен. Пойдем в столовую, перекусим.

— А мы уже ели. А вам надо поторопиться, а то ужин остынет. Ну а мы сейчас лоток с соскребушками положим и в баньку париться пойдем. День сегодня был удачный. Такие богатые пробы взяли!

Савченко усмехнулся, вспомнив, как сегодня утром геолог собирал пробы на целике. Он зацепился длинными худыми руками за приподнятый ковш экскаватора, пробивающего поперечную траншею, которая рассекала правый борт ключа. Она захватывала почти весь целик, с которого еще ночная смена убрала последние остатки крупных деревьев Соболиной рощи. Болотные сапоги с подвернутыми голенищами были явно геологу не по размеру, подчеркивали его высокий рост при очень узких плечах. Синяя куртка висела на нем, как на вешалке, сильно оттягиваясь под весом набитых доверху какими-то разноцветными породными камешками, перемазанных желтой глиной карманов. Он что-то сказал экскаваторщику Макару Петровичу Хижинскому. Тот достал из-под сидения кабины старую, испачканную рубаху и передал геологу. Тот разорвал ее на лоскуты и, выбравшись на место посуше, стал вытирать ими сапоги, к поверхности которых прилипло много золотинок. Затем аккуратно свернул лоскутки с золотинками и положил к себе в карманы. Очистив обувь, он еще раз осмотрелся и направился в сторону ровно стоящих на участке балков. Хижинского заинтересовала процедура собирания грязи с сапог. Он внимательно смотрел на висевший над трехметровой траншеей ковш, из всех щелей которого еще стекала мутная вода вместе с тускло блестевшими золотинками.

Макар Петрович не первый год вместе с геологами бил разведочные траншеи. Он знал: сейчас нельзя менять положение ковша, дабы засечь место, где нашлись первые золотинки. Это нужно геологам для точного подсчета содержания драгметалла.

Через несколько минут подошли геолог и горный мастер. Они остановились, не дойдя до экскаватора, разложили какие-то коричневые карты прямо на проезжей части старой дороги. Горный мастер на что-то показывал, а потом опять склонялся над длинной узкой картой. Хижинский видел, что мужики так увлечены своим делом, что, кажется, кроме траншеи и карт, забыли про все на свете. Геолог с какой-то синей бумагой пошел к заболоченной лужайке с яркими лилиями, остановился там и показал Савченко на какую-то выбранную им точку. Закончив осмотр болотины, собеседники свернули карты в рулон и направились в сторону экскаватора.

Горный мастер по-дружески улыбнулся и громко сказал:

— Ну что, Макар, повеселее стало, как ушел с левого борта? Здесь только начал копать — и уже поднял хорошие пробы. Надо было нам с тобой, Константин Максимович, его еще в мае на эту рощу поставить. Он бы нас золотом завалил, а сам бы на лет десять помолодел, жена его по осени не узнала бы.

Горный мастер и геолог спустились в траншею, где уже хлюпала вода, а в некоторых местах с боковых стенок отслаивалась порода и падала вниз. Макар, сидя в кабине, подальше от начальства, наблюдал за их действиями. Они делали какие-то замеры своими импортными самовыкидывающимися рулетками, записывали результаты в записные книжки. Что-то обсуждали, показывая друг другу на скопление золотых частиц. Пройдя в сторону рощи метров сто, стали возвращаться. Перед экскаватором остановились, Савченко, сказав что-то напоследок, стал выбираться из канавы. Макар, увидев это, вышел из кабины и по очереди подал им руку, помогая выйти на сухое место. Горный мастер в знак благодарности похлопал его по плечу.

— Молодец, хорошую тропу пробил. Теперь мы займемся, а тебе денек отдыха дадим, и так весь полигон траншеями изрисовал.

— Ну, это как Константин Максимыч скажет.

Геолог, не дожидаясь, пока Савченко полюбезничает с Макаром, широким шагом пошел, по обочине дороги к своему балку. Через несколько минут Савченко тоже ушел. Хижинский остался один около экскаватора, забыв уточнить, что делать дальше.

Василий Николаевич пытался нагнать геолога, но это было трудно. Он знал особенность этого крепкого и опытного таежника — быстро ходить. На участке не было человека, способного идти рядом с ним. Некоторые пытались, но больше трехсот метров не выдерживали, просили его притормозить. А тот лишь улыбался и приговаривал: «И так тихо идем». Он всегда считает, что, когда идет с кем-нибудь рядом и разговаривает, собеседник находится рядом на протяжении всего пути. Задаст какой-нибудь вопрос, а ответа нет; повернув голову, удивленно смотрит на товарища, который метрах в десяти от него, запыхавшись, телепает. Постоит, подождет, а когда его нагонят, все начинается сначала. По первости мужики обижались на эту манеру ходьбы, но потом перестали. Даже стали подшучивать:

«Большому кораблю — большое плавание».

Макару надоело сидеть в машине и рассматривать серые балки. Он вылез и по пробитым уже свежим следам спустился в траншею по еще не сильно залитому водой дну. Он увидел сотни, а может быть, и тысячи светящихся золотинок. Хотел идти дальше, но взгляд возвращался к маленьким желтым точкам, окружавшим его со всех сторон. Макар попытался рукавицей как бы смахнуть их с земляной стенки, но на их месте появлялись все новые и новые желтые пятнышки. За всю бытность работы вместе с геологами, а он пробил не один десяток километров разведочных траншей, ему еще не встречалось такое щедрое месторождение, притом на столь маленькой глубине. Глаза разбегались от этакого богатства. «Здесь грунт какой-то другой, не такой, как в траншее по левому борту ключа, — подумал Хижинский, — где я вчера закончил копать такую же траншею, а сегодня — верная примета старательского счастья», — и экскаваторщик поспешно вернулся к машине — в артели было не принято ходить по разведочным траншеям в одиночку. Там могли встретиться самородки золота. Бывало, граммов по двести находили.

Пришел пробщик, большим скребком он соскреб со стенок в чистое ведро породу с золотинками, набирая пробу грунта из разных мест. Через некоторое время появился сам Романенко. Еще издалека он подал условный сигнал — две поднятые вверх руки. Это означало: «Дальше копать траншею не будем, возвращайся с техникой к геологам».

Подойдя к мастерской, похожей на старый сарай, Василий Николаевич обратил внимание, что еще позавчера там стояло несколько бульдозеров, разобранных на отдельные узлы, а сейчас их нет. Вероятно, на полигоне. Значит, техника в рабочем состоянии. Подумал, что не одного его притягивает своим нетронутым золотом тот маленький участок, вон с каким азартом взялись мужики. Видимо, не один день готовились. Когда все разошлись, он, изрядно проголодавшись, решил зайти в столовую с черного хода, полагая, что уже поздно и главная дверь закрыта. И тут услышал голосок повара-стажера Анатолия Кравченко:

— Василий Николаевич, а входную дверь не закрывали — вас ждем. Ужин давно на столе.

— А что у тебя на печи жарится и шкворчит, аж дымок приятный на весь участок?

— Да это Багрянцев потребовал в два часа ночи поплотней ребят накормить. Сразу на две смены готовлю.

— Ну что ж. Раз наказал — надо делать. А с продуктами как?

— Пока все есть. Свиней подвезли, бараны и куры свои. Трех коров скоро доставят. Все дойные. А вот кто доить будет, не знаю.

— А ты что, трех коров не подоишь? Вот и будешь одновременно и на повара учиться, и практику дояра пройдешь, оно в жизни пригодится. Все, что умеешь делать, всегда при тебе будет и на тебя поработает. Ну ладно, ужин хороший. Спасибо. Не проспи время на полигон ехать.

Он отошел от мастерской, была половина первого ночи. В балках находились только геолог и пробщик, да поваренок возился с ужином, который в два часа ночи понесет на полигон. Все остальные были там, на запретном участке. Оттуда доносился рокот множества машин, и видны были отблески фар. Пройдя еще несколько десятков метров, Савченко подошел к месту остановленных вскрышных работ. Все деревья здесь были спилены, их стволы темным валом чернели по краям участка, только, как зеленый островок, сохранилось семейство плакучих ив. Они раньше терялись среди крупных тополей и сплошного кустарника. Опущенные ветки склонялись до самой земли, словно взывая к защите. Зайдя под ивовые кроны, Василий Николаевич оказался как бы в зеленом саду, окруженный со всех сторон молодыми побегами, которые еще не успели затвердеть и были так мягки и податливы, что хотелось их потрогать. Прикосновение руки к маленьким зеленым листикам вызывало приятное и светлое чувство, а на руке оставались бусинки прозрачной росы. Савченко не считал себя сентиментальным человеком, стыдился этого чувства, если оно вдруг охватывало его, но сейчас по душе его прошла какая-то теплая волна, и он невольно вспомнил Украину, где родился и рос, свой дом, жену и маленькую дочурку:

Он выключил фонарик, и ночная темнота полностью поглотила все вокруг. Слышно было, как совсем рядом работали бульдозеры. Горный мастер хорошо представлял картину происходящего на полигоне. Вот мощные машины, выстроившись веером, двигают перед собой ленту все время перемешиваемой горной массы. Удаляясь, они превращаются в сплошную черную линию с электрическими зайчиками боковых огней, а затем и совсем исчезают. За ними следует другая группа тяжелых механических великанов, которая, на ходу перестраиваясь, гонит и гонит впереди себя под самый верх отшлифованных до блеска лопат черную массу грунта. Вот и «Беларуси» идут, своими боковыми лопатами подчищая с обеих сторон поднятую земляную массу, как бы сужая дорогу и показывая крупным машинам, что проезд только в этом направлении. А расширять путь запрещено по технологическим соображениям, принятым бригадиром и всеми механизаторами. В шуме моторов не слышно никаких команд. Техника не останавливается ни на минуту, оставляя после себя незаметные в темноте клубы выхлопных газов и резкий запах соляра. Под ярким светом прожекторов на промывочном приборе издалека видно, как мониторщик, ловко управляясь с большой оглоблей, к которой прикреплен шланг, мотает упругую хрустальную струю то влево, то вправо. Мощная струя поднимает камни и бросает их в железные боковины направляющих промприбора.

Покинув зеленый островок, подаривший ему несколько минут душевного покоя, Савченко еще раз обернулся, но, включив фонарик, уже не увидел ив. Ему вдруг стало грустно, что он отдал на растерзание украшенный самой природой кусочек земли, и недобрым словом вспомнил геолога и пробщика, которые так вяло пытались остановить его расправу над этим уголком первозданной красоты. Не надо золота, не надо дорог, пусть бы оставалось все как есть: и маленький целичок, и деревья, которые на нем росли многие десятилетия, — весь этот крохотный мир, что так дорог человеку.

Усталость брала свое. Зайдя в балок, не включая света, он снял сапоги и лег на пуховое одеяло. Но спал недолго. Настойчивый стук в окно заставил мгновенно вскочить. Это был бригадир. Он тяжело дышал, как будто за ним гналась свора собак.

— Василий Николаевич, как договорились: — и, не переводя дыхания, выпалил: — Колода плачет!

Это профессиональное выражение знают все артельщики, но очень мало кому довелось видеть наяву такое зрелище. Сон улетучился мгновенно. Быстро натягивая сапоги, горный мастер сыпал вопросами о пломбах, гидравлике, об исправности оборудования, и, конечно, задал главный:

— А когда это случилось?

— Минут двадцать назад, — ответил Багрянцев.

— А почему меня сразу не поднял?

— Да все проверял, думал, может, перехлест давления. Но нет, все в порядке. И сразу пошел за вами.

— А сколько сейчас времени?

— Четыре часа утра.

Чуть не бегом они направились к промприбору. Когда осветили верхнюю эстакаду, место, где накапливается золото, так называемую колоду, то увидели, что боковая стенка направленного водяного желоба вся разрисована тонкими желтыми подтеками, которые в лучах прожекторов излучали какое-то удивительное мерцание, казавшееся особенно ярким на фоне черного неба. О таком редком зрелище мечтают все приискатели: этот блеск на приборе — верный признак настоящей удачи.

В голове Савченко промелькнула осторожная мысль: может, что-то случилось и галерею забило отработанной породой? Он еще никогда не видел, чтобы золото вместе с водой выплескивалось через борт эстакады. А выше них все так же натужно гудели бульдозеры, гремя своими неуклюжими лопатами. Рев двигателей и насосов, удары струй воды и грохот падающих с промприбора камней, — все сливалось в неимоверный гул и отдавалось непрерывным эхом по распадку.

Горный мастер хотел было дать команду о становить работу и разобраться в ситуации, однако еще раз решил все взвесить. В свете огня фонарика было видно, как вода по лицевой стороне собиралась в мелкие ручейки и длинными струйками медленно падала вместе с золотым песком. Изпод верхней крышки колоды пробивалась густо замешанная масса и под тяжестью своего веса крупными желтыми подтеками скатывалась вниз, оставляя на ограждении передней части эстакады мерцающие следы. Да, несомненно, это было золото, промприбор действовал исправно. Савченко скрестил над головой руки, как сигнал о прекращении всех операций. Багрянцев выключил гидравлические насосы, помахал бульдозеристам, чтобы они остановили машины.

Стало тихо. Наступал рассвет. Просыпались птицы: в лесу закуковала кукушка, и, радуясь утру, засвистела китайская иволга.

Надо было производить съем золота, и горный мастер вместе с тремя съемщиками поднялся на эстакаду. Руководитель группы — ветеран артели Волков, которого трудно было чем-либо удивить, тоже заметно волновался. Он снял большой замок, сорвал две пломбы, поднял тяжелую крышку накопителя шлихового золота, и все увидели заваленные желтым песком и мелкой породой три звена первых железных трафаретов для лучшей осадки драгоценного металла. В его массе хорошо были заметны разной величины и причудливой конфигурации желтые самородки. Под своим весом и напором воды они плотно утрамбовались и придавали жесткость всей скопившейся золотой массе, а боковыми неровностями хорошо прикрывали ее от водяных потоков. Аккуратно разложенные под трафаретами резиновые коврики уже не могли отбирать и задерживать тяжелые частицы драгоценного металла. Образовавшийся выше трафаретов пласт своими шероховатыми поверхностями стал служить накопителем все новых и новых лучистых молекул, поступающих из огромной трубы гидроподъемника. Масса золота занимала все большее пространство в желобе сброса воды. Она не могла изменить своего направления и вынуждена была выталкивать из своего русла все, что сдерживало ее движение. Добытый тяжелый песок вместе с отмытой породой шел в отвал и выплескивался на боковые стенки эстакады.

Старатели как по команде «смирно» стояли возле промприбора. Никто не проявлял видимой радости или восторга от увиденного. Скорее всеми владела растерянность, а может, даже благоговейный страх: столько золота сразу?!. У бывалых старателей возникло сомнение: не слюда ли это? Она порой идет в паре с металлом и на рассыпных месторождениях встречается довольно часто. Но сомнения сразу же отпали, как только Волков, уняв дрожь рук, дотронулся пинцетом до верхнего слоя желтого песка.

Сразу возник вопрос: куда деть такую массу шлихового золота? Ведь доводочное помещение еще не было готово для очистки такого большого количества шлихов. Все случилось так неожиданно, да и короткая, узкая галерея промывочного прибора не была приспособлена к сбору такой огромной массы драгоценного металла. Этот устаревший скрубер рассчитан на пятьсот-восемьсот граммов его в сутки.

…Савченко оторвался от воспоминаний о своей рисковой жизни на «Соболиной Пади». Пора подумать о сегодняшнем заканчивающемся дне движения их колонны.

5

Валентин Поляков из разведвзвода

Маленький караван уверенно шел по распадкам Медвежьей Лапы, добрался до ее локтевой части. Поражала высота мощной поросли осоки и камыша, поднявшихся на благодатной болотистой почве. Метровый снег не скрывал побуревшие остяки и наполовину, и они, сгибаясь под напором резкого ветра и буранов, так и остались стоять, как бы ожидая весеннего тепла.

Колонна старалась держаться кромки леса, опасаясь попасть на коварные зимой мари. Замаскированные стерником и сугробами, они неожиданно возникали на пути, и обнаружить их было довольно сложно. Хотя опытные механизаторы знают верную примету: там, где больше стерни и рыхлого снега, да еще если в низинке — ожидай неприятностей. Для подстраховки у артельщиков имелся бульдозер «Т-100», он более устойчив в болотной почве. Хоть и заваливается на бок, а идет. А бывает — передок наверху, а задняя часть на метр увязнет в трясине, только грязь летит из-под гусениц. Но ничего — выкарабкивается.

Снег прекратился, ветер чуть колыхал верхушки деревьев. Редкий лес проглядывался насквозь, виднелись сопки с разбросанными по склонам огромными валунами. Грозно нависшие камни держались прочно, словно какая-то сила удерживала их на крутизне. Можно было увидеть и такое: на огромной отточенной временем глыбе, как на природном фундаменте, покрытом землей, стоит пихта или кедр. Корни дерева вросли в твердь, и оно гордо возвышается над окружающей флорой вопреки ветрам и проливным дождям.

Ландшафт постепенно менялся. Глубокие ключи с каньонами уступили место широким болотистым равнинам, окаймленным грядами отвесных скал, но уже пониже прежних. Воздух становился все более влажным, а растительность беднее, сказывалось соседство холодного моря. Все распадки, насколько было видно глазу, истоптаны дикими животными: едешь, а следы идут рядом, потом резко сворачивают в камыши или в лесную чащу. Уж слишком громко ревут моторы и гремят трущиеся лопаты. Как ни закрепляй их, они все равно на кочках бьются о станину трактора. Часто из-под гусениц неожиданно с шумом и уханьем, видимо, с обиды, что побеспокоили, вылетали болотные совы и, пролетев десять — двадцать метров, падали в сыпучий снег, исчезая из виду, как северные куропатки.

Савченко, сидя в теплой кабине, все время подгонял бульдозериста, не давая тому осмотреть охотничьим взглядом окрестности. Перекусить в обеденное время остановились всего минут на тридцать. Горный мастер велел приготовить легкий обед, без первого, мол, на участок приедем — там и борщами баловаться будем. А это значит — кусок мяса в горячем бульоне да чай с шиповником, а кто хочет — пусть добавит сгущенного молока, так вкуснее будет. Уж больно погода стояла хорошая, следовало этим воспользоваться. Видимость почти неограниченная. В лесу застыла такая пронзительная тишина, что можно было услышать, как с кедров, вздымавшихся вблизи, падают комья снега.

Сзади идущий трактор с балком явно не поспевал за направляющим. Приходилось притормаживать и сбавлять ход. С бокового обзорного зеркала бульдозер порой исчезал, а потом снова появлялся: другой дороги не имелось.

Валентин уверенно вел «стотридцатку», хотя и был не в настроении, — переживал вчерашнее ЧП, про себя думая: «Василий Николаевич, видимо, считает, что это я просмотрел те подземелья, в которые мы вчера забурились. Но ведь я их совершенно не видел. Стоят сухостои — и вдруг провалы. Жаль, что он ехал не со мной, а с Романом, а то бы сам убедился, что заметить занесенные снегом пустоты было невозможно. Не зря начальник вчера за ужином, да при всех, поддел меня: «Ну, танкист!» — да еще покосился и, казалось, пальцем хотел погрозить, да ложка помешала. Я, конечно, не стал перечить.

А что, действительно в прошлом я — танкист, и сам об этом Василию Николаевичу рассказывал. И отец мой был военным, четверть века старшиной прослужил. Его дивизия была расквартирована в Днепропетровске, прямо в центре города в черных от времени царских казармах. Но мы там мало жили, хотя имели квартиру в центре. Только зимой мы обретались в городе, а с приходом весны переезжали в летние Новомосковские лагеря. Они представляли собой как бы большой полигон. Много воинских частей Киевского военного округа туда съезжалось. Жили все в камышовых летних квартирах. А мы, детвора, днями на реке Самарке пропадали.

Часто отец меня в свою роту брал, солдатским борщом да кашей угощал, а они на зубах скрипели. Кругом ведь пески. Мы так и называли это место — маленькая Сахара. Хорошие времена были. Столько друзей завел я среди солдат отцовской роты! Не помню такого дня, чтобы отец на подъем в роту не пошел или вечернюю поверку кому-то поручил проводить. Это был узаконенный порядок. Вся жизнь в доме начиналась с раннего ухода отца на подъем, потом приход днем на дватри часа — и опять в роту. Только к одиннадцати часам вечера он домой возвращался. Когда мать спрашивала, почему так поздно, он с недовольным видом сурово отвечал: «Ротным хозяйством занимался».

Видимо, он строгим старшиной был, но мои ротные друзья никогда плохо о нем не говорили, все батей звали. Рота на хорошем счету числилась. В казарму придешь — кругом чистота, все подбелено, подкрашено, кровати так хорошо и ровно заправлены, что мне казалось, будто это один человек мастерски делает. Я всегда восхищался и сомневался, смогу ли сам так кровать заправить, подворотничок подшить, сапоги и форму в порядке содержать, не опаздывать в строй, — за это отец строго взыскивал. Нет-нет, думал, я так не смогу. Хотя солдаты научили меня полы мыть, туалет драить, на кухне с посудой управляться.

Батя приветствовал то, что солдаты меня порядку учили, и я до сих пор с благодарностью их вспоминаю. Никакой дедовщины тогда не было. Да и откуда ей взяться, когда у отца в роте двадцать пять сержантов было, все они командиры отделений, заместители командиров взводов, да и находились в одной казарме с солдатами.

У отца с сержантами были особые отношения. Он с ними отдельно занимался. Выпросил у командира роты специальное помещение. Бывало, соберутся вместе и по-мужски вопросы обсуждают. Пошумят, поругаются, поматерятся — и опять за дело. Никакой «дед» перед ними устоять не мог. Я так понимал: офицер держит дистанцию от солдат, а сержант ближе к рядовому находится. Я даже считал, что в дивизии своеобразная сержантская каста есть, очень дружная. Уж больно сержанты мне нравились. Я даже подшучивал над отцом, что дома он не старшина, потому что у нас сержантов нет. А вообще-то на них многое держалось. И если старшина смог найти подход и наладить дружную работу с сержантами — любое дело по плечу. Командиры рот всегда подчеркивали и даже гордились тем, что в роте такой порядок сложился. И офицерам легче служилось. Когда я стал командиром роты, только тогда понял, почему отец самых слабых ребят или парней из многодетных семей своими друзьями считал и всегда защищал и поддерживал. Об этом вся рота знала, и никто не смел их обидеть. Мне всегда не хватало такого помощника-старшины, как мой отец.

Я достойно продолжил дело отца. А что, мне есть чем гордиться. Был командиром танка. Отбарабанил три года нелегкой службы и по собственной просьбе поехал учиться в Москву, где успешно закончил Высшее командное училище бронетанковых войск. Много времени в службе занимали не только тренажеры да парковые дни, но и занятия непосредственно на полигонах, среди траншей и окопов. Сколько танков прошло через мои руки, когда я обучал молодых ребят! Был участником многих армейских учений и, как правило, привозил с них похвальные листы да грамоты от высшего командования, даже от министра обороны. Командовал танковой ротой, любил водить грозные машины. На полигоне понастроят разные ловушки, а ты не знаешь, где они, и на большой скорости даешь команду «Огонь!», а танк валится, как в бездну, и попробуй его не удержать. А пушка свое дело знает. Она фиксируется по твоей команде и бьет по явным или скрытым целям. Если бы я служил в пехоте или артиллерии, было бы не так обидно, а здесь за живое хватает. Почему-то среди гражданского населения слово «танкист», как правило, воспринимается с юмором.

И хоть порядки в артели близки к военным, но в армии-то посуровее. И ответственности больше, особенно у офицерского состава. Да и зарплата уж больно низкая. Ну вот если рассудить: я сегодня зарабатываю на уровне командира дивизии в звании генерал-майора, а ведь он отвечает за четыре-пять тысяч человек, примерно за тысячу единиц боевой техники. Быт, учеба, питание, обмундирование личного состава — все на его ответственности. Да еще пару академий надо закончить, в том числе Генерального штаба. А так на должность назначат, а звание генерала не дадут.

Мы с женой и двумя детьми побывали в разных гарнизонах. И хотя супруга не жалуется, дети уже требуют городской жизни. Институты, техникумы в городах, и все туда тянутся.

Я всегда свою жену добрым словом вспоминаю, какая она у меня молодец. За все в ответе, и меня иной раз так прищучит за домашние дела, что мало не покажется. А что с меня возьмешь? По молодости полигоны утюжил, а сейчас с тайгой дело имею, три сезона уже отработал. В основном с Василием Николаевичем в одной кабине езжу. Долго не мог отвыкнуть мыслить по-военному. До сих пор себе представляю: артель — это отдельный полк, золотодобывающие участки — его батальоны со всей своей амуницией, а мы с Савченко — разведвзвод, дорогу войскам полка прокладываем. Он командир взвода, я — его заместитель по технической части. Всегда в боевой готовности. И не случайно пистолеты у нас забрали и карабины выдали с боевыми патронами. Все как у военных. А в Хабаровске, в «Приморзолоте», сидит наш генерал, он так и называется — генеральный директор, комдив по-военному.

Напрасно Василий Николаевич обиду на меня держит. Взял бы и сказал один на один прямо в кабине, если я не прав. Возражать бы я не стал, так как где-то в душе согласен с ним. И конфликт помягче разрешился бы и для него, и для меня.

Вчера, когда сделали поворот на девяносто градусов на перевал и пошли на запасной южный маршрут, он мне на снегу всю ситуацию разложил — и давай, Валентин, вперед! А сам не сел в мой бульдозер и даже вещмешок с бумагами забрал. С одной стороны, это можно объяснить какой-то необходимостью, а с другой — недоверием ко мне как к своему заместителю. Обидно% я на этих провалах все бока обломал, до сих пор под правым ребром болит, может, печень повредил при ударе. А что касается ружья, так это он первым его увидел, я на дорогу смотрел, того и гляди «на попа» встанешь, валуны кругом да лес сплошной стеной. А он по сторонам смотрел, тогда и крикнул мне: «Смотри, Валентин, что на дереве висит!». Я и остановился. И он принял правильное решение: не идти по краю Филаретовского ключа, уж больно место труднопроходимое, того и смотри в пропасть завалишься, да и погода не благоприятствовала — туман, ветер, мороз, а от высоты уши закладывало».

Горный мастер, оглянувшись, неожиданно дернул Валентина за карман фуфайки: трактор Романа опять отстал. Пришлось сбросить скорость и держаться левее. Так потихоньку малым ходом и до наклонной сопки добрались, а Медвежья Лапа медленно отходила к недалекому морю, защищая их своими сопками от ветра и сырых туманов.

— Давай, Валентин Степанович, остановку сделаем да на карту глянем: может, мы рановато от Медвежьей Лапы отрываемся? Она ведь и распадок, и болото забирает, а нам придется на сопки лезть, не хотелось бы опять по сопкам прыгать, — сказал Савченко.

Развернули карту, а рядом схему на снегу нарисовали, на ней понятнее будет. Такая уж привычка была у Василия Николаевича, и о ней хорошо знали его подчиненные.

— Искать надо обходные пути и повыше подняться, — решил Савченко. — Как только весна отпустит, мы тут как тут: летнюю дорогу по высотам проложим, даже если она длиннее будет нашего запасного варианта. Да так, чтобы на много лет дорога была. Видишь, какой нам большой кусок земли выделили, тут не один год работать придется и геологам, и артельщикам, и лесникам. А возможно, и центр по золотодобыче сюда перейдет, всякое может быть. Вот только узнать бы, что этот болотный угол от нас прячет, и какова глубина, на которой лежит золото. Этого пока никто не знает.

Горный мастер походил немного вокруг балка, остановился около снежной карты и задумался. Вот если бы это место было как Соболиная падь, большое золото можно было бы взять. Да и чем-то похожи эти земли. Так же по центру небольшой ключ идет, его можно отвести вправо под самый край, где начинается лес. И пусть всю водичку собирает, а здесь накопитель как бы в замкнутом цикле сделать. Чтобы чистую воду не трогать и грязную далеко не выпускать, а то власти и экологи шум сразу поднимут — не отобьешься. На этой плешинке можно контору и общежитие поставить. А здесь столовую и склад. А в этом месте доводочную, а здесь — промприбор. Место незатапливаемое, наискосок большой ключ проходит. Он будет нас оберегать от наводнений, всю влагу заберет, а мы ему еще поможем да русло почистим.

Уточнение по карте было закончено. Через несколько километров сделали левый поворот и вошли по очень узкому распадку в Березовую падь. Засветло остановились на ночлег. Небольшая экспедиция была уже на земле своего будущего производственного участка. Выпрыгнув из кабины «130-го», Василий Николаевич подошел к машинисту «сотки» и пожал ему руку:

— Молодец, Роман. Такой сложный маршрут успешно прошел. Очень я опасался за твою машину-старушку, — и, обращаясь ко всем, объявил: — Переход закончен. Мы на землях нового участка. Располагайтесь на отдых, чувствуйте себя как дома. Завтра рассиживать не будем, сделаем разметки, знаки поставим и пойдем вкруговую искать летний объездной путь. Сами видели, болота на всем сегодняшнем переходе. Весна подойдет — и от нашей дороги лишь вешки останутся торчать. Вода захлестнет, а там и болотина себя покажет.

А сам невольно подумал, что с радостью пошел бы начальником нового участка, но нет, не направят его сюда. Когда он с горного мастера «Соболиной Пади» на повышение пошел, на новом месте как-то дело не заладилось, хотя и план по золоту участок выполнял, на первое место по артели вышел.

Однажды в разгар сезона приехали председатель артели и парторг. Побывали на съеме золота, которого тогда почти по два килограмма в сутки получали. Потом на собрании с народом переговорили. Особых претензий к начальнику не было. Парторг собрал отдельно коммунистов (их на участке работало человек пятнадцать) и полтора часа с ними беседовал. Плохого о Василии Николаевиче никто ничего не сказал. Закончился день славным ужином и баней с ядреным паром. Такой уж обычай сложился на участке. Утром председатель пригласил Савченко на беседу:

— Василий Николаевич, у нас с парторгом к тебе нет никаких претензий. Сам знаешь, мы с тобой в нормальных человеческих отношениях. И мы по достоинству тебя оцениваем, как опытного начальника участка. Но мы не хотим потерять тебя как руководителя, а, наоборот, стараемся защитить и поэтому решили отправить на время с глаз подальше, дороги в тайге прокладывать к месторождениям. Нам не безразлична твоя судьба, но не хотелось бы вступать в противостояние с верхами. Вопросов не задавай. Мы знаем то, чего ты знать не можешь. И на этом закончим. Завтра по рации приказ получишь.

И Василий Николаевич сразу подумал о том, что опять ему аукается старая история, когда он ушел из первой семьи и поплатился за это руководящей должностью и партбилетом. И, хотя он уже давно вступил в новый брак и детьми успел обзавестись, его моральный облик до сих пор не дает кое-кому покоя.

А потом, после ухода Савченко с «Соболиной Пади», случилась криминальная история. Хотя следователи и прокуроры ничего конкретного предъявить ему не могли, какая-то тень на Савченко пала.

Вот так и стал начальник участка «Кабардинка» опять горным мастером. Теперь он уже не имел прямого отношения к добыче золота, а обеспечивал только подступы к ней. Но обиды на руководителей артели и парторга, ее «комиссара», он не держал. Савченко понимал, что они делают доброе дело, их старания все горняки видят. Обустроили быт людей, переселили их из балков в уютные дома, заменили сухой паек на нормальную пищу. В артели завели дойных коров, свиней, овец. Теперь на каждом участке есть огороды. Пасека на сто ульев в прошлом году восемь тонн меда дала. Для артельщиков дома стали строить, лечебный профилакторий на берегу моря открыли.

Бывало, придет парторг на участок, переоденется в спецовку, а на полигон не идет, говорит, там есть кому распорядиться. Пойдет в общежитие, с людьми поговорит, в столовую заглянет, посмотрит, чем народ кормят, наличие продуктов проверит. Как-то заходит на склад, а там женщины сидят и карманы с новых спецовок отпарывают. Спрашивает: «Что это вы делаете?». А ему отвечают: «Спецовки на участок готовим, карманы надо отпороть, а то мужики в них могут золотой песок прятать». Покачал головой, ушел и договорился с председателем о том, чтобы отменить обидный для людей приказ. С тех пор спецовки с карманами на участке появились. Рабочие даже удивлялись: столько лет без карманов ходили, курево, спички в головном уборе или в сапогах носили. А парторг только посмеивался:

«Если узнаю, что какой-нибудь начальник к старому вернулся, я у него сам лично карманы отпорю».

Когда об этом узнали контрольные органы и стали жаловаться на председателя, комиссар опять вмешался, и все затихло. Видимо, разная номенклатура его побаивалась.

Парторг быстро нашел общий язык с руководством, специалистами из объединения «Приморзолото». Он не заискивал перед ними, а старался сообща найти пути увеличения объемов добычи золота в крае. Все это шло на пользу коллективу. Эх, не оказалось рядом с Савченко такого комиссара, когда разыгралась его семейная катастрофа!

…Горный мастер сломал большую камышину, разровнял снег и опять начал что-то рисовать, бормоча себе под нос. Подозвал Валентина, и уже вдвоем они чертили на снегу, тыча прутьями в какую-то точку. Вроде бы примут решение, договорятся, отойдут на несколько шагов в сторону, затем возвращаются — и снова за свой чертеж. Потом зашли в балок. Василий Николаевич достал карту, и опять они что-то измеряли, подсчитывали и обсуждали — намечали завтрашний маршрут, определяли, как спрямить дорогу, чтобы летом посуху можно было ехать.

Роман Николаенко не вмешивался в разговор, устал, разогрелся у печки, разомлел, даже свитер снял. А лесники уже и картошку с мясом приготовили, осталось только миски да кружки на стол поставить.

— Ну что, соловьи, когда ужинать будем?

— Да все готово.

— Так скоро управились? — удивился Василий Николаевич.

— Ну ладно, Валентин, сегодня в балке дежурить будешь ты. Ночь в твоем распоряжении, можешь всю карту исчертить и обмерить, но чтобы к утру маршрут был готов. Вопросы возникнут — к Роману или лесникам обратись, они тебе помогут, все мужики бывалые. Хоть ты их вчера покувыркал немного, они уже отошли и не боятся в балке находиться. И анекдоты Роману они все уже рассказали, считай, весь световой день, как зайцы, в холодной клетке просидели.

Слегка обидевшись, Ивлев сказал:

— Василий Николаевич, если мы Роману мешаем, пусть он скажет, пойдем пешком за балком. А если потребуется — бежать будем, мы народ закаленный: с пилами, по пояс в снегу, так за день намаемся, к ночи только б до стана дойти да на топчан завалиться, а холод нам нипочем, да и в еде непривередливы. Я несколько раз ночевал в лесу — нормально. Как-то по рации начальник строительства говорит мне: «Ты сходи и посчитай, сколько примерно на гектаре мы валим кедрача и ясеня, видимо, лесники с нас лишнее берут. Убедись и доложи». Ну, я, значит, после обеда пошел на делянку нетронутый лес считать. Считал-считал и с тропы сбился, а тут и снежок по осени неожиданно пошел. Я пометался-пометался, кричать бесполезно, думаю: чтоб далеко не уйти, нужно остановиться. А завтра мужики пилы запустят, я на их звук выйду. Хотя надежда была: может, кто-нибудь уже сегодня на мое счастье пилой задребезжит. Но молчит лес, темень день сменила. Нашел два сухостоя, крест-накрест лежат, вот, думаю, здесь и дремать буду. Оружие, курево, спички — все при мне. Запалил костер, обогрелся, веселее стало. Чувствую, в сон клонит. Я пистолет вытащил, снял с предохранителя, положил рядом на валежину. Поднял воротник и заснул, видать, крепко. Не знаю, сколько проспал, но вдруг слышу треск и чувствую: кто-то дышит мне в лицо. С перепугу пистолет хотел схватить, а за этой лесиной сидит медведь, рядом с пистолетом морду положил и на меня смотрит. Я зашевелился, возле меня упал кусок сухой коры, зверь спокойно поднялся и ушел. Я даже страха по-настоящему не испытал, но больше так и не уснул, промучился до утра. А как рассвело, увидел на снегу следы медведя, который около меня покружил, обнюхал мою физиономию и лег почти рядом. А треск, который разбудил меня, был от упавшего сухостоя. Его по неосторожности завалил другой медведь, я потом по следам понял.

— А не охотничья ли это байка, Николай? — рассмеялся Савченко. — В таких рассказах каких только чудес не бывает.

— Ей-богу, не соврал, — стал уверять развеселившихся товарищей Ивлев. — С нами, лесниками, разные чудеса приключаются, — и серьезно добавил: — А неожиданностей больше не надо, они могут большой вред принести. Лучше выбирай, Валентин, дорогу как ехать.

— Маршрут выберем подходящий, не беспокойтесь, — сказал Валентин. — Я пойду первым. Но пусть Роман держит дистанцию метров двести. Тогда все будет в порядке, даже если я завалюсь на своем «Т-130». При таком раскладе вы, лесники, завтра можете ехать в балке, хотя, вероятно, придется завалы разбирать.

Все улеглись, стало тихо. Погас свет в балке, только искры из трубы вылетали. Валентин обошел все хозяйство. Осветил фонариком бульдозеры, которые сразу подернулись изморозью, как будто кто-то сверху их мукой посыпал. А балок по швам стужей разрисован, и не слышно даже, как деревья скрипят.

«Мы на голой болотине остановились. Ветерок гонит снежок, камыши да осоку покачивает. Подождем утра — и опять в дорогу. Но главное — участок найден, и сразу здесь стройка начнется. Только бревна подтаскивай. У нас уже подготовлены два мешка гвоздей и целый рулон светлой пленки, которая на первых порах заменит окна и двери. Да и крышу можно закрыть от сквозняков и снега».

6

Подземелье у сухостоев

Раньше всех проснулся звеньевой лесников Ивлев, вышел на улицу, чтобы дать возможность другим еще понежиться в теплом балке. Стал разводить костер для подогрева воды. Огонь осветил темные окна их походного жилища, и отблески замелькали по его стенам. Начинался новый день, и нужно было многое сделать.

Ивлев потянулся к ящикам, встроенным в крышу балка, покопался в замороженных свертках и вытянул полный вещмешок пельменей. Через полчаса завтрак был готов. Усевшись за стол, механизаторы молча поели пельменей, запили их чаем и через несколько минут уже крутились возле тракторов, заливая воду в радиаторы. Валентин разжег паяльную лампу, которая создавала шум на весь участок, и полез под бульдозер, греть масло в картере.

Горный мастер поинтересовался температурой и начал ходить, как бы протаптывая тропинку, гребя за собой валенком снег и разбрасывая его по обочинам. Он знал, что эта дорожка никому не нужна, но просто давал время ребятам без суеты завести и прогреть моторы, залить горючее, осмотреть узлы машин после вчерашнего перехода. День предстоит нелегкий. Шум готовых к дороге бульдозеров разорвал звонкую тишину болотной поляны.

Когда все собрались в балке, Василий Николаевич дал Валентину приготовленные бумаги и обратился к мужикам:

— Ну вот, сегодня ночевали на нашем новом участке. Правление артели дало ему название «Медвежий Кут». Так что мы первые, кто сегодня установит его ориентиры. Поручим эту работу Роману. Надо несколько раз проехать по границам участка и по углам расставить пустые бочки из-под горючего. Да и в балке посвободнее будет. Выкопировку из проекта земель я вам дал. Проутюжьте как следует, а можно еще и вешки из осинника поставить. Да повыше на их концы портянки из запаса привяжите. А то снегами завалит, и кто приедет — не сможет найти участок. И знак наш поставьте: «Запретная зона». Это работа для всех: одни лес рубят, а другие вешки из тонких стволов делают. По строительным делам подождем команды из артели. Выйдем на связь с геологами через два дня. К этому времени будет готова программа на будущее. Последний раз, когда мы разговаривали по рации, вроде решили, что геологи первыми зайдут со своей разведочной техникой и людьми. Но это пока неточно. Мы же с Поляковым сейчас отправимся на поиски летней дороги. Ночевать будем там, где позавчера ночевали. Это конечный пункт нашего сбора. А вы объезжайте участок по нашему следу. Сегодня мороз 38 градусов, ветра и снега пока нет, видимость хорошая. Надо хорошей погодой воспользоваться.

Валентин с горным мастером тут же уехали, а Николаенко с двумя лесниками остались в балке, на месте. Вглядываясь в бумагу, Роман подозвал звеньевого лесников, и они вдвоем уточнили места, где надо поставить запретительные знаки.

— Сейчас перекурим и двинемся, а пока бочки да портянки готовьте, — сказал он Ивлеву.

Не успели отъехать, как бульдозер сделал неожиданную остановку. Впереди лопаты снег был весь красный от клюквы. Она, еще полностью не схваченная первыми морозами, лежала сплошным слоем. Так вот почему птицы вылетали из-под колес и тут же падали в рыхлый снег! В такие холода ягода для них — спасение.

Здесь же видны следы диких животных. Они раскапывают глубокий снег, чтобы тоже добраться до клюквы. Все болото изрыто множеством больших и маленьких воронок: оказывается, маленький отряд вторгся в угодья диких свиней. Трактор шел, а они, совершенно не боясь шума мотора, большие и маленькие, чуть ли не из-под лопаты вскакивали и, пробежав несколько метров, останавливались и удивленно рассматривали появившиеся чудища, с грохотом двигающиеся по их вековым пастбищам. А невдалеке паслись козы. Увидев машину, они отбегали к кромке леса и испуганно смотрели в сторону нарушителей таежного покоя.

Березовый распадок дает пищу и зверям покрупнее. Вот следы одного тигра, а вот еще две гигантские кошки вышли из леса по льду ключа. За поворот заехали — и сразу наткнулись на две туши задранных кабанов. Тигры ночью тащили их, кровь только что схватилась, и снегом еще не замело. Их след вел в молодой подлесок, который скрывал в себе множество валунов и сухих деревьев, хаотично поваленных постоянно дующим ветром. Здесь пестрого хищника почти невозможно заметить: он выходит только ночью, потому что днем в долине полосато-рыжая кошка на снегу далеко видна.

Несколько раз проехался Роман вокруг помеченного на карте участка. Бочки поставили в два яруса: снег глубокий, одна под снег уходит, вторая на ней стоит, очень хорошо видно. А между ними высокие вешки, метра по полтора каждая, с черными портянками наверху. Подъехав к ночной стоянке как бы попрощаться, Николаенко зашел в балок, а там лесники уже с ягодой чай пьют. И Роману кружку с клюквой пододвинули.

— Оставьте ягод. Надо всех мужиков угостить.

— Если бы я знал вчера, столько насобирал бы, что и в артель захватить можно было. Только совочек деревянный нужно сделать, греби — и в сумку, — заметил Куприн.

— Ну что, поехали? Да вы не бойтесь, располагайтесь в балке. Ям больше не будет, я вас доставлю куда надо — по следу еду. А вы пока борщ с мясом сварите, делать-то все равно нечего.

Распадок заканчивался, переходя в густой кустарник, с которым бульдозер легко справлялся. Все дальше уходил «130-й» от только что открытого участка. В такие моменты всегда хочется пожелать добра тем, кто будет здесь работать многие годы, принесет сюда жизнь, благоустроит эту суровую землю, спрятанную в таежной глухомани.

Бульдозер с балком упорно двигался вперед, покидая места, где ключи берут свое начало и, огибая со всех сторон распадки, болотины и малые сопки, собирают воду, которую сбрасывают громадные лесные массивы.

А горный мастер в этот момент вспоминал совет, полученный им по рации от главного геолога экспедиции, как лучше и удобнее проложить дорогу и где построить мост. Ему казалось, что во время радиообмена Дубинин находился не в маленьком лесном поселке за сотни верст, а был где-то рядом на вершине громадной сопки, с которой все видно. И что это он вел их те первые дни, когда колонна миновала два перевала и остановилась у Лесной косы. Что это он ощущал плотные туманы и сильный холодный ветер, преодолевал вместе с ними валуны вперемешку с лесными завалами. Крупный знаток и опытный таежник и дальше прокладывал бы им маршрут, но Савченко предпочел ехать более легким маршрутом на юг. А вот сейчас, находясь в сплетении ключей и сопок, он должен проложить тот путь, о котором говорил главный геолог.

Задуматься было над чем. Маленькие незаметные ключи быстро набирали силу, превращаясь в быстрые и полноводные, которые уходили то влево, то вправо от маршрута. Снежный покров ясно показывал их движение. Большие распадки, переходящие в малые каньоны, заросли болотной растительностью, и на фоне белого наста высоко поднимались полынно-камышовые острова. Горный мастер чувствовал, как незнакомая местность все больше и больше противостояла его расчетам. Вчера перед сном, обсуждая с Валентином предстоящий путь, Савченко понял, что главное — успешно пройти эту болотную равнину, а дальше совсем легко будет. Обогнув несколько сопок, они выйдут к уже знакомому Филаретовскому ключу.

Валентин, повернув влево, выехал на разлив большого ключа, посреди которого блестел маленький островок чистого льда. Поляков хотел отвлечь горного мастера от его тягостных раздумий, поэтому остановил бульдозер и предложил Василию Николаевичу пройтись, чтобы размять ноги. Ступив на лед, они увидели под его прозрачным панцирем совершенно неподвижных ленков и какую-то мелкую рыбешку, которая, шевеля плавниками, поднимала ил и тем самым привлекала внимание.

— Вот закончим эту командировку, будем в следующий раз ехать по дорожным делам, возьмем с собой снасти да и остановимся на ночевку у этого разлива. Глубина здесь, видимо, приличная. Смотрите, какие ленки стоят. Знатная будет рыбалка, — сказал бульдозерист, чтобы как-то развеять мрачное настроение начальника.

Однако по выражению лица горного мастера Поляков понял, что у того нет желания разговаривать. Какие-то мысли его одолевали.

— Так, Валентин: где карта, которую я тебе на ночь давал? Давай посмотрим, где мы очутились.

— А что смотреть, сейчас ехать надо. Вот остановимся на обед — и сориентируемся окончательно. Видимо, корректировочку сделаем: или на вершину полезем, или по боковине ключа проскочим — там видно будет. Вот у нас на Алтае такие, как на Дальнем Востоке, ключи называются реками. И чемто похожа на Филаретовский ключ горная река Алей. Когда она выходит на степные просторы, несколько успокаивается и образует тихие озера и заводи. Ведь какое хорошее место для утиной охоты, лучше Грязнухи во всей Барнаульской зоне нет. Там и рыбка водится. Я как в отпуск приезжаю, всей семьей на Алей уходим. И ухи наедимся, и покупаемся вдоволь. А хочешь в совсем тихое место забраться — езжай на речку Чистюньку. Уж такая тихая и прозрачная речушка, и окунь и щука там водятся. И что особенно приятно — нет комаров и мошки. Они в других местах порой заедают до такой степени, что и рыбачить не захочешь.

Василию Николаевичу не хотелось слушать: горного мастера заботило, что он не знал, куда ехать дальше, отвлекшись от маршрута, оказался как бы на перекрестке всех зимних дорог и потерял ориентиры. Беспокоило: а что если сейчас Валентин скажет: «Ну, поехали. Показывай дорогу». Василий Николаевич заблудился в глухой тайге, изрезанной ключами и реками, озерами и множеством проток. Он не мог применить свой излюбленный метод — начертить карту на снегу и пригласить Полякова к разбору, так как не представлял, где они находятся.

— Ну что, по коням, Василий Николаевич? Поехали не спеша, — сказал Валентин. — Часика через полтора будем в точке А. Вы вчера мне поставили задачу поработать с картой, вот мы и идем по моему маршруту. Мы все правильно делаем. А этот продольный ключ называется Мертвый.

Наконец-то Василий Николаевич услышал знакомое название, которое вчера мелькало на карте. Но как они так быстро оказались здесь, он не мог понять. Значит, Валентин сразу пошел по заранее избранному пути. А ведь Савченко, давая задание разработать маршрут, не думал, что тот успешно с ним справится. Поскольку это обязанность горного мастера, и только он ведет колонну.

— Когда я еще был командиром танка, очень любил топографию, — продолжал Поляков. — Бывало, ночью завезут на трейлерах в лес, каждому экипажу по карте дадут и определенное направление укажут, а ты как штурман должен вести машину. Здесь ошибиться нельзя, на тебя целое отделение солдат смотрит. Бывают такие маршруты, что заднего хода сделать невозможно, лесная дорога как раз по ширине машины. А сломать кустарники на обочине или завалить крупное дерево — это большой позор. И в Академии этому предмету много времени уделяется. Три года с картами занимаешься. Потом экзамен на местности сдаешь, это требует большой внимательности. А карту читать нужно как художественную литературу про любовь. Мне стоит только раз взглянуть на карту и выбрать точку, куда надо ехать, — я сразу определяю самый короткий путь. Ведь за мной, как правило, еще пять-шесть машин идут. И ошибиться здесь нельзя, иначе спросят: «Ты — командир. Зачем тебе высшее образование давали? Чему тебя учили, если даже по карте ориентироваться не умеешь?».

Савченко, чуть повеселев, внутренне порадовался скрытому от него прежде таланту своего товарища, с которым, можно сказать, пуд соли съел. А Валентин продолжал, помолчав:

— Названия высот, ключей, речушек тоже многое могут подсказать. Вот, например, Медвежья Лапа с пятью пальцами и предплечьем. Это значит — громадная сопка, которая придавила все водные артерии на большой территории и перекрыла им выход к морю. А на восток сброс воды идет к единственной реке. Вот и рождаются «мертвые» протоки, разливные озера, как бы каналы для временного отстоя. А когда основная вода сойдет из этих накопителей, как бы заглушки откупориваются. Дождей давно нет, а реки и ключи бушуют — вот это и есть вода с отстойников. Так как нам лучше сделать, Василий Николаевич? Может, остановить бульдозер, а самим повыше подняться, чтобы лучше рассмотреть эту самую точку А, показанную вчера вами на карте?

Горный мастер вылез из кабины и поднялся несколько выше по распадку, откуда ясно просматривалось то место, о котором говорил главный геолог экспедиции. Здесь самое узкое место Филаретовского ключа, и он идет в разлив. Вот то место, где нужно ставить мост, а к нему и от него бить дороги. Склоны сопок пологие, позволяют это делать. И отсюда рукой подать до Медвежьего Кута.

Не теряя времени, вернулись в кабину и пошли дальше на подъем, поравнявшись на высоте с Лесной косой. Валентин поднялся выше и пошел по своему следу, который он сделал два дня тому назад. Им обоим не хотелось смотреть в сторону больших деревьев, где по-прежнему висело ружье и человеческие останки.

Перевалили сопку и поехали вниз. Бульдозер, как на хороших санях, съезжал все ниже и ниже по знакомому следу, хотя внизу было больше снега и кое-где следы уже замело. Но примятые два дня назад гусеницами кустарники и молодые деревца служили им четким ориентиром.

— Давай-ка, Валентин, доберемся до тех воронок, которые чуть не стали нашей могилой, и сделаем остановку. А возможно, в этом месте и заночуем.

Поляков кивнул, продолжая внимательно вглядываться в следы, ведущие в большой распадок. Посреди него по растущему кустарнику можно было определить, что здесь проходит неширокий ключ, берущий свое начало где-то повыше горы Медвежья Лапа. Бульдозер шел без остановок. Мотор надрывно гудел, выбрасывая клубы черного дыма. «Вот сейчас можно и подремать, — подумал горный мастер, когда уже миновали Лесную косу. — И зачем я тогда повернул на юг? Ведь совсем рядом был спуск. А тут и разлив ключа, та самая проушина, которую я искал в этой таежной неразберихе. И почему Валентин поддержал такое решение? Видимо, он тогда тоже считал, что южное направление предпочтительнее. А, возможно, не решался идти на север из-за плохой погоды и усталости. Третьи сутки в движении дают о себе знать. Нужда в отдыхе заставляла спускаться вниз, натыкаясь на продольный каньон Филаретовского ключа. Моя настойчивость и трудности в продвижении техники по крутым склонам нервировали людей. И Валентин это почувствовал. В тот момент хоть к черту на кулички, лишь бы с этих высот вниз, в распадок, на ночной привал. Да и что греха таить, белый отполированный череп и какая-то жуткая тайна, которую хранит Лесная коса, гнали нас прочь оттуда.

Как же удалось Полякову, несмотря на такой сложный переход, вывести бульдозер из зарослей нетронутой тайги? Чем это могло закончиться, нетрудно предсказать. Хорошо, что Валентин был рядом. Он оказался очень грамотным и опытным. Ничего, что сегодня он бульдозерист. А завтра может и мое место занять. Я бы только приветствовал такое назначение».

Вечерело. Мороз усилился. Все время шел снег, но сильного ветра, переходящего в буран, как наверху, не было.

«Вот и те сухостои стоят, которые я объезжал и попал в западню», — подумал Валентин и обратился к горному мастеру:

— Василий Николаевич, давайте-ка выйдем и посмотрим, где мы тут падали и бултыхались.

Постояв у первой ямы, они пошли к следующей, а когда повернули налево, как бы в сторону подъема; перед ними вдруг открылся бункер из бревен. Таких подземных сооружений насчитывалось двенадцать, и все располагались на одной линии с боковыми дверями, с глубоким подкопом под корнями кедрачей и ясеня, служивших крышей подземным камерам, которые внутри были аккуратно выложены уже подгнившими стругаными бревнами и укреплены несущими перегородками. Эти неведомо чьи жилища соединялись подземным ходом в рост человека. Когда закрывалась входная дверь, то все как бы схоранивалось от глаз, сливаясь с общим фоном леса и кустарника.

Подъехал Роман с лесниками. Они тут же с удивлением принялись рассматривать кое-где обвалившиеся бункеры. Горный мастер сказал, что ночевать будут здесь. Время еще было, поэтому, вооружившись фонариками и взяв на всякий случай карабин, мужики стали входить в подземелье, пытаясь детально рассмотреть его. Было опасение, как бы медведь не нашел себе здесь пристанище. Поэтому, отрывая дверь от снега, они сначала стреляли, а затем, светя фонариками, осторожно ступали на подгнивший пол.

Снег завалил только вход, а дальше, похоже, все оставалось на своих местах: люди, видно, давно покинули это пристанище. Корни деревьев насквозь пробили помещения, и в свете фонариков они казались свинцовыми кабелями, со всех сторон стягивающими и держащими стены помещения. Подземные спруты уже не питали вверху стоящие деревья влагой, зато препятствовали проникновению воды внутрь, что делало эти просторные вместилища пригодными для жилья и не давало им разрушиться.

Привлекали внимание экспедиции тонкие, ровные линии крепления бревен: это оказалась кора, аккуратно срезанная с деревьев. Благодаря гибкости и прочности она плотно прилегала к ошкуренным стволам, крепко связывая их. Ни одной железной скобы, ни одного гвоздя не было использовано в этом сооружении. В центре каждого жилища стояли печи, вылепленные из глины с примесью продолговатых камешков с бугристой поверхностью, видимо, для большего сцепления массы. Они от огня покраснели, как и печные трубы, вросшие в потолок между крупными камнями, обвитыми корнями деревьев.

Выделялось просторное помещение с солидной печью. Похоже, то была столовая и место общего сбора. Этот бункер больше других пострадал от времени. Печь разрушилась, камни упали в ее основание, куски дымовых труб превратились в труху.

Продолжая знакомиться с заброшенным подземным поселком, Савченко и его товарищи обнаружили колодец и длинную тропку, почти заросшую и скрытую под снегом. Найти гильзы от патронов или какие-либо другие боеприпасы им не удалось. Возможно, здесь жили мирные люди, заготавливали древесину. Но куда ее отправляли? Ни дорог, ни троп, такая глушь. А лесные массивы есть и поближе к населенным пунктам. Да и пней нигде не видать. Зато целые завалы сухостоя и старого леса тянутся на многие километры.

Стало совсем темно, и мужики пошли ужинать. К ночи мороз усилился. Балок и два трактора угрюмо стояли недалеко от двух разрушенных подземных сооружений.

Едва рассвело, лесники, прихватив с собой фонарики, ушли опять осматривать потайные подземелья. День был свободный. В балке остался горный мастер. Он не стал возвращаться в занесенные снегом, промерзшие подземелья, ему не хотелось разглядывать расположение землянок, где раньше жили русские возвращенцы, японцы, китайцы, немцы, как это рассказывал Родимцев. Исчезло желание вспоминать расположение старообрядческого хутора с трагической судьбой его обитателей. Ясно было одно: здесь, в этой непроходимой глухомани, в сырых и холодных подземельях, ютились люди. У всех были разные причины прихода в эти скрытые от человеческого глаза места. Все поровну несли лишения, голод, холод, болезни, а возможно, и издевательства. Большинство остались здесь навсегда. Нет ни могил, ни крестов, ни памятных знаков. Пройдет какое-то время — и равнодушная к человеческим страданиям природа окончательно разрушит земляные сооружения, упрятав их в вечные таежные схроны. Останется только сожалеть об этих натерпевшихся людях, независимо от их национальности. То, что они вершили в таких глухих местах, не востребовано новыми поколениями…

Разве мог тогда подумать Василий Николаевич, что вторичный заезд на законспирированные подземелья принесет ему и его семье столько бед и сыграет роковую роль в его карьере золотопромышленника?…

Шла подготовка к выходу в эфир, хотя по плану это следовало делать на следующий день. Но вся работа была выполнена. Включили радиостанцию, и тут же послышался голос:

— Синий Камень, я — 224-й. Здравствуйте, Василий Николаевич! У аппарата дежурный Никоненко. Дайте координаты вашего нахождения и сообщите, все ли у вас в порядке. Что вы считаете нужным доложить руководству артели? Самохвалов уже выходил на связь с нами и просил вас вызвать, но нам это только сейчас удалось. Карта лежит рядом. Говорите, я нанесу координаты.

— Нахожусь на высоте-234 между горным распадком и сопкой Осиновая, ключ Сквозной. От левого борта на изгибе ключа двести метров вверх, прошел по ключу Сквозной, у подошвы Медвежьей Лапы. На последнем изгибе ушел влево на высоту-314. Обогнув ее, зашел в березовый распадок с юга и обозначил местность, согласно выкопировке, ориентирами в виде бочек из-под горючего по углам, а по бокам высокими вешками с кусками крепкой черной материи. Там остановились на ночлег. Утром от участка вышел в северном направлении к сопке Горелая, высота-413, прошел по ключам и поднялся вверх до высоты-520. Возможность пробить дорогу для постоянного сообщения имеется. Техника в порядке, запасами продуктов и горючего обеспечены. Мороз 34 градуса, ветер незначительный, но на высотах сопок — сильный. Постоянно стоит туман. У меня все. Жду указаний по дальнейшему движению. Савченко.

— Синий Камень, это — 224-й. Я пошел передавать ваше сообщение в артель. Связь не покидаю.

Наступила пауза.

— Синий Камень. Я — 224-й, ответьте.

— Я Синий Камень, слушаю.

— Ваше сообщение передано лично председателю артели Самохвалову. Он просил вас возвратиться на участок, через три дня на место вашей погрузки пойдут трейлеры. Он сказал, что об этом месте вы знаете. Вы на «130-м» бульдозере с балком поезжайте на участок, бульдозер Николаенко погрузите на трейлер и следуйте на нижний перевал. Так как два участка из-за сильных снегопадов оказались отрезанными, а местных силенок маловато, Николаенко пускай там и работает — чистит дороги. Балок для ночевки имеется на верхней части перевала.

И последнее. Вашу лесную находку прокуратура просит подтвердить телеграммой, сообщить подробности. Должны расписаться все пять человек. Следователи ждут вашу телеграмму в кабинете у Самохвалова. Василий Николаевич, готовь ее текст, а мы эфир выключать не будем. Ждем вашего сообщения.

Василий Николаевич подумал: «Значит, следствие началось. Вот и хорошо, что мы больше туда не заезжали».

— Валентин, зови людей. Пусть заканчивают в железяках копаться и срочно идут в балок.

Все собрались. Горный мастер, объяснив, что от них требует начальство, посоветовавшись с присутствующими о деталях, не торопясь, написал:

«Районному прокурору

Мы, нижеподписавшиеся, при движении по маршруту по высоте 711, на оконечности Лесной косы увидели на дереве висящее ружье, похожее на то, с которым Никита Красавин пошел охотиться и, как вам известно, до сих пор не вернулся. Когда прошли в глубь рощи, то обнаружили череп и другие останки человека с клочками одежды на ветвях деревьев.

Подписали: Савченко В.Н., Поляков В.С., Николаенко р. К., Ивлев Н.Ю., Куприн В.С.».

— 224, 224. Я — Синий Камень. Примите телеграмму.

— 224. Слушаю.

Савченко зачитал подписанный всеми текст и ушел из эфира.

7

Беда Екатерины Павловой

…Председатель комиссии по сбору золота закрыл тяжелую крышку колоды, все спустились с эстакады и подошли к основанию промприбора. Под ним лежали крупные куски породы, на которые вместе с водой отходило порошковое золото. Было несколько видимых желтых углублений на черном фоне горной массы.

— Что будем делать? Как поднять потерянное шлиховое золото? — спросил член комиссии.

Савченко посоветовался с бригадиром Багрянцевым и предложил загрузить всю эту массу металла, крупной породы и мелкого песка в обыкновенные ведра. Чтобы носить шлихи в доводочную, нет емкостей. Василий Николаевич понимал, какие трудности ожидают участок. Помещение еще не готово. Один доводочный стол не сможет пропустить через себя сотни килограммов шлихов. Нет должного весового и лабораторного оборудования.

Три человека, которые напрямую подчинялись заместителю председателя артели по сохранности, работали в так называемой доводочной. Это отдельно стоящий неказистый домик, окруженный несколькими рядами колючей проволоки. Никто не имел права выйти оттуда или войти туда, чтобы поинтересоваться, как идут дела, без разрешения съемочной комиссии. Никто не знал, сколько намыто. И вот теперь дело за теми, кто должен довести до нужной кондиции большое количество шлихового золота.

Решили всех рабочих ночной смены срочно накормить завтраком и отправить на отдых. Оставить только вооруженного мониторщика, чтобы охранял подходы к промприбору.

Глава комиссии Волков попросил горного мастера выделить пару рабочих, чтобы носить тяжелые емкости со шлихами. Савченко, жалея обитателей доводочной, вынужден был отказать: он хорошо помнил установленные в артели порядки:

— Ты же, Ефимыч, сам отлично знаешь, что лишние люди тут не нужны. Право заниматься сбором намытого золота имеете только вы, члены комиссии. Внешнюю усиленную охрану я обеспечу. А собрать шлиховое золото, довести его до кондиции и сохранить в доводочной — твоя задача. Пойми мое положение: я дам тебе мужиков с полигона, а вдруг что-то случится и невинные люди попадут под подозрение? Потом будут нас проклинать. Лучше своими людьми обходитесь. Ну а в чем носить шлихи, я сейчас разберусь. Так что не обессудь.

Горный мастер, подозвав бригадира, распорядился метров за двести до территории участка перегородить дорогу бульдозером. Багрянцев отогнал грузную машину, вывернул из мотора свечу зажигания и, положив ее в карман комбинезона, зашел в балок к Савченко. Они со своей стороны сделали все, что могли, для организации сбора и транспортировки шлихового золота от промприбора: выделили из столовой борщевые кастрюли, бидоны, ведра, поставили дополнительную охрану, перекрыли единственную дорогу, напомнили рабочим о существующих на этот счет инструкциях и правилах. Теперь можно и передохнуть.

Обо всем договорившись, Савченко отправил бригадира спать до обеда, а после обеда настанет и его очередь отдыхать. Но осторожный и рассудительный Багрянцев не согласился: ему надо побывать в столовой, чтобы понаблюдать за общим настроем людей. Скрыть вести о золотых делах на полигоне невозможно, и, хотя народ на «Соболиной» дисциплинированный, порядок знает, не было случая, чтобы кто-то, вопреки правилам, интересовался, сколько добыли золота или сколько его находится в доводочном помещении, однако оба они, и Савченко и Багрянцев, были проинформированы об имевших место в стране фактах вооруженного нападения на участки, при которых грабителям удавалось захватить кое-какую добычу. Случалось, что при этом гибли люди.

Проверили пистолеты, загнали патроны в патронники, поставили на предохранители и пошли на завтрак. Есть не хотелось. Попили чаю и разошлись.

…На полигоне, словно окаменевшие, застыли бульдозеры. Их хозяева отдыхали в своих балках. Только служба по съему золота продолжала носить в борщевых кастрюлях шлиховое золото. Членам комиссии никто не мешал. А они старались побыстрее перенести горную массу в помещение для доводки. Там работали бывшие опытные артельщики. Их все хорошо знали и не завидовали их ответственной, но монотонной работе, жизни, полной ограничений, запретов, постоянного беспокойства за сохранность каждого миллиграмма драгоценного металла.

После обеда Багрянцев опять зашел к горному мастеру. Надо было обсудить, как организовать ночную смену. Савченко, подумав, сказал:

— Ну что, Василий Васильевич, по твоей инициативе мы сделали заход на целичок. Пока мы здесь вдвоем, давай подумаем, что предпринять, чтобы не получить по шее за добытое без проекта золото. Сам знаешь, как больно бьют за такое грубейшее нарушение горного законодательства. Вот как конфискуют наше золото (а его на редкость много) в пользу государства, тогда сами заплачем вслед за колодой. Я здесь главный и ни за чью спину прятаться не стану, но и лишнего получать на свою голову не хочу. Подготовь документ вместе с геологом на мое имя с просьбой разрешить в качестве эксперимента на целичке произвести пробное вскрытие и промыть горную массу через промприбор. Поставь свою подпись, и пусть геолог участка распишется. Это будет хоть какой-то документ для прикрытия.

Багрянцев долго не раздумывал:

— Я согласен. Нарушали вместе, и отвечать будем вместе. А как геолог отреагирует — я не знаю. Но если вы хорошо все ему объясните, думаю, он пойдет навстречу. Ведь не только о своей выгоде печемся, но и об артели думаем.

Сидя в балке, горный мастер с бригадиром работали с документами. Выглянув в окно, Василий Николаевич увидел, как со стороны доводочной к их домику решительным шагом направляется повар-стажер Кравченко, а рядом, едва поспевая, семенит незнакомая женщина. Савченко попросил Багрянцева узнать, что это за гостья и как она сюда, в запретную зону, добралась. Василий Васильевич поговорил с незнакомкой, она осталась на улице, а он вернулся в балок.

— Это Екатерина Васильевна Павлова из села Карновка, — сказал бригадир. — Работает овощеводом в местном хозяйстве в шестидесяти километрах отсюда. Она сначала на попутках добиралась, потом двадцать четыре километра на лодке до Ильичевки, прямо до парома доехала. А последние километры уже лесными тропами шла. Рассказывает, что здесь недалеко столько черемши да папоротника на ключевых болотах растет, а как мороз ударит — клюква пойдет. Ее до самых больших снегов собирать можно. Раньше люди выезжали на несколько дней большими группами, ночевали на сопке, в деревне Николаевке. Сейчас ее нет, одни фундаменты да печки от избушек о стались. Нам эти места знакомы. Приехала «к самому главному, по очень важному делу. «Может быть, вначале ее покормить, а потом уже расспрашивать? А то как-то не по-нашему», — предложил бригадир.

— Конечно, веди ее в столовую. А я подожду. Тем более такой редкий гость. Ведь к нам, кажется, на участок еще никогда женщина не заходила.

Василий Васильевич вышел и опять заговорил с Павловой. Та что-то ответила, отрицательно покачав головой, и пошла мимо бригадира к балку. Багрянцев махнул рукой и последовал за ней. Они вместе зашли в помещение.

Савченко усадил женщину на лавку и спросил:

— Ну, что вас в наши запретные места завело? По какому делу к нам?

Женщина как будто не слышала его вопросов. «Что ж, — подумал горный мастер, — ей собраться с мыслями надо. Видимо, растерялась, что сразу к главному попала». Через несколько минут Екатерина Васильевна оценила обстановку, справилась с волнением и начала рассказывать:

— Я из села Карновка. Всю жизнь там прожила, и свое хозяйство имеется. Все бы ничего, но производство встало. Новое начальство совхоз не признает, уже и по-другому его назвали. Какое-то ООО создали, которое ни сеять, ни пахать не хочет. Работы нет. Людей лишают последнего куска хлеба. Моему мужу-механизатору еще, можно сказать, повезло. Он в дорожное хозяйство устроился, обкашивать дороги от бурьяна. Но даже при таком развале хозяйства за счет собственного огорода прожить можно. А вот что с сыновьями делать — ума не приложу. У меня их трое. Старший, слава Богу, в порядке. На железной дороге работает. А недавно два сына-двойняшки из армии вернулись. В Забайкалье служили. Похвальные листы от командования привезли. А до армии с отцом возле тракторов день-ночь пропадали. Мы так и думали, что они механизаторами будут, здесь же, в деревне, свои семьи создадут. Все вместе весело жить будем. А тут эта перестройка началась. Пока парни в строю ходили, деревни уже почти не стало. И пахать не надо. Со всех сторон поля брошенные, сорняки в рост человека. Страшно за забор выйти.

Парни уже три месяца без дела. Сейчас тепло, так они на чердаке живут, от родительского глаза подальше. Магнитофон с собой взяли, который командир за хорошую службу подарил. В несколько драк уже ввязались. Они ведь тоже не святые, с кемто что-то не поделили. Милиция приезжала. До прокурора дело дошло. Хорошо, что он мужа давно знает, поэтому так и сказал: на первый раз простим, а будут еще нарушения, так обоих посажу. Даже статья уже есть на пять-семь лет тюрьмы. И вообще, говорит, магнитофон, с которым твои парни по деревне ходят и кур громким звуком пугают, — ворованный. Не верю, чтобы в армии сейчас такие дорогие подарки раздавали. Солдат нечем кормить, госпиталя исхудавшими парнями забиты, а твоим такой подарок! Так что, если они на воле работать не хотят, то в тюрьме под охраной землю лопатить будут. А магнитофон мы вернем туда, откуда они его взяли.

На днях отец полез на чердак, чтобы им выволочку дать. Их не застал, куда-то рыбачить ушли. Сверху кричит мне: поднимись и посмотри, чем твои любимые дети занимаются. Я залезла — а там на растянутых веревочках конопля сушится и тут же готовое курево лежит. Не помню даже, как с чердака спустилась. Всю ночь проплакала.

Утром пошла в магазин, смотрю — навстречу окружной шаман. Он в наш аптечный киоск за лекарствами приехал. Спрашивает: «Как сыновья, еще не пристроила? А то я в районе недобрые вести про них слышал. Совсем ведь молодые, только что из армии. Жалко стало тебя и Тимофея. Дай, думаю, зайду, по-шамански грехи на костях от скотины отстучу. А недавно я был на Беднотинских болотах. Туда много техники съехалось, народ толпился. Я с самым главным повстречался. И он мне признался, что в этих болотах по Дарьину ключу золото копать будут. Я аж рот от удивления открыл. Кто бы мог подумать, что в таком закочкаренном ключе золото есть! У начальника того документы на землю, данные нашими властями, имеются.

Главный меня хорошо встретил. Мы, наверно, с час с ним поговорили, а потом он меня на обед пригласил. Таким хорошим борщом угостил! А какой вкусный хлеб они у себя пекут! Я принес домой две буханки как гостинец, и до сих пор от сумки хлебом пахнет. Давно не ел такого хлеба. А потом он говорит: хочешь в баню с березовым веничком из свежих веток? Я ему, конечно, ничего не сказал. Он ведь не знает, что мы это дело отродясь не признаем.

Никогда не думал, что в наших болотах новое производство развернется и такой хороший человек его возглавит. Редко таких людей в нашей глухомани встретишь. С ним, наверно, всегда приятно поговорить. Видно, что образованный, а нашего брата не чурается. И я даже подумал, уж не нашей ли, шаманской веры он. И вроде в барабан не бьет, а слова такие понятные, что сильнее барабана звучат. Пригласил меня на свой участок. Я раскланялся, думаю, меру знать надо. Такой большой человек с каким-то стариком возится, время тратит. А когда в районе про твоих сыновей плохие вести услышал, сразу подумал: расскажу Катерине о том начальнике. Пусть своих ребят к нему на работу устроит. Ведь неплохие парни. Всегда к работе тянулись, вечно у них руки в солидоле или черном масле были измазаны, как у отца. Хотя они меня всегда десятой дорогой обходят, огородами от меня скрываются. Поезжай к Василию Николаевичу, скажи — от меня. Пусть ребят на работу возьмет и от ядовитой соломы отучит. И расскажи, что, когда мы с ним расстались, я окропил его дело и на молодом пне ивняка заклинание сделал от черных духов. Пусть он знает, что с суши, то есть из наших деревень, беды ему ждать не надо. У нас там много спасительных венков повязано. А больше зла от реки, ведь там столько черноты проплывает, что все заклинанию не поддается. А часто ездить — уже сил нет. А окропленная земля шаманов шести поколений что-то да значит. И пусть эта Беднотинская болотина открывает свои секреты и отдает золото доброму человеку. Они не только болоту принадлежат, а всем нам, коль мы его до сих пор сохранили. Удачи и благополучия от меня ему передай. Езжай и не затягивай. И ребят сразу с собой бери».

Вот я вас и прошу помочь нам. Если нужна расписка, что вам сыновей отдаю, — я напишу. Возьмите их на работу и на проживание. Повлияйте на них, пожалуйста, чтобы не курили солому и хоть какую работу делали!

Катерина говорила, не поднимая мокрых глаз на главного. Ей казалось, что сидящий напротив молодой симпатичный мужчина вот-вот скажет: «Ну ладно, хватит слезы лить. Кто в этом виноват? Дети твои — сама с ними разбирайся». Но Василий Николаевич не останавливал ее. Павловой даже показалось, что он думает о чем-то другом и не все ее слова до него доходят. А ей хотелось рассказать все подробно, как оно есть в действительности. И она не просто отправилась в такую даль, а по совету и поручению шамана, который даже дал на время свою лодку. Мать чаяла, что, только узнав все из первых уст, главный сможет принять правильное решение и не отказать в ее просьбе. И еще хотелось, чтобы он душой почувствовал ее беду и понял, что у нее другого выхода нет: в родной деревне парням заняться нечем. Душевная боль, как считала Катерина, сильней любой другой, она не сможет оставить начальника равнодушным, и, чем больше рассказывала, тем сильнее по-матерински болело сердце за своих детей. Она могла прямо в присутствии главного разрыдаться, лишь бы он пристроил ее ребят. Только бы никогда больше не слышать о них плохих слов, не думать о том, что, может, завтра прокурор оформит бумаги и их, сразу обоих, заберут в тюрьму. Невозможно представить, как после этого они с Тимофеем будут жить. А тут и деревня прямо на глазах разваливается. Уже до самой последней черты дошли, и что дальше — неизвестно…

Женщина закончила рассказ и, опустив голову, исподлобья бросила взгляд на Василия Николаевича. И почему-то поверилось ей вдруг, что понял он ее материнскую боль и найдет как помочь беде этой неутолимой. А он продолжал пристально смотреть на гостью, и ему хотелось, чтобы она и дальше говорила про сыновей, про Тимофея, про свое хозяйство, про деревню и ее жителей. Все, о чем рассказывала Катерина, он не ставил под сомнение, а только мысленно задавал себе вопрос: за что этой сельской женщине такие напасти? Она старается, бьется, но никак не может решить вопрос трудоустройства своих кровиночек. Разве когда отправляла их в армию, душа не болела? Ведь, конечно, скучала по ним, порой даже слезы проливала. Но тогда она мирилась с такой долей и, уж конечно, не думала, что после будет еще хуже. А хорошие парни маются без дела, на глазах портятся. Рушатся семейные планы. Все сильнее затягивается гордиев узел проблем. Необходимо быстрее его разрубить, иначе тюрьма грозит надолго разлучить мать с сыновьями.

Савченко встал и подошел к маленькому окошку балка, за которым виделась привычная картина: двигались трактора, сновали люди. Слышались гулкие удары камней, падающих с промприбора — за окном кипела обычная жизнь горного участка. Он даже сравнил свое сложное хозяйство, которое только становилось на ноги, с дружной семьей Тимофея. Отличие было в том, что участок имел добрую перспективу, а семья ее потеряла. Поэтому-то Катерина не видит выхода и ей нужно помочь. Но как это сделать? Ему надо было подумать. Он и к окну подошел, чтобы оторваться от разговора и решить, как использовать этих двух парней, какую доверить работу, чтобы она поставила их на ноги, дала возможность осмотреться и понять: еще ничего не потеряно. Уверенный, что коллектив участка поддержит его решение, Василий Николаевич вернулся к столу и спросил:

— А что умеют ваши сыновья?

— Как «что»? Они же механизаторы. Один БТР водил, другой тоже на какой-то технике ездил, большие пушки по полигону таскал. А так — куда пошлете и что поручите — сделают как положено.

— Ну ладно, что-нибудь придумаем. Пусть подъезжают. Но без соломы, у нас своей хватает. Только ее здесь никто не курит.

— Неужели вы думаете так быстро их отучить? — удивилась гостья.

— Да они сами ее бросят, хотя ходить по ней будут.

Наконец-то Катерина убедилась, что Василий Николаевич действительно правильно ее понял и решил помочь. Ее душа радовалась, она с благодарностью вспомнила шамана. Как он верно говорил об этом человеке! Потому-то так настойчиво направлял ее на Беднотинские болота. Приедет домой — отблагодарит. Пусть и Тимофей к нему поласковее относится.

Савченко в конце разговора пригласил женщину в столовую пообедать и, если есть желание, подсобное крестьянское хозяйство посмотреть. Катерина слегка смутилась. Разговор уже окончен, теперь надо, чтобы он с сыновьями повстречался. А как сказать об этом? Женщина поднялась с лавки:

— Василий Николаевич, мои ребята-то здесь, в кустах прячутся. Я их сейчас позову. Побеседуйте с ними.

— Ну раз приехали, давай их сюда. Что они, как дети, в кустах сидят.

Катерина вышла и позвала парней. Они все вместе зашли в балок.

— Не ожидал, что вы здесь. Тогда давайте напрямую, без вступительных речей. Дисциплина жесткая. Работа по двенадцать часов, без выходных. А какие у вас специальности?

— Я — тракторист, — сказал один.

— А я — водитель, — откликнулся другой.

— Хорошо, что у вас нужные для нас специальности. Но пока побудете в карантине, как в армии. Вы знаете, что это такое. Пока присмотримся, что вы за люди и как у вас с дисциплиной, поработаете на подсобном хозяйстве. А там видно будет. Вопросы есть?

— Нет. Мы согласны.

— Тогда проводите мать — и к бригадиру. Он документы на работу оформит. Сразу предупреждаю: у нас солому никто не курит. Такой у нас жесткий порядок. Со всем остальным познакомитесь позже. А сейчас все в столовую. Обедать будем… — и обратился к Багрянцеву: — С тобой мы после обеда встретимся на полигоне. Как только доберетесь до материковых пород, сразу зови меня. Попробуем с них металл потрясти. Как это делается, мы знаем, не впервой. Ну, жду к перекличке.

8

Шаман Константиновской округи

Шаман все чаще и чаще выходил из своего маленького летнего домика, который располагался на возвышенной песчаной косе. Ее передняя часть достигала почти середины реки Уссури.

Старик подошел к палочным часам, установленным на песке рядом с домиком. Тень от вертикально поставленной ровной осиновой рейки показывала шесть часов вечера. Он почувствовал тревогу: неужели что-то на реке случилось? Лодочник, десятиклассник Николка, сосед по зимней квартире, хорошо знает водные пути с многочисленными широкими и узкими протоками, думал беспокойный дед. Уж он не перепутает, тем более в те края ходит не впервые. Выехали рано, и если прибросить по времени, то получится, что часам к десяти утра должны быть у парома. Там два часа хода пешком через Беднотинские болота, и к двенадцати часам Катерина должна быть у главного. Потом примерно тридцать минут разговора с передачей моих пожеланий. Если Василий Николаевич все такой же добрый, каким я его запомнил, то обязательно обедом всех накормит и наверняка после этого хозяйство Катерине и сыновьям покажет, как мне предлагал. Я, ради приличия, отказался. А Катерина, если он пригласит, наверняка согласится. На это еще час уйдет. Когда обратно пойдет — Николка у парома наготове стоит, и горючее в запасе имеется. К шести-семи вечера должны быть вон на этой косе. Но река тихо несла свои воды, только блики слепили глаза и мешали смотреть. Звука мотора слышно не было.

Неужели главного не оказалось на месте? А может, он просто не захотел встречаться с Катериной или она всякую чепуху говорить стала? Ведь и растеряться могла. Шутка ли, с такими большими людьми беседовать. Прокурор да судья — не мудрено испугаться. Да и Тимофей, говорят, грубей стал. Конечно, женщина переживает. Вон даже завтракать отказалась. Только выпила стакан козьего молока, а к лепешке и не притронулась. Но сердце подсказывает: не беспокойся, старик. Ведь когда я там был, все сделал, чтобы и семена оставить, и зарубки на пнях. А главный как хорошо меня принял: Опять мелькнула мысль: а не шаманских ли он кровей? Уж больно по-доброму он к старому шаману отнесся. А этот взгляд, быстрый и ясный, придающий особенную выразительность его голубым глазам. Он говорит о его живости, здоровье и силе. Веришь, что такому человеку любые таежные дела по плечу.

Ну ладно, лишь бы Катерина поскорей вернулась, даже если главный ее не принял. Видимо, так суждено, что Беднотинские болота золото не нам, а другим отдадут. Конечно, жаль, хотя жили наши люди без этого золота столько веков и дальше так жить будут.

Старик зашел в домик, набил трубку сушеным доморощенным табаком и уже собирался лечь на топчан, как вдруг до него издалека донесся шум мотора, похожего на его «Вихрь». Значит, Николка едет, подумал шаман. Сделав наспех несколько затяжек едкого табака, он опустил трубку с содержимым в банку с водой и, не оборачиваясь на палочные часы, пошел по косе к месту, куда должен был причалить Николка.

Через несколько минут лодка, царапая днищем о камни, остановилась. Подросток быстро спрыгнул на берег и почти на полкорпуса вытащил лодку вместе с сидевшей в ней Катериной на песчаную косу.

— Пока Катерина Васильевна по делам ходила, я столько карасей на удочку наловил, — хвастался Николка, показывая старику почти полное ведро живой рыбы.

Но не это сейчас интересовало шамана.

— А почему Катерина не сходит? — задал он вопрос Николе.

— А я не знаю. Пока шли, она все время плакала. Со мной совсем не разговаривала.

Старик шагнул в лодку и сел рядом с Катериной:

— Ну, рассказывай, как тебя встретили, где парни остались.

У него было много вопросов, и он хотел как можно быстрее получить на них ответы. Неожиданно плачущая Катерина схватила шамана за руку и стала прижимать ее к груди, а затем крепко обняла старика. У него сразу от души отлегло: значит, все прошло, как задумывали. Павлова горячо, скороговоркой стала благодарить:

— Спасибо, Николай Николаевич, от меня и Тимофея! Все получилось: ребят взяли на хорошую работу, сразу место для ночевки определили. Я передала твои пожелания самому главному. Он тебя помнит и хорошо о тебе отзывается. Говорит, как благословение от шамана получил, так дела в гору пошли. Передай, пусть приходит, всегда желанным гостем будет. Он и гостинцы тебе передал, — Катерина, быстро развязав солдатский вещмешок, стала вытаскивать аккуратно завернутые в твердую бумагу отдельные свертки:

— Это — сигареты «Прима», а вот в маленьком пакете — два мундштука — тебе и отцу. Вот две кепки. В них золотодобытчики ходят, они часть их спецодежды, чтобы издалека было видно. На них выше козырька красиво большими буквами вышито: «РОССИЯ». Такие кепки только у золотарей есть.

«Пускай, — сказал главный, — шаман носит и всем показывает, что ему артельщики за добрую дружбу подарили». Обедом накормил. Все за одним столом с главным сидели. Рядом с ним бригадир, механик и еще какие-то здоровые мужики. Весь обед от нас не отходил, гостями нас почитал. Такой внимательный! Он хоть и моложе, но так точно понял, что в душе у меня творится, будто в открытой книге прочитал. И когда уже прощаться стали, то, видимо, специально, чтобы я не переживала, пригласил бригадира и наказал ему разместить моих сыновей в балке, где живет геолог и его помощник. Там как раз две кровати свободны. «А от резервного пробщика откажемся, — сказал он. Если и приедет — пусть живет с дизелистами. Там места хватит. А за парнями присматривать не надо. Они люди, прошедшие армию, к дисциплине приученные. А что запрещенным куревом балуются — давай в секрете оставим. Если мужики узнают — того и гляди, начнут подкладывать им мешок отрубей вместо подушки под голову. Мне ребята пообещали, что больше этого не будет». Много о тебе спрашивал. Даже фамилию твою в записную книжку занес. Я сказала, что ты — Николай Николаевич Аркыев, очень уважаемый в нашей Константиновской округе человек. И скот, и людей лечишь, в большом почете у нашего районного начальства. Они с твоим мнением всегда считаются.

Старик разложил все подарки у себя на коленях. Видно было, что такое внимание его очень тронуло и взволновало. Руки его стали сильнее трястись, и он даже не смог прикурить сигарету, положил ее снова на колени.

— Видишь, Катерина, какие у меня друзья с Беднотинских болот! Таких ограждать от зла надо, цены им нет. Не то что наши, деревенские. Расскажи об этом Тимофею, пусть и он знает, какие у меня связи с новыми людьми. Они понимают, с кем дело имеют, и не зря приехали меня пригласить.

Шаман был доволен, что по его рекомендации сыновей Павловой определили. Особенно понравилось, что Василий Николаевич так уважительно к нему отнесся и Катерина удачно представила старика, сказав о его авторитете не только в округе, но даже в районе. «Так-так, — думал он. — Правильно Катерина обо мне так рассказывала. Василий Николаевич — человек новый, пока-а людей в районе узнает. А тут сам шаман уже на его участке побывал и «золотые» дела от нечистых демонов заговорил. Хотя это больше подходило для христианской церкви в момент открытия участка. Мог бы поп приехать, освятить доброе дело. Но они в больших городах мирскими делам занимаются, в такие села никто ехать не хочет. А мы никого и не приглашали, обходились своими силами».

Зашли в домик. Шаман раскурил трубку и прилег на топчан, а Катерина продолжала рассказывать, как ей понравилось и что правильно она поступила, послушавшись мудрого совета Николая Николаевича, и сама с парнями поехала на горный участок. Теперь никто не скажет, что по ее сыновьям тюрьма плачет. Они ведь на хорошую работу определены. А главное, передала их в добрые руки. А так как эти места знакомы ей еще с детства, то это тоже как-то успокаивало. Увидев, что старик устал, женщина засобиралась в путь. Приеду домой, — думала она, — расскажу Тимофею, он доволен будет. А вот как сказать директору совхоза, председателю сельсовета, парторгу, куда парней девала? — ума не приложу. Они ведь здесь нужны, свои, деревенские. Авось еще производство возродится.

— Что посоветуешь, Николай Николаевич?

— А что тут советовать, — поднялся с топчана старик. — Директору совхоза сейчас не до твоих парней. Землю в аренду никто брать не хочет, а у самих уже сил нет содержать такое хозяйство. У парторга о другом душа болит. Хвори партии его сильно беспокоят. Я вот на днях в райкоме был и случайно с большим партийным руководителем повстречался. Так он меня спросил: «Как ты считаешь, когда мы лучше жить станем?» — А я ему ответил: «О каком улучшении можно говорить, ведь партия сильно больна, и выздороветь, видимо, ей не удастся. Надо о другом думать — чтобы ее недуг не сильно на наших людях отразился. Пусть там, в Москве, его лечат. Хотя как шаман говорю — это бесполезно. А нас пусть это не касается». Покачал головой партийный руководитель, на том и разошлись. Думаю, в душе он со мной согласился. Видишь, какие времена настали: раньше бы шамана и близко к райкому не допустили, а сегодня и советом моим не брезгуют.

На том они и расстались.

9

Прощай, «Соболинка»!

…В маленьком помещении доводочной содержимое колоды разложили на три кучи. Спустя несколько часов шлих своим весом вытеснил воду, и она вместе с золотоносным песком тонкими ручейками стала сползать вниз и искать углубления в полу. Там скапливалась черно-коричневая влажная масса, в которой, казалось, двигались жирные блестящие черви и в поисках щели в полу огибали кучи, оставляя после себя темно-желтые полосы, исчезая через невидимые отверстия.

Было жарко. Мужики разделись до трусов и, стоя в напряженных позах, добавляли воду для первичной калибровки и отделения крупных фракций породы от золотого песка. Надо быстрее избавиться от ненужной массы шлихов, а все остальное, более мелкое и тяжелое, оставить на последующий заход. То же с лотком, но уже с меньшей массой, меньшей потребностью воды и человеческих усилий.

Еще одна партия шлиха, с кусками породы значительно большего размера, лежала прямо под открытым небом, но за забором и колючей проволокой. Ее сняли с нижней части, изпод галереи. На каменистых кусках породы как будто кто-то умышленно желтой краской подмазал неровности. Эти комья породы тоже нужно было промыть и отделить порошок, который покрывал все изломы природного материала.

Чтобы не провоцировать людей на лишние вопросы, члены комиссии, перетащив шлиховое золото в доводочную, закрылись на глухие замки и обедали сухим пайком. Помещение на несколько дней забаррикадировали. Никто не должен видеть и знать, что здесь происходит. Много таинственного и загадочного скрывает в себе этот домик. Здесь всю ночь за черной драпировкой горит свет. На всех дверях номерные замки. И самое интересное, конечно, — доводка золота до концентрации, требуемой строгим ГОСТом. Здесь при высоких температурах оно плавится и становится похожим на желтый водный раствор. С помощью серной и азотной кислот на большой газовой сковородке выжигают примеси и остатки породы. Потом используют ртуть, которая вбирает в себя все, что полегче. И, наконец, добавив химические компоненты, все это опять подвергают воздействию высоких температур, как бы выпаривая. В результате оставшиеся примеси улетучиваются, а чистое золото остается на сковороде.

В то время как в домике за колючей проволокой специалисты занимались своей «алхимией», ночная смена готовилась к отъезду на полигон. Бригадир окончательно согласовал сменное задание с горным мастером. Он еще раз получил подтверждение, что нужно вернуть снятую с поверхности горную массу на прежнее место, как они и договаривались. Кивнув головой и положив на стол вчетверо сложенную бумагу, Василий Васильевич вышел из балка. Машина с людьми ушла на участок.

Савченко развернул листок и прочитал:

«Горному мастеру участка

«Соболиная Падь»

ДОКЛАДНАЯ

В связи с отсутствием должных запасов золота по левому борту, просим Вас дать согласие на проведение экспериментальных работ по правому борту, с целью углубления разведочных работ, согласно горному отводу.

Бригадир механизаторов горного участка «Соболиная Падь»

Багрянцев В.В. геолог участка…»

Подпись бригадира, размашистая, крупная, стоит на положенном месте. А вот что написал Романенко: «До осмысления и полного изучения ситуации от подписи воздерживаюсь».

«Ох уж этот длинный черт, — в сердцах подумал Василий Николаевич, — испугался подстраховать меня от конфискации добытого золота. Самое главное — пока ни с кем не встречаться и не пороть горячку. Дело спорится, техника в деле, мужики вошли в режим работы. Теперь надо приложить максимум усилий, чтобы увеличить суточные объемы промывки. А наш трусоватый геолог пусть целенаправленно работает по левому борту и ждет проекта на правый. Я сегодня на селекторном совещании скажу о затягивании проектировки. Пусть подстегнут геологов. Ведь мы давно дали свои подробные соображения по отработке правого борта ключа».

Тревога, как острая зубная боль, мешала горному мастеру думать о многочисленных делах. В мыслях постоянно мелькали слова: «колода», «инструкция», «гортехнадзор», «проект». Он понимал, какая угроза нависла над его карьерой золотодобытчика.

Начался радиообмен с общей информации главного инженера артели. Он сказал, что в целом артель — а это пять добычных участков, в том числе и «Соболиная Падь», — вышла на пять килограммов металла в сутки. Затем начали опрашивать участки. В первую очередь заслушивались крупные, с вероятным потенциалом до килограмма в сутки. Савченко сидел как на иголках. Сто пятьде сят граммов золота в сутки, что давала «Соболиная Падь», — очень мало. Он решил, что будет требовать проект, а других вопро сов поднимать не станет.

Уже заслушали четырех начальников участков. Дошла очередь и до «Соболиной Пади». Василий Николаевич не поверил своим ушам. Вместо того, чтобы отругать их, главный инженер спокойно сказал, что «Соболиная Падь» запустилась в работу, и хоть мала еще суточная добыча, но он располагает сведениями, что в ближайшее время участок наберет мощность и пойдет хорошее золото. Техникой артель поддержит. Два тяжелых бульдозера на днях выйдут из капремонта и будут туда направлены.

В конце своего сообщения главный инженер объявил:

— Дачке-пять (позывной «Соболиной Пади») выйти завтра в 9.20 на связь. С вами будет говорить председатель артели.

Выключив рацию, все продолжали молча сидеть в конторском балке. А Савченко подумал: «О чем же завтра поведет речь Самохвалов?». На полигоне вроде все нормально. В ночную смену выйдут одиннадцать бульдозеров, и к утру все будет улажено. В доводочной кипит работа. Мужики надежные.

Бульдозеры работали в конце полигона по правому борту ключа. Шум моторов и скрежет железа не оглушал людей, как прошлой ночью. Промывочный прибор простаивал. И эта непривычная обстановка вызывала уныние в душе горного мастера. Не хватало громкого стука падающих камней, ударов водяных струй о железные бока направляющего шлюза, не подавалась порода. Обычно по шуму двигателей можно было, сидя у стола, определить, что происходит: поднимает ли бульдозер горную массу или пятится с пустой лопатой за очередной порцией. Низкие звуки холостых оборотов сменялись слишком высокими, надрывными. Иногда казалось, что еще мгновение — и машина не справится с тяжелой ношей и мотор заглохнет. Но нет, бульдозер успевает сбросить груду камней в бурлящую воду промприбора, и тут же его мотор начинает гудеть ровно. И следующая машина занимает его место. Даже по звуку падающих камней можно определить, какая машина работает. Засыпая, слышишь канонаду ударов с промприбора и шум моторов с центра полигона, а это совсем рядом с балками. Иногда от этого общего гула чуть-чуть позвякивают окна, как бы вторя надрывным голосам двигателей. К уставшим от дневной работы людям приходит крепкий сон. И, просыпаясь, теряешься во времени, так оно быстро пролетает.

Савченко долго не мог уснуть. Он все думал: «О чем со мной будет говорить председатель? Неужели кто-то доложил о большом ночном золоте? Вряд ли. С участка никто никуда не выезжал. Бульдозер до сих пор стоит, перекрывая дорогу. А что делается сейчас в доводочной, хоть и касается меня, но в меньшей степени, чем председателя комиссии. Главное не суетиться, не лезть туда, куда не положено по инструкции. Нужно строго этого придерживаться. И я не материально подотчетное лицо. Я всего лишь горный мастер и даже не уполномочен временно исполнять обязанности начальника участка. А если есть какие-то вопросы у доводчиков — пусть приходят. Я готов дать им все, чем располагаю. Но сам к ним не пойду. Есть порядок, и я его придерживаюсь. Хотя меня беспокоит: все ли там в порядке, есть ли там реактивы? Мужикам там нелегко: пропустить через плохо подготовленное доводочное помещение столько шлихового золота:

На участке жизнь начинается рано. В шесть утра все уже в движении: бегают бригадир и механик, повара заканчивают последние приготовления к завтраку, идет пересменка.

Задолго до начала дневной смены, когда геолог участка Романенко и пробщик Маслов уже собрались идти в столовую, открылась дверь балка и в ее проеме возникла тщедушная фигура.

«Ба-а, — раздались возгласы, — к нам пожаловал сам народный геолог!». Савочкин заулыбался, тепло поздоровался с обитателями балка, снял с плеча новенькую спортивную сумку с массой наклеек, расстегнул красивый коричневый жилет и сел, все время искоса с ухмылкой поглядывая на геолога.

— Ну как дела, Валерий Андреевич? — спросил Романенко.

— Работать приехал или проконсультироваться насчет золота чжурчженей?

Савочкин рассмеялся:

— Да о чем вы говорите, Константин Максимович! Это мы только попытались его найти, лазая по уссурийским горным расщелинам. Думали, вдруг повезет. Ведь в случае удачного исхода дела мы получили бы двести тонн чистейшего золота. Это не те крохи, которые мы с таким трудом добываем. Такое раз в жизни бывает. Но не тут-то было. Идей много, а денег мало, практически совсем нет. Мы даже общество создали, в основном из молодежи, студентов. Народ хоть и активный, с задором, но безденежный. А на одном энтузиазме далеко не уедешь. Тем более молодежи развлечения подавай. А тут одно из двух: или спрятанное золото в скалах искать, или песни да танцы до утра у костра устраивать. А совмещать эти два дела не следует, и я в этом убедился. Первое серьезной организации требует, а мы как-то вторым увлеклись. Поколесили по сопкам, повеселились и разошлись. Ориентиров нет, карт тоже, люди неопытные. Хотя я о потраченном времени не жалею. Столько хороших дней в памяти, новых друзей. Все время смех, шутки. Вы, конечно, меня понимаете, Константин Максимович.

— Ну теперь, когда у тебя такие друзья появились, к тебе просто так и не подойдешь, — со смехом проговорил Романенко. Видишь, сколько почты пришло тебе за последний месяц.

Он вытащил из стола объемистую пачку писем. Савочкин оживился, быстро пересчитал конверты и с досадой сказал:

— Опять семи писем не хватает. Наверное, на базе лежат и вахтеры их по ночам читают. Ладно, позже разберемся, узнаем, кто мою корреспонденцию разбазаривает. Константин Максимович, я ведь на работу приехал. Я знаю, что у вас основной пробщик есть, ну а я подменным согласен, возьмете?

— Да понятно, что ты согласен. Только вот что я тебе скажу. Вокруг Уссурийска сопок много — и все с расщелинами. Чтобы все облазить, не один год нужен. Может, тебе все-таки продолжить поиск золота чжурчженей?

— Нет-нет. Все это в прошлом. Я чувствую, что должен быть с вами, это мое призвание. Мне бы даже раньше прийти, и так, кажется, задержался. Очень я по вас соскучился. Ведь за два года привык и по траншеям вместе лазить, и кашу гречневую есть.

— Знаешь, Валера, пока ты со студентами песни да танцы под гитару устраивал, на твое место молодежь прибыла. Видишь, все полати заняты. Сельские парни на работу приехали, только что из армии демобилизовались. Один на подсобном хозяйстве, другой на бульдозере работают. Мы им помогаем, моральную поддержку оказываем. Василий Николаевич буквально несколько дней назад насчет них распорядился. Он ведь не знал, что ты приедешь, уже июнь на исходе. А так место твое свободным было.

— Ну и правильно он распорядился. Чего месту пустовать. Участок развивается, а значит — новый народ нужен.

— Перед самым твоим приездом мы с Савченко разговаривали и решили, что если ты появишься, то будешь жить в балке вместе с дизелистом. Там свободно, кроме вас никого не будет.

Но Савочкин вдруг запротестовал:

— Нет-нет. Я лучше у вас на раскладушке спать буду. А у старого дизелиста я жить не могу, уж больно скучный он человек. Разговоры у него одни: про железо да про горючее. А вообще, Константин Максимович, мне наш балок часто снится. И вы знаете, даже тогда, когда я сплю на мягкой постели в уютном номере хорошей гостиницы с телевизором и видеомагнитофоном. Бывает, поешь вкусно в ресторане, покрутишься под музыку с симпатичными молодыми девчатами, вернешься в свой номер, примешь душ — и такие сладкие сны тебе снятся. А иной раз только заснешь — кошмар в голове, будто едешь в балке, а потом проваливаешься в какую-то глубокую траншею вместе с вашим лотком да соскребушкой. Просыпаешься весь в холодном поту. Ну, думаешь, недобрым словом тебя на участке вспоминают. Надо быстрее туда возвращаться. Кроме того, и денег подзаработать не мешало бы.

— Ладно, Савочкин, пошли к горному мастеру. Как он скажет — так и будет. А место в балке для раскладушки найдется. Все равно днем не спим, все на полигоне с пробами занимаемся. Да и ребята против твоего соседства возражать не будут.

Они вышли из балка, а навстречу им мужики отдыхающей смены идут. Увидев Савочкина, обрадовались, зашумели. Подошли, стали по плечу хлопать и руку жать. Один из них приветливо сказал:

— Все-таки вернулся. Значит, не нравится уссурийские сопки прочесывать? Что ж, опять вместе работать будем.

Зашли к горному мастеру. Василий Николаевич немного удивился возвращению Савочкина. Посмотрев на него, он проговорил:

— А я считал, что ты где-то в крупном городе недалеко от Москвы обосновался, богатых невест обслуживаешь и в ус себе не дуешь.

— Нет-нет. Я артельщик со стажем, далеко от вас не могу уехать. Здесь мой дом, да и все вы мне как семья, да и женщины на ум не идут, грусть напала, — ответил Савочкин.

— А что ты не переодеваешься? Так и ходишь одетым попраздничному, как кавалер на балу. И откуда у тебя такие модные брюки с бахромой, и ремень широченный прямо-таки с натуральными камнями? Видно, на заказ сделан? А какая рубашка! Ослепительно белая, без воротничка! Никогда таких в продаже не видел. А руки-то все в наколках! Когда жестикулируешь, кажется, что вытатуированные змеи оживают. Ну, Савочкин, тебя прямо не узнают на полигоне. И как только такого симпатичного богатого мужика, да еще с высшим библиотечным образованием, твои женщины отпустили?

— Ну, Василий Николаевич, вы такими вопросами меня прямо в краску вгоняете, — с деланным смущением ответил Савочкин.

Все вокруг улыбались, слушая этот шутливый диалог. Савочкин видел общее веселое настроение и продолжал, как бы играя роль:

— Это вы зимой и летом в тайге сидите, деньги копите. А Савочкин не может отставать от мировой моды. Он уже с августа планирует, куда поехать, где хорошо отдохнуть, погулять можно. Василий Николаевич, я вам покажу фотографии тех райских мест, где я бывал. Будет свободное время — посмотрите, полюбуетесь, — Он полез в задний карман узких брюк и вытащил маленькую раскладную книжку. А в ней столько всяких визиток, адресов, фотографий!..

— Это я с моими друзьями. Видите, сколько их? Ну ладно. Поездил, посмотрел, повеселился и хватит. Пора за работу. Берете, Василий Николаевич?

Савченко потушил сигарету и с улыбкой посмотрел на Савочкина:

— Ну что ж, Валерий Андреевич, как ни крути, а вы наш пробщик, до сих пор в штате участка числитесь. Единственное, я недавно распорядился отдать твое место молодым парням из соседней деревни. Жить будешь с дизелистом. Правда, там шумновато, но другого места пока не предвидится. Участок идет на расширение. Мы уже не подготовительный, а добычной. Вот и делай выводы.

— Нет, к дизелисту я не пойду. Мы с ним не уживемся. А в своем балке я и на раскладушке спать согласен. И Константин Максимович не против, и с парнями, думаю, общий язык найдем.

— Ну, коль так, тогда размещайся — и завтра на работу. Савочкин с геологом вышли из балка горного мастера, о чем-то оживленно беседуя. Со стороны казалось, что разговаривают два приятеля, которые долго вместе колесили по стране, потом разъехались и вот снова встретились. Будто они договариваются о новой совместной работе, интересных встречах, а может, — о переписке с новыми симпатичными женщинами.

А из окон балков, мимо которых они проходили, то и дело доносилось: «Савочкин, наш Савочкин приехал!». Это мужики передавали друг другу последнюю новость. Все хотели с ним поговорить. Конечно, не о работе, не о том, как добывать пробы из сырых и глубоких траншей. Они хотели услышать от него рассказ о веселых похождениях, о свободной холостяцкой жизни. Только он может так про это рассказать, что все будут смеяться и говорить друг другу: «Хорошо, что Савочкин вернулся, сразу веселее стало».

Разобравшись с неотложными вопросами, горный мастер отправился на полигон. Теперь можно и технику в работе посмотреть, и обсудить дела с бригадиром. Как и договорились еще вчера вечером, всю технику дневной смены поставили на левый борт ключа. Савченко посмотрел, как свернули работы на целике. Издали увидел разбросанные пни, по уровню даже немножко выше породы нагребли. Это ничего, через пару дней галечный грунт осядет. Но все равно видно, что это разработанный кусок земли, и опытный горняк всегда поймет: здесь уже все взяли. А на самом деле как раз наоборот — тут еще много золота можно добыть. Василий Николаевич не сомневался, что время этого целика еще придет. А пока — пусть все так останется.

А вот и знакомая плакучая ива стоит, как зеленый островок. Но уже не среди вскрышных траншей и глубоких следов бульдозеров, а на старательно разровненной земле. Даже похорошела. И, наверно, за это время появились новые листочки, а другие подросли. И уже не липкие, но все еще просвечивающие под лучами солнца. Но рассматривать ему лесную красавицу уже было некогда, пора включать рацию.

Ровно в девять послышался голос дежурного:

— Пятый, пятый, ответьте.

— Пятый на связи, — отозвался горный мастер.

— Будете говорить с первым.

Председатель тут же взял микрофон, поздоровался и спросил, как идут дела.

— Участок запущен в работу, все на полигоне на первом блоке левого борта ключа.

Дальнейшие объяснения председатель не стал слушать.

— Ну что, Василий Николаевич, дело, на которое мы вас посылали в феврале, выполнено, добычной участок на новом месторождении создан, и, хотя сегодня показатели низкие, мы предполагаем, что в ближайшее время вскрытый полигон начнет давать золото.

Теперь лично о вас. Еще позавчера я подписал приказ о вашем переводе на другую работу. Вы назначены начальником уже работающего крупного участка с большим потенциалом. Это «Кабардинка». Там уже знают о назначении и ждут вас. Специалисты участка, партийная организация, объединение поддерживают такое перемещение, и мы считаем, что это пойдет на пользу нашему общему делу. Сегодня в шесть утра на

«Урале» к вам выехал вновь назначенный начальник «Соболиной Пади» Петр Викторович Васильев. Это бывший главный инженер шахты на «Дачке-3». С ним едет горный мастер Алексей Павлович Топорков. Согласно приказу, с 15 июня подготовительный период участка закончился, и он переходит в группу золотодобывающих.

Кстати, Васильев везет проект по отработке правой стороны ключа до разделительной линии горного отвода. Проект был подписан еще десятого числа, но из-за бездорожья вам не был доставлен: под рукой не оказалось «Уралов». А коль едет новый начальник с горным мастером, то, как говорится, им и карты в руки. Соберешь народ, представишь новое начальство. Поблагодари людей от моего имени за хорошую работу. Часам к трем отправь к переправе «130-ый» бульдозер. А «Урал» не отпускай, выезжай на нем в ночь или рано утром. Водитель доставит тебя ко мне на беседу и напутствие. И в этот же день, но на машине твоего участка уедешь на место дальнейшей работы. Завтра к одиннадцати утра я тебя жду на базе. Вопросы есть?

— Нет.

— До свидания.

Выключив рацию, Савченко закрыл дверь на большую защелку и в задумчивости сел за стол. Разговор, которого он так опасался, состоялся, и Василий Николаевич почувствовал облегчение. Наконец-то его оставят тревоги о целике, не дававшие ему покоя ни днем, ни ночью в последние дни! Теперь уже можно не бояться горнадзора, долгих разборок, конфискации драгоценного металла — проект подписан. Он, горный мастер, оказался прав. Добытое золото, которое лежит в доводочной, сегодня уже законное. Душа радовалась: тревоги остались позадисвалился с плеч тяжелый груз ответственности, и мысль о том, что он уподобился таежному хищнику, рыскающему по тайге в погоне за легкой добычей, перестала его терзать. Он не хотел ни у кого ничего отбирать, не хотел вырубать деревья, губить рыбу, наносить вред аборигенам, веками живущим здесь. Однако как не хочется покидать эти глухие, но уже обжитые и такие красивые места!

Василий Николаевич услышал тихое позвякивание стекол балка, вызванное гудением моторов работающей на полигоне техники. Этот звук, сливаясь с шумом ветра и дождя, создавал неповторимую музыку, оценить которую способны только люди, работающие здесь. Жаль, что сегодня нужно уезжать. Он много сил отдал этому участку — сначала бил к нему зимник, потом принимал технику и людей, запускал «Соболиную» в работу, наконец, добрался до большого золота. «А может, мне еще одну ночь провести здесь? — подумал он. — Нет, надо уезжать сегодня же». Василий Николаевич, не признаваясь себе в честолюбии, все-таки был доволен, что его старание, упорство и знания заметили — и вот он назначен начальником участка — а это престижная среди старателей должность.

Работа, о которой он постоянно думал все последнее время, отошла на второй план. Василий Николаевич вспомнил семью: жену Татьяну, дочь Ларису и сына Валентина. Он мысленно представил, как они стоят, улыбаются, машут ему рукой. Встал, прошелся по комнате и подумал, как бы оправдывая себя: «Ведь сделано все верно. Квартиру в Лозовом обменяли на большую в Харькове. Да, доплатили, зато детям будет где учиться. Пусть в театры ходят, пока отец в тайге золото добывает. А где сегодня еще заработаешь? Перестройка все порушила. Вот закончится сезон, приеду домой — мебель купим. А пока можно и на раскладушках перекантоваться. Жена пишет, что маленькая Лариска все время просит, чтобы отец ей привез немножко золота: «Я им украшу гребешок красного петушка, как в сказке, которую нам в садике читали».

Переживания последних дней и горечь одиночества от разлуки с семьей удушливой волной подкатили к горлу. Радость от повышения в должности и увеличения зарплаты не могли заглушить щемящую сердце грусть. Она порой захватывает тебя целиком, остаешься с ней один на один. И тогда тебе кажется, что ты никогда не вернешься из этой глухомани к жене, детям, близким, что тайга, как водоворот, затянет тебя в какую-то бездну. И единственным спасением становятся окружающие люди. И ты идешь в мастерскую, где жизнь бьет ключом: стучат молотки, гудят станки, ремонтники спорят, смеются, и ты тоже начинаешь ощущать себя причастным к их жизни и делам. Или отправляешься на полигон к механизаторам. Здесь, перекрикивая шум, грохот и лязг механизмов, с ходу включаешься в общий ритм работы. Ты не имеешь права расслабиться: от тебя ждут четких указаний и взвешенных решений. Но сейчас ты один на один в собственном балке, идти уже некуда, через час-другой прибудет новый начальник участка, а ты навсегда покинешь обжитое место. Становилось еще грустнее.

Поборов минутную слабость, Савченко поднялся, натянул сапоги и вышел из балка, чтобы дать последние указания бригадиру. Подошли механик, геолог и бригадир. Горный мастер сообщил им о новых назначениях, передал просьбу председателя правления артели поблагодарить коллектив за то, что он смог в короткие сроки запустить участок в работу, в результате чего «Соболиная Падь» из подготовительных переходит в разряд добычных.

— А от своего имени, — продолжал он, — я тоже хочу сказать всем спасибо за совместную работу, и коль меня назначили начальником участка «Кабардинка», то приглашаю всех туда в гости. А пока прошу находиться на своих рабочих местах, чтобы новое начальство смогло ознакомиться с участком и поговорить с людьми. Сразу после обеда в мастерской собираем весь коллектив и зачитаем приказ руководства артели. Василий Васильевич, я вас прошу подъехать к часу дня на бульдозере к переправе и встретить ваше новое начальство. И передайте водителю «Урала», на котором они приедут, чтобы он отдыхал. Сегодня в ночь мы выезжаем с ним в обратную дорогу.

Все разошлись, только геолог остался.

— Василий Николаевич, я бы не хотел расставаться с вами с тяжелым осадком на душе, не выяснив до конца наших взаимоотношений. Поверьте, я вас очень высоко ценю как специалиста. Но я до сих пор уверен, что написал все правильно. Ведь вы сами сказали: давай еще посмотрим левый борт, что мы и делаем. Хорошо, что свернули все незаконно развороченное, — Романенко все больше горячился. — Разработка без проекта вам ни к чему, это вас не красит как опытного горного инженера, а повод для разговоров дает. Я и подумать не мог, что вы навалитесь такой мощью на этот маленький целик. Мы в тайгу работать приехали, и, как вы правильно позавчера говорили, нельзя забывать, что мы наносим ущерб природе. Вот поэтому в проекте заложены культурно-технические работы, восстановление лесонасаждений. Конечно, после того, как мы возьмем золото, природа сама залечит нанесенные ей раны. А с другой стороны, вы пытаетесь взять то, чего не должны брать. Ведь золото, которое там лежит, еще даже не стоит на балансе у государства.

— Проект подготовлен и уже неделю как подписан, — перебил его Савченко. — Так что ваши упреки напрасны.

Романенко, на миг оторопев, быстро собрался с мыслями и обрадовано произнес:

— Вот это хорошо. Ведь всему коллективу участка известно, что получено больше обычного шлихового золота, а коли это узаконено, то будьте спокойны, все будет в порядке. Василий Николаевич, вы не хуже меня знаете, что опытный старатель, если и найдет где-нибудь самородок золота, то он его лучше забросит подальше от дороги, чтоб на него никто не наткнулся. Что такое сказать: «Я нашел самородок»? Спросят: где взял, как он лежал, а так ли это? Может, он с промприбора? Отпечатки пальцев, объяснительные, докладные, оправдательные характеристики — устанешь оправдываться. Органы подозревают в хищении, а доказать этого не могут. И будут еще много лет по пятам ходить.

Я работал на Амуре на прииске, так там один наш работник нашел на обочине дороги самородок, плашечку граммов в сто пятьдесят. И вот, зная, чем это ему грозит, забросил его, да неудачно. Самородок скоро нашли, сняли отпечатки пальцев, так оказалось, что эта плашечка побывала в руках еще двух человек, и все оставили свои природные автографы. Нашли всех троих и посадили. Эти порядки и сейчас сохраняются. Но это я так, Василий Николаевич, к слову, — спохватился Романенко, возвращаясь к началу разговора. — Мы с вами открывали это месторождение, у нас не было принципиальных разногласий, мы понимали друг друга и попрощаться должны по-хорошему. Возможно, на каком-нибудь участке вместе еще поработаем, чего в жизни не бывает. А сейчас отдайте мне эту бумагу, пусть у нового начальства в папке не мелькает. Ведь новая соскребушка всегда скребет по-новому, а это сугубо наши дела, и, как говорится, все, что было между нами, пусть с нами и останется.

Василий Николаевич протянул ему докладную. Тот положил ее на дно своего походного чемоданчика, защелкнул замок и, прощаясь, тепло взглянул в глаза горному мастеру, крепко пожал ему руку.

К обеду подъехал Васильев с новым горным мастером. Их сразу повели в столовую. Повар расстарался, и обед вышел на славу. Вот только спиртного не хватало — нельзя, в полевых условиях сухой закон. Начальник участка вручил отъезжающему Савченко решение правления артели.

Тот зачитал приказ вслух, сказал слова благодарности коллективу от лица председателя правления и себя лично. Все дружно подняли кружки с компотом и выпили за нового руководителя участка. После обеда пошли на полигон, в мастерские, потом в доводочную. Там кипела работа, стоял сильных запах серной кислоты и еще каких-то реактивов. Доводчики еще колдовали над шлиховым золотом той ночи, в разговор особенно не вступали, да никто им и не докучал вопросами.

Надо было торопиться. Обойдя все хозяйство, горный мастер с Васильевым ушли на берег ключа, где когда-то в траве он проспал время выхода на связь. Посмеялись, пошутили. Петр Викторович начал задавать вопросы, которые его могут беспокоить в первые дни работы. Василий Николаевич пытался его успокоить:

— Люди у нас подобрались хорошие, новичков мало. Плохо, что нет нормального общения с внешним миром, шесть месяцев не были на Большой земле. С местным населением живем мирно. По просьбе сельсовета несколько раз давал трактор для ремонта дороги в селе. Помогали горючим для автобуса, школьников возить в школу. Делали это безвозмездно. Земля-то их, а мы временно сюда приехали. Если вы проект привезли, то на пару лет работы можно рассчитывать.

Настало время рассказать начальнику участка о запасах:

— Левый борт уже ранее неизвестно кем отработан, мы вскрыли два блочка. Геологи дали подтверждение только на 35 сотых грамма на кубе, а фактически 20–25 получается. Тем не менее, объемы промывочного грунта наращиваем, принимаем и другие меры, ведь в сутки надо давать хотя бы полкилограмма. А правый показал граммовое золото. Мы немножко там поработали, всего одну ночь. Ну а дальше вы сами разберетесь, как без потерь и грамотно отработать эту зону.

— Ну и сколько взяли?

— А я пока и сам не знаю. Мы с вами были в доводочной, сами видели, что там творится. Мужикам ни поесть, ни поспать некогда. А подключить людей в помощь не имеем права.

— А доводочная техника?

— Да никакой. Трехлитровая ступа с набалдашником да газовая сковородка. Хотя мужики опытные, свое дело хорошо знают. Но если, как по расчетам, триста граммов золота в сутки, то 15–20 килограммов шлихов можно перемолоть, но когда их

200, 300, 500 килограммов, то здесь нужна маленькая мельница, как на нашей обогатительной фабрике, шлиха вмиг в пыль превращаются. А мы все в ступе долбаем.

Петр Викторович встал, подошел к ручью, бросил несколько камешков в воду. Постоял, подумал и пошел назад.

— Вот скажи мне, Василий Николаевич, как ты сюда забрел, как сумел таких серпантинов понастроить? Зимой, наверное, не так красиво, а сейчас прямо как в Швейцарских Альпах. Пока поднимались на «Урале» на перевал, я как-то не замечал, а как вниз поехали, глянул — дух захватило. И участочек как картинка смотрится, весь в зелени утопает, даже полигона не видно. И ключ извивается замысловатыми зигзагами, а вода в нем прямо серебром сверкает. Как горняк, могу засвидетельствовать, что участок посажен очень грамотно. Я понимаю, сколько сил потребовалось, чтобы в наших дальневосточных зимних наледях пробиться и так аккуратно и бережно вписаться в красивую природу.

— Сейчас даже руководители артели не жалуют. По зимнику, бывало, заглядывали, а весна пришла, все расквасилось, так никто не заезжает. Ведь никому не хочется на «130-ом» бульдозере бока бить.

— Ну ладно, Василий Николаевич, полигон показал, технику я видел, с народом по ходу работы познакомлюсь. А что касается шлихового золота с правого борта — это дело стоящее. Постараюсь побыстрее вникнуть, да и мужикам надо помочь. Если и дальше так пойдет, никто не скажет, что хлеб зря едим.

Потом Савченко предложил:

— Давай в наш балок зайдем. Глянешь, что ребята в проекте накрутили с целиком. Может, какие свои соображения выскажешь, они нелишними будут.

— Хорошо, сейчас заглянем. Так ты сегодня едешь в ночь, а завтра в 12 уже встреча с председателем. Он хорошего мнения о тебе, да и я, хоть и бегло, но оценил твою работу. Вижу, что дело организовал ты неплохо, для себя участок готовил. Весь полигон разведочными траншеями опутал, а это о многом говорит.

Последний раз Василий Николаевич зашел в свой балок, который был ему пристанищем почти шесть месяцев. Он так сжился с обстановкой, что ему казалось: уложить и расставить все по-другому просто нельзя. А самое главное — это четыре маленьких окошечка, которые давали полный обзор того, что делается на полигоне, в мастерской и на промывочном приборе. Просмотрев проект, горный мастер одобрительно кивнул:

— Предложения, которые мы с геологом давали, учтены, — подчеркнул он, — проект позволяет ведение экспериментальных работ и маневрирование площадями. Есть возможность поставить для промывки еще один промприбор, — вытащив записную книжку, Василий Николаевич записал число, когда был подписан проект. — Ну что, пора в дорогу.

Все вышли попрощаться. «130-й» бульдозер стоял рядом, и два солдатских вещмешка уже лежали в кабине. Помахав рукой, Савченко забрался в бульдозер. Ему предстоял долгий путь длиной в четыреста километров до центральной базы, где его ждал председатель, и еще шестьсот километров до «Кабардинки», на которой его тоже ждали — люди еще неизвестного новому назначенцу горного участка.

10

Старый маркшейдер с Кабардинки

Сам полигон находился в нижней части маленького ключа Светлый, а вокруг громадные сопки, некоторые высотой почти девятьсот метров, и два перевала. Дорога проходила почти по высотам. Справа и слева такие пропасти, что даже страшно вниз смотреть. С высоты не просматривались деревья, все сливалось в сплошной зеленый ковер, разукрашенный голубыми нитями мелких ключей с громкими названиями Бодрый, Сильный, Богатый.

В сутки намывали до полутора килограммов металла, было задействовано два промприбора, но участок шел на выработку. По проектам работы хватало только до осени. Геологи старались продлить жизнь участку, пятьдесят лет исправно дававшему золото, но прирезать было уже нечего: на десятки километров вокруг все ключи отработаны, и в ряде мест закончено рекультивирование земель. Все шло к закрытию. Часто приезжали специалисты из артели и из объединения в Хабаровске, но никто радикального решения предложить не мог. И куда перебрасывать участок, с его большим парком техники, мастерскими, общежитием? Старатели переживали за ставшую родной «Кабардинку», и это сказывалось на общем настрое. А Савченко мучил вопрос: зачем его перебросили с «Соболиной Пади», если работы здесь сворачиваются? А тут и геологи уехали. Сразу возникла проблема: как можно намыть четыреста килограммов золота в сезон?

Вернулся как-то бригадир Петр Крайнов из командировки с центральной базы и во время разговора об артельных новостях заметил:

— Василий Николаевич, вы допускаете ошибку. Уже месяц в должности, а все нашего крестного отца не посетили. Надо ехать представляться. Все начальники участков, которые до вас работали, обязательно к нему заглядывали и по делам советовались. Часто у него бывают начальники участков «Большая Северная», «Каменка», «Комсомолец», «Щедринка». Даже сам председатель нередко к нему заезжает. Что ни говори, а это он и месторождению жизнь дал, и поселки создал. Несколько тысяч людей здесь проживало. Видите, какие дома еще от тех времен остались.

— Что за крестный отец? — встрепенулся Савченко. Петр Васильевич удивился:

— Так вы не знаете? Старый маркшейдер тут неподалеку живет. Он эту землю всю исходил и знает, как свои пять пальцев. Работал еще в тридцатых-сороковых годах в разных должностях. Звать его Кривицкий Василий Моисеевич. Я с ним лет двадцать знаком. Сосед его нынешний всю жизнь пробщиком у него был. Он и сейчас любого геолога за пояс заткнет. Они с Кривицким почти одновременно сюда приехали. Только первый по направлению объединения «Приморзолото», с академическим образованием, а пробщик в наши таежные места по вербовке с Урала прибыл… Зовут его Григорий Николаевич, фамилия Ткачук. Только вы, если с ним встретитесь, не вздумайте любопытствовать, откуда у него взялась кличка «цыганский барон», да и вообще не употребляйте при нем слово «цыган». До сих пор обижается на это прозвище, хотя получил его еще в 36-м году.

— А в самом деле, откуда у него это почетное звание? — улыбаясь, спросил Савченко.

— Длинная история! Он спас жизни более тысячи беглых цыган, уберег их от магаданских лагерей и расстрелов, помог создать цыганский колхоз в деревне Таборово — она и сегодня существует. Как раз по дороге на «Кабардинку» находится. Сейчас Ткачуку за восемьдесят, но он хорошо помнит дела прошлых лет. Живет рядом с Кривицким, он его давний помощник. Если доведется встретиться — поделитесь впечатлениями. Оба специалисты и личности незаурядные.

— Конечно, с такими легендарными людьми нужно обязательно познакомиться, — решил Василий Николаевич. — Посоветуюсь с ними, может быть, подскажут, как продлить жизнь «Кабардинки».

— Обязательно! — воскликнул Крайнов. — Я сегодня по дороге домой заезжал к Кривицкому, так старик мне сказал: «Что-то ваш начальник ко мне глаз не кажет. Он что, известной фамилии? Такие бывают очень высокомерными и даже заносчивыми. Мнят о себе как о больших специалистах. Если он и впрямь такой, тогда мне с ним встречаться ни к чему. Одному говоришь — он тебя понимает, а другой только вид делает. Хотя сам делами управлять не может. Людям один вред от такого начальника».

Савченко подумал: «Строг, видать, старик. Я тоже мало что читал, еще даст от ворот поворот».

— Ну так что, Василий Николаевич, как мне в такой ситуации быть? — отвлек Крайнов от раздумий Савченко. — Писать записку, чтобы Кривицкий вас принял или пока повременить?

— А удобно будет передавать через кого-то? Ну ладно, садись и пиши, а я диктовать буду.

Потом Савченко дважды прочитал сочиненный текст. Он был кратким:

«Василий Моисеевич!

Вас беспокоит начальник горного участка «Кабардинка» Савченко Василий Николаевич. Я много слышал о Вас. Если сможете, примите меня на следующей неделе в понедельник или вторник.

Заранее вам благодарен.

С уважением, Савченко».

— Вот, отдай шоферам. Пусть завтра же завезут. А мне на понедельник бензовоз занаряди под соляр. До Вострецова довезет, оставит, а обратным рейсом из Зареченска заберет на участок. Ну что, договорились?

— Да-да, вопросов нет, — Петр бережно свернул письмо вчетверо и вышел.

Первое время на новом участке как-то скучновато было. Много незнакомого, даже природа другая, неприветливая. То ли дело «Соболиная Падь»: полигон весь в зелени, кругом цветет черемуха, дикие сливы и груши, целые островки благоухающего шиповника. А сколько вокруг разноцветных пионов! И запах такой успокаивающий. Почти незаметно течет ключ, а как прелестны его заводи! Так бы и сидел целыми днями с удочкой. Пусть бы даже рыба не клевала, просто хорошо побыть в окружении такой красоты.

А как удачно все на полигоне расположено! Все службы рядом. Промприбор можно передвигать параллельно с отработанными блочками, не нанося ущерба постройкам и соблюдая природоохранные меры. Подача воды и ее использование в промывочных целях происходит в замкнутом режиме с целой сетью отстойников.

А какие хорошие люди остались на том участке! Они понимали горного мастера с полуслова. Савченко никогда не повышал на них голос и не возвышал себя над простыми механизаторами. А что рановато копанул целик — ну что ж, виноват. А с другой стороны, он приехал в тайгу работать. Добывать золото — это его профессия.

Савченко узнал, что у его предшественника имелись особо приближенные люди, а остальное большинство было для него просто плохими работниками, и поэтому обращение с ними было соответствующее. Непонятно даже, как не произошла перестрелка между этими группами. Ведь все к тому шло. Случалось, во время жарких споров мужики выхватывали пистолеты. Все это происходило на почве унижения одних и незаслуженного возвышения других, которым даже оплата трудодня была увеличена.

Механизаторы написали коллективное письмо с просьбой отменить приказы, по которым они наказывались рублем. Савченко объяснил, что сам отменять приказы не имеет права, но считает их требования законными и сделает все, чтобы справедливость восторжествовала. Спустя десять дней по рации председатель артели сказал:

— Расскажи мужикам, что сегодня было правление и по вашему ходатайству все тридцать два человека на участке освобождаются от необъективных наказаний со стороны бывшего начальника. Мы подсчитали сумму вычетов. Это 127 тысяч рублей. Бухгалтерия их разнесет по счетам рабочих.

Окружающие территорию терриконы отработанной породы свидетельствовали о том, что золото здесь уже взято. Но новый начальник никак не мог понять замысел своего предшественника, который, не закончив первый блок, переходил сразу на третий. Постоянно мучила мысль: как поправить дело, ведь в оставшиеся четыре месяца участок должен дать еще 250 килограммов золота. А где оно лежит, как его взять? «Нет, надо обязательно посоветоваться с Кривицким, — подумал Савченко.

— Он ведь всю геологию этих мест в динамике знает».

И вот в понедельник Василий Николаевич пришел в дом старого маркшейдера. На пороге его радушно встретил сам хозяин. Они обменялись рукопожатием, и гостеприимная внучка бывшего маркшейдера Лариса Павловна, женщина лет сорока, провела их на летнюю веранду, обсаженную сиренью, черемухой и рябиной. Подальше, как бы на возвышенности, не отбрасывая тени на веранду, стояли два роскошных, но колючих дерева крушины. Рядом с крыльцом несколько разработанных грядок со всякой зеленью. А остальное отдано под плодовый сад. Яблони, сливы, несколько кустов алтайской облепихи и крыжовника. Малина уже дала урожай, а маленькая грядка клубники оправилась после сбора урожая и опять стоит зеленая.

Савченко разложил старые, истертые папки на большом столе. Он думал, что Кривицкий подойдет и поинтересуется, что это за бумаги и для чего привезены. В папках же были наброски проектов, которые давали возможность поработать на истощившемся полигоне хотя бы пару сезонов. Василий Моисеевич сидел в кресле и внимательно смотрел на Савченко. Тот тем временем, закончив свое дело, положил поверх разложенных листов карандаш и сел в гостевое кресло за маленький столик, покрытый белой скатертью, на которой Лариса уже расставила нехитрое угощение.

— Ну ладно, — сказал Кривицкий, — давай просто поговорим, не касаясь бумаг, лежащих на столе. Мне хочется знать, с кем я имею дело. Вот ты даже в записке пишешь, что много обо мне слышал, а я о тебе — совсем ничего. Уж больно далеко в южной зоне ты работал. Хотя геологические условия там почти не отличаются от условий севера. Разница в том, что у нас зимы холоднее, да перевалы уж больно опасные. Иной раз аж за облака уходят, и как едешь по таким высотам, всегда неприятно становится: уши закладывает, и кровь носом может пойти: Ты, Василий Николаевич, не обижайся, что я такой дотошный. Но хотя бы вкратце расскажи, откуда ты, что делать умеешь и нравится ли тебе твое дело. А я тихо посижу, тебя послушаю. Не бойся, ты же не на экзамене, говори все как есть. Мне всегда интересны такие рассказы.

Старик заерзал в кресле, усаживаясь поудобнее. Василий Николаевич начал рассказывать:

— Мои отец и мать — шахтеры. По окончании горного института я работал горным мастером, а затем начальником участка на шахте имени Дзержинского в Донбассе. Суточная добыча была пятьсот тонн, но добывали и больше. Мощность пласта — девяносто сантиметров. Весь уголь на оборонку шел. Военные представители на всех разнарядках бывали, а порой даже генералы в забой спускались. И, если мы план не выполняли, такой шум подымался!.. Несколько последних лет я в артели. Немножко на «Соболиной пади» поработал. Начал ещё зимой дороги бить, да так до запуска и остался. Конечно, жалко было готовый участок передавать, коллектив хороший подобрался.

Тяжело уходить, когда с людьми сработался. Был женат, но развелся. Полюбил другую женщину.

Долго рассказывал Савченко о делах на «Кабардинке». Он знал особое отношение Кривицкого к этому месторождению. Совсем недавно пятьдесят лет участку отметили. Двадцать пять тонн золота добыто за полвека. Все знали, что Кривицкий — открыватель месторождения. Но все равно он не хотел, чтобы Савченко как-то особо отмечал его роль в долголетии предприятия и в тоннах добытого золота.

— Хорошо, Василий Николаевич, — продолжил разговор Кривицкий, — что ты инженерную мысль развиваешь и тем самым участку жизнь хочешь продлить. И в этом ты всегда можешь рассчитывать на меня, я тебя поддержу. А пока мы одни и мой помощник Ткачук еще не подошел, хочу высказать свое мнение по поводу «Соболиной Пади». Меня удивляет, как ты, горный инженер, без проекта целичок решил тронуть. Я хорошо знаю это месторождение, мы еще до войны хотели его отработать. Там ведь еще по тем нашим пробам двадцать граммов золота на кубометр выходило. Но мы не сделали того, что наметили, только левый борт частично тронули и ключ в разливе на сто метров расширили. Старатели через лоток с особой осторожностью породу пропустили. И тут же рекультивацию сделали и правый борт укрепили. А деревья, которые ты срубил, мы специально сажали. Вы, когда за этот целичок взялись, небось гадали: как можно было менее продуктивный левый борт отработать, а правый кому-то оставить? А никакой загадки тут нет. Горизонтальные уровни воды не позволяли в то время трогать правый борт. Если бы мы, погнавшись за большим золотом, начали там работы, то изменили бы русло крупного ручья и подвергли затоплению всю долину. А там двенадцать деревень. Куда людям со своим скотом деваться? Да и ключ этот их рыбой кормил, что тогда было важно, народ-то жил бедно. Потом пришли мелиораторы, понастроили своих систем, и, конечно, уровень воды упал почти на метр. Но все такие системы не вечны, их ведь содержать нужно. Пройдут годы, и природа постепенно свое возьмет — ключ снова станет полноводным. А что дальше? Вот вам и отгадка. Трудно было, плохо жили, но природу не обижали. Ты еще молодой специалист. Я хочу, чтобы ты не позволял себе небрежно относиться к горному делу. В нашем деле одна ошибка ведет к другой, в природе все взаимосвязано.

Савченко опустил голову: легко ли услышать от такого уважаемого специалиста обоснованные упреки! Он ответил:

— Вы правы, я виноват и признаю, что ваши замечания справедливы.

Василий Николаевич впервые оказался в такой ситуации и про себя подумал: «Правду люди говорят: большое золото без беды не бывает».

Пришел помощник Кривицкого, энергичный седой старичок Григорий Николаевич Ткачук. Они долго вместе обсуждали, как продлить жизнь «Кабардинке». На полу в чертежах и на больших картах была представлена вся геология золотого месторождения за многие десятилетия. Они втроем долго ходили вокруг различных карт, спорили, делали подсчеты и снова вглядывались в начертания на ватмане.

Довольный результатом встречи, Савченко возвращался на участок. Решение с перспективой было найдено неожиданно. Жизнь участка определилась на многие годы. Он был удивлен, насколько велики знания и богат опыт старых специалистов.

«Нужно ценить этих людей, открывших месторождения золота, на которых мы сейчас работаем, их жизнь прошла не зря, — думал Василий Николаевич. — Они много знают и щедро делятся этими знаниями».

Большое золото без беды не ходит.

Пословица.

В РОССЫПЯХ «СОБОЛИНОЙ ПАДИ»

1

Новый начальник приглядывается к «Соболинке»

После отъезда Савченко все рабочие присматривались к новому руководителю участка Петру Викторовичу Васильеву, с сожалением вспоминая о горном мастере: «Мужик был на месте. Зачем его дернули на «Кабардинку»? Ведь тот участок к закрытию идет и на судьбу золота артели не влияет. А здесь только-только золото пошло, да и перспективы хорошие. Такого грамотного инженера надо было на «Соболинке» еще с годик подержать или хотя бы до конца сезона». Они хорошо знали, что многое зависит от руководителя, тем более когда участок отрезан от большой земли топкими Беднотинскими болотами. Хорошо, что еще зимой, по зимнику, были завезены продукты питания, запчасти, горючее с расчетом автономной жизни до следующей глубокой осени. До той поры, когда многочисленные большие и маленькие ключи вместе с болотом покроются ледяным панцирем, а снег выровняет все болотные неровности. Вот тогда вся эта большая территория превратится в ровное поле, езжай куда глаза глядят. Опять заработает зимник. Большегрузные машины будут день и ночь завозить грузы для очередного промывочного сезона.

А пока начался лишь второй летний месяц. Мало еще кто скучал по семье, писал домой письма. Люди уже свыклись с работой, и каждый делал свое дело. По полигону круглосуточно двигались бульдозеры, грохот от падающих камней отзывался протяжным эхом по всей болотине, уходя куда-то далеко в лес, к самому Самаргинскому перевалу. К шуму добавлялся звук от струй воды. Под давлением, сбрасываемым мощными насосами, она ударялась о железные направляющие. Жители участка уже привыкли к этой обстановке и порой даже не обращали внимания на монотонность ударов камней, рев двигателей, блеск яркого света прожекторов на промывочном приборе.

Петр Викторович целыми днями бродил по полигону, как бы присматриваясь к новой обстановке. Иной раз подходил к бульдозеристу или бригадиру, что-то спрашивал и опять продолжал ходить, внимательно наблюдая, как вал породы под рев двигателей и скрежет блестящих лопат бульдозеров беспрерывно движется к промывочному прибору и падает на большие металлические колосники, попадая под струи воды от гидромонитора. Первое время полигонная обстановка както завораживала его своей простотой и открытостью. Стоя в самом дальнем углу полигона, на небольшой возвышенности, с которой весь участок смотрелся как на ладони, он любовался природой. Кругом густой лес, а здесь высокие болотные кочки в цветах с необыкновенным запахом. Ему порой представлялось, что это маленький дендрарий, где природа собрала все цветущие таежные растения. Всматриваясь в роскошные заросли, он видел, как пчелы собирали нектар с изумительно красивых соцветий. Ему становилось жаль, что, отдав нектар и получив опыление, они завянут и лужайка станет таким же неухоженным куском полигона. Но это будет потом. А пока, посмотрев на деловую суету, Васильев каждый день после обхода, снимая грубую робу, заходил сюда расслабиться и почувствовать себя как за высоким закрытым забором дачи. Он воображал густо усаженные и куртины и деревья, обвитые зелеными побегами дикого винограда. С каждым днем ему все больше нравился не только этот кусочек полигона, но и вся окружающая местность, дающая золото. Васильев думал: «Пока все хорошо, а как дальше жить будем, поразмыслить надо. Первые дни скука заедала, а сейчас, вроде, привыкать начал».

Люди с участка понимали состояние нового начальника участка и во время перекуров поговаривали: «Васильев у нас новый человек. Пускай присмотрится, чтобы правильные решения принимать. Пусть разберется с полигоном. Скоро облазит всю округу и за нашего брата возьмется. А может, еще и целичок найдет, побогаче того, который Савченко отработал. Ладно, поживем — увидим. Пока все идет по накатанной дорожке прежнего руководства».

Петр Викторович еще никогда в жизни не бывал в такой глухой тайге. Он после окончания горного института прошел много должностей на предприятиях Артемовского угольного бассейна. Последние годы работал главным инженером шахты «Южная». Рано ушел на пенсию по подземному стажу, но накопленный опыт давал возможность еще работать на высоких должностях. Поэтому сосед Самохвалов, с которым много лет назад вместе трудился, пригласил его на освобождающееся место начальника вновь открытого, перспективного золотодобывающего участка. Других предложений не было, и Васильев согласился. И вот он здесь, среди нагромождений сопок, заросших лесом и колючим кустарником, у самой подошвы сопки, в болоте, прорезанном семью большими и малыми ключами. Местность почти не продувается ветром, постоянная сырость, масса мошкары и комаров, от которых нет спасения ни днем ни ночью. Васильеву говорили: не зря, мол, артельщикам такие деньги платят, ведь они отданы на съедение этому комариному кошмару. «Но коль там люди работают и живут, то место-то обжитое», — думал он про себя, отбывая на новый участок производства. При отъезде жена положила несколько накомарников, которыми пользуются пчеловоды, но они, оказалось, совсем не спасают от мошкары, нет от нее никаких преград. Ему было не до сна, он выходил ночью из балка, подставляя тело слабому дуновению ветра. Прихваченные противокомариные мази не спасали, а, наоборот, будто притягивали полчища насекомых.

Единственное спасение Васильев нашел в том, что иной раз перед сном, для его крепости, выпивал стакан водки из запасов, привезенных с собой. Выпив, залегал под двойную простыню и засыпал как убитый. Утром, когда все собирались к балку начальника получить указания к работе на наступающий день, он не мог еще четко сориентироваться и ждал, когда рабочие уйдут на полигон. После этого, ни с кем не разговаривая, выходил на улицу, медленно, как бы считая шаги, шел к промывочному прибору и смотрел на шлюз, куда постоянно падала порода. Издалека приемный шлюз был похож на оконечность шахтной транспортерной ленты, подающей уголь с большой глубины шахты, с огромными вращающимися подъемными колесами. Стоило на несколько шагов отойти в сторону, как открывалась картина, похожая на ту, что была видна из окна его бывшего кабинета на угольной шахте. Там находился железнодорожный тупик. Из окна было хорошо видно, как из накопителя уголь ссыпался в железнодорожный вагон, и это вроде как улучшало настроение. Васильев мог долго смотреть на этот нескончаемый падающий поток породы, который как бы подчеркивал заключительный процесс работы крупной шахты.

Наблюдая из окна своего кабинета такую картину, он даже забывал о текущих делах. Только телефонные звонки напоминали, что нужно опять отходить от окна, садиться за стол, выслушивать различную информацию, отвечать на кем-то поставленные вопросы, и главный инженер опять попадал в водоворот с неполадками и успехами в большом шахтном хозяйстве.

А сейчас он подолгу стоял напротив монитора, где в железные направляющие с грохотом непрерывно сыпалась порода, напоминая погрузку угля на шахте (только там через окна не было слышно шума падающего угля и непрерывно работающих бульдозеров). Потом переходил на другое место и его взгляд останавливался на вершине находящейся почти рядом Михеевской сопки, густо поросшей черным пихтачом со сломанными ветром верхушками. Она представлялась ему каким-то большим шахтным механизмом с поднятой вверх самоопрокидывающейся вагонеткой из-под породы.

Справа от полигона проходили, расширяясь вверх по распадку, нескончаемые болотные заросли. Он шел, перешагивая через валуны и разорванные бульдозерами куски торфяников. Настроение менялось, возникало чувство одиночества и какой-то необъяснимой грусти. Вернувшись с утреннего осмотра, Васильев начинал принимать отчеты от горного мастера, геолога, бригадира. Все говорили о кубах промытой породы, о количестве работающей техники на полигоне, о добыче золота. Эти слова за его короткий срок пребывания на полигоне быстро стали приедаться и усугубляли скучное однообразие, царившее на золотоносном участке. Внутреннее разочарование вызывало у Васильева жалость к себе: и зачем только он согласился поехать на этот не обустроенный кусок земли среди болот и сопок в центре Сихотэ-Алиня!..

— Когда я первый раз пошел на съем золота, — рассказывал Васильев горному мастеру Топоркову, — то думал — там на промприборе такая улавливающая аппаратура стоит, что ни одна золотая пылинка никуда не денется. Михаил Ефимович Волков и с ним два доводчика с пустым ведром, перед тем как на эстакаду для съема подняться, из каких-то черных нагрудных сумок вытащили большие барабанные наганы. Загнали патроны в крутящиеся барабаны и снова засунули оружие в сумки. Весь инструмент у них — жестяное ведро, два деревянных скребка да блестящий хирургический пинцет. Волков сорвал с бронированной крышки, как он называет ее, колоды, которая весит килограмм пятьдесят, две пломбы и большой амбарный замок, открыл. Там находилось несколько банных цветных ковриков да трафарет из толстой стали для осадки золота. На них желтая масса под лучами фонариков всеми цветами радуги переливается из-за поднятой решетки. Поверх ковриков — большие и маленькие кусочки разноцветной породы, а что помельче — такой яркой желтизной светятся. Вот бы это богатство сфотографировать да внукам показать, где их дед работает: рядом с большим золотом ходит, не зря комариную свору кормит! Я хотел кое-что спросить у рядом стоящего Волкова, а он палец к губам поднес и показывает: говорить нельзя, мол, у колоды находимся, каждый молча свое дело делает. «Зачем такие дикие порядки, овеянные ненужной таинственностью? — удивился я мысленно.

— Глупость какая-то!». Потом хозяин доводчиков рассказывал, что такие традиции с незапамятных времен идут и сколько им сот лет, никто не знает. Почти два ведра песка и мелкой породы набрали — ну, думаю, опять на золото напоролись, куда и девать столько! Собрали всю желтизну, молчком аккуратно коврики и трафарет на место положили, закрыли тяжелую крышку и несколько пломб навесили. На выходе около лестницы вдруг остановились. Пробщик Грищенко, самый пожилой из всех, но еще крепкий старик, стал колоду крестить. Потом все повернулись и через плечо, не глядя куда (назад смотреть нельзя!), мелкие монетки бросили и только тогда стали спускаться. Мне как-то не по себе стало, даже сердце от недоумения защемило. Я еще подумал: неужели нужно такие обряды проводить после каждого съема золота? Это ж так утомительно: Но мужикам-то виднее, уж коль так заведено еще нашими предками. Это, наверно, как-то с природой связано, с таежными порядками, а то и с колдовством. Я уж у Волкова не стал спрашивать, как-то неудобно, а белой вороной тоже становиться негоже.

Молча пошли к доводочной, а тут, как назло, мошкара оживилась, лицо заедает, прямо в глаза норовит поглубже залезть. А доводчики даже рукавицами не отмахиваются, вот что значит новый человек появился, вся эта тварь на него нападает. Открыли несколько номерных замков. Оказывается, у Волкова на шее висит кожаная сумочка, а в ней связка разных ключей, штук пятьдесят. Он мне, как новому руководителю, объяснил: чтобы открыть бронированную дверь доводочной, нужен пароль, который только он знает, а также надо одновременно использовать три ключа. Чтобы открыть двери кассы артели, нужно еще четыре ключа и знать номерной код. Волков сказал: «Даже если я их потеряю, а вы найдете, то попробуйте выбрать, какие три ключа в единой замочной системе сработают, для этого вам понадобится много времени, да и пароля вы не знаете. Вот так охраняется артельное золото. Я эти ключи на ощупь знаю, ночью без фонарика обойдусь». Мужики-доводчики стали в предбаннике раздеваться, каждый свой шкафчик имеет. Надели белоснежные халаты, белые перчатки, домашние красивые тапочки. Конечно, кругом чистота, только какие-то запахи неприятные. Мне тоже белую одежду дали. Волков высыпал содержимое ведра на алюминиевый стол, начищенный до блеска. Доводчики тем временем достали ступу. Начали работу. И что ты думаешь? В итоге оказалось всего сто двадцать грамм шлихового золота, остальное — слюда и до блеска мытая разноцветная пустая порода. А я-то уже подумал, когда к доводочной шли: столько золота под лучами фонариков разными цветами играло, что не иначе как опять на золотую жилу наскочили, которую Савченко второпях не успел выхватить. Оказывается, золото просто так под ногами не валяется. За ту ночную смену шестьсот кубометров породы через промприбор прошло. Это, считай, двадцать железнодорожных вагонов. Столько мы на шахте за сутки угля добывали. Этим углем можно так котельную загрузить, что почти на всю зиму хватит. А здесь золота всего с наперсток. Какая несправедливость! День и ночь копали-копали — и только наперсток. Вот это добыча!

Я хотел намытый золотой песок двумя пальцами взять, так Волков деревянным скребком по пальцам дал, да так чувствительно, что аж в душе обидно стало. Оказывается, его руками брать нельзя, это плохая примета, особенно для горного инженера. Но ведь я-то не знал — всю жизнь с углем проработал. А там-то и брать нечего. Они его даже в сковороду класть не стали, решили подождать, когда побольше накопится. Доводчики оставляли меня, чтобы я посмотрел до конца процесс доводки, увидел, как с раскаленной сковородкой они работают, какие реактивы в раскаленное золото добавляют. Но под руками готовых шлихов мало было, а ждать мне уже было некогда. Договорились, что в следующий раз они мне все свои секреты покажут. Да интересу такого уже нет, все сразу понятно стало: нет главного, за чем шли, — золота.

Времени прошло еще мало, я уже стал кое-что понимать, но некоторые вопросы остались. Когда мы спускались с промприбора, я невольно подумал: как Савченко с Багрянцевым смогли такую эстакаду шлиховым золотом забить, что его до сих пор обработать не могут? А сколько еще золота вместе с породой водой смыло?

— Да нет, Петр Викторович, что касается того золота, то мужики все собрали и в доводочную унесли, почти сутки таскали. Они даже землю, куда капало золото, лопатами срезали вместе с травой и под крышу доводочной сносили, где оно и сейчас под черным рубероидом лежит. А вообще случаи такого большого золота бывают очень редко, — сказал горный мастер. — Я вот четвертый сезон отработал, а такого зрелища не видел. А что касается особенностей при съемке золота, так уж заведено, чтобы все знали: с золотом дело имеешь. Оружие всегда наготове для тех, кто задумал бы напасть на участок с целью захвата золота. Пусть знает, что так просто оно ему не достанется, обязательно пулю в лоб получит. Коврики, о которых вы говорили, не банные. Они специально для этих целей изготовляются. Пока ничего другого не придумано, без них ни колода, ни промприбор с его большими и малыми галереями нормально работать не могут.

Ну а что касается старых традиций, то их на любом участке почитают, правда, все по-разному. Бывает, что и на колени перед колодой встают, а бывает, что перед тем, как к колоде подойдут, чисто бреются, во все новое одеваются и прямо из бани на съем золота идут. Кто монеты через плечо бросает, кто большие пуговицы. Обязательно кто-то должен колоду перекрестить. Даже во времена, когда боролись с церковью, артельщики на глазах у больших начальников крестились, и им за это ничего не было, хотя это и не приветствовалось. Дают ли пользу такие старые обряды нашему делу — сказать трудно, но только никакого вреда они не приносят. А можно сказать, что некоторых от соблазна оберегают, а это уже хорошо.

Золотое дело деликатное, требует к себе особого внимания тех, кто с ним работает, своими мастеровыми руками как бы путь в жизнь ему дает. Очень важно понимать, что природа дала возможность его из глубин земли достать, а нам нужно его так очистить, чтобы, отправившись в большую дорогу, оно не один десяток лет приносило пользу. Если говорить по-простому, Петр Викторович, так когда контейнер с золотом, килограммов на пятьдесят, с участка отправляешь, то становится как-то грустно. Ведь все люди участка к нему руку приложили. Из таких болот его достали, оно становится сгустком пота, нервов, труда, терпения, не считая материальных затрат. Сейчас вы можете меня не понять, а когда через ваши руки пройдет один-два контейнера, вот тогда вы совсем по-другому думать будете, даже гордость появится за свою работу. Такое ощущение возникнет, будто вы помолодели после общения с золотом. Я всегда считал, и никто меня в этом не переубедит, что золото завораживает не только своей красотой, но также обладает лечебным излучением, только мало это изучено.

— Твои бы слова да к концу сезона — вот бы помолодеть на десяток лет, — засмеялся Васильев. — Ну ладно, рассказы твои, Алексей Павлович, интересны, но дело надо делать. Пора подбить все золотые заначки и точно знать, чем мы располагаем. Значит, договорились, что сегодня-завтра вы подобьете все резервные ресурсы. Если Волков будет сопротивляться и не покажет, что у него под полом лежит, — сам мне об этом рассказывал, — скажи, что тогда я сам приду и все повытаскиваю, все равно расчеты сделать надо. А то до конца сезона дотянем — потом куда его? В вещмешок не положишь, в кассу просто так сдавать жалко. Если такая жара еще простоит, то все болота подсохнут и любая машина пройти сможет, а там, неровен час, майор Гавриков с проверкой нагрянет. А кто отвечать будет? Можешь и Волкову сказать, чтобы и он подумал над этим вопросом. Не только я отвечать буду, а пойдем в паре с главным доводчиком. Видишь, как геолог говорит: «Мы не выдерживаем суточного объема промывки». Я спросил, когда за двести грамм перевалим, а он такую мину состроил, а вопрос как бы мне переадресовал, мол, все от вас зависит, это он про объемы промывки. Он и так худой, а тут, по-моему, еще худее стал. Видать, мужик гонористый. Ты его лучше знаешь, объяснись с ним в свободное время. Негоже типам из Новосибирска тут командовать. Если понадобится, бросим клич — и в Артеме найдутся специалисты и похлеще, да и поумнее его. Хотя спорить с этим занудой не надо, попытайся по-хорошему с ним общий язык найти.

— Мне кажется, вы, Петр Викторович, немного ошибаетесь в своих первых оценках. Он хороший геолог, да и все мужики с участка — стоящие артельщики, ведь мы одну задачу выполняем: намыть побольше золота и в конце сезона побольше зарплату получить. Никому же не хочется за просто так в болотах комаров кормить.

— Здесь ты прав, Алексей Павлович, но за все я отвечаю. Мне стыдно каждый день по рации отчитываться о наперстке намытого золота, вся артель это слышит. Или мы по-умному распорядимся подпольным резервом, или нужно золото Савченко показывать, а как его сактировать, толком не знаю… Ведь даже геолог говорит, что левый борт неперспективный, а разрабатывать правый он пока воздерживается, не по всем вопросам, дескать, ответы получены, направление золота изучают. Нерешительный он какой-то. Савченко тогда сам все расчеты сделал и, пока геолог спал в балке, целичок копнул и за одну ночь полцентнера золота взял. А если бы послушал геолога, то неизвестно, что сейчас было бы. Романенко нас с тобой за нос водит, а доказать правильность мы с тобой не можем.

Горный мастер рассмеялся:

— Так тогда бы мы с вами это золото взяли. Если говорить по-честному, то оно для нас лежало, и в артели об этом знали, проект-то мы привезли. Что же получается — нас просто кинули. А кто? Савченко с геологом!

— У меня, Алексей Павлович, насчет Савченко такие же соображения. Только сейчас мы об этом говорим как бы просто к слову, а геолог, видимо, не хочет такого целичка нам отвалить, напрасно. Ну, считай, для первого раза мы про свои позиции откровенно поговорили. Теперь мне как начальнику участка ясно, с кем я имею дело. Мне очень приятно, что я не ошибся в своих выводах. У вас еще сто раз обо мне мнение изменится, ведь только начинаем совместно работать.

Горный мастер встал с лавки, но Васильев его остановил и предложил:

— Алексей Павлович, давай ко мне за загородку перейдем да по рюмочке водочки за откровенный разговор пропустим.

— Может, не надо? Мне еще мужиков в ночную смену на полигон отправлять, они могут запах водки учуять, а это не к лицу горному мастеру.

— А у меня орешки есть, весь запах как рукой снимают. Даже ГАИ со своими трубками определить не смогут. Ну давай, Алексей Павлович, не стесняйся, заходи, холодненькой опробуем.

…Ночную бригаду отправлял бригадир Багрянцев, а они только утром, когда уже произошла пересменка, вышли из балка начальника участка. Горный мастер отправился на полигон, Васильев — на лужайку около свинарника, откуда было хорошо видно работающий промприбор. На то место, которое всегда будет напоминать ему работу шахты:

— Дачка-5, я Дачка-1, ответьте, кто на связи?

— Дачка-1, я Дачка-5, на связи Васильев.

Радиоперекличку проводил председатель артели Самохвалов

Анатолий Ильич.

— Ну как дела, Петр Викторович? Какая сводка?

— Дачка-1, докладываю. За сутки ноль-четыре. Объем промывки пятьсот. В смене десять бульдозеров, две «Беларуси» работают на разведочных траншеях по правому борту. Пробы положительные. Сегодня на зачистке первого блочка пять единиц, остальные — на вскрыше третьего блока. Люди в порядке, больных нет. Продукты есть, горючего достаточно. Вопросов пока нет.

— Дачка-5! Петр Викторович, проконтролируй, чтобы мужики нижнюю часть блочка хорошо клычками зачистили, там обязательно килограммов пять золота лежит. Поручи Багрянцеву, он знает, как это делается, пускай сам личнопроследит. За сутки ноль-четыре — уже неплохо. Наши специалисты считают, что объем промывки можно увеличить до восьмисот кубометров. Ресурсы для этого у вас есть. Вот тогда и будет то, что мы хотим от вас ежедневно получать. До свидания. Успехов!

На радиоперекличке в этот раз были почти все руководители участка, даже главный съемщик, на удивление, присутствовал, сидел почти рядом с начальником участка. Не пришел только геолог, его опять стала беспокоить старая болезнь, открылась язва желудка. Вместо него прибыл сменный пробник Савочкин. Васильев, как бы подводя итоги переклички, заметил:

— У нас подобрался хороший, сработанный коллектив, и этим можно гордиться. Нам нужно довести суточный намыв золота до одного килограмма.

Всех, кто находился в комнате и слышал разговор с руководителем артели, удивило, о каком третьем блочке говорил Петр Викторович, когда еще первый только наполовину отработали. Как можно было соглашаться на килограмм, когда еще пятисот ни разу не достигли!? О какой зачистке коренников, когда там еще восемь тысяч кубов породы промыть надо?! На участке двенадцать тракторов, но на самом же деле десять — и то редкое явление. Три-четыре машины всегда в ремонте. Все решили, что доклад кто-то подготовил, начальник участка его зачитал, не проверяя. Младшие руководители не все поняли, что докладывалось на радиоперекличке, но, как заведено, когда приходит новый начальник участка, ему оказывается содействие и поддержка со стороны работников. На это и надеялся Васильев, понимая, что ему многое сойдет с рук и со стороны правления артели, и со стороны его подчиненных. Тем более, что отрезан от Большой земли, а это не только возлагало серьезную ответственность, но и давало возможность кое-что скрыть. Специалисты артели принимали и фиксировали результаты, доложенные Васильевым по рации, но достоверность проверить не могли.

Участок все больше и больше уходил от того производственного настроя, который был заведен при Савченко. Многие стали проявлять недовольство. Да, мол, целик забрали, а что дальше? Суточные намывы золота не превышали ста пятидесяти граммов. Потух азарт, влекущий людей взять как можно больше золота, да и, кстати сказать, с их мнением особо никто уже не считался. Все ждали от начальника какого-то нового решения: коль он сам так плохо отзывается о своем предшественнике, то наверняка у него есть решения умнее и значительнее, чем у Савченко. Надеялись, что через несколько дней он соберет всех и скажет: «Я уже больше месяца с вами проработал, облазил весь полигон, просмотрел всю документацию, проконсультировался со специалистами, и вот что мы решили». Но этого не происходило.

Все реже и реже начальник участка стал появляться на раскомандировках, все прочно в свои руки взял горный мастер Топорков. Рабочие даже удивлялись, что в шесть часов люди уже на ногах, а начальник только к восьми просыпается. Васильев оставил за собой только обязанность докладывать по рации о происходящем на участке. Он сам готовил доклад, придумывая производственные успехи. Его отдаление от производственного процесса стало еще больше после разговора с главным доводчиком Волковым:

— Контакт есть, понимание тоже. С такой суточной отчетностью он согласен, — Топорков достал замасленную записную книжку и показал выведенную Волковым надпись: — С пятнадцатого июля в сутки по пятьсот грамм и выше.

Васильев не стал слушать до конца то, что горный мастер хотел сказать по ранее оговоренным вопросам. Ознакомившись с записями, он уточнил:

— До какого времени этих запасов хватит?

— Как до какого? — удивился Алексей Павлович. — До конца сезона, и еще немного останется.

— Нет-нет. Ничего оставлять на следующий сезон не будем. Пускай эта разница в моем резерве будет, а я сориентируюсь и по обстановке буду постепенно добавлять. Считай, что мы втроем договорились, больше никому ни слова. Скажи Волкову, что я с пониманием отнесся к его предложению. Теперь ежемесячно у него будет идти один и четыре трудодня. У меня, как у начальника, — один и пять, а у тебя, Алексей Павлович, — один и три. Ты не возражаешь?

— Нет. Это нормально. У меня больше чем один и два никогда не было, а это получается как бы прогрессивка.

Васильев закурил и с усмешкой сказал:

— Как ни говори, а деньги — главный двигатель, это сила, и сильней них ничего нет. Общество другого еще не придумало.

Время шло. На участке все было по-прежнему. По докладам, которые передавались руководству артели, все было отлично, план выполнялся, а иной раз даже перевыполнялся. Петр Викторович успокоился, заважничал, с лица ушла тоска и уныние. Всем своим недоступным видом он демонстрировал окружающим, что стал настоящим руководителем и хозяином положения.

Однажды после сытного обеда Васильев вызвал Топоркова. Когда тот явился, Петр Викторович, смотря прямо в глаза своему подчиненному, спросил:

— Алексей Павлович, ты мне скажи, а нужна ли нам, в такой обстановке, ночная смена? Так надоел ночной гул моторов, грохот камней, мой балок рядом с промывочной находится. Зачем ради каких-то двухсот граммов такой ночной шум поднимать? Лучше днем как следует работу организуем, а ночью мужикам отдых дадим.

— Я не могу, Петр Викторович, сразу влет на такой вопрос ответить. Не мы вводили такой строгий круглосуточный распорядок. В уставе артели записано, что работа двухсменная, по двенадцать часов, без выходных. К этому распорядку все привыкли. До конца сезона два месяца. Скоро руководство артели такой напряг создаст, ведь уже концовка вырисовывается. Будет задание по золоту выполнено или нет — все внимание будет направлено на то, сколько золота еще можно взять. Начнется переброска техники, людей. Если руководство артели умело и грамотно сманеврирует ресурсами, то и результат хороший будет. Сегодня в сутки артель намывает до пяти-семи килограммов золота. Обороты набраны, теперь их удержать надо, вот руководители и мечутся день и ночь по участкам, выгребая все, что там осталось. Идут на все, несмотря на затраты, лишь бы золото взять. Как мы на этом фоне смотреться будем? Ведь вы, как и я, уже два месяца здесь отработали. По меркам артели вы уже не новичок, обстановку на участке и всей артели хорошо знаете, информацию по рации каждый день слышите.

Васильев встал, стал нервно ходить по кабинету. Было видно, что ему не понравился ответ Топоркова. Он подошел к окну, немного подумал, потом произнес:

— Хорошо, по рации мы ежедневно слышим позывные:

«Дачка-2», «Дачка-3», «Дачка-4», «Распашное», «Кедровая»,

«Обогатительная фабрика», а нас трогать почти не стали. Видимо, дела наши не являются решающими. С другой стороны, мы находимся за восемьсот километров от артели, в этой глухомани отрезаны от Большой земли, у руководства артели ничего не просим. Суточную добычу золота с нарастающим даем. Объемы промывки горной массы — увеличиваем. Геологоразведочными траншеями занимаемся. Что еще моему соседу по дому нужно? Самохвалов — хозяин артели и опытный человек. Он бывший шахтер, начальник транспортного участка, хорошо видит: было восемьдесят грамм золота в сутки, а стало пятьсот-шестьсот. Если бы я был председателем артели, то сказал бы: «Да живите вы как знаете в ваших болотах, вам там виднее, только план выполняйте». Мы здесь сами себе генералы, как установим, так и будет. Разве я неправильно рассуждаю, Алексей Павлович?

— Правильно-то правильно, но как-то не заведено в артели всего по нескольку часов работать. Каждый приехал за большим рублем. Но раз вы так решили, то будем сокращать рабочий день, потом на одну смену перейдем. Трудно это будет, народ привык по полной программе пахать. Он ведь не знает нашего замысла.

— Вот видишь, как мы с тобой до истины дошли, хотя и не сразу. А сейчас, как говорят военные, «война войной, а обед — по расписанию». Проходи, Алексей Павлович, за перегородку, я сейчас стаканчики и орешки приготовлю. Примем стаканчик на грудь — и обедать. Ты не забудь, скоро у меня день рождения, круглая дата. Домой не поеду, тут отмечать буду. Председатель обещал приехать.

2

Когда на участке порядок будет?!

Какая-то необъяснимая скука пришла в маленький таежный поселок старателей. Начались августовские дожди. Дорога до парома стала непроходимой даже пешком. Бульдозерист Демченко на своем «сто тридцатом» поехал в ближайший поселок за мукой и солью. Около бывшей деревни Николаевки раньше пробивался маленький сонный ключ, а стал почти озером. Демченко, на что опытный механизатор, думал — проскочит, но вбухался в воду по самую выхлопную трубу. Сам пытался выбраться, но ничего не получилось. Тогда он разделся догола и почти вплавь добрался до берега. Откуда вода взялась, вроде тайфуна не было. Всю ночь бульдозер на тросах тянули, еле к утренней пересменке успели. Сейчас лежат мужики, отсыпаются.

Петр Викторович в тот же день снял людей с техники, работающей на вскрышных работах. Пилы и топоры в зубы — и мост через Дарьин ключ строить. Леса хватит, только пили да бревна покрепче укладывай. Это на восемь километров путь сокращает до ближайшей деревни. По мосту раз-два — и ты в Ильичевке. Говорят, здесь раньше шахта была. Она бы и сейчас уголь давала, но посчитали, что выгодней из Павловки его завозить. Теперь все шахтеры безработные. А ведь в деревне есть и медпункт, почта, клуб, танцплощадка, раньше сюда молодежь на танцы из других деревень приезжала. Автобусы по графику ходят. Стоит до Ильичевки добраться, а там все села шоссейкой связаны. Направо — Корсаково, налево — Кабарга.

В один из вечеров работники первой смены сидели около балка, курили и разговаривали.

— Ну, нам эти дороги пока не нужны, мы ими еще нескоро пользоваться будем. До конца сезона еще почти два месяца, — рассуждали они.

Собеседники соглашались:

— Сами себя в болотине запрудили. Вон геолог все лето животом маялся, а доктора вызвать невозможно. Ему по рации врач из Артема медицинские советы давал: то чаги попить, то отвар дубовой коры. Или женьшеня пожевать. Все эти пожелания так в балке начальника участка и оставались, с этой болезнью нужно бороться с помощью лекарств, вон как на других участках, есть все необходимые медикаменты. Хоть геолог и говорил, что знает свою болезнь и кое-какие таблетки у него с собой имеются, но этого, наверно, было мало. За последнее время он сильно похудел, аж черный сам стал. Да еще постоянные ссоры с начальником участка, само собой, не прибавляют здоровья. Сильно не понимают они друг друга, все что-то делят. А что делить-то, полигон один, да и цели у них должны быть одни. Видимо, какие-то внутренние причины, глубоко сидящие в душах, пытаются столкнуть их между собой. На последней планерке при всех Петр Викторович заявил: «Без такого геолога обойдусь; если понадобится, то столько геологов у меня будет, что в очереди около моего балка стоять будут». Конечно, такие разговоры ни к чему хорошему не приведут. Зря еще не окрепший начальник делает такие заявления и ссорится с геологом. Ведь геолог — это глаза, через которые видно, где золото лежит и куда уходит. Это он целичок нашел, да еще пытается по правому борту в глубину заглянуть. Все разведочными траншеями порезал, сам в охотничьих сапогах по пояс в грязи ходит. А сколько хорошего для участка сделал — и вдруг стал плохим и ненужным! Разве такое бывает? Все мужики с участка его уважают. Они в паре с Савченко такие чудеса творили, до сих пор доводчики со шлихами не могут разобраться. Правильно говорил Савченко, когда уезжал на повышение: «Может, что не так делал, ошибался, кого зря обидел — извините. Я горный мастер и приехал сюда не рыбу ловить и на зверя охотиться, а вместе с геологом золото найти и достать его столько, сколько осилить сможем». У него и сейчас на «Кабардинке» дела идут неплохо, уже третий промприбор монтируют, хотя участок уже на выработку шел. Сам председатель им доволен, всегда другим специалистам его в пример по рации приводит.

— Ленька Никифоров, бульдозерист второй смены, такую историю рассказал. Идет Васильев по полигону, прямо на его бульдозер. Тот торфяники медленно толкает, так как два бортовых зуба полетело. Подошел Петр Викторович к машине и спрашивает: «Почему медленно и с таким треском на вскрыше работаешь? В чем дело?». Ленька отвечает, что полетели два зуба на бортовой, а на складе замены нет, помогите. Так что вы думаете? Начальник участка взялся за мотню своих широких брюк и показывает: на, смотри, у меня нет. А потом как стал матом ругаться, кричать; попадись под руку монтировка или камень — точно бы Леньку ударил. «Будешь у меня еще что-нибудь просить, на тариф посажу, дорогу к бульдозеру забудешь. Ленька — артельщик со стажем, не привык, чтобы с ним так разговаривали, возьми да скажи: «Раз такое дело, то отправляйте меня на Большую землю». Тогда Васильев еще поближе к нему подошел, распространяя такой запах водки, что хоть закусывай, и почти на самое ухо процедил: «Будь моя воля, я бы уже давно половину из вас отправил, да, жаль, мост не построен». Ленька быстренько прыгнул в бульдозер и на первой скорости с торфяника уехал. Вот какой человек Васильев, вот где нутро человека раскрывается!

Затушив окурки, артельщики зашли в балок. Разложили постели и легли.

— Ну что, мужики, свет тушить будем?

— Да.

— А где Антошка Маслов? Вторые сутки не ночует.

— Наверно, опять в Ильичевку к девчатам подался.

Только это было сказано, как открылась дверь и вошел

Маслов.

— Что, потеряли меня? Я двое суток с пускачом возился. Кое как сегодня запустил. Полетел подшипник, а у меня запасных нет. Пошел на склад, там тоже нет, главный механик только руками разводит. Пришлось к ильичевским технарям ехать. Они с почти нового ЗИЛа мне все, что нужно, сняли. Видно, шахтенка уже на ноги не встанет, а ведь в месяц по тысяче тонн угля давала. Вся округа на ней сидела. Слава богу, все восстановил. Главное — промприбор в рабочем состоянии держать, а там — как начальник распорядится. Я уже вторую неделю не запускаюсь. Вчера подошел горный мастер и спрашивает: «Как ты смотришь, если мы шестичасовой рабочий день сделаем?

С семи утра и до часу первая смена, а с двух и до восьми вторая». Я пожал плечами и сказал, что в артелях такого еще не было. Ведь ребята за тысячи километров едут, денег заработать, а получится, что столько времени они на полатях лежать будут, да еще в летнее время. Отменять двенадцатичасовой режим работы — какая в этом необходимость? Народ на такой график настроился, и в уставе так прописано. А он мне: «Ты пока сильно не распространяйся, это пока только проекты». Смотрю, идет Багрянцев. Я к нему. Спрашиваю: «Товарищ бригадир, зачем график ломается?». Он мне стал про перестройку в стране толковать, мол, везде все старое ломается, по-новому строится. Тогда я ему: «Коль так, то сезон доработаю, а там хоть к черту на кулички, но на этот участок не вернусь». Вот вам и наш боевой бригадир, сразу под руководство подстроился. Если сократят рабочий день, то трудодень будет не единица, а только ноль пять. Да, такое хорошее начало — и такой поганый конец. А вчера до двух ночи в своей каморке с двигателем копался, вышел покурить, смотрю: нигде света нет, только у начальника окна вовсю горят. Ну, соображаю, мужик лег спать, свет забыл выключить. Пошел к балку, думаю, разбужу, а то до утра комарье все лицо искусает. Когда подошел поближе, в окно стало видно, что там Васильев, горный мастер и Савочкин в карты режутся. На столе полно водки, коньяк стоит, а закуски — аж глаза разбежались. Чего там только нет: икра красная, крабы, колбаса. Я даже замер, когда все это увидел, а уйти не могу, хоть и понимаю, что нехорошо в чужие окна заглядывать.

— Так вот где Савочкин себе пристанище нашел! А мы-то думаем: где же наш пробщик, почему в гости не заходит, анекдотов не рассказывает? А он, оказывается, в подмастерья к начальнику пошел! Каждый день на рации присутствует, как бы больного геолога заменяет. А когда приехал, так просил Василия Николаевича: возьми на работу, мол, истратился я, денег нет, да и крышу промотал, жить негде. К тому времени уже полсезона прошло, он в это время какое-то выдуманное золото чжурчженей искал, думал, лежит и его дожидается, но не нашел. Я тогда около балка Савченко был, почти весь разговор слышал. Тот ему сказал, что если серьезно работать собрался, то завтра выходи на работу, а жить будешь в балке с дизелистом. А он тогда взмолился, сказал, что даже на раскладушке будет спать, но только в своем старом балке, вместе с геологом. Конечно, можно было его тогда ко всем чертям послать, но геолог его пожалел, заступился, ведь два сезона вместе проработали. А он видишь как дело повернул. Как только Константин Максимович заболел, так сразу от него ушел, а начальник как бы его вместо геолога назначил. А какой с него геолог, он просто библиотекарь, разве никто не понимает, что от него пользы как с козла молока?!

Мужики так и не заснули, уж больно интересную новость моторист сообщил. Снова поднялись с полатей и пошли курить. На улице продолжали обсуждать изменение графика работы, это всех касалось:

— Я третий сезон в артель прилетаю, чтобы заработать. В этом году думал около двенадцати тысяч домой привезти: машина нужна, новый телевизор да детям обновка. Получается, зря планировал. Но ведь, никто не говорил, что на шестичасовой режим перейдем. Если бы об этом знал, то, наверно, в другое место нанялся бы, а свое бы получил.

— Ладно, давайте заканчивать, а то завтра рано вставать, не выспимся.

«…Вот я уже несколько дней хожу по полигону, и все время меня какие-то мрачные мысли одолевают, — размышлял Васильев. — Откуда мы золото брать будем? Вчера, в пять часов утра, снова на съеме золота присутствовал. Спросил, сколько же породы через промывку прошло, оказалось, что только триста двадцать кубометров, а задание семьсот. Значит, можно уверенно сказать, что двести пятьдесят-триста граммов золота в сутки — наш предел. Неужели это все?».

Этот же вопрос Васильев при первом удобном случае задал Багрянцеву:

— Вот вы, Василий Васильевич, работали вместе с Савченко, как вы планировали работу строить?

— А что ее строить? — удивился тот. — Ее уже один раз построили, а теперь все запланированное выполнять надо, и тогда все пойдет как по маслу. Вот проект горных работ на этот год, он у вас на углу стола лежал. Этот документ подготовлен группой специалистов артели совместно с проектировщиками из «Крайгеологии», в том числе учтены предложения и специалистов участка. Вот первый блочок, промывка двадцать пять тысяч кубометров, предполагаемое золото четырнадцать килограммов. Вот второй блочок, где мы сейчас вскрышу ведем, — семнадцать килограммов золота. Третий блок — двадцать два килограмма. Это правая сторона ключа, где золото взято. Сколько — точно пока никто не знает. Доводчики зашиваются, не могут шлихи до ума довести, а там у них еще более пятидесяти килограммов должно быть. Вот около ста килограммов золота, которое требует нашего активного вмешательства. Вот перспектива на следующий год, подписанная нашим геологом. Два блочка левого борта содержат примерно по сорок шесть килограммов, а это уже почти сто. Все рядом, на одном полигоне. Тем более, что водоотводные каналы пробиты, осушительные работы выполнены по всей сети скважин, как указывали геологи, акты приемки подписаны. А вот еще документ, как залегает золото и куда оно движется по всей территории полигона. Вот чертеж, сделанный нами, я его в конце июня подписал, по суточному извлечению золота из промытой породы. Вот расчеты по вскрышным работам, нагрузка на каждый бульдозер и количество горючего на единицу грунта. А это документ по расчету рабочей силы на один килограмм золота. Так что, Петр Викторович, вы полностью документами обеспечены. Не обижайтесь на геолога, что не ответил на ваш вопрос. Он, по-видимому, удивился, что начальник уже столько времени на участке, а этой горной азбуки не знает. А ведь я Топоркову все рассказал, по всем картам сверку сделал. Почему он вас не проинформировал, понятия не имею. Вы сами об этом у него спросите. Если вы у меня как у бригадира прямо спросите:

«Будет ли у нас золото?» — то я четко отвечу: да, само собой. Но только в том случае, если начальник участка, а тем более горный мастер будут строго придерживаться того, что здесь написано, и людей на выполнение этой работы будут ставить всех, а не распылять силы по разным блочкам да еще внеплановые работы изобретать. Участок на следующий год должен дать сто пятьдесят килограммов золота, это минимум. Реальная возможность — взять килограммов двести. Здесь работы лет на пять хватит, а это тонна. Дальше видно будет. Перспектива есть: вон какая болотина стоит в ожидании вскрышных работ.

Василий Васильевич встал из-за примитивного столика и стал ходить мелкими шажками от угла к окну и обратно; обдумав услышанное, сказал таким тоном, с такой интонацией, что было непонятно, то ли он спрашивает, то ли утверждает:

— Столько горючего жжем, столько людей держим, такую зарплату людям платим, день и ночь технику гоняем, а золота всего сто пятьдесят грамм, даже руке почувствовать нечего. Чтото я вас, Василий Васильевич, не понимаю. Когда вы с Савченко работали, даже не имея проекта, на целичок напали и не стали ста пятьюдесятью граммами довольствоваться. А меня сейчас на сухой паек сажаете. Разве эти несчастные граммы желтого порошка заслуживают таких материальных и человеческих затрат? Неужели в артели деньги не умеют считать, а вы, Василий Васильевич, об этом не говорите?

— Почему не говорю? Я, Петр Викторович, даже все на бумаге рассчитал, и она у вас на этажерке лежит, я давно ее туда положил.

Багрянцев взял с этажерки какие-то бумаги и положил перед Васильевым.

— Вот все расчеты, убедитесь сами, все экономистами подписано.

В это время в балок зашли Топорков и Савочкин.

— Вот-вот, вы как раз кстати, — оживился Петр Викторович. — А мы тут с Василием Васильевичем золото по полигону разыскиваем.

— А что его с Василием Васильевичем искать, мы и без него хорошо знаем, где оно лежит, да и вы сами, Петр Викторович, каждый день по полигону через эти блочки ходите. Я тут у мужиков недавно узнал, — раздеваясь, сказал Топорков, — что они с Савченко на том целичке золото почти без вскрыши взяли. Вот вам и затратный метод, он тогда хорошо на них сработал. Забрали они тогда все, хоть бы нам немного оставили.

— Да как это мы вам «хоть немного не оставили»?! — возмутился Василий Васильевич. — Ведь вам или, правильней сказать, нам все золото оставлено. Вы о чем говорите, Алексей Павлович? Вот только его количество пока доводчики объявить не могут, по вашему, кстати, указанию, эта информация еще не известна, а вы напрасно эту цифру скрываете. Артельщики участка ее давно знают. А, кстати, почему вы, Алексей Павлович, где-то у мужиков узнаете? Вот и проект лежит. Кому-кому, а вам-то известны эти цифры. Не надо вводить в заблуждение нового начальника участка, у него и так дел хватает. Он скоро сам хорошим артельщиком станет и все эти расчеты наизусть будет знать. А пока ему просто подсказывать кое-что надо. Вспомни, как мы с тобой на участке «Малая Падь» начинали бригадирами работать, ведь всегда мужики нам подсказывали, учили. Молчишь, Алексей Павлович, не хочешь рассказать, как мы по неопытности неотработанный блочок потеряли? Он под расклад пустой породы попал. Потом тридцать тысяч кубов вхолостую через промприбор прогнали, чтобы очистить то место и вскрышу произвести. Вот уже три года прошло, а я этот урок все вспоминаю. Когда артельщики про все узнали, то хотели в ключе искупать и ребра посчитать. Хорошо, что тогда там толковый начальник участка сидел и нас под свою защиту взял, от расправы спас. А так бы пришлось с участка удирать и в тайге прятаться. Артельщиков понять тоже можно, ведь они целый месяц по полигону пустую породу гоняли. Эти законы артели не просто так появились, их жизнь придумала, и они всегда действуют. Коль ты бригадир или горный инженер, да еще и зарплату неплохую имеешь, получай сполна, кивать не на кого. Люди тебе верят, а ты…

— Ну ладно, Василий, старые грехи вспоминать, — отозвался

Топорков, — всякое в нашей таежной жизни встречается.

Все повставали с мест. Васильев даже как-то расчувствовался, высыпал на стол несколько горстей лесных кедровых орешков.

— Ну, вроде все вопросы обсудили, да и разговор у нас полезный состоялся.

Багрянцев надел тужурку, со всеми попрощался и пошел к себе в балок.

Когда на участке увидели, что Василий Васильевич к начальнику пошел, а потом еще и Топорков с Савочкиным туда направились, то подумали, что сегодня в балке у начальника трам-тарарам будет. Перед этим в обед Савочкин с водителем Николаем Петренко из деревни какие-то коробки привезли, видимо, в магазине отоварились. Все у Васильева выгрузили. Топорков плотнику Никандрову дал команду срочно замок на дверь в балке начальника поставить, чтоб никто туда не заходил. Почти все, кто был свободен от работы, пришли к домику Багрянцева узнать, почему тот не остался на картежную игру и пришел трезвым.

— Ну, коль вы меня об этом спрашиваете, то я вам честно отвечу: на ночные картежные игры меня никто не приглашал. Они меня знают, особенно Топорков, мы с ним когда-то на «Кедровке» вместе работали, что мне эти веселые разговоры под пьяную лавочку ни к чему. Дела делать надо. Я им четко сказал, что золота не будет, пока мы так плохо работать будем. Когда Савченко уехал, мы с горным мастером все проекты и планы просмотрели на этот промывочный сезон. Все вроде бы понятно было. А теперь они снова спрашивают: «Где будем набирать план под золото?». Что меня удивило: как я тогда карты в трубочку свернул и папку с проектами завязал, так они с тех пор в том же виде, никем не тронутые, и лежат на этажерке, среди устаревших документов. Это уже плохо. Опять всякие претензии к Савченко выдумывают.

Кто-то из рабочих предложил:

— Василий Васильевич, вы хорошо знаете председателя артели, он ведь скоро здесь будет. Пожалуйста, вы от нашего имени, как бригадир, выскажите ему свою точку зрения, которую разделяют все работники участка.

Тут к группе собравшихся подошел бульдозерист Гриценко:

— Много говорить не надо, не надо мелочиться и отнимать время у председателя. Нужно ему прямо сказать: «Зачем такого негодного начальника вместе с Топорковым поставили?»!

— Нет-нет, — повысил тон Багрянцев, — этого делать нельзя. Рано еще поклеп на нового начальника возводить. Я на месте председателя к черту бы послал такого человека, который так говорит. Поживем — увидим, а пока горячиться не надо. Он же пока никаких окончательных решений не вынес. А про шестичасовой рабочий день только разговоры ходят, да и трудодень пока не рубится.

— А для чего мост построили? Чтобы в деревню ездить и водку привозить, — проговорил гидромониторщик из второй смены Геннадий Гурьянов. — Я ведь рядом с балком начальника нахожусь и вижу, что по ночам там творится. Мало того, что сами в деревню ездят, так еще ночью друзей сюда привозят и пьянки устраивают. Прошлой ночью поваренка чуть не побили, мол, запусти в столовую друзей участка и на стол закуску поставь. Их человек шесть было, все мордовороты, гости Савочкина из Ильичевки. Когда такое было — страшно ночью по участку пройти. Мы же в запретной зоне и не танцами приехали заниматься. Ведь это в плохое вылиться может, будут по ночам золото в балках искать, а нам только этого и не хватало! Эта шахтерская братия в глаза золото не видела и не знает, как оно охраняется. Мы самито его не видим. На днях, в три часа ночи, двое подошли прямо к моему монитору: покажи золото да расскажи, много ли его тут, в этих кочках. А можно его с той стороны болота копнуть? Ведь это золото наше, а вы, хапуги, на все готовое приехали. А сами глазами рыщут по земле, камешек побольше выглядывают, чтобы меня сразу наповал завалить. Не знали, что у меня пистолет за пазухой и ко мне подходить запрещено, особенно посторонним. Я глаза от страха выпучил и думаю: сейчас дизеля повырублю и в своей кладовке запрусь. Они огляделись и видят: наши артельские парни идут. Якобы со свинарника шли, свинья поросилась, хорошо — ко мне повернули перекурить. Тогда эти амбалы направились в балок дизелиста, мол, их там Савочкин ждет. Разве руководство не знает, что здесь по ночам творится? Так скоро участок в проходной двор превратится. И будут эти шахтеры по балкам шарахаться. Ссылаются на Савочкина с Топорковым. Видимо, не просто знакомые, а и интересы общие у них есть, а возможно, и у начальника участка. Вот если б Василий Васильевич об этом сказал да треснул как следует Топоркова: «Когда на участке порядок будет?». Ведь мужики вскрышу на глазок копают: ни чертежей, ни замеров. Никто отметок не соблюдает. Куда идем?

Багрянцев встал со скамейки и нехотя произнес:

— Геннадий, ты лишнее говоришь, не надо везде начальника винить. Он еще пока присматривается к делам. Возможно, ему все эти безобразия известны и скоро он примет решение. Но вот за то, что на полигоне порядка нет, я его не оправдываю, но и от нас многое зависит.

— Не криви душой, Василий Васильевич, — громко заявил экскаваторщик Кирилл Масленников, — разве можно так работать. Как-то Топорков спрашивает: «Зачем траншею роешь?». Мне пришлось остановиться и ему, горному мастеру, второму человеку на участке, объяснять. Он ушел. Потом идет начальник, что-то не в духе, издалека вижу — весь опухший. Еще не подошел к экскаватору, а уже меня матом кроет: зачем копаешь, проход перегородил, когда он на осмотр третьего блочка идет. Я опять останавливаюсь, вылезаю, начинаю, как положено, докладывать, зачем траншею рою, а он, даже не дослушав, опять матом. Я ему говорю: «Вы решите с геологом, он-то лучше меня знает, зачем эти траншеи бьются. Вы всеми делами тут заведуете, вот и решайте, копать или не копать. Я-то тут причем, зачем вы меня матом ругаете, я же вам слова плохого не сказал, я что, нанес вред участку?». А он мне: «Будешь так со мной разговаривать — на Большую землю отправлю или на тариф посажу. А сейчас, пока я тут ходить буду и с мужиками разговаривать, вот этот участок траншеи должен быть зарыт!». Я тут же развернулся и траншею закопал. Разве раньше такое было? А вы все его жалеете! Мало он еще проработал, в артельную жизнь не вошел, а видишь, как нагло себя ведет. Я уже хотел осиновый кол для замера глубины траншеи в руки взять и так его огреть, чтоб он десятому заказал, что нельзя так с артельщиками унизительно разговаривать. Да кол был крепко привязан к станине, а тут и злость прошла. Пошел к геологу, но тот весь больной. Не стал его расстраивать. Вчера весь день как на иголках был, указаний, как сказал Васильев, ждал и сегодня жду, но пока ничего. А вы его защищаете! Василий Васильевич, мы всегда с уважением к вам относились, будьте объективны, мы ведь давно с вами работаем. Обязательно нужно рассказать председателю об этих безобразиях. Нам неудобно, посчитает еще, что мы через голову прыгаем. Вы ведь знаете, что мы не привыкли начальству вопросы задавать. Начальник поздоровается — и мы с ним приветливо, еще и улыбнемся, чтоб у всех настроение хорошее от встречи осталось. Если вы не скажете, то мы будем вынуждены сказать, иначе все так и останется, — возбужденный, с красным лицом, закончил Масленников.

— Ладно, ладно, успокойтесь. Я учту ваши пожелания и попробую при встрече, может, не все, но основное высказать по поводу того, что влияет на работу участка и, конечно, настроение людей.

Бригадир уже несколько раз говорил Васильеву и Топоркову, что участок уже через полмесяца может остановить промывку золота. «Вскрышные работы отстают. Домоем остатки первого блочка — и куда промприбор ставить будем? Второй и третий блоки не готовы. С них еще по восемь тысяч кубов скального грунта убрать нужно, а вскрыша всего по триста кубов в сутки дает. А нужно тысячу. Вот закончим первый и до конца сезона стоять будем, ждать, когда промприбор на третий передвинут. Каждое утро я Топоркова в этом убеждаю, а все бесполезно. Так еще в последний раз с обидой мне заявил: «Мы с начальником так постановили. У нас свои виды на решение этих вопросов. Технику поставите, куда мы посчитаем нужным. Я подписываю рапортички с ежесуточным распорядком, а вы исполняйте». Мы-то свои обязанности знаем. Зачем он так? Наступают последние два месяца промывочного сезона, сейчас каждый час дорог, каждая тонна промытого грунта будет на учете. Все начальники участков об этом знают и заранее готовятся к такой работе. Топорков тоже об этом знает. Почему же он начальнику об этом не говорит? Может, решил его подвести, а сам на его место метит? Хотя нет, он ведь знает, что без высшего образования в наше время начальником участка стать нельзя. А может, они еще какие цели преследуют? Васильев часто подчеркивает, что они с председателем соседи. Сначала говорил, что только по дому, а теперь — что живут на одной лестничной площадке. Как не нравится вся эта чехарда! Ведь всю эту липу при первой же проверке специалисты артели разоблачат, но станет уже поздно что-либо изменить. Как тогда докажешь, что неоднократно объяснял, что нужно работать строго в соответствии с планами и проектами? Кому-кому, а мне понятно, — говорил сам себе Багрянцев, — как новое руководство так быстро приспособилось жить за счет золота, добытого еще при Савченко. Но не понимают они, что чистого золота не бывает, оно всегда идет рядом с бедой, а та в одиночку не ходит.

3

«Спасите Дарьин ключ!»

До юбилея начальника оставалась неделя, весь участок готовился к торжественному обеду, к тому же председатель артели должен был приехать.

Конечно, все хотели перед ним выглядеть получше. Кто стирку завел, кто с метлой по двору пошел. Некоторые машины чистить стали, в мастерских убираться начали, не чурались любой работы. Только и разговаривали о скором приезде председателя. Как-то на душе легче становилось потому, что не забыл он отдаленных артельщиков в этих болотах.

Савочкин каждый день в деревню по новому мосту ездит, все что-то привозит, выгружает и снова уезжает. Решено новую мебель в балок начальника купить, вместе с большой дубовой кроватью и японским телевизором. Антенну для него мужики на шесть метров подняли. Начальник на каждой планерке напоминал, чтобы к приезду важного гостя все было готово. Полным ходом шла покраска промприбора. Все лавки в столовой покрасили в голубой цвет. Горный мастер вместе с бригадирами каждый день по полигону проходил, устраняя недостатки. Только за два дня до приезда председателя участок опять в нормальный ритм работы вошел. Стали заканчивать работы на первом блоке, не прекращая вскрытие второго. Золото мыть-то необходимо, хотя и председателя нужно хорошо встретить. Первый раз на участок приезжает, тем более, при новом начальнике «Соболинки». Это очень важно.

Петр Викторович после радиопереклички, на которую пригласил всех руководителей участка, решил провести планерку. Наверно, последнюю до приезда председателя. Все высказывались, хорошие предложения вносили.

Геолог тоже хотел высказаться, но его вопросы были другого направления, не связанные ни с приездом председателя, ни с проведением юбилея начальника. Когда Васильев в заключение сказал про рюмку, ему вовсе расхотелось что-то говорить, да и людей много было.

Но вот все, кроме Романенко, вышли, и, когда в комнате они остались одни, Константин Максимович сказал:

— Петр Викторович, хоть вы и не признаете меня геологом участка, я все-таки должен вам сказать, по-товарищески, хоть до вашего юбилея и осталось два дня. Я не хочу с вами ссориться. Зачем вы мост через Дарьин ключ так низко построили, неужели хотите весь полигон затопить вместе с техникой?

— Как затопить? Вы о чем говорите? — вскричал Васильев.

— Это мертвый ключ со стоячей, вонючей водой. Да и чем наши мужики хуже других? В болоте сидим, в лавку за солью не можем съездить, только на паром пешком ходим.

— Мы еще до вашего приезда обсуждали проект моста, но в таком виде, как вы навели, нельзя его строить. Этот маленький ключ — показатель водного баланса всех близлежащих болот, он весь сброс воды с них принимает, — облокотившись на новый полированный стол, настаивал геолог. — Его нельзя перекрывать, это чревато необратимыми последствиями. Коль по этой дороге председатель поедет, мы можем немного подождать. Но после его отъезда мост нужно срочно поднимать. Мы потом это обсудим. Обо всех остальных делах тоже потом поговорим, желудок у меня вроде бы успокоился, да и дел много накопилось.

Константин Максимович взял с подоконника свою большую кепку и пошел на выход. Васильев после разговора никак не мог успокоиться. Он то вставал из нового кресла, то снова в него садился. Смотрел в окно на скучный, почти безлюдный полигон, порезанный вдоль и поперек траншеями, на стоявший рядом промывочный прибор, почти наполовину покрашенный, с возившимся у верхней галереи гидромониторщиком Геннадием Гурьяновым.

Смотрел и размышлял: совсем недавно ушел с ответственной шахтерской должности, где перед ним всегда, днем и ночью, стоял вопрос, как спасти шахту от затопления. Он знал всю систему откачки воды из нижних горизонтов. Если происходило отключение шахты от электричества, то первый бил тревогу о спасении шахты. Оказывается, и здесь боятся затопления. Только там везде автоматика стояла, а здесь что? Не успели мост через Дарьин ключ построить, как тот, оказывается, может сыграть роковую роль для полигона. Краткая информация насторожила Васильева, но в то же время сильно смахивала на месть со стороны геолога за недавнюю критику на планерке по геологической службе участка и по геологу в частности. Сейчас Романенко хочет загнать начальника в угол, хотя и говорит, что не хочет ссориться, а вот эту не очень сладенькую пилюлю насчет затопления подбросил. Но доля правды в его словах есть. Горный мастер приказал ключ завалить грунтом, а поверху положить бревна, а надо было мост на опорных сваях строить. Неужели Топорков не знает нулевых отметок полигона и не в курсе вопросов по водному балансу окружающих болот?

Васильеву не давали покоя комары, хотя стояла жаркая погода. Мужики еще в Артеме говорили, что даже за большие деньги в тайгу не пойдут работать из-за комаров. Лето шло к концу, комары становились еще злей, и унять их не было никакой возможности. В пяти метрах от балка начинались болотные кочки с обильной растительностью, с них начиналось и комариное царство. А тут еще напряженка по поводу проведения юбилея. Сам председатель решил приехать и поздравить. Многое хотелось сделать к его приезду, ведь в первый раз предстоит встречать в роли начальника, как он говорит, перспективного золотодобывающего участка. Если раньше после выпитого стакана водки Васильев крепко засыпал, то теперь этого было явно мало. Часто ночью он просыпался весь в поту, тело горит сотнями укусов, никакая добавочка не спасает от бессонницы, а в голову всякие мысли лезут. Что там семья, как поживает, да уже и по внукам соскучился. Как приедет председатель, надо отпрашиваться, хотя в Артем и так ехать надо, отчет везти о проделанной за два с половиной месяца работе. Надо решить несколько производственных вопросов. Горный мастер знает свое дело, да и о бригадирах ничего плохого не скажешь. А вот с артельным порядком никак согласиться не могу. Зачем такая жесткая дисциплина среди мужиков, как будто на зоне? Выходных нет, нормального отдыха тоже, по участку все время ходят при такой жаре в пропотевших, жестких робах. Спят всего по пять-шесть часов. Точно в шесть утра уже мимо балка шарахаются да так горланят при этом. Хорошо, в отдельном балке живу, комары одолеют — стакан водки хлебнул, вроде полегче становится. Не иначе как запах спиртного их отгоняет, смотришь — два-три часа поспишь. А мужики по двадцать человек в одном балке живут, каково им, а ведь не жалуются, даже разговоров на эту тему не заводят.

Нет-нет, хорошо, что мост через Дарью бросили, отремонтировали бортовой ЗИЛок — езжайте в Ильичевку, расслабляйтесь, с девчатами потанцуйте, с семьями по межгороду поговорите. Давал деньги из артельной кассы на карманные расходы — не берут. Вот Савочкин почти каждый вечер в белой рубашке да два слесаря с банщиком, видимо, на танцы ездят, а когда возвращаются — не знаю, наверняка очень поздно. Надо будет как-нибудь проверить, а то заедут куда подальше, а машина-то старенькая и без номеров.

А что касается рабочего дня, двенадцать часов на полигоне, под палящим солнцем — так это же ужас! Развороченная горная порода до того нагревается, что в рукавицах удержать трудно. А мужики еще горячий чай, вприкуску с рафинадом, пьют. Никто на полигоне даже робу от жары не снимает: по технике безопасности не положено. Тому, кто такие инструкции пишет, руки бы поотбивать. Поставить бы подобного писаку, засупоненного в этакую душную робу, в сорокаградусную жару на центр полигона. Вот закрутился бы, наверно, сразу же в реку бы бросился прямо во всей амуниции. Почему же все рабочие, даже Топорков, хозяин полигона, бригадиры в один голос заявляют: «Так было, есть и будет. Так в уставе записано». Все работники с этим, под роспись, ознакомлены. Вот если бы мы с директором шахты сказали угольщикам: «Мы вам сокращаем рабочий день на два часа с сохранением заработка», да они нас бы прямо в зале раскомандировки от радости на руках до потолка подкинули. А здесь чего ни предложишь, все в штыки воспринимается. По документам посмотришь, все мужики с высшим или специальным образованием, а ничего не понимают. Ты ему слово, а он тебе десять в ответ, грамотные очень. Многие раньше в шахтах и карьерах работали. У всех стаж работы в артели не ниже трех лет, кроме двух близнецов из соседней деревни. Один дед, аж из-под Бреста, уже восемнадцатый сезон работает. Удивительно: ни споров, ни скандалов среди артельщиков не бывает. А как помогают друг другу! Кто запчасть принесет, кто болт выточит. Мужики знают, что может понадобиться в следующем сезоне, и, когда дома бывают, по знакомым, по большому блату у военных достают, а потом в вещмешках на участок везут, просто так отдают друг другу. Глянешь на бульдозер, за десять лет на нем живого места нет, а он нормально работает, все у него отремонтировано, где надо — новая запчасть стоит. Мало кто по вопросам техники обращается, да и главный механик свое дело знает. Иной раз вечером смотришь: около мастерской только остов от бульдозера стоит, остальное все, до винтика, разобрано. Утром на обход идешь — ничего нет. Только механик в больших очках какую-то толстую книгу читает. Спросишь: «А где техника?» — а он только рукой махнет в сторону полигона. Как это техника все выдерживает, все время с породой дело имея?

Опять промприбор камнями загремел, знать, тридцатиминутный перерыв, когда мужики чай пьют, закончился, значит сейчас два часа ночи. Опять загудели десять бульдозеров, заскрежетали по камням гусеницы, пошла подача породы. Даже когда было тихо, я проснулся, а теперь, в такой ночной грохот, точно не смогу заснуть».

«Вот только что было тихо, а теперь опять гул, — тосковал он. — Кто только выдумал эту вторую смену? Все, как только провожу председателя, сразу дам команду об ее отмене, хватит и светового дня. Если б мужики знали, сколько уже добытого золота в доводочной под полом лежит и что они заработали не один трудодень за смену, а минимум по два, то наверняка бы не возмущались. Поняли бы, что ночная смена совсем не нужна, что до первого ноября запасов хватит. Но как им об этом сказать? Ведь я не могу это открыто заявить. Маловат еще мой стаж и опыт как артельщика. Моя должность главного инженера на очень крупной шахте в счет не идет. Вон горный мастер, на что несобранный человек, а какие-то горные курсы закончил — и уже в почете. Всего четыре года в артели проработал, а все с ним считаются, по своим делам советуются».

Вспомнив про свои уже немолодые годы, Васильев заворочался в кровати. Никак не понять этих артельщиков! С какими простыми рабочими ни повстречаешься — все улыбаются, никаких жалоб нет. Может, мне кажется, что они меня недопонимают, ведь я только хорошего им хочу. А как это им доказать, нигде пока не написано. Некоторые личности, которые меня просто не переваривают, видеть не могут, всякие вопросы с подковыркой задают. Вот один говорит: «Если шесть или восемь часов работать будем, отправляйте меня на Большую землю. Я сюда работать приехал и хочу, чтобы трудодень сполна был отработан, за чужой счет деньги получать не хочу и не буду». А вчера в парилке был с бульдозеристом Трошкиным. Он, не стесняясь, спросил: «Как это — в рапортичке двенадцать, а фактически шесть часов в день проработал? Зачем мудрить? Как я потом деньги получать буду? Чем докажу, что я их честно заработал? Сегодня у нас один начальник, завтра другой, а режим работы на всех участках единый. Основа артельного дела — что накопаем, то и получим, не одним участком, а всей артелью». Послушал я его, послушал. Грамотный вроде мужик, а другую сторону этого дела понять не хочет. Хотя, конечно, он весь день за рычагами сидит, и нет у него времени под пол доводочной заглянуть и шлиховое золото подсчитать.

Ну ладно, поспать надо, но как все мысли из головы прогнать и сон пригласить? Правильно предложил горный мастер на юбилей художественную самодеятельность из Ильичевского клуба позвать. Пусть девчата попоют, все мужикам веселей будет. Как хотелось бы хоть маленький духовой оркестр послушать, это сразу в молодые годы возвращает. В Артеме частенько на площади шахтерский оркестр играл. Сколько людей приходило послушать, некоторые даже танцевали. Да и я бы не отказался станцевать вальс «Амурские волны». Да, с утра надо Савочкину сказать, чтобы договорился с клубными работниками о концерте. Пусть в конце вечера самодеятельность выступит. Как удачно получилось: мост построили, машина есть, все расходы участок на себя возьмет, ведь для всех стараюсь».

Проснулся Васильев на полу, а перед ним стоят Топорков и Савочкин, еще кто-то из механизаторов из-за перегородки заглядывает. Ведь разнарядка закончилась, мужики на полигон едут, а тут новость неожиданная — с геологом совсем беда.

Так и не пришлось им с Васильевым поговорить: ночью с Константином Максимычем, оказывается, стало совсем худо, и жившие с ним в одном балке деревенские парни Павловы, говоря, что главный терапевт районной больницы — хороший знакомый их матери Катерины, смотали в Ильичевку, связались по телефону с больницей, и оказалось, что этот доктор сегодня дежурит. Так что врач ждет больного, и сразу же геолога положат, место уже забронировано.

…Из-за Михеевской сопки послышался рев приближающегося «воздушного извозчика».

Васильев, услышав шум вертолета, выбрался из балка, а потом почти побежал к доводочной. Съемщики тоже вышли посмотреть на вертолет. Петр Викторович, не останавливаясь, проскочил в доводочную, торопливо подошел к отборочному столу, впопыхах схватил пробирку со шлиховым золотом, граммов сто-сто двадцать, и, ничего не сказав Волкову, стремглав выскочил.

Доводчики подумали, что Васильев хочет замер плотности шлихов провести в артельной лаборатории, передать туда пробирку с председателем. А документы после оформит, хотя так и не положено. Ну да улетит Анатолий Ильич — потом во всем разберемся.

Как только из вертолета вышел Самохвалов, винт увеличил обороты и воздушная машина мгновенно пошла на подъем, в сторону Дмитриевского перевала, увозя с собой вахтенную смену геологов, чтобы спустя час вернуться за председателем.

Анатолий Ильич передал встречающему горному мастеру большой сверток, похожий на чемодан, тепло со всеми поздоровался, затем повернулся к начальнику участка, и они, расцеловавшись, пошли в балок Васильева.

Все мужики глазели на неожиданно теплую встречу председателя и начальника участка. Они поняли, что это приятель Васильева и что их дружба крепка, коль Самохвалов лично прилетел для поздравления:

4

Васильев в капкане

Стояла первая половина сентября, осень все уверенней вступала в свои права. Даже в самых густых зарослях лесных распадков уже ощущалось ее дыхание. Кое-где на зеленом фоне вспыхивали яркими пятнами желтые, оранжевые или красные кроны отдельных деревьев. Природа, как бы прощаясь с летом, выставляла напоказ все разноцветье осенней палитры. Впереди предстояла долгая зима, и лес хотел подольше покрасоваться в своем ярком осеннем убранстве, чтобы люди и лесные обитатели смогли вдоволь налюбоваться его красотой.

Ключи и болота тоже оделись в осенний наряд. Низкорослый кустарник с большими, как ладонь, листьями обрел за несколько ночей огненно-яркий колер и красные ягоды, и еще сильнее выделяясь на фоне желто-коричневой болотной растительности, обнажились высоко торчащие болотные кочки. Их верхушки местами были покрыты слабой растительностью: длинными побегами уже нежесткой осоки, склонившимися почти до самых черных торфяников, и густыми зарослями камыша.

Утки поодиночке или небольшими стаями вначале целыми днями кружили над участком, как бы радуясь людям и благодаря их за мирное сосуществование на болотных просторах. Потом собирались в большие стаи и направлялись на юг, совсем низко пролетая над полигоном. Птицы не боялись ни людей, ни шума техники, садились прямо рядом с работающим бульдозером, на отстойник, заполненный светло-желтой водой от промывки золота. Осенняя красота тайги, птичий гомон на болотах поднимали настроение артельщиков, уставших от однообразия жизни.

Болотные заросли рядом с территорией участка были обозначены глубокими траншеями, которые механизаторы успели выкопать еще ранней весной по мерзлоте. Они собирали воду со всей округи. Это стало неприятной неожиданностью для большого количества браконьеров, которые ежегодно приезжали в эти края и бесконтрольно били болотную дичь. Еще на подступах к болотам они замечали сделанные из стали запретные знаки: огромные, круглые. Издалека была видна надпись: «Стой! Запретная зона. Стреляют». Слово «стреляют» как-то отрезвляюще действовало на браконьеров всех мастей. Стоя с дробовиками перед знаком, они на чем свет стоит ругали военных: «Опять ракеты «С-20» поставили! Не могли повыше место облюбовать! Зачем надо было в болотину лезть?!». С досады израсходовав весь боезапас по знакам, некоторые уезжали обратно. Другие, поставив палатку, готовились на зорьке пострелять уток. С высоты сопок они с удивлением наблюдали, как по полигону движутся, как им казалось, танки — и вот-вот начнется стрельба на поражение по закрытым целям. Опять матерились, палили в воздух, а затем тушили костры и разъезжались по домам. Вот почему так много уток и другой болотной дичи сохранилось в этих заповедных местах.

Васильев, уезжавший почти на десять дней с отчетом в артель, а заодно и повидать семью, вернувшись, не узнал своего участка. Прохаживаясь вместе с горным мастером Топорковым, он говорил:

— Алексей Павлович, ты посмотри на удивление: когда я уезжал — все зеленое было, а сейчас все в желто-красных тонах. Неужели за каких-то десять дней осень нагрянула? А болотото, болото каким темным стало! Ты глянь, Алексей Павлович: кочки совсем обнажились, почти в рост человека стоят. Да такие черные, как будто и травы на них летом не было. Как все быстро меняется! Когда уезжал из Артема, все там в летнем цвету стояло. У меня на даче еще помидоры зрели, да и огурцы еще вовсю зеленые, как раз на засолку. Жена ждет, пока холода наберутся да хруст появится. Вот это огурчики! Зимой баночку откроешь — как свежие. А на зубах такой хруст, как будто огурец во рту на отдельные хрусталинки рассыпается.

— Ну а как дела в артели? С Самохваловым, наверное, встречался? — спросил горный мастер.

— Пока еще рано подводить итоги работы артели, но, как мне сказал председатель, которого я на ужин дважды приглашал, — ведь живем-то рядом, — сейчас в сутки намыв золота составляет почти десять килограмм. Анатолий Ильич говорит, что этого недостаточно, еще не все ресурсы введены в действие. На днях будет дана команда по отправке людей на северные участки вместе с техникой, так как там пятнадцатого октября заканчивается сезон, уже начались заморозки. А после этого вся техника с севера пойдет на юг, на четыре участка, где погода дает возможность до пятнадцатого ноября вести работы полным ходом. Ручьи схватываются на юге пятнадцатого-двадцатого ноября. Вот такой расклад. До тонны добытого золота не хватает около двухсот килограммов. Я упросил председателя нас не трогать, заверил его, что мы выйдем на килограмм золота в сутки. Он просил все-таки отправить несколько бульдозеристов на «Распашное», но это будет подтверждено командой по рации.

— Пока вы, Петр Викторович, ехали, команда от главного инженера артели уже поступила. Запросили двух бульдозеристов и одного сменного мониторщика. Я вас ждал, кого скажете — того и отправим. А как отчет прошел?

— Да так, вроде все нормально. Принимал главный геолог Павлюченко. Такой придирчивый мужик, вроде нашего геолога. Уперся в одну цифру, и два дня одно и то же перемалывали. Да, кстати, Алексей Павлович, как могло получиться, что мы золота показали столько, что все четыре проектных блочка должны быть отработаны? Мы что, считать разучились? Почему под показанное золото промывка не идет? Ведь мы сами подсчитали с каждого куба 0,35 грамм золота. Вот и прибрось: тридцать семь килограммов добыли, а сколько промыли, а где вскрыша? Почему несоответствие с добытым золотом? Я уже и так ему доказывал, и по-другому, а цифры не сходятся. Но, поскольку я в кресле начальника всего три месяца сижу, дал он нам поблажку, принял отчет, но с условием: на первое октября все надо привести в соответствие с расчетными данными по добытому золоту. А то и горный округ может вмешаться и лишнее золото забрать да и зарплату нашу порешить. У меня создалось впечатление, что главный геолог говорит словами нашего «худого», как бы он в больнице до телефона не добрался. И в то же время смахивает на наш последний разговор с Багрянцевым, когда он бумагами перед тобой тряс, а меня стал винить в некомпетентности в проектных делах. Похоже, где-то мы с тобой просчитались.

— А с чего это просчитались? — возмутился Топорков. — Мне понятно, чего управленческие геологи хотят. Они пытаются в своих подсчетах докопаться до полного соответствия проектным работам и отчитаться перед геологами, что те не ошиблись и извлечение золота идет по заданной ими программе. А те в Москву отчитаются и денежки немалые получат да премиальных солидные суммы. Знаю я эту шатию-братию, палец им в рот не клади — по локоть отхватят. Не зря государство отказывается их содержать, они ведь в нахлебников превратились.

Но Петр Викторович уже не слушал Топоркова. Мысль о том, как правильно рассчитать объем выполненных работ в соответствии с извлеченным золотом, не давала покоя. Топорков почему-то уходил от решения этих проблем, от истинной оценки случившегося. «Видимо, прав был тогда бригадир Багрянцев, доказывая, что горный мастер не смог до конца разобраться в делах и совершенно неправильно ориентировал меня как руководителя участка», — думал Васильев.

— Алексей Павлович, так как нам исправить эту разницу? — уже с раздражением спросил он.

— А чего исправлять? Я-то думал, у вас хорошие отношения с председателем. Вы еще в прошлый раз, когда он прилетал на вертолете, долго сидели вдвоем в балке. Я полагал, вы обо всем договорились. Я даже доводчикам команду дал, чтобы они замки в доводочной разблокировали. Думал, вы с минуты на минуту зайдете туда с председателем да под пол заглянете. А вы почему-то этого не сделали. И сейчас дважды встречались за столом, неужели было трудно намекнуть, что у нас в подполье килограмм пятьдесят золота, как с ним быть. А он уже опытный в этих делах — сам разберется. А вы и здесь ушами прохлопали. Я был уверен в ваших приятельских взаимоотношениях с председателем, да и вы мне об этом все время твердили. Но оказывается, что главного вопроса вы так и не решили. А ведь это ваш вопрос, Петр Викторович, и никто не имеет права в него вмешиваться. Вы здесь хозяин, и вам решать, как золотом распорядиться. Вы же знаете, что я даже не имею права в доводочную заходить, разве только с вашим поручением, а доводчики четко вашу команду выполняют.

— Да-да, — вздохнув, согласился Васильев.

Топорков присел и раскрыл на коленях зеленую папку с вмонтированной в нее импортной счетной машинкой.

— Ну вот, Петр Викторович, смотрите, если вы договоритесь с председателем ежесуточно давать килограмм намытого золота, то мне остается подписать рапортичку для бригадира промыть три тысячи двести кубометров песков под один килограмм золота в сутки, произвести вскрышные работы с опережением, то есть четыре тысячи в сутки. Вот что значит показать в оперативной отчетности, будто мы намыли обещанный килограмм. Кто нам поверит? И как нас после этого специалисты артели назовут? Ладно, Петр Викторович, поехали дальше.

Топорков опять стал что-то считать на машинке.

— Мы в отчете показали, что уже добыто тридцать шесть килограммов металла, и еще до конца сезона нам нужно показать сорок килограммов, итого семьдесят шесть. А наш худой геолог, вернувшись из больницы, с усмешкой задаст нам вопрос: откуда это вы его взяли? Где объемы выполненных горных работ? Это так же, как в шахте, маркшейдеры каждый месяц контрольные замеры в угольных лавах делают, а у нас эту роль геологи выполняют. Давайте сейчас посмотрим.

Топорков какую-то бумажку из папки вытащил и тут же столбиком подсчитывать стал:

— Итого получается, что мы должны по итогам на октябрь четыре блочка отработать и еще парочку непроектных прихватить. А мы еще и одного до конца не добили.

Васильев присел на корточки рядом с Топорковым.

— Что же это получается? Сколько же мы с блочка своего золота взяли?

— А вот видите, Петр Викторович, пока четырнадцать килограмм, — ответил Алексей Павлович и аккуратно обвел эту цифру черным карандашом. — И, возможно, если будем пропускать по четыреста кубов в сутки, возьмем еще четыре килограмма. А это значит, что геологи занизили планку извлечения почти в два раза. Вот мы, Петр Викторович, и разобрались, где мухи, а где котлеты. А тут, когда вас не было, меня артельщики в оборот взяли, всей дневной сменой пришли. «Объясни, — спрашивают, — почему в июле и в августе по 0,75 трудодня написали?». Я пытался объяснить, что промывкой не занимались десять дней в июле и двенадцать в августе, а эти дни как ремонт техники оформили. А мужики в один голос: «Почему без нашего ведома рапортички по зарплате увезли? Такого на нашем участке еще никогда не было. Ведь механизмы в исправности. Это вы вместе с Васильевым остановили технику. На чужом золоте сидите и наш хлеб забираете!». Я пытался объяснить, но бесполезно. Сказал: «Приедет начальник — разберемся». Как душа чуяла, не надо было разговора заводить об отмене ночной смены. Мы сами себя в угол загнали. А этот маленький мужичок, бульдозерист, который на разбитой бортовой торфяники по полигону толкает, выскочил и чуть ли не с кулаками на меня набросился. Говорит:

«Если я плохо работаю — отправьте на Большую землю. Чего до сих пор не отправили? А тебя, Топорков, в конце сезона вообще порешить надо!». Мне-то уж известно, Петр Викторович, что значит у артельщиков «порешить». Никому бы не желал этого.

Правда, большинство его не поддержало. За спецовку его от меня оттащили, а то неизвестно, чем бы все это закончилось. Хотя некоторые явно злорадствовали. Например, мониторщик Сазонов стоял и ехидно улыбался. Видать, происходящее его очень забавляло. Думаю, Петр Викторович, по промытым пескам мы сможем разобраться и привести все в соответствие. А вот наладить отношения с артельщиками в конце сезона будет не так-то просто. Я ведь убеждал: не надо мудрить со сменами, не надо трудодень артельщикам резать. А вы все-таки по-своему сделали. Вроде бы мужиков пожалели, а оно видите во что вылилось. А работягам лишний отдых не нужен, они знают, зачем в тайгу приехали, и сейчас каждый за пазухой обиду держит. Объясните, мол, за что мои деньги забрали, почему золото под полом держите, где правда. Не мне с ними объясняться, да и не в курсе, что вы там удумали.

— В чем-то ты прав, но и паниковать не следует. И не таких видели, и с этими горлопанами разберемся. Готовь документы на первую отправку на «Распашное». Пускай теперь там митингуют, а мы и без них обойдемся. Надо на своем стоять. Ведь сколько времени промприбор не работал: то подшипников не было, то сальники погорели. А теперь хотят, чтобы я делал приписки, — нет, этого не будет. Объяви всем, что, согласно команде из артели, отправляем людей на «Распашное».

Вечером Васильев в своем балке собрал всех руководителей участка. Не было только главного доводчика и геолога. Он кратко рассказал, как обстоят дела в артели, о встрече с председателем.

— А теперь поговорим о наших делах. Десять дней меня не было на участке, за меня горный мастер оставался. И вот сегодня, изучив обстановку и поговорив с ним, я узнал, что участок практически прекратил работу. Оказывается, промывка песков в сутки упала до трехсот кубометров, а вскрыша второго и третьего эксплуатационных блоков вообще остановилась. Из одиннадцати рабочих бульдозеров пять на полигоне, а остальные стены мастерской подпирают. Прошел по балкам — людей нет, в мастерской никто ремонтом не занимается. А где же народ, куда разбежался? Из сорока человек только десять на полигоне. А ведь у нас две полноценные бригады, по двадцать человек в смене. Я ко всем обращаюсь, но в первую очередь к бригадирам, механику участка, горному мастеру. Что случилось, что произошло в эти дни? Кто дал команду остановить добычу?

Все руководители молчали, опустив головы. Только бригадир Багрянцев поднялся с дивана и сказал:

— Петр Викторович, вы же сами хотели одну смену убрать и Топоркову команду дали. Вот так и сделали. Горный мастер даже суточное задание определить не может. Только пальцем в сторону полигона тычет. Я к нему с вопросом по вскрыше, а он мне говорит: «У нас с Петром Викторовичем свои виды на эти работы. Пока вскрышу прекращай и бросай все силы на первый блочок». А чтобы промыть его, минимум декада нужна. А там и морозы начнутся. Да и среди людей уж больно много всяких ненужных разговоров бродит. Вы же знаете, что мы должны придерживаться проекта горных работ. Меня удивляет, Петр Викторович: как вы смогли отчет по горным делам сдать? Ведь в документах Топоркова ничего не увязано. Вы уже три месяца проработали на нашем участке, а что сделано за этот период? Да ничего. Рабочие возмущаются, что 0,75 трудодня за последние два месяца всему участку проставили. А если откровенно сказать, то мы и полтрудодня не заработали. Как сезон закрывать — ума не приложу. Болота подморозит. Специалисты из горного округа нагрянут, замеры сделают, а кто отвечать будет? С Топоркова как с гуся вода. Все, что сегодня вы по рации сообщаете о намытом золоте, никакими объемами не подтверждается. Значит, золото незаконное и пойдет в доход государству. А какими глазами на рабочих смотреть? Или в тайгу бежать надо, не дожидаясь конца сезона. А то ведь мужики не станут церемониться. Спросят, каким местом думали.

— Хватит нас пугать, — прервал бригадира начальник участка.

— Мы люди привычные, и не такое в жизни видели. Давайте по существу. Почему народ разболтался? Когда уезжал, все было нормально. Приехал — участок не узнать. Еще и Топоркова мужики за горло берут — отдай трудак! А где его взять, если не работали? Нашли крайнего — горного мастера! Я документы подписал и в бухгалтерию сдал для начисления. Кому непонятно, пусть ко мне подойдет. Постараюсь доходчиво объяснить. И пусть попробует ваш механизатор меня за горло взять. Я сам на него управу найду и на Большую землю отправлю. А что под полом лежит — пусть цело будет.

Что-то хотел сказать механик участка, даже с места поднялся. Но слишком эмоциональное выступление Васильева, по-видимому, остановило его. Он махнул рукой, тихо ругнулся себе под нос и сел на место. А потом вообще потерял интерес к разговору, демонстративно развернувшись в сторону выхода.

Долго еще доказывали мужики свою правду, но так ничего и не решили. В конце концов Васильев решил прекратить этот разговор и сообщил, что на следующий день в два часа на пароме будет стоять артельный автобус, который заберет двух бульдозеристов, Храмцова и Вилкова, и мониторщика Сазонова. По распоряжению председателя артели они должны подключиться к работе как дополнительные силы на участке «Распашное». А бригадиру проследить, чтобы в указанный срок люди были отправлены на паром.

После собрания все пошли в столовую ужинать. Петр Викторович, оставшись один в балке, уселся в удобное кресло, чтобы спокойно проанализировать события последних дней. Дела горного участка были удручающе запутаны, и это наводило его на грустные мысли. Тем более, что не забылся еще неприятный разговор с геологом артели, который, будучи удивлен неподготовленностью начальника горного участка к беседе с ним, в течение двух дней буквально вымотал ему всю душу, добиваясь хоть какого-то соответствия выполненных горных работ с довольно большим объемом извлеченного золота. Васильев понимал, в какую сложную ситуацию он попал, доверившись горному мастеру, хотя и осознавал, что во многом виноват сам. Зачем ему надо было скрывать золото, добытое еще при Савченко? Да, действительно, была у него мысль за счет этого как-то улучшить показатели участка, не приложив никаких усилий: не жарясь на солнце, не бороздя день и ночь полигон бульдозерами. Только из того ничего не вышло, лишь смуту среди мужиков посеял. Васильева удивляло, как крепки артельные традиции. Когда он впервые ехал на участок, то не представлял всей сложности будущей работы. Она казалась ему простой и даже примитивной. Поначалу даже странно было, как легко ему, бывшему главному инженеру шахты, руководить таким маленьким хозяйством. Всего-то один полигон, сорок человек да десяток бульдозеров. И все рядом, все хорошо просматривается, и окружающая природа глаз радует. В действительности ведение горных работ на участке должно полностью соответствовать проекту, в котором все рассчитано до кубометра промытой породы. «Зачем я настоял по 0,75 трудодня мужикам поставить? — думал Васильев.

— Ведь на прежней работе я за тысячный коллектив отвечал, все шахтное хозяйство на мне было, а получал всего четыре тысячи рублей в месяц. А тут какой-то бульдозерист на старой громыхающей машине зарабатывает в три раза больше. Теперь придется как-то выкручиваться в оставшиеся до конца сезона полтора месяца. Никак не выходит из головы геолог артели с его картами и чертежами. Уж больно сурово он со мной обошелся. И к нашему геологу я зря не прислушался. Ведь он меня несколько раз предупреждал насчет объемов. А я пошел на поводу у горного мастера, не на тех людей ставку сделал. Только после разговора с геологом артели я это понял».

Скрип открывающейся двери прервал его тягостные раздумья. Вошел повар-стажер Кравченко:

— Петр Викторович, почему вы ужинать не идете? Я уже дважды все разогревал, а вас нет и нет. Да и темно уже стало. А вы видели, — показал он в окно, — опять браконьеры нас со всех сторон обложили, прожекторами светят да костры на сопках всю ночь жгут. А вчера вертолет прилетел. Видимо, генералы хотели уток на вечернем перелете пострелять. Вертолет прямо над болотом завис, а садиться не стал. Наверное, они не знали, что здесь золото добывают. Два круга над полигоном сделал и в сторону Ильичевки ушел. Когда после обеда я посмотрел в бинокль, то увидел, что наверху сопки Горелой, где наши дорогу перекопали, стоят два БТРа. И несколько человек в гражданской одежде лопатами закапывают нашу траншею. И даже на ночь там остались.

— А ты слышал выстрелы или лай собак? — оживился Васильев.

— Нет. Хотя от бульдозеров и дизелей такой шум стоит, что за двадцать метров ничего не слышно. Я за свою жизнь такого скопления уток ни разу не видел. Вот бы дробовичок! На весь участок дичи хватило бы. Эх, как бы я ее приготовил! Все мастерство свое вложил бы.

— Ладно-ладно, — отмахнулся начальник участка. — Вот выберем время, возьмем наганы да пойдем уток стрелять. Глядишь, с десяток уложим.

— Да и ходить далеко не надо, — поддержал Кравченко. — Прямо около моста через Дарью в камышах кучкуются. И из нагана не промажешь. Правда, у меня он не пристрелянный, в тайнике под сухофруктами лежит. Но как надумаете охотиться, так я с вами. Они ведь совсем близко подпускают.

— Молодец, что зашел. Пойдем, накормишь ужином. Да после сразу спать, а то завтра рано вставать.

— А мне еще рано ложиться. Ночная смена на два часа ужин заказала. Как ребята с танцев на ЗИЛе вернутся, так я на нем на полигон поеду. Видите, у меня еще не все дела на сегодня сделаны.

Начальник участка быстро поужинал, поблагодарил поваренка и ушел в свой балок. Во всех балках погас свет, только где-то в орешнике, рядом с третьим балком, неугомонные мужики курили и громко смеялись. Да в ремонтной мастерской гремел токарный станок: то взвизгивал на больших оборотах, то гудел на малых. Не иначе как мужики гусеничные болты точили. Бульдозеристы давно ушли спать, оставив свои разобранные машины стоять в два ряда у входа в мастерскую. Остовы «130-х» были установлены на ясеневых пнях, а все «внутренности» разложены на синих байковых портянках. Вот и токарь выключил станок и уже собирался гасить свет в мастерской, когда через узкую боковую дверь втиснулся дизелист. Он пришел узнать про какую-то гайку. Токарь полез под верстак и достал нужную деталь.

— Да-да, — сказал дизелист. — Это именно то, что мне надо.

— Ну что, перекурим, Степан Васильевич? Да и на отдых пойдем. Ну как у тебя наш «народный геолог» поживает?

— Да что о нем говорить. Он сейчас большим человеком стал, только с руководством общается. Все время занят, начальство ему задания дает, а он парень безотказный, целыми днями старые пробы лопатит. Сидит за столом при ярком свете и золотинки в пробах пересчитывает. Видимо, ошибка произошла в показаниях по золоту и потребовалось заново все проверить. Он еще весенние пробы ко мне в балок принес и все заново в разноцветные целлофановые пакетики разложил. Да так аккуратно, будто на выставку готовил. Вот и сейчас работает, даже в клуб не поехал, до сих пор золотинки считает. К субботе все траншейные дела закончит и вместе с Никитиным да Петраковым — на танцы в Ильичевку. Говорят, он там в клубе на барабане играет и на трубе. И, конечно, видных девчат там много. И переписываться по почте не надо, да и свободного времени побольше остается. Только часа в два ночи в субботу вернется. Я уже привык: пока он с Ильичевки не приедет, заснуть не могу.

— Так у него семья есть или он, как шатун, по лесам шарахается?

— Да как сказать, сколько он в моем балке живет, никогда об этом разговор не заводил. А мне как-то неудобно спрашивать. Да и мужик он молодой, еще успеет сто раз жениться. И хотя он не злоупотребляет спиртным, в последнее время я заметил, стал возвращаться навеселе, да еще с деревенскими друзьями. А ведь все-таки у нас запретная зона. Мы-то знаем, что здесь делается, а парни с деревни представления не имеют, что в этих болотах лежит и как оно охраняется.

Да скоро домой. Я уже болты стал откладывать. Как день — так новый болт на подоконнике. Смотришь — и время быстрее идет. Ведь уже восемнадцать лет подряд езжу. На следующий год не знаю, удастся ли сюда добраться. Может, в Бресте к военным работать пойду, они меня всегда слесарить приглашают. Ну что, я пошел? До завтра.

5

Поджог

Резкие частые удары железа о висевшую около столовой крупную орудийную гильзу разорвали ночную тишину и заставили всех спавших артельщиков вскочить и выбежать по тревоге на улицу. Отблески ярких языков пламени осветили маленький поселок старателей. Горел балок начальника участка. Чьи-то тени мелькали в свете огня, кто-то уже пытался тушить пожар. Другие, не разобравшись в случившемся, толпой побежали к пылающему домику, но громкий крик с тыльной его стороны остановил их. «Не подходите близко! Всем отойти назад! Еще назад! Берегитесь, горят резиновые колеса! Сейчас рванет! Всем разойтись по балкам! Дайте воду! — кричал горный мастер Топорков. — Включайте монитор, заводите двигатели!».

Где-то сбоку, совсем рядом с доводочной, раздалось несколько одиночных выстрелов. Кто-то бил ломом по боковой железной стенке охваченного пламенем жилища. Послышались громкие автоматные очереди со стороны нефтебазы. Трассирующие пули веером прошлись над участком. Неужели загорелось горючее? Народ в исподнем метался вокруг балков, забегал в столовую, ища воду, которую уже вылили. В соседних помещениях лопались стекла, со звоном падая на землю.

Со стороны Михеевской сопки вдруг со свистом взлетели две ярко-желтые ракеты и зависли над территорией поселка, раскачиваясь и медленно опускаясь вниз. При их свете было видно, как с полигона с ярко горящими фарами двигались все пять бульдозеров ночной смены, выполняя собственную задачу. При всех нештатных ситуациях они обязаны срочно покинуть полигон и прикрыть своими стальными боками доводочную, где хранится золото. Это для них доводчики сделали три выстрела. Четыре машины в кольцо взяли доводочную, а пятая, отъехав на несколько метров, развернулась и перекрыла въездную заболоченную дорогу. Вооруженные механизаторы, загнав патроны в патронники пистолетов, залегли за бульдозеры и, ожидая нападения, заняли круговую оборону.

В толпе слышались крики: «Где Васильев? Васильев горит, спасайте его!». Горный мастер вместе с бригадиром, держа в руках несработавшие старые огнетушители, размахивали руками и подавали какие-то команды. Мощная струя монитора не доставала до горевшего балка, но хорошо поливала рядом стоящие, не давая им воспламениться. Все бегали, кричали и мешали друг другу. «Это браконьеры специально нас подпалили, — возмущались артельщики. — Доставай оружие, мы им сейчас покажем, где раки зимуют».

— Кто стрелял, кто стрелял? Не трогать артельное оружие! — суетился Топорков, хватая за руки раздетых людей.

— Откуда стреляли из автомата? — кричал бригадир. — Откуда ракеты взялись?

Растерянные мужики показывали в сторону нефтебазы и Михеевской сопки.

Постепенно огонь стал угасать, а затем и вовсе прекратился. Из-под низа балка, где крепились колесные пары, повалил черный едкий дым. Послышался громкий щелчок лопнувших резиновых шин, и дымящийся домик с треском завалился на бок.

Пожар закончился, но монитор продолжал подавать воду куда-то в темноту. Багрянцев знаками показал мониторщику, чтобы тот остановил дизель. Стало тише, и испуганные люди медленно начали расходиться по своим полатям.

Двери погоревшего балка были открыты, и смельчаки уже успели побывать внутри. Оказалось, там огня не было. Только стекла от высокой температуры полопались. А бумаги на столе даже не вспыхнули. Кровать и раскладушка стояли разобраны, видимо, Васильев был не один. «Но где он сейчас? Неужели еще из деревни не вернулся?» — гадали мужики, стоя напротив балка. Топорков в одних синих трусах и рубашке, сильно жестикулируя, давал какие-то указания бригадиру, все время показывая в сторону мокрых балков. Едкий дым вместе с паром медленно стелился почти у самой холодной земли. Слабые воздушные потоки выталкивали его на вершины черных болотных кочек да камышовых зарослей, в сторону Михеевской сопки.

Дневная смена готовилась к поездке на полигон. Мужики обсуждали ночной пожар. Кто винил браконьеров, кто — генералов, которые вечером прилетали на вертолете, чтобы пострелять уток. Но мужики так и не решили, кто же палил со стороны болот, с того места, где еще зимой были закопаны емкости с горючим. Если бы они рванули, то сгорели бы все, вместе с техникой и добытым золотом. Еще один вопрос не давал покоя артельщикам. Как получилось, что две осветительные ракеты оказались прямо над участком? Как будто кто-то ждал, сидя на самой вершине сопки, когда же начнется это огненное действо, кому-то хотелось понаблюдать под звуки ударов железа о бронзовую гильзу, как люди мечутся, спасая свои жизни и артельное имущество. И, конечно, всем хотелось знать, куда исчез начальник участка и кто с ним спал в балке. Они и не догадывались, что еще ночью, после того, как пожар был потушен и горный мастер отправил всех мужиков спать, Васильев вышел из болотных зарослей, заглянул к себе, взял верхнюю одежду и вместе с Топорковым пошел в домик к дизелисту. А Савочкина переселили в жилище отсутствующего геолога.

Обмениваясь мнениями на перекурах, мужики на какое-то время успокаивались и возвращались каждый к своему делу. Горный мастер еще рано утром распорядился поддомкратить покосившийся балок начальника участка, подставить под него ясеневые подпорки, заменить сгоревшую проводку, застеклить рамы. Жизнь на участке постепенно возвращалась в привычное русло.

Багрянцев расписал расстановку людей первой смены, обошел все блоки полигона, побывал на промприборе, переговорил с гидромониторщиком и пошел на доклад к начальнику участка. За примитивным столом дизелиста примостился грустный Васильев, и почти на проходе на свежевыкрашенной в голубой цвет лавке сидел Топорков. Багрянцев только собрался присесть рядом с горным мастером, как Васильев его спросил:

— Ну как, людей к парому отправил?

Бригадир суетливо снял пиджак и, замявшись, ответил:

— Я вчера на вечерней планерке не стал говорить, народу много было, а утром мы не сразу увиделись. Я решил мужиков не отправлять, самим эти люди нужны. А то золото копать некому. Но если вы настаиваете на своем решении, то завтра я с этими механизаторами на перекладных доберусь до базы артели, а там куда направят — туда и поедем дорабатывать сезон.

Багрянцев уже собрался уходить, как услышал тихий голос начальника участка:

— Так ведь это не мое указание, а главного инженера артели.

Но начальник участка и горный мастер совсем о другом сейчас думали. Приход Багрянцева прервал их разговор о ночном пожаре. Поэтому Петр Викторович даже не придал особого значения тому, что бригадир, не выполнив указание начальства, не отправил людей на «Распашное» и что утренняя съемка золота составила почти пятьсот граммов. Его сейчас даже не очень волновало, что ночью кто-то стрелял с болот трассирующими пулями, с того места, где закопаны емкости с горючим, и что со стороны Михеевской сопки были выпущены две осветительные ракеты прямо по жилой зоне участка. Страх и даже ужас владел до сих пор сознанием Васильева. Как только он смотрел в маленькое окошко балка дизелиста, взгляд упирался в черный от копоти перекошенный домик, и события прошедшей ночи вновь мелькали перед его глазами. Они с горным мастером остались живы только благодаря Топоркову, который спал рядом на раскладушке и первым услышал треск горящего рубероида. А потом вмиг балок охватили красные языки пламени, и стало совсем светло. «Хорошо, что Топорков спит чутко, — думал Васильев. — Он и разбудил меня криками «Пожар! Горим!». Домик уже наполнился едким дымом, было трудно дышать, еще пара минут — и мы бы навсегда остались в этой раскаленной клетке. А так пусть почти голяком, но успели выскочить. Топорков сразу тревогу поднял, а я в болотных камышах укрылся и оттуда наблюдал за происходящим.

— А что ты думаешь насчет ночного пожара? — спросил Васильев бригадира.

— А что здесь думать? По-моему, все и так ясно. Это умышленный поджог, мужики так свое недовольство нами высказали. Другого пути они, очевидно, не нашли. Но расчет был, я уверен, только немного попугать. Хорошо, что обошлось без жертв и народ вроде успокоился. Да, нам всем есть над чем подумать. Я и себя имею в виду. Единственно непонятно, кого мужики таким образом наказать хотели — то ли вас, Петр Викторович, то ли вас, Алексей Павлович. А удивляться тут нечему, это специфика артельной жизни. Хотя раньше такого почти не встречалось. Но последние годы с рабочими все меньше считаются, и они вынуждены за факелы браться. Этот бунт для того, чтобы руководитель понял, что все от них зависит и мешать им работать не надо. Они сюда зарабатывать приехали.

Выслушав бригадира, Топорков полез под стол, вытащил оттуда горелое кремниевое кресало и положил его рядом с Багрянцевым.

— Ну и зачем, Алексей Павлович, ты мне эту штуку подсовываешь, будто я этого добра на участке ни разу не видел?

— Говорят, это сделал наш токарь Деревянко. Дизелист видел, как изготавливался инструмент, и, когда поздно вечером он вернулся из токарки в свой балок, рассказал Савочкину. А тот шепнул на ухо Алексею Павловичу, — сказал Васильев.

— Информация дизелиста пока не проверена, — тихим голосом, оглядываясь по сторонам, добавил Топорков.

— Вот мы сидим и думаем, — продолжал начальник участка, — кому сообщить о случившемся. Пусть соответствующие органы разбираются. Возможно, такие же штуки где-то среди болот закопаны и своего часа дожидаются. Сегодня они один балок подпалили, а завтра что? Хорошо, мы спаслись, а в другой раз могут быть жертвы. Не дай Бог под нефтебазу такую штуку подсунут — все сгорим. Бежать-то некуда, кругом болота.

Васильев присмотрелся к механическому кресалу. Оно было похоже на инструмент из старой колхозной кузницы, куда он бегал в детстве к деду Севастьяну. Пацаном Петр любил смотреть, как похожим приспособлением его дед вынимал из горна раскаленные куски толстой проволоки и клал их на наковальню. Но сейчас в зажиме была не проволока, а большой черный камень. Васильев с какой-то опаской пододвинул это черное горелое железо с неприятным запахом дыма поближе к Топоркову.

— Я согласен, — сказал Багрянцев, — на любые меры по поиску поджигателей и суровому их наказанию. Но это не улучшит ситуацию. Вы думаете, районные власти будут искать среди наших мужиков того, кто с этими железками занимается? Да они приедут сюда, посмотрят, посмеются и скажут: «Кто здесь людьми руководит, тот пусть и разбирается». А после разговоры по всему краю пойдут, и майор Гавриков мигом на участок прискачет. Вот тебе, Алексей Павлович, в третьем балке спать положено. У тебя там четырнадцать человек, и ты за порядок отвечаешь. Я с механиком во втором живу, у нас немного побольше народу. Я знаю, какие настроения у моих людей, ведь все на виду. Поэтому я даю гарантию, что люди, с которыми я живу в одном балке, не могли этого сделать. А про твоих сокоечников, о чем люди между собой говорят и что они там затевают, ты, Алексей Павлович, должен знать и порядок обеспечить. А вы, Петр Викторович, не превращайте свой балок в дискуссионный клуб. И водкой не балуйтесь, ведь это самый страшный разрушитель, и мужик на все пойдет, а месть — это очень опасно в наших условиях!

— Так что, мне теперь в этой глухомани в полной изоляции находиться?

— Вместе с нами. Ведь люди тоже не дураки. Они все наши секреты разгадывают и не хуже нас с вами в обстановке разбираются. Они и промолчать могут, и сделать вид, что не слышат, как мы их матом кроем. Но они должны быть уверены, что начальник их не обидит и, когда им будет тяжело, всегда поможет. Вместе артельную кару несут, из одной миски щи хлебают. Вы ведь не думаете, что это одиночка сделал. Конечно, исполнитель был один, но он знал, что за его спиной почти все мужики участка. Они не из-за какой-то мелочи решились на этот шаг, а из-за серьезной преграды, которая им мешает жить и нормально работать. Это и объединило их всех, они действовали, не опасаясь друг друга. Хорошо еще, дверь тросом на морской узел не завязали. А то без автогена и не открыли бы. Так что это было предупреждение. Они просчитали, что жертв не будет, что вы успеете выскочить. Но, может быть, у них и про запас кое-что еще приготовлено, только лучше об этом не думать. И так сна нет, все тяжелые ночные думы одолевают Какая-то хворь по участку прошлась.

Стук в дверь и голос дизелиста прервал речь Багрянцева:

— Можно войти?

— Да-да, заходите, Степан Васильевич, вы здесь хозяин, а мы гости, — поднимаясь с лавки, ответил Васильев. — Мы вашим порядкам должны подчиняться.

— Да какие уж у меня порядки. Одно надо учитывать, что мне по ночам вставать приходится. Дизелек мой уже старенький, и гоняем мы его сверх нормы. Порой начинает капризничать, а что ему нужно — сразу не определишь. Мы с ним в паре уже десять лет отработали, два капремонта прошли. Свет везде есть, агрегаты работают исправно, жизнь на участке идет своим ходом.

Алексей Павлович с укоризной посмотрел на начальника участка: надо было сначала кресало со стола убрать, а потом только дизелиста приглашать.

— Ну присаживайтесь к столу, — предложил Васильев вошедшему.

— А этот черный инструмент, видимо, ночной поджигатель впопыхах оставил, — догадался Степан Васильевич, указывая на черное кресало. — Значит, его хозяин не стал забирать с места поджога. Обычно такую штуку сразу на шнуре из огня вытаскивают, чтобы было непонятно, отчего пожар случился. Такие поджигатели всегда в артели были, и поймать их почти невозможно. Разве что он сам с повинной придет, покается. Хорошо, в нашем случае пожар прошел без особых потерь: и артельщики свое недовольство показали, и жертв не было.

Просто попугали, тем самым давая понять, что в следующий раз опасность может оказаться посерьезней. Могут и двери заблокировать. Тогда не выберешься, окна ведь зарешечены. Балок-то железный, он не сгорит. А вот колеса резиновые подпалить, так от них едкий удушливый дым в щели просочится. Вот как сегодня ночью было.

Багрянцев взял со стола кресало и протянул его дизелисту.

— Посмотри, Степан Васильевич, не наших ли мастеров работа.

— Нет, такие сейчас не делают. Это из старых артельных запасов. Был у нас начальник участка, грамотный инженер, фронтовик. Как только он должность принял, сразу стал свои порядки наводить. Причем очень жестко и порой даже грубо. Любил говорить: «Сукины дети, лучше надо работать, чтоб побольше грошей получать». Вечно недовольным ходил и сильно матерился. Видно, привычка с фронта осталась. Так вот, артельщики вдруг узнали, будто он каждое замечание записывает, а потом как штраф из зарплаты удерживает. Задумались: за сезон таких замечаний уйма, так и домой не с чем поехать будет. Вот ночью пожар и устроили. А потом мужики стояли вокруг горящего балка и ждали, пока начальник выбежит, ведь грех на душу никто брать не хотел. А он почему-то все не появлялся. И вот, когда у всех нервы были на пределе и уже раздавались крики: «Что стоим? Спасать начальника надо!» — он, приплясывая гопака, вышел на крыльцо, забористо выругался и крикнул мужикам: «Вы, сукины дети, все у меня вот здесь записаны». В его поднятой над головой руке мужики увидели совершенно целую заборную книгу. А он как ни в чем не бывало спокойно пошел в другой балок и спать улегся. Даже с пожаром не стал разбираться. Мужики не успокоились, написали записку с угрозами. А надо сказать, начальник очень хорошо играл на гармони, благо на участке была одна старенькая. Так вот, он утром на раскомандировке послание с угрозами прочитал, дал команду принести ему гармошку и говорит: «Ну что, сукины дети, раз вам мало гопака, тогда я на крыльце горевшего балка вам «На сопках Маньчжурии» сыграю, а вы тогда веселитесь, танцуйте». Гармошка потом долго у него стояла на видном месте, но больше его никто не поджигал. Мужики после разобрались и поняли, что погорячились. Начальник хоть и был человеком суровым, но хорошо знал горное дело и болел за участок. И заработки были хорошие, и никого рублем он не наказывал. Так артельщики, чтобы исправить свою ошибку и как-то наладить отношения, в конце сезона отправили к нему двух поджигателей. Он их выслушал и сказал: «Вот что значит толковые люди, сами с повинной пришли, сук-кины дети! За это я вас приглашаю на следующий год еще один сезон вместе отработать. Через огонь прошли, а до медных труб через год доберемся». И добавил с улыбкой: «А я ведь сразу поджигателей разгадал, сук-кины дети!». Но больше на него уже никто не обижался.

Или вот за день до прилета председателя, — продолжал Степан Васильевич, — меня срочно в доводочную вызвали. Я подумал, что, наверно, опять замочная автоматика полетела. Бегом туда. Оказывается, нет, с замками все в порядке. Главный хранитель золота открыл крышку в центре помещения, а там какое-то подземелье. Он показывает в дыру: «Нужно срочно туда свет провести». Нужно так нужно. Он поставил лестницу, я спустился, в темноте сделал замеры, вылез, провода подготовил, мужиков предупредил, чтобы за дизелем последили, и быстренько назад. Несмотря на темноту, все провода подсоединил хорошо и выключатель на видное место вывел. Думаю, дай-ка я лампочку вкручу, вдруг где-то не контачит, так и до пожара недалеко. И что вы думаете, как лампочка загорелась, я увидел, что на золоте стою. Меня чуть удар не хватил: золотое подземелье! Ноги подкосились, руки перестали слушаться, сам в полной растерянности в грязных сапогах посередине стою, а вокруг меня на полу золото всеми цветами переливается, а чуть выше десятки самородков лежат на черной материи. Волков подбежал и сверху кричит:

— Ну что, все сделал? Тогда быстренько-быстренько, Степан

Васильевич, покиньте наше помещение. А то сейчас плотник Кузьминский придет, будем два кедровых сруба заводить, размеры еще вчера сняли. А завтра председатель приедет принимать по акту золото, которое еще от Савченко осталось.

Я от волнения еле добрался до своего кутка. Ну, думаю, не зря дизель круглые сутки гоняю, толк есть. Хотя болота наши Беднотинские на вид непривлекательны, зато золота много хранят. Но о том, что я видел в доводочной, никому не сказал, да и Волков, прощаясь, палец к губам поднес, мол, смотри не болтай. Вам-то я как начальникам рассказываю, да и время уже прошло. Только вы ему все равно не говорите, что я вам тайну раскрыл.

А на днях я узнал, что за июль и август мне в бухгалтерии артели 0,75 трудодня поставили. За что ж такая немилость? Я к главному механику: «Вячеслав Константинович, как же так получилось? Ведь я уже много лет из Бреста через всю страну за трудоднем езжу». А он мне отвечает: «По моим рапортичкам у тебя трудодень, а в конторе артели правку сделали. Якобы много дней промприбор не работал». Ну а дизель-то день и ночь работает! У меня ведь не только промприбор, а еще и слесарня, токарня, столовая, холодильники, нефтебаза, освещение. Механик пожал плечами и на полигон быстренько ушел. Оказывается, всем мужикам участка трудодень урезали. И это при полном подземелье золота и кучи самородков! Да там его всем нам на пять лет вперед на зарплату хватит! Разве можно так артельщика бить по живому? Вот она где, душевная обида! Нельзя таких людей в конторе держать. И эта обида у каждого до сих пор кровью сочится, и, если бы меня после всего этого кто-нибудь попросил: «Степан Васильич, сделай хорошее кресало, чтоб этих бюрократов попугать как следует», — я бы за ночь такое отгрохал, чтоб и без бензина у них под ними земля горела.

6

Беднотинское золото

Ильичевка жила своей тихой жизнью. Особенно это стало заметно, когда закрылась шахта. В один день большинство жителей села стали безработными. Они и не пытались искать работу, жаловаться на руководство или что-то у кого-то просить. Все находились в одном положении, и это как-то успокаивало безработный сельский люд. Зато на собственных огородах царило оживление. Все, от малого до великого, с раннего утра занимались уборкой урожая. У сельчан единственная надежда была на те сотки земли, что лежали сразу за их домами, на картошку, капусту, огурцы. Все ждали, что вот-вот ситуация прояснится. При встречах мужики говорили между собой: «Ничего, зиму продержимся, а к весне, возможно, и по долгам получим, ведь уже скоро год, как зарплаты не было. Да и оборудование в шахте осталось. Если бы шахту под воду пускали, то все механизмы подняли бы на-гора, это ж столько миллионов под землей лежит. А коль пока не подняли, то, наверно, шахтенка скоро опять заработает. Сейчас потребители с деньгами появились, значит, трудное время пережили. Энергетики должны тогда рубильник включить. Да, надо за уголек браться».

В общем, жизнь не замирала. Как и раньше, работали магазины, кафе, почта, школа. Вечерами молодежь в клуб на дискотеку ходила. Танцы почти до утра. Тем более, что был, хоть и маленький, шахтерский духовой оркестр. Да тут еще и гости с горного участка «Соболиная Падь» в село зачастили. И все какое-то начальство, инженеры вместе с главным геологом. Они приезжали часам к десяти вечера на стареньком бортовом автомобиле, загоняли его подальше в кустарник и шли на танцы. Выпивали с местными парнями, ухаживали за девчатами. Только глубокой ночью возвращались на участок.

Они и посеяли слухи о богатствах Беднотинских болот. Кто поначалу говорил, что там оловянщики из Корсакова обо сновались, а кто убеждал, что мрамор добывают из Михеевской сопки. А оказывается, как авторитетно заявил сам «главный геолог» Савочкин, в той глухомани, где ни троп, ни дорог, а одни только черные, как уголь, торфяники и все залито затхлой водой, среди кочек и камышей золотишко нашли.

Старики рассказывали, что когда-то в селе Николаевке барин богатый жил, всю округу держал в кулаке. У него была красавица дочь Дарья. В соседнем селе, Межречье, у нее жених жил. Однажды зимой, перед самой свадьбой, барин с семьей к жениху в гости поехал по топям. На несчастье, пара гнедых вместе с кошевкой в незамерзшие мари ушла. Все, кроме дочки, спаслись. А Дарью безвозвратно в болотные топи засосало. Почему и назвали место «Дарьин ключ». Мрачная эта история придавала еще большую таинственность гиблым Беднотинским болотам, и мало было охотников ходить туда за голубикой и черемшой — уж больно черноты много.

Когда новый люд на танцах стал появляться да про большое золото рассказывать, то, конечно, все сразу об этом заговорили.

«Вот что значит — городской народ! У нас под боком, где только голубика и черемша росла, они, только приехав, сразу такое богатство нашли. Что значит — специалисты, особенно этот щупленький интеллигентик Савочкин, дело знают. Не то, что наши мужики, которые вечно с полотенцем в кармане да с домашним тормозком по деревне шатаются и без зарплаты месяцами сидят», — часто рассуждали женщины, собираясь в магазине, где брали под запись хлеб, сахар и соль. Деревенские парни тоже с уважением относились к золотопромышленникам, даже разрешали своим сельским девчатам танцевать с ними. Артельщики, в свою очередь, в долгу не оставались и щедро угощали ребят спиртным. Рассказывали разные удивительные истории из своей приисковой жизни. Конечно, всех интересовало прежде всего золото, какое оно, как выглядит, но никто не предлагал купить или продать его. Девчата в один голос просили гостей с горного участка показать золото: «Хоть раз в жизни, одним глазком, какое же оно, золото, в природе. Не может такого быть, чтобы его из наших болот доставали!».

Такой неподдельный интерес, неожиданно появившийся у селян к золоту, придавал большую значимость приезжим. Их авторитет среди веселящейся молодежи рос как на дрожжах. Они охотно вступали в беседу, отвечали на все интересующие селян вопросы. Все ильичевцы воспылали желанием хоть недолго постоять поближе к гостям. Девчонки-десятиклассницы считали за честь станцевать с заезжим специалистом с «Соболинки». Они ласково улыбались под звуки музыки, многообещающе заглядывая в мужественные глаза золотопромышленников. А те настолько интересно и увлекательно рассказывали о своей необычной работе, что местным красавицам тоже не терпелось посмотреть на золото с Беднотинских болот — неужто в этих самых местах, где Дарья погибла?

Среди приезжих прежде всего выделялся, конечно, пробщик Савочкин. В модном костюме, при галстуке, когда он в очередной раз знакомился с девушкой, то солидно представлялся: «Главный геолог прииска:». Своих друзей он тоже в должностях не обижал. Костю Храмцова, слесаря, он представлял сменным инженером. Валентина Яковлева, плотника, — инженером промывочных приборов, старшим по промывке драгметалла. Все, кто приезжал с ним на танцы, пересекая Дарьин ключ, получали новые специальности. Даже стажер-поваренок Кравченко слыл заведующим лаборатории по извлечению золота.

Еще в конце августа Савочкин, при посещении танцев, преподнес двум совсем молоденьким, симпатичным девчатам по пакетику с желтым порошком. «На добрую память в знак моего к вам расположения», — гордо заявил «народный геолог». Те отблагодарили его жаркими поцелуями. «Возможно, это послужит дальнейшему, настоящему сближению с ними», — мечтал Валерий, сидя под ярким светом в балке дизелиста и выбирая из богатых, еще ве с енних, проб золотинки, для разбавления жаренного в сливочном масле песка. Он уже наметил, каким, самым красивым, девушкам вручит «золотые» презенты в следующую субботу. Наверно, те еще совсем юные школьницы уже похвастались перед подругами подарком «главного геолога». Хотелось знать, какая будет реакция у влюбленных в него по уши девчонок. Но он возжелал большего — чтобы перед ним, как перед крупным специалистом по золоту, образованным и очень симпатичным парнем, не могла устоять ни одна деревенская красавица.

«Пусть все знают, кто такой Савочкин! Сами будут за мной гоняться, по очереди к Дарьиному ключу ходить. Вот тогда, за цветной пакетик, без музыки на болотных кочках танцевать будут», — фантазировал он. Да, Савочкин был очень доволен собой. С тех пор как он открыл для себя дискотеку в Ильичевке, Валерий даже забросил свои романы по переписке. А по деревне поползли слухи, что двум девятиклассницам, Светлане Колюжной и Наде Громовой, какие-то взрослые мужчины, крупные специалисты-геологи, в знак любви на танцах подарили пакетики с золотом и добивались их взаимности. Эти слухи дошли до ушей родителей, повергнув в ужас матерей девчонок. Мать Светы, допросив с пристрастием дочь и убедившись, что слухи не врут, схватилась за голову и побежала сначала посоветоваться к соседке, а потом и к участковому пошла. «Помогите, Михаил Никитович: Светку мужики с Беднотинских болот сманивают, бесплатно золото дают. Может, это какая банда действует? Ведь за золото всех перестреляют!».

А когда к капитану милиции пришла и Надина мать да еще принесла пакетик с блестящим порошком, участковый не на шутку встревожился. За многие годы его работы в Ильичевке такого крупного инцидента не случалось. Ну, бывало, парни, перепив, подерутся, или у кого погреб обчистят или сонных курс насеста на жареху загребут. А тут золото! И вещественные доказательства налицо.

— Девчат на танцы не пускать, а мы выясним, откуда и какое золотишко в нашей деревне взялось. И прошу ни с кем не говорить об этом, а то неприятностей накличете. Ведь хаты деревянные, полыхнут так, что только фундаменты останутся. Эти парни боевые, на все пойдут, коль в руках золото. Мне о них уже рассказывали. А я с районом посоветуюсь, подмога нужна. Таких голыми руками не возьмешь. А своим девчонкам всыпьте как следует. Им еще нет и шестнадцати, а они уже с бородатыми мужиками в любовь играют! Когда это подобное бесстыдство было в нашей деревне?!

Женщины ушли, а участковый, капитан милиции Уступов Михаил Никитович, — на телефон и своему руководству доложил, что у него на столе лежит пакетик с золотом, видимо, с Беднотинских болот. Его там так много, что артельные мужики на танцах девчатам дарят. А от подарка до продажи один шаг. Возможно, и этим промышляют. Надо разобраться. В субботу опять танцы, и щедрые гости, как пить дать, опять приедут с золотом. Надо брать их с поличным. Да и участок не лишне взять в кольцо. Возможно, оттуда золото по старой дороге вывозится.

— Ну это уже наши проблемы, и мы сами разберемся, как это хищение золота прекратить, — ответил начальник на другом конце провода. О драгметалле в деревне ни слова, будь на своей квартире и поменьше на народе показывайся, чтобы нам эту шайку не спугнуть. Сейчас край подключим.

Пошли всякие звонки участковому. Даже краевые силовики с удивлением спрашивали: правда ли, что государственное золото раздается? «Да, именно так, — отвечал Уступов. — У меня уже вещественные доказательства есть, и фамилии известны. Осталось только их арестовать. Это в основном горные инженеры, все начальники».

Так началась эта масштабная операция. На протяжении всей недели милиция готовилась к задержанию банды с золотом. Управление КГБ шире смотрело на этот вопрос: нужно произвести аресты руководителей и, как говорил чекистский генерал, закупорить артельщиков в этих болотах. Чтобы даже мышь с участка не сбежала. «Если понадобится, войска поднимем, дороги все перекроем. Надо быть начеку, ведь артельщики вооружены. День и ночь напролет участок сторожите, только не спугните и стрельбу не открывайте!». Опытные криминалисты выехали в районный центр, облет участка на вертолете совершили. Ночью на сопке, в густом орешнике, замаскировали два БТРа, на случай бегства артельщиков с золотом. Устроили засады и в других местах. Правда, у артельщиков на днях пожар случился. Но руководители операции решили, что он ложный и под этот шумок готовится ограбление участка. И даже выстрелы из автоматов светящимися пулями с Михеевской сопки произвели, пару ракет осветительных запустили, чтобы на участке поняли, что в сопках кто-то есть, и подумали, прежде чем грабить.

…Настроение у Савочкина и его друзей было преотличное. Проехав через мост Дарьиного ключа, Валерий, как и раньше, распорядился остановить машину. Сегодня среди его попутчиков было много новичков, почти половина дневной смены. Как и он, в клубе они должны появиться под вымышленными именами и с чужими должностями, чтобы местные знали: это не просто работяги с горного участка, а золотодобытчики, все инженеры, техники, руководители золотых разработок на Беднотинских болотах.

После короткого инструктажа Савочкина машина продолжила движение. Подъехали прямо к клубу. Было ровно 22 часа. Раньше редко случалось приезжать в такое время, прямо к началу танцев. Обычно что-то на участке задерживало.

«Как удачно сегодня получилось! Только веселье началось — и мы тут как тут», — разговаривали между собой парни. Сельская молодежь была знакома с артельщиками, хотя половина из них появилась в клубе впервые. Девушки, радуясь приходу гостей, улыбались, приветливо махали руками и громко говорили друг другу: «Золотари приехали. Сегодня уж потанцуем. А какие парни! Все красавцы как на подбор. И запах от них приятный, наверно, французский одеколон. Да все инженеры, все руководители». Деревенские парни весело здоровались и вместе с приезжими дружно шли в бар принимать угощение от щедрых «золотарей». Они садились на модные высокие вращающиеся стулья, чьи сидения из-за коричневого цвета и выпуклой формы напоминали болотные кочки. Заказывали немного спиртного, разнообразные закуски, а потом со смехом рассказывали деревенские новости. Для старателей все было интересно после нескольких месяцев безвылазного пребывания на сером полигоне посреди скучных болот и сопок.

Подкрепившись в баре, все пошли в фойе, где громко играла музыка и танцевала молодежь. Всеобщий интерес вызывал маленький духовой оркестр, в котором на барабане играл Савочкин, на кларнете — сварщик участка Николай Митрохин, а на электрогитаре — банщик Виталий Крамор. Сыграв несколько мелодий под аплодисменты публики, парни шли танцевать, а местные музыканты занимали их место.

Савочкин, танцуя с симпатичной девушкой, пристально вглядывался в толпу, в надежде отыскать тех совсем еще зеленых девчонок, с которыми он познакомился еще в конце августа и которым за особые, как говорится, любезности вручил по цветному целлофановому пакетику с набором золотинок и жаренного со сливочным маслом желтого песка. Но их почемуто не было. «Наверно, куда-то временно уехали из деревни, — думал местный «Дон Жуан». — Были бы здесь — непременно бы пришли. Ведь какие были душевные многообещающие разговоры, а после вручения пакетиков даже горячие поцелуи в знак признательности! Но ничего, возможно, в воскресенье появятся». Он уже приметил нескольких других девушек, которые ему очень понравились. Это ради них «главный геолог» сидел ночью под ярким светом абажура в балке дизелиста и готовил разноцветные пакетики пробщика.

Время перевалило за полночь, танцы в разгаре, и Савочкин, смирившись с мыслью, что его старые знакомые уже не придут, решил поближе познакомиться с другими девчатами. Он пригласил на танец яркую крупную блондинку. Почему-то ему, не отличавшемуся ростом, нравились высокие женщины. Волосы Татьяны были от природы золотистые, светло-русого цвета. Видимо, мода обесцвечивать волосы перекисью еще не дошла до этой отдаленной деревушки. А Савочкин очень ценил натуральность и естественность. Они танцевали, тесно прижавшись друг к другу и о чем-то тихо беседуя. Валерий ангажировал девушку на следующий танец, та согласилась. «Я чувствую, что очень нравлюсь этой блондинке, — решил про себя Савочкин. — Может, она даже влюбилась в меня. Поэтому стоит в перерыве отвести ее в самый конец фойе, где мало людей, и преподнести памятный золотой подарок от имени главного геолога прииска». Как бы между прочим, не прерывая разговора, Валерий полез в боковой карман модных брюк и достал пакетик:

— Вот, Татьяна, возьмите на память от меня золотой подарочек. Видите, как он горит, всеми цветами переливается. Ваша естественная красота похожа на природную красоту золота. Вы мне очень нравитесь, — и, продолжая расточать комплименты, протянул девушке зелененький пакетик.

Как только она его взяла, совершенно неожиданно появились два незнакомых молодых крепыша и попросили парочку подняться на второй этаж клуба. Там никого не было, а лестницу наверх перекрыли красной лентой, запрещающей проход веселой публике.

Савочкин подумал, что эти парни хотят выяснить с ним отношения по поводу его новой симпатичной знакомой. Такие разговоры уже случались, но всегда заканчивались мирно. Однако когда он поднялся почти до второго этажа, то, оглянувшись, увидел, что его друзей-артельщиков тоже ведут туда крепкие парни. Потом всех гостей развели по отдельным комнатам.

Что бы это значило? Савочкин заволновался. Потом он вообще запаниковал, когда один из сопровождающих резко отвел руки пробщика назад и защелкнул на запястьях наручники. Увидев это, новая знакомая испугалась и заплакала. Они молча зашли в комнату. Незнакомые парни оказались оперуполномоченными из краевой милиции. Предъявив красные корочки, они стали оформлять протокол передачи похищенного золота. Обыскав Савочкина, не нашли никаких документов, удостоверяющих его личность, но зато изъяли два аналогичных пакета с желтым порошком.

— Мы знаем, что вы — главный геолог участка Валерий Савочкин, — заявили они растерявшемуся «Дон Жуану», а тот не посмел при девушке правильно назвать свою должность. А потом, когда подписавшую протокол Татьяну отпустили, его уже никто ни о чем не спрашивал:

Путаница началась, когда мужики, числившиеся у милиционеров инженерами, начальниками лабораторий и прочими специалистами, стали называть свои настоящие должности. Оперативники, удивившись, махнули рукой: «Ладно, потом разберемся».

Танцы мгновенно закончились. Перепуганная публика стала быстро разбегаться. К клубу подъехали районный прокурор и следователи. Подошел стоявший в стороне автобус, битком набитый вооруженными милиционерами.

Они прохаживались возле клуба, курили, всем своим видом показывая, что их много и они вооружены, чтобы у артельщиков даже мысли не появлялось о каком-либо сопротивлении.

А в клубе шел допрос. У десяти работников участка производили личный досмотр и брали показания на предмет хищения золота. Вывернули их карманы, взяли у них отпечатки пальцев, забирали галстуки, ремни, шнурки. Фотограф с большой слепящей лампой переходил из комнаты в комнату, снимая задержанных в фас и профиль. Районный прокурор заходил к арестованным, представлялся и называл следователя — человека в гражданской одежде, который тут же зачитывал постановление об аресте за попытку хищения золота в особо крупных размерах. Каждый старатель по-своему доказывал свою невиновность, но все твердили одно и то же: «Какое золото?! Какое хищение в крупных размерах?! Ведь мы просто на танцы приехали!». Но их никто не слушал, и работники прокуратуры переходили к следующему артельщику. Обойдя всех, они собрались в комнате, где находился Савочкин. Три пакетика желтых траншейных проб лежали на столе, и все, кто входил, внимательно вглядывались через цветной целлофан в поблескивающие в порошке золотинки и тихо выражали удивление, как можно такое богатство отдавать каким-то сельским девкам просто за так, а потому с нескрываемой злостью, даже ненавистью смотрели на Савочкина и задавали вопросы. Особенно кипятился упитанный, солидный следователь в чине полковника.

— Где живешь? — допытывался он.

— В балке, — ответил Савочкин.

— Что еще за балок? — удивился полковник.

— А это вроде собачьей конуры, только крыша повыше.

— А где твое оружие? — наседал следователь.

— В балке, — с усмешкой ответствовал Савочкин.

— Вот забубнил — «в балке, в балке». Мы тебя спрашиваем: где лежит твое оружие и ворованное золото? Куда спрятал? Так мы тебе и поверили, что ты на танцы в деревню с золотом приехал без оружия! Чем занимаешься на этих болотах? — строго спрашивал задержанного «главного геолога» разгневанный полковник.

— Золотом, — невозмутимо отвечал Савочкин, и это приводило криминалиста в еще большую ярость.

Подходили другие начальники, смотрели на порошок, не дотрагиваясь до пакета, чтобы не смазать отпечатки пальцев, и тоже недоумевали:

— Зачем так золото раздавать? Мог бы зубникам отдать — все польза была бы.

Прокурор задал вопрос:

— Ты перед тем, как золото с участка вынести, взвешивал его?

— А зачем его взвешивать? — исподлобья глянул на прокурора

Савочкин. — Насыпал в пакет да и склеил.

— Вот до чего дошли, — громко возмутился прокурор. — Золото налево-направо раздают и даже не взвешивают! А ведь оно не ваше личное, а государственное, и за это все отвечать придется.

— Ну что ж, — со вздохом пожал плечами Савочкин, — раз надо — ответим.

Пробщик понимал, что замять это дело, к которому привлечено уже такое большое количество людей: милиционеров, следователей, прокуроров, — невозможно. Он был готов рассказать всю правду, убедить этих людей, что в пакетиках практически драгметалла нет, а находится жаренный на сливочном масле песок и несколько микроскопических золотых крошек. И Савочкин сделал бы это, если б с ним говорили один на один. Но тон допроса отбивал всякую охоту к откровенности. Уж очень ему не хотелось опозориться перед своими деревенскими друзьями.

Да и следователи на откровенный разговор с Савочкиным идти уже не желали.

— Хорошо, я все расскажу, как оно есть, — подумав, сказал пробщик. — Но только не здесь. В этих стенах я больше никаких показаний давать не буду.

— Ты посмотри, какой умный! Кому это ты условия ставишь?! Ну-ка встать! Расселся, как в баре! — рассвирепел прокурор.

В комнату, где держали Савочкина, заходили большие милицейские чины тоже посмотреть на цветные пакетики. Они спрашивали у прокурора:

— Григорий Васильевич, что будем с этими артельщиками делать?

— Что делать? — переспросил прокурор. — Сначала нужно установить их настоящие фамилии и должности. А то какая-то путаница. Сначала говорили, что начальники, а теперь в повара да банщики записываются. И, обратите внимание, их внешний вид вызывает сомнение, действительно ли они с этих болот. Мне участковый докладывал, что какие-то дремучие бородатые мужики в грязных спецовках и болотных сапогах, с наганами наперевес в Ильичевском клубе отираются. А на этих поглядите: одеты с иголочки, одеколоном благоухают — совсем другая публика. Как бы не те это лица, которых мы уже давно всем районом разыскиваем. Производите опросы, все записывайте, изымайте имущество, обязательно по описи. У каждого при себе деньги. Оформляйте как положено, а подъедет генерал — будем дальше думать. И постоянно держите связь с оцеплением. Пока никому не выдвигаться, а то можно напороться на артельное оружие, там тоже начеку. Слышали, Савочкин сказал: оружие в балке. А может, в этом балке еще кое-что посерьезнее есть, поэтому пока стоять на месте, тем более, что уже почти рассвело.

Все новые люди входили в клуб, делали обход кабинетов и исчезали. Опять какой-то полковник подошел к прокурору.

Они вышли из комнаты, где находился Савочкин, и негромко о чем-то поговорили в коридоре. После этого старший чин с коротким автоматом приказал своим людям готовиться к выдвижению по полной выкладке. Савочкина в наручниках без дальнейших разговоров увезли, как потом стало известно, в краевой следственный изолятор. Остальных под конвоем для опознания отправили на участок.

Когда подъезжали к Дарьину ключу, рядом с горелым балком садился вертолет. Это прилетел вызванный высоким начальством, поднятый по тревоге председатель артели с группой специалистов. Прокурор принял решение наложить арест на добытое золото и провести следственные мероприятия по факту хищения драгоценного металла в крупных размерах. Руководство подтвердило, что задержанные действительно являются артельщиками данного участка. А «соболинцы» долго смеялись, узнав, что банщик называл себя горным инженером, поваренок — заведующим лабораторией, а Савочкин — главным геологом прииска. После установления настоящих фамилий всех отправили по своим балкам. Оцепление было снято. А в ходе обыска и следствия выяснилось, что начальник участка взял из доводочной стограммовую пробирку со шлиховым золотом и не вернул ее. Позже она была найдена в квартире Васильева — тот часто, хвастаясь, показывал ее родственникам и друзьям. Эта пробирка занимала почетное место в длинном перечне личных заслуг бывшего шахтера, а ныне золотодобытчика с Беднотинских болот.

Савочкин с траншейными пробами еще находился в краевом центре. Он не боялся уголовного преследования, был уверен, что, когда он во всем признается, его освободят. Все остальное читателям известно. Конечно, жалко, что стольких мужиков посадили. Ведь никто из них коммерческих целей не преследовал.

До ареста группы доводчиков золота оставалось два дня. Начальника участка взяли под стражу через неделю. А на восьмые сутки разразился тайфун Коти, и, как предсказывал Романенко, участок оказался затопленным.

Порой горька за промысел расплата:

Вдруг к бездне подведет тебя черта.

Но не всегда грозит бедою злато,

Когда рука старателя чиста.

Л. Павлов.

«ГРУЗ-500»

1

Зимовка на прииске

Доставка останков Никиты Красавина из таежных дебрей почему-то затягивалась. Прокуратура взяла все объяснительные с руководителей артели и горного участка «Большая Северная», где парень работал бульдозеристом, опросили еще несколько человек с участка. Что они говорили, никто не знал, но все сходились в одном: Красавин был хорошим человеком. А что толкнуло его взять ружье, сказав при этом, что пошел стрелять рябчиков, никто объяснить не мог. Может, он сам себя застрелил. Уже был такой случай: электросварщик Сергей Каплин сказал, что пошел за грибами, а сам на суку повесился. Говорят, письмо из Молдавии от жены получил, в котором он заявила, что уходит к другому. Но Сергея хоть нашли и похоронили по-человечески. И жена с детьми на кладбище присутствовала. А про Никиту только разговоры ходят. Особенно, когда мужики, пробив дорогу на новый участок, назад вернулись. Оказывается, они скелет Красавина видели. И ружье до сих пор висит на ясеневом суку где-то далеко от участка, на Лесной косе. А что гнало Красавина к смерти — опять никто не скажет.

Вначале, когда мужики приехали с участка, где били зимник, руководство артели распорядилось вернуться и привезти останки. И даже запрос на имя прокурора отправили, и все пять человек подписи поставили. Но в связи с тем, что артель согласилась оплатить вертолет (но летной погоды долго не было), дело временно приостановили, бригаду, собранную для скорбного дела, расформировали. Горного мастера отправили на юг в лес, дорогу пробивать. Говорят, прямо на границе с Китаем, недалеко от озера Ханка.

Роман на трассовике дорогу на нижнем перевале чистит. Декабрь едва первую декаду перевалил, а снег по пояс, давно такого не было. Остался только Валентин со своим «130-ым». Он уже несколько дней на пилораме переделывает прицепные крюки балка. Видно, до весны его таскать будет. По возвращении с нового участка «Медвежий Кут» он рассказывал своему барнаульскому земляку слесарю Сергею Николаевичу Тимохину, что, когда они пробивали дорогу на участок, провалились в какие-то погреба, такие большие, что его «130-ый» полностью ушел под землю, только трубы торчали. Мужики долго гадали о том, что за лагерь в непролазной тайге. Кто мог построить землянки в такой глухомани, где ни дорог, ни даже человеческих следов лет пятьдесят не было? А погреба с земляными полатями человек на пятьдесят каждая — это сколько народу там держали! А убежать некуда, до китайской границы далеко, деревень наших там нет. Видимо, пленные японцы в тех местах жили.

Когда они с Валентином по новому участку ездили, он геологов ругал: нет проекта, хотя бы килограммов на десять золота для зацепки, а там и доразведку сделать можно. Василий Николаевич и по рации с геологами разговаривал, все без толку. Но у него старые счеты с этими учеными мужами, он на них обжегся, когда еще «Соболиную Падь» обустраивал. Дали проект, а там «липа» наполовину, хоть и «золотит», но разве сто-сто двадцать граммов в сутки при объеме промывки в пятьсот кубов — это дело? Он ждал-ждал проекта, да и копнул самовольно — а там золота не мерено. За одну ночную смену столько взяли, что среднему участку за сезон не взять. Василий Николаевич — это же ходячая энциклопедия по золоту. Сразу определяет: здесь оно есть, а здесь хоть на десять метров вскрышу делай, ничего не возьмешь. Он это и доказал на «Соболиной Пади», превзойти его никто не может. Видимо, и «Медвежий Кут» будет таким. Правда, уж больно долго его за «Соболинку» прокуратура таскала. Начальнику, которому он участок сдавал, десять лет дали за хищение. Сто или сто двадцать граммов шлихового золота на его квартире нашли. А трех съемщиков посадили за то, что они якобы видели, как начальник участка положил в карман невзвешенное золото, и никому об этом не сказали. А это в их обязанности входит.

Хотя и пришлось Василию Николаевичу многое пережить, тогда он легко отделался. За него вступились и председатель артели — депутат краевого совета, и комиссар, который в верхах, видно по всему, большой вес имеет. Но таких людей и сажать не за что. Ведь как получилось: когда он на «Кабардинке» уже начал работать, приезжают как-то два человека в гражданской одежде и спрашивают:

— Василий Николаевич, как понимать, что вы уже столько времени живете на «Кабардинке», а с вас до сих пор сыпется золото «Соболинки»?

— Это вполне может быть, — отвечает он, — потому что моя спецовка и особенно сапоги были припорошены золотым налетом еще на промывочном приборе «Соболиной Пади» и, когда мне дали команду срочно уезжать на другой участок, я все сложил в мешок и надел уже только здесь.

Оказывается, когда началось следствие, приехали на «Кабардинку» и незаметно сделали у него обыск. Ничего, конечно, не нашли, но между досок в земляной пыли около его кровати обнаружили несколько золотинок. Но Савченко сразу не сказали, посчитали, что горный мастер кучу золота с прежнего участка привез. И оно вот-вот здесь всплывет, ведь его не спутаешь с золотом другого месторождения. Поэтому за ним следили. И дома, на Украине, дважды обыск делали, но ничего не нашли. Он продолжал работать начальником участка, увеличив почти вдвое намыв золота. Это был единственный участок в артели, где организовали работу одновременно трех промывочных приборов. С других участков приезжали учиться, как надо брать золото, и даже специалисты из объединения за опытом несколько раз наведывались. Не случайно же вроде как угасающая «Кабардинка» сразу вышла при нем в передовые; уже по осени она была признана лучшим участком артели и получила премию. И никто толком не понимал, почему Савченко опять перевели горным мастером и бросили на зимники. Но Василий Николаевич и там остался прежним. Не каждый сможет, как он, в тайге, в мороз пробивать путь к новому месторождению, а потом дорогу делать по болотам да крутякам. Ведь всякое может случиться. Есть такие дебри, где не ступала нога человека. А зверья сколько, да и бандитов таежных хватает. В тайге свои законы, а их всего трое: он да два бульдозериста. Зря его в лес на границу с Китаем послали. Ему золото искать поручать надо. Все сегодняшние рассыпушки, считай, отработаны, а что у геологов в запасе — пока неизвестно. Они тянут-тянут, а потом скажут — ищите сами. А за какие деньги? Вот и думай.

Вообще, как объявили перестройку, в золотодобыче разлад начался. Старатели-то привыкли под крылом у государства находиться, как валютный цех страны, а его, оказывается, уже и нет. Чиновники носы воротят от нашего золота, лучше у иностранных капиталистов в долг возьмут, говорят, дешевле выйдет. Неужели нет умного человека, который понимал бы, насколько важно самим создавать золотые запасы?

На зиму на участке остаются только те, кто хочет еще подработать к зарплате основного сезонного времени. Это, как правило, люди с периферии. Пока домой доедешь, денег уже нет. А семья ждет, планирует что-то купить, в основном, квартиру, машину или радиоаппаратуру, да мало ли что для нормальной жизни надо.

Вот и живут эти работники зимой на участке да и питаются похуже, чем в сезон. В основном это бульдозеристы, которым приходится елозить по замерзшим болотам и ключам, куда летом зайти невозможно. Прежде, чем пройти лопатой, нужно, как говорят механизаторы, «погреть землю». Это значит — на бульдозер надевают один или два клыка, и этими клыками вспахивают болотины на десять-пятнадцать сантиметров, а потом «130-ый» лопатой сгребает вскопанное. И так повторяется

несколько раз, пока не достигнут еще не промерзших слоев. Вот тогда не зевай, упустишь время — вода в котловане за ночь замерзнет. А так земля еще теплая, хотя мороз минус 30. Поднимается густой пар, в двух шагах ничего не видно. Машины превращаются в ледяную гору. Бывает, что бульдозер полностью покрывается белым панцирем и становится неуправляем. Тогда приходится его оттаивать в теплом помещении не менее суток, а механизаторам ломами отбивать грязный лед вперемешку с вязким торфяником, намертво примерзшим ко всем деталям машины.

Трудно приходится, но коль остался, то не жалуйся. В таких бригадах, как правило, народ дружный. Каждый работает за двоих, потому что знает: от этого зависит трудодень. В среднем тысяча двести рублей в месяц выходит — деньги неплохие по тем временам.

Из руководства остается или горный мастер, или сам начальник участка. Все зависит от объема вынимаемого грунта и мощности полигона, который нужно подготовить к летнему сезону. А это от пятисот тысяч до полутора миллионов кубометров, в зависимости от глубины залегания золота. Все это горными инженерами заранее просчитывается на основании проекта.

С рабочими, которые соглашаются на зимовку, непременно договариваются о том, что скот и другая живность передаются на попечение бригады, так как животноводы все уезжают. Вначале возражали, а потом свыклись. Ферма стала вроде клуба. Отработал — время свободное есть, идти некуда. Кино нет, телевизора тоже. А тут хоть какое-то развлечение.

У каждого механизатора есть свое подопечное животное. И каждому, будь то поросенок, теленок, курица или овца, они дают имена. Баранов почему-то чаще называют Борьками, коровам дают более ласковые имена: Милка, Крошка, Зорька. Животные, как правило, быстро привыкают и к своим именам и к своим хозяевам. Вот, например, идет Николай Степанов, а к нему из сарая бегут корова с теленком. И для каждого у него находится ласковое слово и лакомство: одному кусочек сахара, другому краюшку хлеба. Потом все вместе возвращаются в сарай, на свои места. Иногда животные так и остаются все вместе на ночь. А вот необычная картина: в урочный час бежит через весь полигон корова к своему дояру-бульдозеристу доиться, а за ней весь «скотный шлейф». Вот так совместно мирно сосуществуют и выживают. Морозы зимой сильные, в сараях холодно, спасают овцы — шуба у них теплая, свиньи и коровы к ним жмутся, а на коровах — куры, на них-то оно теплей будет, чем на шестках.

А бывало, в зимнее время, особенно в бураны, забредали на участок бродячие собаки, тощие и одичавшие, иной раз на перебитых лапах. Гонимые голодом, идущие на запах скотного двора и людей, они приползали, оставляя кровавые следы на снегу. И сердобольные механизаторы выхаживали их. Сколачивали конуру, стелили внутрь овечью шкуру, а то фуфайку из личной спецодежды. И медицинскую помощь им оказывали квалифицированно. Собаки быстро привыкали к общему распорядку и в медпункте не шарахались от резких запахов спирта и эфира, а напротив, изогнувшись в три дуги, показывали раны, нанесенные зверем, или картечины, застрявшие в их теле. Ведь все они на охоте побывали, а там всякое может случиться. Иногда теряется собака, и хозяин возвращается домой без нее. А животное, оказывается, покалечено. И приползает оно к людям за помощью. Поэтому, когда иная собака заскулит, то новоявленный ветеринар понимает: ранение тяжелое, надо действовать поаккуратнее. Зато потом эта псина преданно служит своему спасителю.

Кое-кто из деревенских мужиков так привыкал к собакам, что, уезжая домой, забирал их с собой. Другие так и оставались на участке, и жилось им там совсем неплохо. Еды вдоволь, не на цепи, никто не обижает. А что еще надо? Поэтому и драк собачьих здесь обычно не бывает, все на равных правах.

Правда, все же выделялась из всех огромная сибирская лайка, которая считала своим хозяином врача Семена Николаевича Тимченко и не отходила от него ни на шаг. Она тоже пришла из леса, в схватке с секачом пострадала. Лекарь выходил ее, назвал Ерофеем, и стала она вроде вожака всей стаи. Умная, человеческую речь с полуслова понимала.

Так и жили животные рядом с людьми, и у них тоже были свои законы и порядки. Никто не отберет у другого кусок, не будет, расталкивая других, хватать из рук, пока рабочий не положит каждому в миску тепленького варева, да не скажет:

«Кушайте на здоровье!». И так каждый день.

А вот дикому зверю подойти к участку незаметно не так-то просто. Собаки отпугнут его дружным оглушительным лаем, но и людям приходится ухо держать востро, особенно ночью. Ведь для тигра собака — лакомство.

Такая вот обстановка на наших участках зимой и чтобы както развеять скуку, мужики общаются с животными, кормят их, поят, играют, ухаживают за ними. И время так быстрее идет, и одиноким себя не чувствуешь.

2

«Прокуроры опять зашевелились»

День начался как обычно. Ровно в девять утра перекличка по радио.

— Дачка-12, я — Дачка-1, ответьте.

— Дачка-12 на связи. Шаров слушает.

— Не уходите. Сейчас с председателем артели будете говорить.

— Сергей Николаевич, здравствуйте, Самохвалов на связи. Ну, как дела, как идет вскрыша, какая погода?

— Здравствуйте, Анатолий Ильич. Погода минус 42, ветра нет, небольшой снег. Восемь экипажей работают на вскрыше. Дела идут, но хотелось бы лучше. Клыки торфяники легко режут, а лопатой не вытащить — катается и с грохотом выскакивает из забоя. Вода поджимает, но успеваем пережать ключи, а мороз тут же льдом сковывает. Весь полигон в трехметровых наледях, это и спасает его от затопления. Пробитые траншеи для закольцовки водозабора и сброса воды, о которых мы с вами раньше говорили, не срабатывают, так как полностью забиты льдом. Полигон парит, идет обледенение техники. Через каждые два часа механизаторы переодеваются в сухую одежду, а то хоть фуфайки выжимай. Питание, горючее — все есть. Скот в порядке, вчера две коровы отелились. Молока, сметаны, творога вдоволь. Баранчика прирезали, у заправщика Ткачева взяли. Так столько слез было, вы же знаете, как он овец любит.

— Хорошо, Сергей Николаевич, ждать лучших условий не приходится, торфяники так и будут себя вести, поэтому вырывать по частям, где только можно, рассовывать, и пусть дымят и парят до самого лета.

Есть письма Сафину, Евдокимову, Краснову — жены пишут. А у Храмова сын родился, четыре двести весит, с женой все в порядке. Я хотел кассира с авансом послать по участкам да почту передать. От денег все отказываются, как твои, не будут настаивать?

— Да нет, покупать-то негде да и незачем. Туалетные принадлежности мы еще в прошлый раз организованно взяли — мыло, зубная паста есть, ящик сигарет в запасе.

И тут председатель коснулся больной для всех темы:

— Сергей Николаевич, вот еще что. Там прокуроры опять зашевелились. Требуют доставить их на место, где череп и кости на дереве висели. По-видимому, рановато мы ту бригаду расформировали. Савченко на юге дороги бьет, в лес его, видимо, пока не вытащишь. А Валентин на «130-м» что делает?

— Работает на полигоне в ночную смену. Балок на пилораме строит.

— Ну что ж, наверное, с завтрашнего дня его с полигона убирай и пусть только балком занимается. Из прокуратуры прибудут три человека, а прокурор туда на вертолете прилетит. Там и останется, а поэтому нужно будет балок для гостей подготовить. Оставить нижнюю койку прокурору и сделать двухэтажные полати, тогда все поместятся. Приставь к ним Валентина как бригадира. Дай ему лесоруба с парой пил про запас. И еще потребуется палатка с печкой. Они, видимо, захотят спилить деревья, на которых держатся останки, а пни затянуть в палатку, чтобы оттайку сделать. Когда все кости обнажатся, то их можно собрать, чтобы звери их по тайге не растащили. Обеспечь гостей сухим пайком, а остальное — посмотри сам. И сделай все по-хозяйски, ведь прокуроры не каждый день к нам ездят. Уже слух прошел, что нашли останки Красавина. Хотя уверенности нет, но все равно ведь человек, и ему почести последние нужно отдать. Сам лично переговори с Валентином, сможет ли он найти дорогу до Лесной косы. Ведь за последнюю неделю снега много выпало, видимо, все уже замело. Хотя он, как бывший танкист, должен по карте хорошо ориентироваться. А завтра утром меня проинформируй, как идет подготовка и как на это смотрит Валентин. Пусть продумает, где вертолет может сесть. Савченко рассказывал, что там сильные туманы с ветром.

В помещении начальника участка, где идет радиообмен, всегда многолюдно. Всем, свободным от работы, хочется побыть на связи. Это единственная ниточка с Большой землей, и каждый надеется получить хоть какую-то весточку от родных и близких да послушать, как идут дела на других участках. Ведь все они в это время на связи. А когда разговор идет с базой, то кажется, что и родные где-то рядом и их тоже можно будет услышать, только не сейчас, а позже. И как ты работаешь и в каких условиях, всем интересно. Это придает сил, растет уверенность, что ты не один, а вместе со всеми вершишь общее дело. Расходятся мужики довольные, шумно обсуждая новости. И, глядя на них, кажется, что у всех в доме радость: у кого-то дети родились, а кто-то письмо хорошее из дома получил, все живы-здоровы и жизнью довольны. Радиообмен обсуждается до самого ужина, пока бригадир смены не даст команду готовиться к отъезду на полигон.

Потом начальник распорядился позвать Валентина и бригадира с пилорамы. Через несколько минут те уже сидели в помещении начальника участка.

— Тут, Валентин, председатель артели по радиосвязи сказал, что вами опять интересуется прокуратура. Дело это серьезное, и нужно им помочь. Начнем с самого главного. Сможешь ты на «130-ом» с балком на прицепе, ориентируясь по карте, дойти по своему следу до Лесной косы? Или срочно будем отзывать Василия Николаевича с юга?

Валентин встал, обошел вокруг стола, посмотрел на карту и сказал:

— Я пойду с одним условием. Двигаться будем только днем, а ночевать там, где застанет ночь, так как ехать придется по продольному каньону Филаретовского ключа. А там — валуны под снегом, туман и сильный мороз. Идешь по высотам, видимость метров двадцать, нужно быть предельно осторожным. Остальное решим по ходу. Когда выезжать?

— Надо быть готовым через пару дней. На поломку бульдозера в тайге не имеем права, идет один без подстраховки.

— Ну что ж, кое-что успеем, движок посмотрим и балок подшаманим.

— Кстати, о балке, — сказал Сергей Николаевич. — Ты, Валентин, сегодня в ночную смену на полигон не пойдешь, а вернешься на пилораму и вместе с рабочими и бригадиром Токаревым к утру переоборудуешь балок. Уберешь кровати, оставишь только одну нижнюю правую, а вместо них соорудишь полати в два яруса по правой стороне. Сделаешь все с расчетом, чтобы разместить шесть человек — работников прокуратуры, одного строителя и себя. Возьми две бензопилы и все необходимое. Ты лучше меня знаешь, что может понадобиться.

— Начальник задумался, словно что-то припоминая, и закончил:

— Валентин, ты назначаешься бригадиром по доставке людей на место и обратно. Возьмите в запас десятиместную палатку и печь со всем необходимым. Завтра к концу дня чтобы все было готово. Сразу доложите мне. Карту, компас, бинокль получите в день отъезда, оружие и боеприпасы у вас свои. Вопросы есть?

— Все понятно.

3

Вот тебе и пельмени!

Вертолет сел на большой террасе Филаретовского каньона. Координаты были заранее переданы экипажу. Лучше место для посадки трудно было найти. Вокруг глубокий снег, крутяки и валуны, покрытые большими снежными шапками.

Бульдозер Валентина стоял рядом с расчищенной площадкой. На крыше балка, как опознавательный знак, был нарисован красный крест. С высоты он был хорошо виден, особенно в ясную погоду, на фоне белого снега, контрастом которому чернели скалы да пихтовые заросли на вершинах сопок в синеве облаков.

Прокурор, одетый в новую форму лесника, с целым ворохом каких-то свертков и вещмешков, спустился с трапа, где его уже ждали коллеги и две собаки. Одна — поисковая овчарка, с медалями на красном ошейнике, а вторая, попроще, — сибирская лайка, чем-то похожая на Ерофея. Все привезенное быстро перегрузили из вертолета в балок, убрали трап, экипаж помахал на прощание остающимся, и вертолет взмыл вверх, через минуту скрывшись в тумане по направлению к сопке Малютка.

— Бирюков Михаил Михайлович, — представился главный из прилетевших. — Я прокурор района, со мной коллеги из краевой прокуратуры и мой помощник, вы их уже знаете.

Валентин тоже назвал себя и сообщил, что является бригадиром этого экипажа. Михаил Михайлович, решивший ехать в кабине бульдозера, оказался очень разговорчивым и приятным человеком. Интересовался делами артели, восхищался красотами природы. Потом рассказал, что совсем недавно ими арестована группа из четырех человек, лесных бандитов, которые больше года жили в лесу в землянке и занимались тем, что отбирали ягоду у сборщиков голубики, которой в этих местах великое множество.

— Такого в здешних местах раньше не было, — заметил Михаил Михайлович, — чтобы болотная ягода стала основным источником пропитания людей, проживающих в ближайших селах. Ее собирают целыми семьями, и не только селяне, но и городские жители, что приезжают сюда группами и поодиночке, неделями живут в лесу в палатках. Собранную голубику потом или замораживают, или свежую продают на рынке. Эта мелкая ягода вдруг превратилась в вожделенную наживу для бандитов и жуликов. Те, запугивая людей оружием, забирали ее и переправляли в город. В землянке у них оказалось много денег, два карабина и два пистолета. Кто мог подумать, что этот район в начале девяностых годов станет центром ягодного бизнеса? Скажи кому года три назад — не поверили бы. Да разве можно было представить, что районный житель пойдет в осенний дождь и холод в лес за ягодой, чтобы продать ее и купить самое необходимое? Но такова сейчас реальность, и с ней приходится считаться, и, коль ягода так потребна, нужно и условия в городе создавать, чтобы каждый желающий мог не только собрать ее для себя, но и продать. И наш долг — обеспечить безопасность этих людей. К сожалению, есть еще любители поживиться за чужой счет. Они не гнушаются даже отобрать корзинку с ягодой. Но ничего, на всех управу найдем и покончим с этим диким бизнесом.

Прокурор вспомнил и про «золотое» дело на «Соболиной Пади», которое на всю страну прогремело. Хотя украдено было немного, но в рублевом исчислении тянуло на «крупные размеры».

— Сейчас-то, наверное, у вас порядок с этим, — продолжал рассуждать Михаил Михайлович. — В общем-то в мои обязанности районного прокурора не входит следить за сохранностью золота на участке. Для этого есть специальные работники, и эти функции берет на себя краевое управление внутренних дел. Хотя я имею право приехать на ваш участок, посмотреть, что-то подсказать, но вмешиваться в охранные дела и в решение оперативных вопросов — не в моей компетенции.

Валентину слегка наскучили прокурорские проблемы, и он перевел разговор на охотничью тему. Михаил Михайлович оживился и сказал, что недавно у него был юбилей, причем день в день с краевым прокурором. Обоим стукнуло по 50 лет. И коллективы, сговорившись, купили им памятные подарки, а конкретно, по ружью. Только районному прокурору — помповое двуствольное восьмизарядное, а краевому — такую же двустволку, только с дополнительным мелкокалиберным стволом, специально для белки. Хорошие подарки, но на охоту ездить некогда. Вот тут, кстати, и подвернулась поездка в тайгу. Краевой прокурор попросил пристрелять и его ружье. Записано, что бьют кучно, а так ли это — надо проверить. Да и вообще, что за ружье, если из него не стреляют!

— Вот и хочу совместить полезное с приятным. Мне краевой прокурор даже лайку свою доверил. Ей четыре года, а она ни леса, ни зверя никогда не видела. В городской квартире мучается. Но сейчас мы ей разминку устроим. А овчарка — это наш следопыт, частенько бандитам хлопот доставляет. И медали у нее все заслуженно получены. Породистая псина, берем ее в самых сложных оперативных ситуациях.

— Ну и сколько вы планируете здесь пробыть? — спросил Валентин.

— Сколько потребуется, столько и пробудем. Ведь не отдыхать, по делу прибыли.

За разговором время прошло незаметно. Добрались до места, уже и ружье на дереве разглядеть можно было. Прокурор сразу серьезным стал и, когда бульдозер остановился, вылез из него и дал команду:

— Всем оставаться на местах. А мы, — обратился он к Валентину, — сделаем обход и подойдем к дереву с той же стороны, с какой вы подходили раньше. Предупреждаю: ничего не трогать. Сейчас мы просто посмотрим, а потом я сам своих людей расставлю и, если потребуется, то вашего лесника с пилой позову.

Валентин подвел прокурора к дереву с ружьем. Снег вокруг стал твердым, как наст, следы, конечно, замело.

Михаил Михайлович осмотрелся, цепким взглядом окинул стоящие рядом деревья и повернулся к Валентину:

— А теперь можно и ребят звать. Вы идите в балок и спокойно отдыхайте, путь был нелегким.

Все собрались недалеко от балка, у дерева с ружьем, оживленно обсуждая ситуацию. По команде прокурора два работника протянули широкую синюю ленту, отметив это место и огородив его. Все вышли из зоны оцепления. Зашли в теплый балок, попили горячего чаю и развернули свои коробки, ящики, распаковали аппаратуру для фотографирования и еще много разной лабораторной мелочи. И работа закипела. Люди входили, выходили, совещались, настраивали аппаратуру, гремели колбами. Все было буднично и отлажено, как будто они не в тайге, а на привычных рабочих местах. Валентину даже показалось, что при такой организации работы через несколько часов дело будет закончено и они поедут назад.

Чтобы не мешать прокурорским и не мозолить глаза, Валентин вышел из балка, предупредив лесника Козлова, чтобы он тоже не встревал в разговоры приезжих.

— Спросят — ответь, нет — молчи, — назидательно говорил он. — И не надо показывать, что мы здесь хозяева. Лучше иди в кабину бульдозера, там печка теплая, а то, видишь, мужики не все при нас говорят, значит, не имеют права. Не зря же с них подписки берут.

А тут и прокурор подозвал Валентина:

— Я бы хотел попросить вас создать нам условия для работы, — сказал он. — Ведь балок-то один. И, если можно, нашим оружием и лайкой займитесь.

Тем временем коллеги прокурора протоптали дорожку к огороженному месту. Подойдут к черепу, постоят, посмотрят и назад возвращаются, но ничего не трогают. А ружье как висело, так и висит, к нему даже никто не подходит.

Поляков с Козловым сняли с балка большой щит с опознавательным красным крестом и стали пристреливать ружья. Погода к вечеру улучшилась, снег прекратился. «Вот бы завтра уйти на охоту и лайку с собой прихватить, — подумал Валентин.

— Все равно мы здесь не нужны, только мешаем. Да и прокурору это должно понравиться. И работа у них быстрее пойдет, никто перед глазами мельтешить не будет».

Валентин опять издалека понаблюдал за работой людей из прокуратуры. «Почему же они не снимают останки с дерева? — этот вопрос не давал ему покоя. — Неужто много времени надо, чтобы собрать все в целлофановый мешок да отнести его в балок? А самое главное, с нами никто не разговаривает, ни о чем не спрашивает. Вроде как и без нас обойдутся. А зря. Мы бы уже и снег под деревом расчистили — там наверняка кости под сугробом лежат. И если они к земле примерзли, то и лампой паяльной поработали бы. Время идет, скоро темнеть начнет, а они все смотрят, фотографируют», — уже с неприязнью подумал Валентин, видя, как люди маленькими лопатками снег переворачивают и что-то раскладывают по пакетикам.

Постреляв из ружей, бульдозерист с лесником решили показать свои успехи и притащили щит с крестом прямо к балку. Правая сторона с пробоинами от ружья районного прокурора, левая — от краевого.

Лайка на выстрелы почти не реагировала и, как положено собаке, все время принюхивалась, рыла снег и фыркала. На кличку отзывалась, подходила, но шерсть на холке при этом поднималась, как бы выражая недовольство тем, что ее отвлекают от важных собачьих дел.

— Ну ничего, завтра мы тебе разминку устроим, — разговаривал с ней Валентин. — Я вижу, мороза ты не боишься, теперь проверим, как у тебя с чутьем на зверя, а то в городской квартире, наверное, все свои инстинкты растеряла. «И ружья хорошие, — про себя подумал он. — Соответствуют характеристикам, к тому же на заводе пристрелянные, бьют кучно. Вся дробь в щитах, мы и дробины пересчитали в каждом заряде, все соответствует. Правда, у ружья Михаила Михайловича картечь ушла чуть вправо, но если сделать поправку на ветер, все будет нормально. А может, это просто наша ошибка при стрельбе. Самое главное, как говорит Михаил Михайлович, это не опасаться из него стрелять, а то стрельнешь, да с двух стволов сразу, а оно и разлетится. Ведь сейчас как делают: лишь бы количеством побольше да продать побыстрее, а качество — уж как получится».

— Передайте вашему шефу, — сказал Валентин подошедшему прокурору, — ружья добротные, служить должны долго. Только патроны лучше использовать заводские, с пятидесяти метров картечью кабану лоб запросто разворотит. Я уж не говорю о козах или волках. А на утку дробь помельче надо брать и стрелять влет. Куда она от такого свинцового пучка денется.

Надо было готовиться к ужину. Валентин с лесником разгрузили балок, вытащили пилы, а бочки с бензином в снег закопали, чтобы в балке не пахло горючим. Михаил Михайлович попросил вынести на улицу большой чемодан, в котором оказалась радиостанция, и распорядился натянуть антенну.

Поляков вернулся в балок и занялся ужином. Еще на участке мужики заготовили впрок пельмени, вроде как полуфабрикат.

А теперь только в кипяток брось да лаврушкой приправь — и через десять минут любимое всеми кушанье готово. Быстро, удобно и вкусно.

Гости все еще суетились на улице. Замерзнут, заскочат в балок, глотнут горячего чая — и опять за свое дело. С хозяевами почти не разговаривали, не хватало времени. Наконец они закончили работы на улице. А тут и ужин готов. На столе уже дымились пельмени, а на печке стояли разогретые блинчики. Гости, входя, втягивали носом аппетитные запахи — все проголодались.

— Я как бригадир и хозяин балка приглашаю всех к столу, — гостеприимно расшаркался Валентин.

— Ну, если здесь нас за гостей принимают, то рассаживайтесь, дорогие коллеги, — сказал Михаил Михайлович и первым сел за стол, как бы подавая пример.

Все полезли в свои рюкзаки, доставая разную снедь, и на столе появился белый хлеб, колбаса, огурцы, помидоры и диковинка таежных мест — кетчуп, в граненой заморской бутылке с яркой этикеткой, остро-сладкий, ароматный, сдобренный какими-то чужеземными травами.

Наработавшись на морозе да съев за целый день всего лишь по паре бутербродов, гости с аппетитом навалились на исконно русское фирменное блюдо, уговорив без малого ведерную кастрюлю. Валентин надеялся, что хоть она и прокуратура, но от такого ужина народ разомлеет и разговорится. Ан нет. Гости жевали молча, хвалили, правда, за пельмени.

После ужина лесник начал убирать со стола. Сложил все оставшиеся припасы в большую кастрюлю, вынес на холод и помыл посуду. Гости тем временем, накинув на плечи, что попалось под руку, вышли покурить. С перевала дул сильный ветер. Одежда стала топорщиться и дубеть. Мороз пронизывал насквозь. Юристы не выдержали и, побросав окурки, вернулись в домик.

Михаил Михайлович что-то писал, сидя за маленьким столиком, Валентин с Виктором расположились на полатях, а остальные, как куры на насесте, уселись на нижние полати, а кто — и на кровать прокурора. Все молчали. Наконец, тот закончил писать и окинул всех суровым взглядом. У Валентина почему-то екнуло сердце.

— Внимание, товарищи, — произнес он, вставая. Тон его не предвещал ничего хорошего.

Вымуштрованная прокурорская братия, как по команде, вскочила со своих мест. Валентин с Виктором на всякий случай тоже встали.

— Проведя предварительный осмотр места гибели пока не установленного нами человека, я постановляю: возбудить уголовное дело по факту гибели человека в районе Лесной косы. Поручить вести уголовное дело старшему лейтенанту районной прокуратуры Гребешкову Петру Петровичу. В связи с имеющимся фактом хищения ценностей у погибшего неизвестного гражданина взять под стражу гражданина Полякова Валентина Степановича, изъять у него номерное оружие и боеприпасы. Местом пребывания определить балок под надзором Гребешкова. В отношении лесника Козлова Виктора Петровича. Оружие у него изъять, но аресту не подвергать, так как ранее в этом месте он не был и вопросов к нему нет. Внизу подпись: районный прокурор М.М. Бирюков.

— У арестованного есть ко мне вопросы? — спросил прокурор, в упор глядя на Валентина.

Ошарашенный услышанным, Валентин озирался вокруг, ища поддержки у окружающих. Ему казалось, что вот-вот раздастся дружный смех, и все сказанное превратится в шутку. Но лица гостей были суровы.

— Товарищ Гребешков, приступайте к разоружению. Поднялся молодой офицер и подошел к Валентину.

— Где карабин? — спросил он.

— Лежит в бульдозере за сидением.

— А ваш? — обратился он к Виктору.

— У меня его нет, а пистолет вот, можете взять, — сказал Козлов, доставая оружие из внутреннего кармана.

Кто-то из гостей сходил к бульдозеру и принес карабин. Все оружие разобрали и сложили под нары, а затворы забрал Гребешков.

— Ключи от бульдозера и балка на стол, — приказал прокурор Валентину. А вы, — обратился он к лейтенанту, — проверьте его вещмешок, при необходимости проведите изъятие и сделайте опись.

Вот так неожиданно закончился первый день расследования.

4

«Люди, с которыми приходится иметь дело»

Телеграмма

Шабанову

При поверхностном осмотре места нахождения останков человека, нами совершенно случайно в снегу на глубине 40 сантиметров в стороне от группы деревьев, где разворачивался поиск, были найдены испещренные трещинами осколки старого фарфорового сосуда темно-зеленого цвета. При осмотре осколков на их стенках обнаружены частицы золотого песка неизвестного происхождения. Все осколки собраны, с ними продолжается работа.

Оба члена артели вооружены: бригадир — карабином, лесник — пистолетом. Ключи от бульдозера и балка находятся у бригадира.

Остальные четыре человека из предыдущей экспедиции разбросаны по другим участкам артели.

Бирюков.

Телеграмма

Бирюкову

Обращаю внимание на беспечность, допущенную лично вами по обеспечению безопасности вашей группы. Почему до сих пор не арестованы и не обезоружены оба артельщика? Сделайте это немедленно до наступления темноты, проведите досмотр их имущества, изымите все подозрительное, осмотрите балок. Приставьте охрану к арестованным, при необходимости наденьте на них наручники. Выпишите ордера на арест. Ответ дайте незамедлительно.

Шабанов.

Телеграмма

Шабанову

Мной приняты меры по обеспечению безопасности наших людей. Арестованы и обезоружены оба артельщика, изъяты ключи от бульдозера и балка. Поставлена персональная охрана.

Бирюков.

Телеграмма

Бирюкову

Почему нет предложений по розыску и немедленному задержанию остальных членов экспедиции? Есть ли у вас сведения об их местонахождении?

Шабанов.

Телеграмма

Шабанову

Из последнего разговора с председателем артели выяснил, что трое членов экспедиции находятся на лесоповале в районе озера Ханка во главе с горным мастером Савченко.

Бульдозерист Николаенко находится на очистке трассы от заносов в районе Нижнего перевала.

Бирюков.

Телеграмма

Бирюкову

Я распорядился немедленно в течение ночи арестовать четырех участников экспедиции во главе с горным мастером Будут находиться под стражей в центральном изоляторе. Без моего согласия радиостанцию не выключать.

Шабанов.

…Большой кабинет краевого прокурора был заполнен работниками его аппарата, комитета госбезопасности и управления внутренних дел края.

Николай Никандрович Шабанов начал свою речь довольно спокойно:

— Товарищи! Мы совсем недавно закончили нашумевшее судебное дело по хищению золота большой группой лиц из золотодобывающей артели. Несколько человек отправлены в места заключения на длительные сроки. Другие, как вы знаете, сняты с работы, на всю страну прославились. И опять «золотые» дела всплывают. Час тому назад прокурор Зареченского района, Бирюков Михаил Михайлович, будучи лично на опознании трупа, найденного на Лесной косе, в районе между городом Вяземским и Адмиральской Гаванью, сообщил, что при осмотре места происшествия найдены осколки крупного сферического сосуда, на стенках которого обнаружены следы золотого песка. На основании предварительного заключения, сделанного группой наших работников, изъятие золота из емкости, принадлежавшей погибшему человеку, произошло после обнаружения трупа артельщиками, которые двигались к месту нового месторождения.

Места эти совершенно безлюдны, там нет ни жилья, ни дорог. Бирюковым возбуждено уголовное дело по факту хищения золота, и мне сейчас хотелось бы обменяться с вами мнениями по расследованию этого дела. Я дал команду арестовать артельщиков, сопровождающих наших людей. Четверых сейчас ищут, они были участниками первой экспедиции. Только что пришли данные на людей, которых мы разыскиваем, прошу внимательно выслушать.

Шабанов, погладив лысину, зачем-то на высоких тонах продолжал, заглядывая в бумаги:

- Савченко Василий Николаевич, 1960 года рождения. Закончил горный институт, работал начальником участка на шахте 6-бис в Донбассе. За аморальное поведение, уход от семьи, был исключен из партии и снят с работы. В артели работал на месторождении «Соболиная Падь» сначала горным мастером, а затем и начальником участка. Два месяца находился у нас под стражей по факту хищения золота на прежнем участке, но мы не смогли доказать его причастность к воровству, и он был освобожден из-под стражи. Продолжал работать начальником участка в артели, но органы добились его освобождения от занимаемой должности по причине недоверия.

Поляков Валентин Степанович — бульдозерист, который сейчас находится в тайге вместе с нашими товарищами. Исключен из партии за неподчинение командиру, уволен с военной службы в звании капитана танковых войск. Окончил высшее командное училище.

Николаенко Роман Константинович — инженер-механик, работает на бульдозере, чистит дорогу от снега. работал механиком на одном из заводов Украины. Крепкий физически.

Ивлев Николай Юрьевич. Окончил строительный институт, работал в артели всего лишь звеньевым вальщиков леса.

Отрицательно относится к сотрудничеству с правоохранительными органами.

Куприн Виктор Сергеевич. Образование высшее, рабочий строительной бригады. родители безработные. В селе уличен в пьянстве.

Козлов Виктор Петрович — вальщик леса, образование среднее. работал преподавателем. Оставив семью, больного сына, три года безвыездно работает на участке. Находится в одном балке с нашими товарищами. Вооружен. Внутренне агрессивен. Замкнут, непредсказуем.

Вот те люди, с которыми мы имеем дело. Надо быть внимательней и принципиальней, необходимо усилить спрос с наших подразделений, отвечающих за сохранность золота на этом предприятии. Мы проинформировали генерального прокурора и договорились держать в курсе дела его аппарат, доложили в административный отдел краевого комитета партии. Завтра я лично доложу первому секретарю крайкома партии.

Я просил бы все ведомства иметь в виду эту информацию и принять участие в расследовании, согласно утвержденной компетенции каждой службы.

5

S0S в эфире

В балке было тепло и тихо. Никаких разговоров, все сидели с серьезными лицами. Валентин попытался было доказать прокурору всю абсурдность своего ареста, но тот даже слушать не захотел. Сказал — мол, потерпи, разберемся, но никаких обвинений не предъявлял. Радиостанция работала на улице, щит с опознавательным красным крестом служил прикрытием от холодного ветра.

Михаил Михайлович, возвратясь с сеанса связи в балок, даже не разделся, сел в теплом бушлате просматривать какието бумаги, делая пометки. Его работники залезли на верхние полати, а Валентину и Виктору внизу место определили, рядом с охранником. У дверей лежала овчарка, в теплых сенях — сибирская лайка. Намордники с них сняли на ночь, но собаки вели себя смирно. Хотя вид у обеих был грозный, такая гавкнет — мало не покажется.

Утром проснулись рано. Охранник Петр Гребешков затопил печь и стал готовить завтрак. Арестованных к делу не привлекали, но спрашивали у них, где что лежит. Валентин с Виктором не упрямились, охотно отвечали, им тоже хотелось есть.

Атмосфера в балке была мирная. Охранник суетился у плиты, а Валентин с полатей руководил им:

— Ставь воду, пусть закипит. Вон там лежат мороженые вареники с картошкой, а вон там стоит трехлитровая банка со сметаной, ее надо подогреть, и с варениками одно объеденье будет. Воду для чая ставь в этой кастрюле, а заварку высыпь в литровую банку, залей кипятком и сахару добавь. Чая на весь день хватит. Заходи и грейся у плиты, у нас в артели так делается. А как у вас, мы не знаем.

«Мы не преступники, никому ничего плохого не сделали, — думал Валентин. — Останки нашего товарища, которые мы обнаружили, показали. Все как положено, по закону. Хотя легко ли почти сто пятьдесят километров по тайге идти, бока после этого сильно болят, и голова разламывается. К утру вроде успокаивается, а потом опять шум мотора и удары по бульдозеру лесными хлыстами». Позавтракали все вместе за маленьким столиком варениками со сметаной. Гости поблагодарили за вкусный и сытный завтрак, выпили по кружке чая — и за работу. Опять вытащили всю аппаратуру на улицу, к радиостанции. Там устроили маленький штаб под прикрытием щита с большим красным крестом, который почти сутки кропотливо выводил Валентин, угрохав пару банок краски, выпрошенных у заведующего складом под честное слово.

Прокурор с арестованными обращался нормально, даже шутил:

— В балке тепло, хоть кости свои прогрейте да отоспитесь как следует.

«Может, он и прав, отдохнуть надо, — думал Валентин, — но я из балка даже выйти не могу. В чем дело? Меня обыскали, забрали все документы, оружие, ключи от бульдозера, и я подписался, что ознакомлен с ордером прокурора на мой арест. В чем меня обвиняют и зачем в этой глухой непроходимой тайге меня держат под охраной? Бежать-то некуда. А если я убегу, что будет с прокурорскими работниками? На таком холоде и без продуктов сколько они могут продержаться? К тому же непонятно: мы ехали, чтобы забрать останки погибшего человека, а в результате, кости висят на дереве, о погибшем — ни слова, а мы с Витькой арестованы».

В какой-то момент, когда все, кроме артельщиков, вышли из балка, и даже охранник, захлопнув дверь, о чем-то разговаривал на улице с прокурором, Валентин быстро вытащил из-за мешка с гречкой походную радиостанцию, включил ее и вышел в эфир на геологов. Оперативный дежурный сразу отозвался. Поляков представился и сообщил:

— Мы находимся на Лесной косе, все в порядке, работники прокуратуры живы-здоровы, занимаются своими делами. Прошу, передайте в артель, что нас с Козловым арестовали и забрали все документы. Ордер на арест прокурор выписал и нас ознакомил. Оружие и ключи от бульдозера забрали, произвели обыск балка и наших вещей. Сидим под охраной работника прокуратуры. Мы их пельменями на ужин накормили, а они после этого ордер зачитали и под арест взяли. Причину не объяснили, но предупредили: если что — можем и наручники надеть, от краевого прокурора разрешение есть, поэтому сидите смирно и помалкивайте. Сейчас в балке только мы с Козловым, вот и вышли на вас. Просим помощи, дайте возможность домой вернуться, а там уж пусть садят. Очень опасаемся, что если узнают, что мы на связь вышли, радиостанцию заберут. Может, последний раз мы в эфир выходим. Помогите!

— Синий Камень, Синий Камень, я передам в артель, мы всех сейчас на ноги поднимем. Не паникуйте, ждите. До свидания. Я — 224, связь окончена.

Валентин быстро отключил рацию, сложил в мешок с крупой, а сам залез на полати. Вошел охранник, видит, арестованные валенки поснимали, успокоился и снова вышел.

Оперативный дежурный сразу же позвонил в артель и попал прямо на председателя Самохвалова. Тот выслушал и произнес:

— Что ж, надо принимать меры и освобождать людей из-под стражи. Ведь мы сами их в тайгу отправили.

Не попрощавшись, он положил трубку. То был не первый звонок в это утро, извещавший Самохвалова о ночном происшествии с людьми из его артели. Захлопнув дверь кабинета, Анатолий Ильич зашел к секретарю парторганизации и с порога сказал:

— Ну, Сергей Архипович, я больше не могу в кабинете находиться. Оба телефона раскалились, трезвонят с раннего утра без умолку. И звонки один хлеще другого. Если ты еще не в курсе, сейчас расскажу, и давай подумаем, что делать дальше. Звонили из Подгорного. Николаев доложил, что в час ночи прямо в бараке на лесной делянке арестовали Савченко, а с ним Ивлева и Куприна. Савченко даже не успел одеться, спецовка в сушилке была, так раздетого и забрали. Я звонил в Подгорненскую милицию, начальник говорит: «У меня твоих людей нет, они во Владивостоке, в изоляторе». На вопрос, за что взяли, ссылается на край.

На Нижнем перевале в три часа ночи вытащили из балка бульдозериста Николаенко, расчищавшего дороги. Сейчас снегом все завалит, а это, считай, отрежет три участка, где проводятся вскрышные работы.

И вот новый сигнал. Звонит оперативный дежурный геологической экспедиции, передает, что Поляков и Козлов арестованы зареченским прокурором прямо на Лесной косе, где мы останки человека нашли. Вот ведь как: Поляков этого прокурора и трех его работников на своем бульдозере сам туда привез. Шутка ли, столько верст по глухомани шарахаться, чтобы там тебя и взяли под арест. Изъяли штатное оружие, ключи от бульдозера и балка, сделали обыск, забрали все документы и охрану поставили. Охранник вышел, и они смогли в эфир выйти. Кричат в один голос: помогите домой вернуться.

Самохвалов помолчал и, насупившись, добавил:

— И ведь это уже не первый год продолжается, надо что-то делать, а то ведь и нас с вами арестуют. Разве можно дальше терпеть такое безобразие? В июле, в разгар сезона, приезжает из краевого УВД майор Шрамов, единолично принимает решение остановить обогатительную фабрику — и останавливает ее. А что такое — на двое суток остановить весь комплекс работ? Ведь там работают сто пятьдесят человек в три смены, сам процесс работ по обогащению не допускает срывов и остановок! Это лучшую-то по зоне Сибири и Дальнего Востока фабрику, на базе которой идет обучение инженерно-технических работников министерства для повышения их профессионального уровня! Ты сам знаешь, министерством за счет его средств в Японии закуплена самая современная техника, выделено 300 тысяч рублей на благоустройство территории фабрики, приобретение всего необходимого для учебного процесса и проживания прибывших инженеров, и тут — такое недоверие! В результате остановки мы потеряли пять килограммов золота. Спрашиваю: в чем дело, по каким причинам остановлена фабрика? А Шрамов мне говорит: мол, в Германии, в городе Магдебурге на черном рынке взяли человека с золотом с вашей фабрики, вот и разбираемся. А на самом деле кого-то задержали, нашли у него три самородка общим весом 240 граммов. Так ведь самородков у нас быть не может, мы же руду мелем. Позже оказалось, они с находкинских озер. А ущерб кто понес? Артель. А сколько еще всяких ночных рейдов, налетов со стороны краевых служб? Может, это перестройка бардак несет, а коли так, бросать все надо и распускать людей, раз защитить их не можем.

Много еще горьких слов наговорил председатель артели парторгу. Тот внимательно слушал, что-то помечал в своей записной книжке, потом прошелся по кабинету и сказал:

— Вот что я думаю, Анатолий Ильич. В ряде случаев мы сами виноваты, в чем-то сделали послабление. Почему такое ожесточение, доходящее до дикости, в отношении к нашим людям? Нельзя же преследовать только за то, что ты работаешь в артели, добывающей золото. Ведь многие наши рабочие никакого отношения к нему не имеют и годами его не видят, и им безразлично, черное оно или желтое. А вот почему так складывается, надо глубже искать причину. Видимо, нам что-то недоговаривают.

Комиссар набрал телефонный номер.

— Алло, добрый день. Мне, пожалуйста, Дмитрия Вадимовича.

— А кто это говорит? — спросила девушка на том конце провода.

— Секретарь парторганизации золотодобывающего предприятия «Россия».

— А, это вы, Сергей Архипович?

— Да-да, я.

— Я сейчас доложу, что вы звоните.

— Слушаю, — послышался в трубке твердый мужской голос.

— Дмитрий Вадимович, здравствуйте. Мне бы хотелось переговорить с вами и проинформировать о делах, которые у нас происходят. Некоторые из них объяснить просто невозможно.

— Я в курсе этих безобразий, — откликнулся первый секретарь крайкома. — Мне звонили генеральный директор геологической экспедиции Василий Иванович Дымов и первый секретарь Зареченского райкома партии Иван Ильич Григоренко, они тоже возмущены. Краевой прокурор просит меня принять его в 16.00, а ты подъезжай к двум часам. У нас будет время для объяснений. Все. До встречи.

6

Комиссар артели в крайкоме партии

Телеграмма

Шабанову

Нами найдены три стреляные гильзы на глубине снежного покрова 30 сантиметров. Они этого года производства от винтовки Мосина.

Гильзы от патронов идентичны тем, которые были изъяты у Полякова.

Бирюков.

Телеграмма

Бирюкову

Будьте осторожны, берегите людей.

Ваши версии подтверждаются. Постоянно информируйте меня.

Шабанов.

«Как ни тепло в балке, а лежать, ничего не делая, скучно и сна нет, — думал Валентин, глядя в потолок. — Мы ведь не привыкли днем спать, в артели об этом никто и не заикается. А если скажешь, мужики на смех поднимут. Вон погода ухудшилась, и ветер усилился. Так и бросает колючий снег в маленькое окошко. В балке быстро темнеет, хотя на улице еще день. Электрический свет еще с утра отключили, чтобы аккумулятор до конца не разрядился. Это все ерунда, а вот как подумаешь, в какое положение попал, сразу с полатей вскакиваешь, как будто тебя палкой кто-то сгоняет. В мыслях все время вертится один и тот же вопрос: ну почему все так хорошо начиналось — и вдруг такой неожиданный поворот?! Ведь должен был ехать не я, а горный мастер. Однако я сразу согласился — зачем человека отзывать из леса за пятьсот километров, если я могу его подменить. Вот и поехал на свою голову. А ведь до вчерашнего ужина все было отлично, полное понимание и доверие. Прокурор даже свои ружья с патронами отдал, чтобы мы их могли проверить. Так и сказал, мол, берите ружья, патроны, собаку и идите, постреляйте в тайге. Полная свобода действий, только, чтобы им не мешали работать. Мы и ушли на несколько часов. А за это время что-то изменилось, и все наши доверительные отношения рухнули в одночасье. Хотя я всегда знал, что с прокурорами надо быть начеку: он тебе улыбается, а через час обвинение зачитывает от имени государства и просит суд определить меру наказания — двадцать лет строгого режима. Вот и попробуй довериться такому деятелю. Да и работа у них — не позавидуешь, сколько учиться надо, а ведь денег больших они не получают, а служба хлопотная.

Но даже если что-то произошло за эти часы или что-то про нас по эфиру сообщили, ну скажи по-честному: «Ты, мол, извини, Валентин Степанович, но сейчас я здесь главный, и, чтобы мы все смогли спокойно спать, положи свое штатное нарезное ко мне под кровать вон в тот дальний уголок, чтобы ты к своему оружию, не разбудив меня, не добрался». Да я бы сразу согласился. Или мог распорядиться: «Оружие артельщиков убрать под снежный занос, вместе с пилой и канистрами бензина. И пусть там лежат до нашего отъезда. А документы и ключи от бульдозера положите в мою сумочку или к помощнику, целее будут. А мы спокойно будем работать, быстренько заберем останки и домой поедем». Вот это было бы правильно. Да мы бы без разговоров сделали все, что приказал Михаил Михайлович! Все ведь в такую даль приехали по одному делу!

И особенно неприятна эта официальная выписка ордера на задержание, обыск и арест. Зачем это нужно? Не могу понять.

Ведь слово-то какое — «ордер»! Вот если ордер на квартиру — это звучит приятно, а такой ордер аж по сердцу бьет да на всякие тяжелые мысли наводит. Моя бабушка рассказывала, как в 1938 году пришли ночью несколько человек в зеленых гимнастерках и галифе и показывают желтенькую бумажку — ордер на обыск. Ничего не нашли, забрали какие-то газетные вырезки и дедушку увезли. И полвека лет этот ордер был в силе, получается, все по закону. Бабушка говорит, что и сейчас помнит, кто подписывал эту злополучную бумажку. Только в конце 80-х годов пришло решение суда о реабилитации деда, а где его могила и когда он умер — никто не знает. Вот и получается, что пятьдесят лет он был врагом народа — и все из-за этого ордера. Ну, ладно, будем ждать, что теперь со мной будет: или посадят, или отменят решение.

Видать, похолодало. Гости все чаще заскакивают в балок и с таким удовольствием пьют горячий чай, что пришлось заварить еще одну кастрюлю. А что нам? Сахар есть, заварка тоже, пусть ребята греются. Предлагали палатку поставить, говорят, подожди, возможно, к ночи и надумаем. А если не растопить снег да не разогреть землю, всех костей не соберешь. А лучше, как говорил начальник участка, все с деревьев снять, их спилить и разогреть землю хотя бы сантиметров на пять. Вот тогда и собрать все, что от человека осталось. Палатка в углу лежит, собаки на ней ночью спали. А в другом углу новенькая печка с трубой стоит. Такая же, как в балке, только поаккуратней, и труба из нержавейки сделана. Гриша Фоменко, наш жестянщик, за ночную смену две печки смастерил. Одну заготовителям леса отправили на Ханку, а другую я забрал».

Совершенно секретно

В крайком КПСС.

Административный отдел.

Информация о ходе расследования по факту хищения золота (Лесная коса).

Дополнительно к нашей информации сообщаю, что найдены три стреляные гильзы от боеприпасов производства этого года, выданных со склада артели 8 декабря 1990 г.,

Шабанов.

Артельный комиссар вошел в просторный кабинет первого секретаря крайкома. Они были ровесниками, оба закончили Московскую высшую партийную школу, но в разные годы. Когда Сергей Архипович Прокопенко работал вторым секретарем Зареченского райкома, Дмитрий Вадимович уже был вторым секретарем крайкома. Оба напористые, энергичные и решительные. Селезнев стал первым, сменив Виктора Григорьевича Бойцова, а Прокопенко отправили на пенсию по болезни с должности генерального директора крупного сельскохозяйственного объединения. Прошло два года — и вот они опять, как и прежде, обсуждают вместе дела, в которых оба заинтересованы и ответственны: один за край, другой за золотодобычу на одном из ведущих предприятий.

— Ну как, ведь я тебе правильно советовал: начинай работу с ювелирного магазина, — сказал Дмитрий Вадимович, начиная беседу. — Вот ты познакомился с торговлей золотыми изделиями. Нужное дело. Твои предложения легли в основу справки в ЦК и правительство. И что ты думаешь? В этом году мы получили на 260 килограммов золотых изделий больше, чем в прошлом. А ведь еще килограммов 120 нам Урал недодает по разнарядке Госплана. На следующий год и это заберем, а значит, несколько миллионов рублей вольются в товарооборот края: налоги, отчисления и другие доходные статьи бюджета. Ведь есть смысл ходить в ювелирный магазин?

— Да, конечно, есть, только не часто и покупать не из-под прилавка, — ответил Сергей Архипович.

— Ну, это как вы будете золото добывать. Считай, больше половины в крае остается.

— Только наше более качественное, три девятки, на экспорт идет. А мы с Урала получаем 620-ую пробу, разница простому потребителю почти не видна.

Секретарь, с интересом слушавший Прокопенко, вдруг спросил:

— Я вот слушаю тебя, Сергей Архипович, и думаю: обижать тебя не хочется, но вопрос напрашивается сам собой. Скажи мне откровенно, как самому простому обывателю: что представляет из себя ваша артель? Это что — действительно современное механизированное предприятие без лопат и граблей? Уж больно название «артель» в наше время слух режет, напоминает старые конторы нэпманских времен. Ведь я так и не бывал на ваших горных участках, вся информация о золотых делах — только от тебя и есть, и Хабаровск с этим согласен…

— А я вас приглашаю, Дмитрий Вадимович, — улыбнулся Сергей Архипович. — Приезжайте и убедитесь, что первоначальный смысл слова «артель» давно устарел. У нас большой парк техники, пятнадцать миллионов кубометров грунта за год переворачиваем, на прииске шагающие экскаваторы появились. А возьмите ДТ-250 и ДТ-500! Такие машины, что сопки ворочают, есть только у нас. А чего стоит обогатительная фабрика! Студенты-горняки со всего Дальнего Востока здесь проходят практику, познают процесс обогащения рудного золота. Обязательно, Дмитрий Вадимович, побывайте у нас!

— Да я как-то хотел слетать на Бикинские золотые месторождения…

— Но мне бы хотелось, чтобы вы побывали на участках. Посмотрели бы, как производится съем золота, с артельщиками поговорили. Для наших людей это будет событием, ведь к ним туда никто не приезжает, и руководителей края они никогда не видели. Людям было бы интересно поговорить с вами.

— Ты сам знаешь причины, по которым особо не разъездишься. Волокита, согласования. Вертолетом нельзя, а другим транспортом — уйму времени угрохаешь. А его-то, как всегда, не хватает. Звонки из ЦК, Совмина, разная отчетность, происшествия. Военные много времени отнимают, а их, сам знаешь, сколько в крае. Ну да ты лучше скажи, как в Москву съездил, что там нового? Говорят, ты у своего министра был, что выпросил?

Прокопенко словно ждал этого вопроса, чтобы пожаловаться и похвалиться одновременно:

— Знаете, Дмитрий Вадимович, в нашей отрасли сейчас такое положение дел, что общение с московским начальством не очень радует. В ряде регионов пошли на сброс добычи золота, новые порядки сильно ударили по геологам. Нам удалось вместе с объединением отстоять ряд позиций. Года два еще на старых запасах продержимся, что будет дальше — трудно сказать. Главное, мы добились продления льготного финансирования под будущее золото. Это очень важно.

А если откровенно, нам повезло, что нас поддержал председатель Совета министров республики. Он дважды при мне союзному министру звонил, очень защищал нас. Говорит: «Режь другие регионы, а Дальний Восток не трогай. Там по многим направлениям директивные цифры согласовывались на самом высоком уровне. Я и то без генерального трогать не имею права, а твое министерство вдруг возьмет и резанет. Если имеешь указание — скажи, а нет — пойдем к генеральному. Думаю, что все равно отстою свою точку зрения, только время и нервы зря потратим. Хорош я или плох, но меня пока еще из членов Политбюро не вывели». Мы с нашим министром еще по ряду вопросов обменялись мнениями, и я из этой беседы понял: сейчас в стране нет фигуры, способной защитить наши интересы. Так что хорошо, что съездил. И благо, что сохранились добрые отношения еще с прежней работы, а то уже сейчас почувствовали бы, как это — «резать по живому». Осталось десять дней до нового года, в банках только распоряжения подписаны на кредиты, а наше объединение уже деньги получило: и на новую технику, и на многоквартирный жилой дом. С января пойдут деньги на задел строительства. Но меня больше беспокоят вопросы, связанные с геологами. Дмитрий Вадимович: как мы позволили Москве деньги у наших геологов забрать и половину работников сократить? Ведь это неизбежно приведет к свертыванию изыскательских и геологоразведочных работ в регионе, да и крупных специалистов-геологов растеряем.

— Ничего, мы еще потягаемся с министрами. Я планирую поездку в Москву, буду в ЦК и в Правительстве, поглубже вникну, к чему это делается. Вы молодцы, что сумели сориентироваться. Ну хорошо, Сергей Архипович, информацию твою принимаю. А теперь — о делах сегодняшних. Сейчас позовем завотделом административных органов, и он тебе ряд документов покажет. А ты подумаешь и скажешь, как бы сам в такой ситуации поступил.

Селезнев нажал синюю кнопку селектора:

— Марк Захарович, забирай все последние документы по золоту и зайди ко мне.

Через пару минут Марк Захарович Рябцев уже раскладывал на приставном столе, за которым сидел Сергей Архипович, ворох бумаг: телеграммы, оперативные записки, срочные сообщения.

Селезнев предложил:

— Марк Захарович, чтобы не тратить время, вы коротенько проинформируйте Сергея Архиповича о главном. Мне тоже не лишним будет еще раз послушать. В 16.00 у меня будет прокурор края. А Сергей Архипович, думаю, быстрее разберется в ситуации, он ведь там работает, ему это ближе, чем нам с тобой.

— События разворачиваются следующим образом, — начал Рябцев. — Когда ваши механизаторы били зимник к новому месторождению, наткнулись на останки человека и ружье. Все это по неизвестным причинам оказалось на ветвях деревьев в районе северной оконечности Лесной косы. Они правильно поступили: с места событий отправили телеграмму в адрес зареченского прокурора, подразумевая, что это останки вашего артельщика, ушедшего на охоту в августе с горного участка «Большая Северная». Вам известно, что он до сих пор не найден, хотя руководством артели принимались всевозможные меры по поиску. Вот текст телеграммы с пятью подписями ваших работников. Учитывая большое расстояние и отсутствие дорог, районный прокурор, работая в тесном контакте с краевым, обратился с просьбой выделить технику для поездки на место происшествия и кого-нибудь из людей, кто там был. Вы это сделали, вертолет закупили, поездка состоялась.

Как только стали проводить осмотр останков, в снегу на глубине тридцати сантиметров обнаружили разбитый фарфоровый сосуд емкостью примерно полтора литра. При химическом анализе на стенках сосуда обнаружены следы примерзшего порошкового золота, с его стенок собрано пятьдесят семь граммов. В том же месте найдены три стреляные гильзы (стреляли, ориентировочно, дней десять назад) от боеприпасов этого года производства, идентичные тем, которые в количестве двухсот пятидесяти штук были выданы экипажу 9 декабря этого года со склада артели, каждому под роспись. Естественно, возникла масса вопросов: как быть, куда исчезло золото, кто и зачем стрелял под деревьями, где покоятся останки человека?

Вместе с работниками прокуратуры на Лесной косе сейчас находятся два вооруженных работника артели, один из которых был бульдозеристом ведущей машины в первой экспедиции по прокладке дороги к новому участку. Во время поездки в кабине его бульдозера находился и руководитель экспедиции горный мастер Савченко. Есть данные, что через два дня после обнаружения трупа этот экипаж вторично проехал косу. Какая была необходимость отрываться от другой машины, где кроме тракториста в балке на прицепе находились два человека из строительной бригады, занимающиеся расчисткой лесных завалов? Кто может гарантировать, что двое на ведущем бульдозере, оторвавшись на один-два километра, не похитили золото, свернув снова на Лесную косу? А сейчас, когда товарищами из прокуратуры все тщательно анализируется, артельщики, предполагая, что содеянное все равно будет раскрыто и придется отвечать, могут пойти на новое преступление. Они смелые, здоровые мужики, могут расправиться с работниками прокуратуры, которые, кстати, выехали на опознание трупа без табельного оружия, и, бросив бульдозер, скрыться в тайге. Вам ведь известно, Сергей Архипович, что это дикое, безлюдное место. Ни сел, ни поселков. Там раньше, еще со времен гражданской войны, жили староверы семейными кланами, вели собственное натуральное хозяйство. Многие из них бывшие белогвардейцы, паспортов они не имели, жизнь в глухомани их устраивала. Зверя били, рыбу ловили до 70-х годов, когда большое наводнение смыло почти все их поселения. Остались отдельные дома да пасеки, и из-за бездорожья и отдаленности они вскоре оказались брошенными. Оружие у «отшельников» было. Даже летчики раньше отказывались летать через эту зону, потому что они из карабинов по самолетам стреляли.

— И зачем они это делали? — удивился Прокопенко.

— Как зачем — мстили советской власти, сводили старые счеты. Они знали, что для органов недоступны, поэтому считали себя полновластными хозяевами лесов и болот. Да и правда, их особо никто не трогал. Но это я так, для информации. Вернемся к событиям на Лесной косе.

Рябцев обстоятельно продолжал:

— Вот теперь представьте, каково оказаться людям в таежных дебрях с вооруженным человеком, чувствующим себя в этой глуши, как рыба в воде, да еще с такими уликами против него. Поэтому и приняты столь жесткие меры. И генпрокуратура поставлена в известность. А зачем арестовывать ночью, так демонстративно — большой вопрос. Об этом органы с нами не советуются. И даже если бы артельщиков в первой экспедиции было не пять, а десять, все равно всех бы арестовали. Прокуратуре виднее, ведь мы имеем дело с убийством и с хищением золота в особо крупных размерах.

— И в каких же, можно поточнее? — резко спросил Сергей Архипович.

— Вот следственные органы на месте и уточняют. Ведь нашли останки вашего человека.

— Ну, это еще неизвестно, — возразил Прокопенко, — хотя всякое может быть. В законе четко написано: прокуратура обязана осмотреть место гибели человека. Но нигде не сказано, кто должен доставлять туда ее работников. Мы сообщили о находке — и все, а вы свои дела делайте сами. Все же наши ребята привезли их туда, так они хотя бы почеловечнее с ними обращались. Сказали бы, что, мол, мы, работники прокуратуры, обязаны быть при оружии, а ваши хлопцы пусть едут без него. А то сразу — ордер, арест, охрана:

Марк Захарович попытался снизить накал страстей:

— Нам здесь трудно судить, но нельзя исключать тот факт, что безоружные работники прокуратуры могут оказаться в западне и надо предусмотреть выход из создавшейся ситуации, не допустить убийства.

Селезнев поднялся и вышел из-за стола, давая понять присутствующим, что разговор закончился, и, протягивая на прощание руку парторгу артели, обратился к Рябцеву:

— А кто санкционировал эту поездку?

— Видимо, краевой прокурор. Во всяком случае, он был в курсе подготовки выезда в тайгу Бирюкова и подключил своих работников — двух слушателей Московской академии милиции.

— А сколько их там всего? — поинтересовался Дмитрий Вадимович.

— Шесть человек и две собаки, поисковая и охранная.

— Ну ладно, продолжайте следить за ситуацией. А пока на этом закончим. Я с Шабановым повстречаюсь, потом выводы сделаем, информацией по телефону обменяемся.

7

Главные «фигуранты» — Савченко и Николаенко

Прокурор Шабанов читал последнюю информацию из следственного изолятора о допросах привезенных ночью работников артели. Особый интерес, конечно, вызывала беседа следователей с горным мастером Савченко. «Это серьезный фигурант, — думал прокурор, — жаль, что его в тот раз не посадили. Наверное, уверовал в свою непогрешимость, за ночь незаконно намыл пятьдесят два килограмма золота. Это же надо изловчиться — я о таком сборе за много десятков лет не слышал. Видать, был какой-то сговор с большими чинами. И как могли тогда на три месяца оставить участок без агентурного присмотра?! А все Самохвалов! Он доказывал, что это участок подготовительный, да и проект не подтверждает большого наличия золота в этом ключе. А ведь было совсем по-другому. Надо было и председателя тогда брать вместе с Савченко. Но тут крайком вмешался, парторг артельщиков не вылезал из административного отдела крайкома партии. Да и мы, конечно, маху дали, как будто кто-то специально подстроил; ну зачем было воровать нашему следователю конфискованое золото — ума не приложу… И я перед генеральным минут пятнадцать на вытяжку стоял. Хорошо, что давно знакомы. Пожалел, три года до пенсии осталось. А так мог бы и должности лишить, явиться прямо из Москвы на бюро крайкома. А в то время Бойцов главенствовал, тот бы поиздевался, уж он умел побольней за живое ухватить.

Я было совсем духом пал, дело с каждым днем все больше принимало опасный оборот. Ведь дела по краже золота, да еще и в таких больших размерах, редко бывают. Васильев-то, конечно, не думал, что мы так оперативно и квалифицированно сработаем, в тот же день, как его в двухместку определили. Как следователь рассказывал, заводят его в камеру, а там подсадник с бычьей шеей сидит. Через час этот бугай начал орать на всю тюрьму:

— Зачем золотника ко мне посадили? Да я за его жизнь гроша ломаного не дам! Уберите миллионера или я его сейчас порешу — и сам как будто в карман за заточкой лезет. Следователь немножко подождал, заходит в камеру и говорит подсаднику:

— Да ты кого порешать собираешься, ведь ты и ногтя этого человека не стоишь!

И дал команду немедленно перевести уголовника в прежнюю камеру. Петр Викторович был так напуган, упал перед нами на колени, плачет, говорит, расскажу все, что знаю, только не сажайте меня в камеру к этому бандиту. Я сразу понял — дело имеет хорошую перспективу, и мы попали в точку, которую долго-долго искали.

После составления протокола признания с подписью арестованного следователь проинформировал меня, а я по правительственной связи ВЧ лично генеральному прокурору доложил. Мы обменялись мнениями и договорились, что буду регулярно информировать его о ходе следствия. Он подчеркнул особую важность «золотых» дел, сказав, что, в свою очередь, доложит об этом деле Генеральному секретарю. Вот что такое золото, хотя оно и в пробирочке среди посуды лежало. Мне, конечно, жалко подсудимого, мы с ним по возрасту ровесники, и я понимаю, как тяжело в таких годах по тюрьмам шататься с обвинением в хищении золота. Как бы там ни было, но несколько человек получили срок. Хотя в Москве не надеялись на нормальный исход дела. Так и говорили: вернут на доследование. А суд прошел как по маслу. Вот здесь-то и надо было бы Бойцову захлопнуть мышеловку, только он мог это сделать. Я так ожидал этого, но удара не последовало. Отдел административных органов был мало подготовлен к решению таких вопросов, как юридическое обоснование плохо подготовленного судебного процесса. Поэтому у Виктора Григорьевича была возможность взять реванш в этом «золотом» деле и на бюро крайкома поснимать головы и мне, и председателю краевого суда за бесконтрольность со стороны прокуратуры края по ведению следственных дел и беспринципность судей при рассмотрении и вынесении приговора гражданам по такому громкому, на всю страну, прецеденту, как хищение золота в особо крупных размерах в местах добычи…

Зазвонил телефон с самодельно вмонтированным, для солидности, латунным гербом по центру аппарата. Это был телефон прямой связи со следственным изолятором. Докладывал следователь по особо важным делам краевого управления милиции Лукин Владимир Сергеевич:

— Ну что, Николай Никандрович, мы начали свое дело. Только что закончился допрос бульдозериста Романа Николаенко, которого зареченцы взяли в три часа ночи прямо из балка на Нижнем перевале.

— И что он показал?

— Во-первых, когда его брали, он чуть милиционеров не прикончил. Подъехали к балку, стали стучать в дверь — никто не отзывается. Стали фонариком в окошко балка светить, видят, человек лежит, голова обернута каким-то тряпьем, а тело совсем не прикрыто. Стекла в помещении кое-где разбиты, такой сквозняк, на улице мороз за тридцать, на столе вода в кружке замерзла, а ему хоть бы что. Кое-как его разбудили, начали объяснять, чтобы балок открыл, а он ни в какую. Хорошо, что водитель районной милицейской машины его лично знал и попросил: «Роман, открой. Это я — Анатолий Свиридов».

Тогда он поднялся и пошел дверь открывать. А она примерзла, еле-еле отковыряли. Хотели войти в балок, а он не пускает, сам вышел. Тут его второй милиционер и схватил за руку. Бульдозерист, конечно, возмутился, но ему объяснили, что есть приказ доставить его в райотдел по очень важному делу.

«А почему ночью, что нельзя подождать до утра? Какие еще срочные дела? — бушевал бульдозерист. — Я что, убил кого или миллион украл?».

Сгреб милиционера одной рукой, поднял над собой и потащил к обрыву. А там метров восемьдесят будет. Но тут знакомый милиционер взмолился, буквально в ноги ему упал, и этот бугай за метр до обрыва развернулся и швырнул свою ношу в снежный сугроб. Хорошо, что снег был рыхлый, парень не покалечился.

— А оружие, а резиновые палки?

— Да какое там оружие, деревенские парни так перепугались, что про все забыли. А бульдозерист говорит: «По-хорошему поехал бы, а вы меня насильно, да еще ночью подняли. Я трое суток без сна и отдыха, на нижнем перевале дорогу расчищаю. Сами видели, что там творится. Снег валит и валит, а я один на такой участок».

Кое-как уговорили, привезли в отдел, а там уже конвой принял и доставил к нам. Я еще не встречал таких здоровых и сильных мужиков, зверь зверем. Сидит передо мной на приваренном стуле, а пудовые кулаки почти на полу лежат. Я спрашиваю:

— Кто стрелял на том месте, где вы мертвого человека нашли?

А он отвечает:

— К чему вы такие вопросы задаете? Наши мужики четыре дня назад за ним поехали, как привезут, тогда и скажу.

И больше ничего говорить не хочет. Сидит и большущей своей головой крутит. Надзиратель говорит, как завели его в изолятор, сразу одежду снял, в одной майке остался. Говорит, дышать трудно. А когда в общую камеру привели, все зеки, увидев этого громилу, встали, как по команде. Даже из-под нар слабаки повылезали. Ну, думаю, мы здесь с ним намаемся.

— А протокол подписал?

— Да, подписал. И еще сказал добавить в протокол, что если мы на него кого-нибудь натравим, убивать не будет, а будет вырывать у кого руку, у кого ногу, уж как получится. Я ему говорю, мол, давай этого в документ писать не будем, ведь и быка в консервную банку закладывают. Он сильно разозлился, я даже подумал, что сейчас он оторвет приваренный к полу стул, всякое тогда может случиться. И заявляет: «Еще раз говорю, допиши в протокол то, что я сказал, больше повторять не буду».

Ну, я, конечно, дописал. Надо было разрядить обстановку, да и его по поводу трех стреляных гильз показания нам будут нужны. Потом его увели в 16-ю общую камеру.

Вот первые ласточки этого дела. У меня все. До свидания.

Телеграмма

Бирюкову

Срочно доложите обстановку. Есть первые признания подследственного из числа экипажа.

Жду на связи.

Шабанов.

Прокурор отобрал необходимые бумаги, которые могли понадобиться, сложил их в подарочную кожаную папку и поехал в Белый дом. А в центральном изоляторе закончился допрос горного мастера Савченко. Как ни крутил следователь по особо важным делам, он не смог получить ответа на вопросы, возникшие у прокурорских работников: почему фарфоровый сосуд оказался разбитым? И что это за стрельба была у Лесной косы после злополучной находки? Василий Николаевич просто не понимал, о чем его спрашивают, он спокойно, с достоинством отвечал и когда сообразил, что ищут какое-то золото, внутренне даже как-то приободрился. Он был уверен, что опять вернулись к старой истории на участке «Соболиная Падь». Тогда его здорово подвел сменщик, польстившийся на пробирку шлихового металла. Как следствие ни пыталось привязать Савченко к этому позорному делу — ничего не вышло, да и не могло выйти. Бывший горный мастер был чист перед собой и государством. А что касается обнаруженных останков человека, то Василий Николаевич действовал правильно — сообщил начальству о находке, запретил людям что-либо трогать, завалил путь к месту трагедии сухостоем. Иногда главный геолог и товарищи по артели намекали ему, что зря он поспешил с радиограммой — теперь возни не оберешься. Савченко считал себя правым, поступив, как положено в таких случаях. А вдруг это были череп и кости Красавина? Мужики вроде бы его ружье узнали.

— А почему вы тогда всех отправили по машинам, а сами в одиночку вернулись с топором? — допытывался следователь.

Василий Николаевич подумал: стоит ли говорить правду, признаваться, что он мужик суеверный, растерялся, попав в столь необычную ситуацию, и, чтобы как-то успокоиться, в сердцах ударил топором по дереву, где висело ружье? Нет, не поймет этого прокурорская душа!

— А вот это мое личное дело, и я никогда вам об этом не скажу.

— Вы понимаете, где находитесь? — повысил голос Лукин.

— Конечно, понимаю. Только вы меня тюрьмой не пугайте. По существу дела можете задавать вопросы, что знаю — отвечу, а чего нет — врать не буду, — угрюмо отрезал Василий Николаевич и отвернулся.

— Разговор окончен. Сегодня для начала протокол составлять и подписывать не будем. Отдыхайте, — сказал Владимир Сергеевич и нажал кнопку вызова конвоя…

Он сидел в комнате, осмысливая в голове состоявшийся разговор. Почему такая агрессивность и уверенность у этих двоих людей? Стоит ли сегодня допрашивать лесников? Они вряд ли прояснят картину исчезновения золота из фарфорового сосуда, принадлежащего погибшему. Конечно, трудно говорить и задавать вопросы, не представляя четко ту ситуацию, в которой все это происходило. Видимо, следовало бы допросить артельщика, который рядом с Бирюковым находится. Он ведь еще не знает, что его компаньоны уже в тюремном изоляторе дают показания. Причем какие скажем, такие и подтвердят. Ведь все в наших руках. А что касается стрельбы, то она вообще не вписывается ни в какие следственные разработки и версии. Зачем стреляли? Какая цель преследовалась? Гильзы на месте, мужики даже не пытались следы замести. Забрали золотой порошок, оставив на месте преступления осколки разбитого сосуда, даже не очистив стенки от примерзшего золота. Видимо, и так достаточно богатые. Ведь торопиться им было некуда и незачем. Кругом тайга, никто не мешает — забирай и уноси. И была полная возможность унести вместе с емкостью, гораздо удобнее, чем ее разбивать. Видимо, что-то задумано, мужики-то все грамотные.

Столько вопросов, а ответов нет. И Бирюков молчит, как в рот воды набрал. Последняя телеграмма о костях да о погоде, а где информация о ходе расследования? Почему столько специалистов топчутся на Лесной косе, но до сих пор не могут сказать ничего вразумительного? Ведь вещественные доказательства есть, но они тоже пока не описаны. И насчет допроса Полякова на месте преступления молчок. Зачем привезли в следственный изолятор сразу четырех человек?

«Но дело, похоже, обещает быть громким, — заметил про себя следователь. — О нем даже в Генеральной прокуратуре известно. Как бы мне с ним не пролететь. Ухо востро держать надо».

Прошло уже несколько часов после первого допроса бульдозериста с нижнего перевала, а разговор этот до сих пор не выходил из головы Лукина. Николаенко, похоже, непричастен к хищению золота, но молчит, хотя и дал маленькую надежду на то, что знает и скажет, кто и зачем стрелял.

Лукин ясно представил себе облик этого артельщика. «Какая силища вложена в мужика! — невольно позавидовал он. — И какая приспособленность к суровым условиям жизни: спит в холодном балке почти раздетый на морозе, в одиночку чистит дорогу на Нижнем перевале. Так и стоит перед глазами сцена: он в одной майке заходит в общую камеру. Кулачищи пудовые, шея бычья и плечи — косая сажень. Даже видавшие виды зеки повскакивали с нар: Вот это артельщик, не дай бог в тайге с таким один на один встретиться! И оружие не поможет.

Удивляет и проницательность Николаенко: он как будто читает мои мысли. Видимо, хорошо представляет все наши действия и все, что может произойти с ним в стенах изолятора. Видно, стреляный воробей. Этот не расколется и с повинной не придет. А как он вел себя на перевале! Из-за его крутого характера чуть не случилась беда. Жизнь милиционера буквально висела на волоске. Какая агрессивность! А может, это самозащита? Мы против него не имеем никаких улик и даже логически обоснованных соображений в его виновности. Нет, нужно выбросить из головы примитивные подходы и какие-либо провокации в отношении Николаенко. Это не начальник горного участка «Соболиная Падь», что после Савченко руководил — худой, измученный старик с трясущимися руками, который, когда его арестовали, пустил слезу в камере, как слюнтяй, и упал в ноги следователю, а затем и краевому прокурору. Какой из него артельщик! Не успел попасть в изолятор, как уже прибежал с повинной — разве это мужчина! Сам себя оговорил да еще и срок выпросил!».

Чем больше Владимир Сергеевич думал о том, как быть с арестованным бульдозеристом, тем большее уважение и симпатию испытывал к этому независимому и мужественному человеку. Николаенко не побоялся заявить следователю: «Знаю, но не скажу. И не вздумай на меня давить — хуже для тебя будет». По документам — не судим, образование высшее — и вдруг бульдозерист.

И это тоже работает на него: не чурается черной работы, а значит, выживет в любых жизненных ситуациях, и следственный изолятор для него — курорт с обширной обслугой, а сокамерники — одна семья. Такой ничего не убоится! Не знаешь, что и думать: или бульдозерист украл очень много золота, конечно, не тридцать граммов и даже не килограмм, а значительно больше. С его комплекцией, жизненной энергией и грамотностью он должен взять сразу много и мелочиться не будет, не в его характере. Или он совершенно чист перед законом и потому ведет себя как в артельном балке.

8

Об овощах и крупном золоте

Прокурор точно в отведенный час прибыл к первому секретарю крайкома КПСС Дмитрию Вадимовичу Селезневу. Тот вышел из-за стола, и, обменявшись рукопожатием, они сели друг против друга за приставной столик уютного кабинета.

Разговор начался непринужденно, поговорили о перспективах развития края. Потом о старых, когда-то работавших в крае общих знакомых, ныне занимающих высокие посты в Москве. Эта тема не особенно привлекала прокурора. Он был уже в возрасте, и ему не светили должности ни в Генеральной прокуратуре, ни в министерстве внутренних дел. Годы шли, а предложений так и не поступало. Да и, откровенно говоря, предшественник Селезнева — Виктор Григорьевич Бойцов — не всегда, по мнению прокурора, замечал его старания. Но, тем не менее, согласился на выдвижение Шабанова в краевые прокуроры, когда уходил на пенсию предшественник последнего.

Генеральный прокурор, основываясь на информации работников прокуратуры и своих личных впечатлениях, отклонил его кандидатуру и дважды по телефону убедительно просил Бойцова найти более молодого и энергичного работника. Но первый секретарь настоял на своем. Он позвонил в административный отдел ЦК и добился там согласия. А Николаю Никандровичу пришлось тогда пять дней маяться в неизвестности в московской гостинице, пока окончательно не закончились долгие согласования по его кандидатуре. Шабанов не очень верил в положительное решение своего вопроса. Тем более его удивило, как же силен и авторитетен Бойцов, если мог противостоять самому Генеральному. Тот, наконец, нехотя и в спешке принял Николая Никндровича и объявил, что он назначен прокурором края. После этого отношения между «хозяином» местного Белого дома и Шабановым как-то потеплели, хотя прокурору нелегко было отстаивать свои позиции в спорах с партийным лидером.

Сейчас все по-другому: Дмитрий Вадимович по характеру помягче Бойцова, не горячится при обсуждении вопросов, больше доверяет кадрам, поднимает авторитет своих подчиненных. Хотя где-то и затаилась некоторая неопределенность в отношениях с Селезневым. Дмитрий Вадимович долгое время работал со вторым секретарем, и знал, что Шабанов иногда допускал оплошности. Частенько Бойцова раздражало ошибочное, на его взгляд, мнение прокурора, его оценка негативных явлений, которые порой будоражили районные партийные организации и бюро крайкома.

Но эти времена прошли, и Николаю Никандровичу приятно разговаривать с новым хозяином кабинета, который всегда даст возможность до конца высказать свою мысль, не оборвет на полуслове и не унизит на пленуме крайкома при большом скоплении людей, из числа руководителей края и подчиненных из краевой прокуратуры.

Неспешно продолжался разговор Селезнева с Шабановым. И вот, неожиданно для гостя, найдя паузу в разговоре, первый как бы между прочим спросил Николая Никандровича: «Ну как дела с овощевиками?». Прокурор не ожидал такого вопроса. Ему даже показалось, что его спрашивают о золотарях. Но вопрос был задан не спеша и четко: «с овощевиками». Вначале юрист даже замешкался с ответом, но потом собрался, поправил очки с толстыми линзами и сообщил:

— Они на отсидке. Генеральная прокуратура дала согласие на продление следственных мероприятий. С ними работают лучшие следователи прокуратуры и управления внутренних дел.

— Ну и когда же все-таки можно рассчитывать на окончание отсидок? Может, этих людей отправить в Москву и пусть с ними занимаются в Генеральной прокуратуре, если вам не по силам это дело? — не повышая голоса, но твердо спросил первый секретарь.

Прокурор подумал, что сейчас затронута самая больная для него тема, но, как достойно выйти из этой ситуации, не знал.

— Мы вам советовали строго придерживаться законности, рекомендовали и даже просили: не делайте этой глупости, — продолжал Селезнев. — Ведь сразу было понятно, что, арестовав тридцать двух человек в течение двух дней, вы не сможете объединить все материалы в одно дело и будет много жалоб. Так оно и получилось. Следственный изолятор забит завскладами, завбазами, кладовщиками, подсобными рабочими и даже уборщицами. Это продолжается больше года. Мне докладывают, что СИЗО превратили в большой базар, в массовое сборище свидетелей, доносчиков, журналистов. Арестованные свободно перемещаются. Они умудряются дефицитными продуктами питания подкупать следствие, адвокатов. И все это тянется месяцами. Дорого нам стоят последствия ваших необдуманных действий! Ведь вы тогда оставили почти миллионный город без овощей и фруктов. К нам валом шли жалобы из детских садов, больниц, санаториев, столовых и от жителей города. Даже тюрьму без продуктов оставили. Заключенные чуть бунт не устроили. Хорошо, военные картошку да капусту дали. В это время овощевики трясли ключами от складов и баз перед вашими следователями, говоря, что они материально ответственные лица, поэтому ключи будут вместе с ними в камерах. А вы нам докладывали, что пройдет несколько дней — и будут арестованы некоторые крупные руководители, вступившие в сговор с овощевиками и кормившиеся за счет гнилой картошки и другой продукции, которая бесконтрольно списывалась, а на свалку не вывозилась. Вам, видимо, известно, что ряд лиц, арестованных по овощным делам, сговорились и умышленно указывают на невиновных людей? Вы, основываясь на их показаниях, производите еще аресты, тем самым все больше увязая в этом деле.

Шабанов молчал, внутренне признавая правоту первого секретаря и чувствуя в его словах непосредственную угрозу для самого себя. Как можно было вляпаться опытному прокурору в такую неприятность! А дело-то поначалу ему казалось бесспорным, имеющим хорошую судебную перспективу. «Тоже мне, доморощенные пинкертоны!» — зло подумал прокурор про подчиненных ему следователей. Во время разговора он сидел напряженно и мрачно глядел в сторону, часто поправляя очки.

Встреча подходила к концу, и вдруг совершенно спокойно, как бы между прочим, Селезнев спросил:

— А что еще за громкое «золотое» дело вы у себя на Бассейной рожаете?

— Да пока только оперативные разработки. Уточняем…

— Уточнять-то можно. Но почему шесть человек сегодня ночью арестовали? Кто санкцию давал? — настойчиво спросил Селезнев. — Да-да. Не удивляйтесь, я в курсе дела. Почему мне не докладываете?

— Их не арестовали, их просто задержали на день, на два. Уточним и отпустим.

— Как можно так поступать с артельщиками? Они вас привезли на место расследования, накормили, создали все условия для работы, а вы, ничего не объяснив, арестовали людей. Какое золото вы хотите повесить на этих мужиков? Я бы на их месте в ответ на хамское поведение ваших криминалистов поснимал бы с них штаны да на мороз из чужого балка выбросил вместе с радиостанцией. Вы что, опять золотой лихорадкой заболели? Мало вам одного дела по «Соболиной Пади», когда за шлихи пять человек лишили свободы? Мне уже из ЦК звонили о новой вашей инициативе. Я был не в курсе дела, но обещал побеседовать с вами и оценить обстановку.

И тоном, не предвещавшим Шабанову ничего хорошего, добавил:

— Разбирайтесь. И срочно меня проинформируйте.

Распрощавшись с первым секретарем, но уже не так душевно, как при встрече, Шабанов покинул кабинет. Он не стал пользоваться лифтом, а медленно пошел пешком с четвертого этажа, считая покрытые ковровой дорожкой ступени. Вышел к машине, бросил тяжелую кожаную папку на переднее сидение, а сам расположился, почти лежа на боку, на заднем. Водитель «Волги» спросил: «Куда едем, Николай Никандрович?»

— «Домой», — устало бросил прокурор.

9

Ультиматум Романа

Зная, что по возвращении из крайкома Шабанов обязательно поинтересуется «золотым делом», следователь по особо важным поручениям Лукин решил, как подсказывало ему внутреннее чувство, все-таки допросить еще двух задержанных артельщиков, хотя это можно было сделать и завтра утром: вдруг в разговоре проскочит какая-нибудь фраза или намек, о том, кто стрелял или говорил об этом после случившегося. Возможно, и по золоту какая-нибудь зацепочка всплывет. Одним словом, поговорить, а то и покурить с таежниками вместе нужно.

Возможно, за табачком подобреют и разговорятся. Ведь задержанные впервые в этих стенах, и время уже прошло, чтобы они могли одуматься и правильно оценить свое положение.

Зашел старший надзиратель Борис Скорик и, ухмыляясь, обратился к следователю:

— Владимир Сергеевич, знаете, что вытворяет ваш подопечный мордоворот? Вызвал дежурного и потребовал сообщить во все камеры, где содержатся артельщики, чтобы там их никто не смел и пальцем тронуть. Мол, это невинные люди, перепуганные и арестованные милицией посреди ночи. Они не смогут защититься от унижения и издевательств со стороны всякой шпаны. Поэтому, если что случится, то будут иметь дело лично с ним. И для верности свою записку для тюремного начальства передал.

Скорик положил на стол ровно оборванный клочок газеты «Правда» с несколькими строчками и подписью «Николаенко».

— Вот за такие штучки можно и в карцер отправить, — заметил, прочитав послание, Лукин. — Хотя он впервые у нас «гостит» и нам с ним еще работать. А в общем-то оскорбительного здесь ничего нет, угроз тоже. Он просто просит, да в конце еще и заранее благодарит. А это уже твое дело, передашь или нет. Эта бумажка и нам глаза открывает. Вот обрати внимание, какие дружные эти старатели. Один за другого так беспокоится, готов пойти в огонь и в воду за товарища. Это нам с тобой учитывать надо. Не пороть горячку, как у нас порой бывает. Вот и ребята рассказывали, как они друг за друга стеной. Когда Николаенко привезли к нам, он сразу разделся до майки. Говорит: «У вас жара. Дышать нечем». А мы в форме сидим, и нам здесь холодно. Помещение старое, всеми ветрами продувается.

Лукин посмотрел на часы:

— А что касается его просьбы, присматривай, чтобы зря не обидели артельщиков, а то шума на всю тюрьму будет. Ну вот и время рабочее закончилось. А то я хотел этих двоих допросить. Но уже поздно. Ну пока. До завтра.

10

Заботы Селезнева и Шабанова

Прокурор ушел, а Селезнев, все еще сидя за приставным столиком, прокручивал в голове разговор с прокурором. Он попросил принести чаю и, растягивая удовольствие, то поднимал чашку, ощущая приятное тепло в руках, то возвращал ее на маленькое зеленое блюдце. В задумчивости перевел взгляд на ряд разноцветных телефонов, стоящих с правой стороны рабочего стола. Ему сейчас хотелось услышать звонок и хоть с кем-нибудь поговорить, чтобы отвлечься или даже на какое-то время забыть о только что закончившемся неприятном разговоре с прокурором. Но телефоны молчали. Молчал и красный телефонный аппарат правительственной связи ВЧ.

Поставив на блюдце чашку с остатками остывшего чая, Дмитрий Вадимович встал и подошел к окну. На улице мело, крупные хлопья снега, мелькавшие при сильном ветре, мешали взгляду остановиться на чем-то конкретном. Секретарь отошел от окна и сел за свой рабочий стол. Взял папку газетных вырезок, тщательно подготовленных и аккуратно подшитых критических выступлений различных газет и журналов, касающихся края. Ему не хотелось их читать, но пальцы сами непроизвольно листали страницу за страницей.

Селезнев много лет проработал вторым секретарем крайкома с Бойцовым. Вот уже второй год, как тот уехал, но его дела напоминают о нем. Это была колоритная фигура. С ним хорошо трудилось. У Виктора Григорьевича был свой, жесткий стиль работы. Все городские и районные секретари ему следовали, порой даже не вносили корректировок. Хотя жизнь иной раз настойчиво требовала их.

В здании крайкома всегда было многолюдно. Все сотрудники отраслевых отделов вместе с секретарями крайкома КПСС, ведающими ими, работали по своему плану, старались подтянуть отстающие участки, ездили в другие регионы за передовым опытом и внедряли его на подведомственных предприятиях и дела шли споро. Ежегодно вводилось более миллиона квадратных метров жилья, запускались новые производственные мощности, бурно развивались оборонная, рыбная, строительная, сельскохозяйственная отрасли. Центральные газеты, радио и телевидение часто сообщали о делах на побережье Тихого океана, край гремел на всю страну. Не зря Бойцов получил Золотую Звезду Героя Соцтруда.

Большой и хлопотный круговорот дел продолжался из года в год. Но вот Бойцова забрали в ЦК, и влияние этой крупной личности постепенно стало ослабевать в крае. Дмитрий Вадимович старался изо всех сил поддержать прежний настрой. Однако с каждым месяцем это давалось все труднее и труднее. Что-то уходило из деятельности системы по всей стране. Казалось бы, демократизация, гласность должны сопровождаться подъемом во всех отраслях. Но былого авторитета партийных комитетов уже не осталось. Люди, и в том числе коммунисты, все громче говорили о недостатках, какая-то расхлябанность и безответственность все чаще брали верх. И Селезневу казалось, что власть сама уходит из его рук. Сотни и тысячи партийных работников бегают, суетятся, выступают с речами, но все дальше и дальше уходят от перекрестка, на котором сходятся тросовые сцепления силы и авторитета. И некому взять большой разводной ключ и подтянуть эти опустившиеся натяжки, что совсем недавно без особого труда делалось достаточно быстро. И неприятный разговор с прокурором — лишнее тому подтверждение. Ничему Шабанова не научила эпопея с артельщиками, опять ввязался в громкое дело. Так и тянет от него карьеризмом. И не остановишь — все на Москву ссылается:

Телеграмма

Шабанову

Останки все собраны и уложены. Собранные материалы доказательной базы безупречны.

Какие будут указания?

Бирюков.

В восемь часов утра Николай Никандрович уже был в кабинете. Он сразу посмотрел на стол, где по традиции лежала свежая информация, накопившаяся за ночь и утро. В центре увидел телеграмму от Бирюкова и маленькую записку от следователя по особо важным делам Лукина. Тот сообщал, что из четырех задержанных артельщиков двое им уже допрошены, а с оставшимися он встретится сегодня до обеда и по окончании доложит о результатах.

С правой стороны стола лежала новая папка, на корочке которой от руки красивым почерком было написано: «Материалы по сбору информации по золоту; начато — 21 декабря». После слова «окончено» стоял пропуск. Николай Никандрович взял эту папку, покрутил в руке, как бы ища место, куда ее положить. Затем, не открывая, сунул в самый нижний ящик правой большой тумбы стола и быстрым движением руки задвинул его на прежнее место. Нажал на светящуюся кнопку внутренней связи. Зашел дежурный. Шабанов протянул ему уже подписанные бумаги.

— Это телеграмма для Бирюкова. Передайте, пусть срочно выезжает. Сейчас для всех меня нет. Все телефонные звонки, кроме крайкомовских, переадресовывайте помощникам.

Дежурный кивнул головой и вышел в приемную, плотно закрыв за собой дверь. Шабанов был сильно огорчен вчерашним неприятным разговором с первым секретарем и ночь спал плохо. Он даже принял две красные таблетки какого-то снотворного, а крепко заснуть так и не смог. Да разве можно после такого напряженного разговора так быстро успокоиться?! Конечно, нет.

«До персональной пенсии осталось меньше двух лет, — думал Николай Никандрович, — и вот на тебе, как говорится, на закуску. Не думал, не гадал, что такой удар получу от крайкома. А ведь разговор начинался мирно. Я больше слушал, а Селезнев говорил. Я все ждал, когда он закончит, чтобы доложить имеющуюся информацию о навалившемся «золотом» деле. Прерывать-то неудобно, как-никак первое лицо края. Беседа подходила к концу, как он неожиданно, тихим голосом задал вопрос об этом чертовом «овощном» деле. Увы, я дал маху, последней информацией не владел, а надо было.

Конечно, Селезнев прав, — давал оценку вчерашнему разговору Шабанов. — Народ недоволен: город без овощей и фруктов почти на месяц остался. Но закон превыше всего. И я убежден, что это правильно. Я считал, что арест овощевиков с пониманием будет воспринят городским активом и мы сможем быстро провести следственные мероприятия, а затем передать дела в суд. Однако на практике все пошло по-другому, расследование по различным причинам затянулось. Сейчас нужны конкретные меры: или дела в суд передавать в том виде, в каком они есть, или всю эту овощную братию по домам отпускать. В течение трех дней мне нужно со всем этим разобраться.

Сложно и дело по золоту. Очень сожалею, что не смог обстоятельно рассказать про это расследование. Как мне теперь информировать Генеральную прокуратуру, что я их поручение выполнил и ознакомил руководство края с мерами, которые необходимо предпринять по усилению контроля за сохранностью в местах добычи золота?

Из-за плохого финансирования, недостатка тяжелой техники и горюче-смазочных материалов старательское дело в стране дало трещину. В ряде регионов артельщики бунтуют и разбегаются, порой прихватывая добытое золото. Этим пользуются разного рода преступники, с помощью оружия захватывая таежные участки. Они растаскивают технику, а иногда и безжалостно расстреливают людей, забирая золото. И нам нужно быть все время начеку, чтобы наши горные участки не постигла та же участь».

11

«Задушевные беседы»

Группа во главе с зареченским прокурором задерживалась на оконечности Лесной косы. Все дела закончены, и можно ехать домой. Но Бирюков ждет ответа от большого начальства, а оно почему-то не дает согласия.

Все кости, застрявшие в ветвях дерева, люди Бирюкова сняли. Стали снег разгребать, чтобы в земле поглубже покопаться с помощью Валентина Полякова и Виктора Козлова. Но почва настолько промерзла, что топоры и монтировки просто отскакивали. Видимо, как шли осенние дожди, так вместе с травой все и заледенело, стало как бетон с железной проволокой: не хватает сил пробить лунку, а потом расшевелить и взломать этот панцирь снизу. Тем более площадь, где, возможно, лежат прочие останки человека, обширная. В двух местах вспотевшие мужики явно увидели вмерзшие ребра. Пробовали паяльной лампой — плавится, но до конца не тает. Михаил Михайлович тоже считал, что нужно было, как и давал команду начальник участка, деревья спилить, а на их месте палатку с печкой поставить. Подождали бы, пока лед не подтает и земля не потеплеет. Сейчас он жалеет, что сразу не согласился на это.

Все найденное криминалисты сложили в черный целлофановый мешок, предварительно пронумеровав и наклеив бирки. За остальным, мол, по весне приедем.

Конечно, ехать на такое расстояние, да не сделать то, за чем ехали: Что это за отношение: зафиксировали — человек погиб, ружье забрали, а половину костей оставили? А что я начальнику участка скажу? Зачем палатку и печку брали? Я все-таки бригадир, и меня от моих обязанностей пока никто не освобождал. А как мужикам в глаза глядеть? Я ведь не один ездил, нас здесь шестеро было. Все видели, сколько еще в земле осталось…

А районный прокурор все пишет какие-то бумаги. Вид у него уставший. Не таежный он человек: день-два покрутился на ветре да на морозе — и уже сдавать стал. А когда с вертолета со свертками выходил, геройски выглядел. Нет бы сесть в балок со своими следователями, так он по-молодецки, быстро в кабину ко мне забрался, и у нас такая беседа состоялась, что даже работающий двигатель нам не мешал. А теперь сник. Лежит, устал. Да и разговаривать со мной и Козловым как-то сухо и строго стал. А ведь еда у нас хорошая, и удобства кое-какие есть, хоть и таежные. Кровать у Михаила Михайловича с двумя матрацами, возле печки, — самое теплое место. И когда двухъярусные полати делали, то начальник участка сразу распорядился, чтобы эту кровать оставили для прокурора.

Не могу понять, почему так изменилось к нам отношение Бирюкова и его сотрудников. Конечно, мне как бригадиру надо объясниться с Михаилом Михайловичем. Может, действительно есть основания для такого резкого поворота во взаимоотношениях? Его работники молодые, ведут себя скромно. А что с нами не разговаривают, видимо, такая установка в органах прокуратуры: есть старший по званию и положению, вот он пусть за всех и решает. Как говорится, не лезь поперек батьки в пекло. Вот, например, Петр Петрович Гребешков. Мы больше с ним дело имеем. Иной раз ему что-то говоришь, а он грустно смотрит и молчит. Или отмахнется и заметит: «Потом разберемся». А то и вовсе отвернется, давая понять, что беседа неуместна и ему это не нравится.

Пока работники прокуратуры были при деле — фотографировали, копались в снегу, собирали останки обнаруженного человека — они как-то бодрее были. А сейчас, когда отсняты сотни метров пленки и бумаги все оформлены — работы нет, мужики какие-то смурные стали. А в балке долго без дела и разговоров не просидишь. Или в сон начнет клонить, или на воздух захочется выйти. Но и на морозе долго не продержишься. А тут и начальник рядом сидит. Ведь это тоже влияет на человека: как-то сковывает и делает его молчаливым. Хотя и Михаилу Михайловичу нелегко два дня мозолить глаза подчиненным. Порой сказал бы что-нибудь, да народу много. А общего разговора не получается — мы мешаем. Понять можно, обид нет.

Опять идет снег. И опять ветер гонит поземку то в одну, то в другую сторону и треплет верхушки деревьев, раскачивая их, как маятники. Мелкий колючий кустарник, как проволока, торчит из-под сугробов, и никакой ветер не может прижать его к земле…».

Бирюков встал и позвал Полякова, предлагая выйти для разговора. Он вперед, Валентин — за ним в дверь балка. Прокурор произнес:

— Вот тебе ключи. Заводи двигатель да кабину прогрей. Потом мы с тобой там с часок посидим. Надо кое-какие вопросы обсудить да бумаги составить.

«Минут через пятнадцать Михаил Михайлович ко мне в кабину забрался, — рассказывал много позднее будьдозерист своим товарищам. — А там еще холодно, и паяльная лампа на всю мощь работает.

— Ну ладно, хватит, — говорит прокурор, — вырубай лампу. А движок пусть работает, он нам не помешает. — Открыл папку, а там лист бумаги с записанными вопросами лежит.

— Ты только давай ответы поконкретней и ясней, — посоветовал он.

Как оказалось позже, нужно протокол писать, а мне в папке на каждом листе расписаться.

— Нет-нет, это не допрос, — успокоил прокурор. — Это просто наши с тобой рассуждения. Только они должны быть как следует оформлены, и я их с собой заберу. Во-первых, мне бы хотелось знать: когда вы ездили вместе с горным мастером, он, кроме как в первый раз, отдельно от вас, подходил к тем деревьям?

Я стал подробно рассказывать:

— Когда мы первый раз заехали и все это увидели, Савченко, конечно, расстроился. Хоть он и таежный волк, но смотреть на человеческие останки — дело не из приятных. А еще погода испортилась, начался буран, и все вокруг потемнело. Вы видите, какое здесь место. Сейчас потише. А тогда дул порывистый ветер со снегом, видимость была не более пяти метров. Ему нужно было время, чтобы сориентироваться. Что делать? Он, видимо, со злости взял топор, подошел опять к тем ясеням, постоял, подумал. Потом зашел за большой валун в затишье, нарисовал на снегу сучком маршрут нашего движения и подозвал меня. Я сказал, что на север ехать нельзя. Но он не решался со мной согласиться, боялся уронить свой авторитет. Хотя буранами его не запугаешь. Но, поняв, что заблудился, он как бы сник. К тому же мы уже третьи сутки по перевалам да крутякам колесили. И можете представить, как все устали. Было необходимо новое решение. Я был убежден, что на север в темноте по обрывам ехать нельзя, и настаивал на южном маршруте. Чтобы успокоиться, Василий Николаевич сел в кабину к Роману, а я поехал один. Перед отъездом Василий Николаевич дал команду перекрыть проезд на Лесную косу сваленным сухостоем. А когда мы ехали второй раз, он находился со мной в кабине. Мы проехали мимо этого места без остановки. Наш первый след, конечно, замело. И больше разговора о Лесной косе не было.

Я уважал горного мастера и потому попросил прокурора:

— Вы на него слишком не наседайте. Он мужик хороший. Немного несдержан, но это ничего. А как специалист, сами знаете, очень грамотный. Институт закончил, горное дело хорошо знает, где лежит золотишко — нюхом чует. Бросьте его в любом месте тайги — он по ключам да распадкам дорогу домой все равно найдет.

Михаил Михайлович поерзал, полез в целлофановый пакет, и через прозрачную пленку я увидел в белой вате три гильзы. Бирюков сказал:

— А сейчас сходи в балок, возьми у ребят свой карабин с патронами и возвращайся. Иди, я тебя жду.

Сбегал я в балок, сказал Гребешкову, что прокурор велел мне взять карабин и патроны.

— Да-да, я в курсе. Забирай.

Я полез под кровать, где в самом углу лежал мой карабин без затвора. Пока я лазил, Петр Петрович затвор приготовил и мне дает. Я даже не успел к нему обратиться. Прокурор вылез из кабины и ждет меня.

— А теперь будем стрелять, и я посмотрю, как стреляная гильза в снег ляжет. Сделай по этому сухостою три выстрела.

Я давно не стрелял из своего оружия. Проверил ствол. Вроде все нормально. Прицелился и пальнул три раза. Раскаты по тайге пошли, будто пушка боевыми стреляла.

— Пускай в снежке остынут, — сказал Михаил Михайлович, имея в виду гильзы. — А ты пока покури на свежем воздухе.

Не успел я докурить сигарету, как он гильзы собрал и в целлофановый мешочек сложил. Они в снегу полежали и сразу ледяными стали.

— Ну что, можно с определенной вероятностью считать, — сказал Бирюков, — что это ваши боеприпасы были. Очень похожи. А Николаенко не мог после вас заехать и стрельбу здесь устроить?

— А зачем ему стрелять? Да и он все время рядом с нами был. Роман — мужик спокойный, мирный, как говорится, лесного жука не обидит. Хотя на вид, да и на самом деле, здоровенный парень, настоящий богатырь. Надежный, с ним можно в разведку идти.

Михаил Михайлович что-то записал, положив листок прямо на папку. Ему удобно, как будто за столом в кабинете. Опять полез, только в другой, черный целлофановый мешочек. Что-то из него вытащил и протягивает:

— А ну посмотри внимательней…

И ничего не объясняет. А я такого сроду не видел. Светло-зеленая посудина, из чего — не знаю, с узким горлышком. А посередине ее полоса черного нагара, похожая на старую ржавчину.

— А ведь ее кто-то из ваших ребят разбил, — объяснил Михаил Михайлович. — Мы ее еще в первый день, как приехали, нашли. Я вас в это время пристреливать ружье отправил. Мы ее части из снега вытащили, очистили, просушили и наши ребята ее собрали. Она фарфоровая. Видишь, как новая смотрится. А это трещина старая, но она так аккуратно ее опоясала, будто так и должно быть.

— Удивительно, я от наших и разговоров никаких не слышал. Если бы что знали, обязательно сказали. А потом странно: откуда она в этом лесу взялась? И как вы ее нашли на земле? Ведь такой крепкий наст. Если бы эта емкость под ним была, ее даже зубами оттуда не выгрызешь. Единственное, если разогревать керосинкой. Дайте-ка понюхаю. Да нет, ни бензином, ни керосином не пахнет.

— А она неглубоко под снегом лежала: сантиметров двадцать, ну, может, чуть больше. Наш самый молодой криминалист ветки из снега доставал, чтобы дорогу к деревьям расчистить, потянул — и большой осколок на поверхности оказался. А потом мы уже внимательно инструментами все остатки повытаскивали.

Я покачал головой, закурил сигарету и высказал свои сомнения:

— И как такая нежная вещь в таком месте оказалась? Нет, я не верю, что вы ее здесь нашли.

Чтобы доказать свою правоту, Михаил Михайлович, сказал:

— Ладно. Пошли, я тебе покажу, где она лежала.

Мы вылезли из кабины. Прокурор держал двумя руками впереди себя пакет с посудиной. Да так осторожно, будто это сокровище какое или крест в церкви перед крещением. Пришли на место. Оказывается, когда они осколки вынимали, то лунку специально оставили. Мы присели и стали ее осматривать. И тут что-то заблестело и защелкало. Это его ребята нас сфотографировали. «Ну все, попал, — пронеслось в голове, — теперь не открестишься. Да нет, штука-то в руках у Михаила Михайловича. Я здесь только как свидетель присутствую». Прокурорские подошли к нам, улыбаются. Признались, что они меня фотографировали и тогда, когда я три выстрела делал.

— Вот теперь, Валентин Степанович, все следственные мероприятия уже закончились. А карточку можем на память отдать. Только пусть немного просохнет.

Я подумал, что его парни нормальными ребятами оказались. Только не бреются третьи сутки. К концу следствия даже повеселели, смеяться стали. Была бы бутылка водки, пусть даже последняя, не пожалел бы на стол выставить, как раз кстати.

Когда вернулись в балок, Михаил Михайлович сел за стол, что-то написал и опять затеял разговор о находке.

— Валентин Степанович, а вы не догадываетесь, что было в этом сосуде?

— Ну, наверное, жидкость какая-нибудь была. А может, спиртное кто-то наливал. Горлышко как у бутылки водочной, только немножко побольше.

— Плохая из вас гадалка, Валентин Степанович. Внутри емкости золото было.

— Ну и куда же оно сплыло?

Бирюков поморщился и покачал головой.

— Оно не сплыло. Его кто-то забрал. А кто и куда — мы не знаем. Искать будем. Мы ведь тоже не были готовы к такому «подарку».

Ну а коль он подвернулся, отказаться от него мы не можем. Такая у нас служба. А хочешь, я тебе по дружбе золото покажу, которое примерзло к стенкам сосуда, а мы его отчистили?

Он полез в пакет и достал боковую часть емкости.

— Смотри, что здесь.

И Михаил Михайлович вынул из кармана увеличительное стекло.

— Глянь, как оно сверкает. Вроде и солнце не светит, а оно прямо желтым огнем горит. Мы как все собрали, почистили, так пятьдесят семь граммов золота наскребли. Только эту часть не трогали, она как есть следствию потребуется. На ней отпечатки пальцев. Видишь, я ее только за края держу, чтобы ничего не испортить. Мы все равно найдем, в чьих руках эта штука побывала и в чей карман золотишко высыпано. Расчет-то какой был: забрать содержимое, разбить емкость и в снег покидать. Он все скроет. А тут наши ребята неожиданно наткнулись.

Давай откровенно, Валентин Степанович. Вы ведь координаты никому не давали. Поэтому, только между нами, я подозреваю Романа. Хотя есть основания обстоятельно поговорить и с горным мастером. Но на него меньше улик. Поначалу и на тебя серьезное подозрение падало, но потом оно развеялось. Я убедился, что у тебя не было возможности уединиться в этом участке леса. Нас, как и тебя, мучает вопрос: как эта емкость на снегу оказалась? И почему, когда вы были здесь, ее не увидели? Ну, мы с этим по ходу следствия разберемся. Круг замкнулся. Улики есть.

Михаил Михайлович показал на свертки и на ружье, завернутое в целлофан.

— Мы его разрядили через ствольное отверстие, так как все заржавело, особенно в затворных замках. До сих пор со взведенным курком. А теперь у меня к тебе еще просьба будет. Давай внимательно топоры осмотрим. Ведь им Василий Николаевич засечку на стволе делал.

Мы отошли от кабины трактора и подошли к балку, где в загородке на санях лежали несколько топоров.

— Каким Савченко пользовался — трудно сказать. Давай примерять будем, — предложил Михаил Михайлович. Он взял три топора и понес к дереву, где вчера была обнаружена даже не засечка, а так, просто отметина от удара.

— Так ты говоришь, он взял топор, чтобы злость свою на погоду выплеснуть. Ну что ж, такое бывает, когда человеку нужно куда-то свою негативную энергию деть, что-то конкретное сделать: или стекляшки с шумом и силой побить, или по дереву так шарахнуть, что потом и топора самому не вытащить. — А дай-ка вот этот колун, с длинной ручкой. — Им так хорошо чурбаки на дровишки разваливать, особенно ясеневые. Здесь их швырком называют. Да, явно удар колуном больше подходит. Посмотрите, какая вмятина. А вот эта ямка — след Василия Николаевича. Он своими валенками, видите, как все здесь утрамбовал. Потом ее снежок сантиметров на сорок сверху засыпал. Но мы все равно нашли, здесь и отметка стоит.

Я закурил и подвинулся поближе к прокурору:

— Извините, Михаил Михайлович, но вы не правы, частенько называя всех нас золотарями. Я бульдозерист, машиной занимаюсь. Я в первый раз золото увидел в ваших руках, когда вы мне осколок сосуда показали. Да, есть люди, которые его ежедневно в руках держат. А другие — только строят, третьи — обеды готовят. А называют всех нас одним словом — «золотарь». Как будто все мы непосредственно с ним сталкиваемся. Это совсем не так.

Моя мать, она живет на Алтае, в деревушке на берегу Чистюньки, это приток горной реки Алей, когда я уезжал на заработки, наказывала: «Сынок, никогда не смотри на золото, обходи его десятой дорогой, и не вздумай поднять его, если оно валяется на твоем пути. Пусть твоя душа будет свободна от этого сатанинского желтого железа». Вот, Михаил Михайлович, она как в воду глядела. Приезжаю в артель, берут меня бульдозеристом. Получаю рабочую робу, приказ на руки «убыть на такой-то горный участок:». Автобус в 16 отходит. И тут начальник отдела кадров, как заместитель председателя, говорит: «Зайдите на техминимум».

Захожу. С ним в кабинете заместитель председателя по сохранности сидит, в чине полковника милиции. И начинается техминимум. Он у нас в артели около часа длится. И разговор примерно такой, как моя старенькая мама говорила, только поконкретнее, с выводами по каждому вопросу. Инструктируют меня, что рядом с золотом находиться нельзя, что ближе чем на сто метров без поручения к промывочному прибору не подходить. Обходить сотой дорогой, когда идет съем золота, и даже не смотреть в ту сторону. Не следует без надобности находиться в месте, где стоит помещение по доводке золота. Не участвовать в разговорах насчет золота, а если кто что-то подозрительное говорит, то сообщать начальнику участка, тот обязательно примет меры. В случае находки самородка в руки его не брать, а сразу доложить начальнику участка, где и как лежит. Желательно привлечь свидетелей. Руководство потом акт составит, в котором укажут: где лежало золото, кто его нашел, почему находился в том месте. Тот, кто отправил с поручением, тоже объяснительную напишет. Одним словом, массу бумаги придется исписать. А потом еще ждать, чем это закончится. Могут даже проблемы возникнуть, обвинения. Мол, это золото взято чуть ли не из кассы, где оно накапливается для отправки. Получается, мать правильно говорила. Другими словами, не так грамотно, но все равно домашний инструктаж в точку попал.

А потом выдают оружие. Не для стрельбы, а скорее для того, чтобы все знали — золото на участке охраняется. И тебе пистолет на поясе придает уверенности, даже как-то успокаивает. К тому же понимаешь, что тебе оказано доверие. Это, мне кажется, даже как-то возвышает человека.

— А дальше что, берут подписку о неразглашении тайны? — запальчиво спросил Михаил Михайлович. — Как сорок лет назад? Если так, то это незаконно, и я немедленно напишу представление на руководство артели.

— Нет-нет, — мотаю я головой. — Подписки никакой не берут. А инструктаж действительно толковый. Если и были какие шальные мысли о золоте, то сразу из головы выкинешь. Особенно я запомнил слова, сказанные в самом конце беседы: «Знайте, Валентин Степанович, за вами на участке везде будут наблюдать. Вы этого не заметите. Да и не нужно. Делайте спокойно свое дело. Но если окажетесь в запрещенном месте, сразу будет записана ваша фамилия, когда и в какое время вы там были. А это уже ненужные подозрения. Сами понимаете, лучше этого не делать. И запомните: мы работаем в артели, а золото добываем государственное. А государство принимает различные меры для обеспечения сохранности золота. И есть люди, которые их проводят. Они работают рядом, дружат с вами, в одном балке отдыхают, запчастями обмениваются, в столовую вместе ходят. А кроме этого, все замечают и запоминают. И когда приезжает ответственный офицер из краевого управления милиции, они с ним тайно встречаются и делятся информацией: кто под подозрение попал, за кем внимательней последить надо. Зачитывают устный список тех, кто в помещение доводочной заходил, кто около промприбора без дела околачивался, особенно по темноте, и так далее».

Я и теперь считаю, что не напрасно эти два человека такой длинный инструктаж проводили. Сколько в артели работаю, а все этот разговор забыть не могу. Так целенаправленно и умело вложили в голову необходимую информацию. А потом дали мне на подпись инструктаж по технике безопасности. Я расписался, и они свои подписи поставили. Затем положили этот листок в отсек картотеки, где хранится моя трудовая книжка.

Честно говоря, мне, как человеку с Алтая, очень хотелось увидеть то золото, которое мы из песка и камня вымываем. Приехать бы в отпуск и мужикам рассказать, что я своими глазами видел. А еще интересней посмотреть, как его до трех девяток доводят. Говорят, там какая-то газовая сковородка как плавильная печка. Она плавит все, чего не должно быть в металле. Потом серной кислотой и ртутью поливают, и золото в жидкость превращается. А могут и в порошок измельчить. Хочется и детям, и внукам потом рассказать, что видел, как золото чистку проходит.

Вот так по своей любознательности можно и в особый список, а то и под сокращение штатов попасть. Я как-то один на один, шутя, говорю начальнику участка: «Я почти три года проработал, а золота в глаза не видел. Приеду в отпуск, опять говорить буду, что на Дальнем Востоке на лесоповале работаю. Не дай Бог узнают, что в артели, вопросами замучат. А то и вовсе, как часто бывает, подумают: раз золото копает — значит, денег куры не клюют. Начнут в огороде заначку искать — всю картошку перелопатят». А он мне отвечает: «Подожди. Вот с делами разделаемся, начнем новый забор ставить. Я тебя направлю на участок вокруг доводочной. И, возможно, доводчики, они мужики хорошие, разрешат тебе одним глазком взглянуть. А просто так идти туда нельзя, сам знаешь».

Вдруг к бульдозеру подбежал молодой криминалист и стал чем-то железным бить по кабине:

— Михаил Михайлович, срочно к рации. Самый главный вызывает.

Прокурор встрепенулся, подскочил и стал вылезать из бульдозера вперед ногами. Я оперся о гусеницу, спрыгнул на землю, обошел бульдозер и подал ему руку. Вижу, мужик растерялся, не знает, куда ногу поставить. Сразу видно, кабинетный человек. Даже из машины по-мужски вылезть не может.

Я не пошел с ним к радиостанции. Издали наблюдал, как он разговаривает и левой рукой жестикулирует. Рядом помощники стояли, что-то обсуждали. Как он разговор закончил, ко мне опять его криминалист прибежал и говорит: «Вас шеф хочет видеть».

Собрались в балке. Михаил Михайлович объявил:

— Командировка закончилась. Через три часа будет вертолет. Валентин Степанович, мы за это время успеем спуститься к тому месту, где вертолет садился?

— Конечно. То мы в гору поднимались, а теперь спускаться будем. Это быстро.

Все сразу засобирались. Даже собаки оживились. Видно, поняли, что домой едут, прямо на проходе расположились, чтобы их впопыхах не забыли. Жаль, что поздно с прокурором общий язык нашли. А то мы бы вместе по тайге походили, я б его по кабаньему или по козлиному следу поводил. Ну что ж, опасения прокурора тоже под собой почву имеют. Время заканчивается. Пора домой возвращаться. Виктор Козлов уже опознавательный щит с красным крестом на крышу балка пристроил. Мотор у меня уже прогрет, как говорится, под парами. Все мужики вышли из балка еще раз осмотреться: нет ли чего, что нужно забрать в город.

— Стало быть, опять вместе ехать будем, — сказал прокурор.

— Конечно, — говорю. — Куда я без вас, Михаил Михайлович. Мы уже породнились. И на фотографиях рядом. Скажу жене, что рядышком с прокурором в лесу фотографировался, — не поверит. Хотя на фото вид у нас веселый, как будто на пикнике. Только вот топоры в руках всю картину портят. Смахивает на то, что выпили в лесу и дрова колоть стали, чтобы кровь разогнать да погреться перед третьей.

Мы с Михаилом Михайловичем еще раз прошли по тропе, огороженной лентами. Лунки посмотрели. Жаль, что в земле, на виду остались вмерзшие кости. Но ничего, решили: весной вернемся, все заберем. Михаил Михайлович сожалел, что останки нижней части тела не взяли. Вроде и возможность такая была, и время позволяло. Но этот проклятый сосуд со следами золота добавил криминалистам работы. Хотя для опознания человека собранных костей и так достаточно.

— Ну что, поехали?

Михаил Михайлович вышел с ружьем из балка и сделал три выстрела в воздух. Потом отдал ружье криминалистам. С сопением залез на гусеницу, сел в кабину и положил папку на колени.

— Слава Богу, живыми и здоровыми с этой дикой местности выбираемся, — удовлетворенно произнес прокурор.

— Жаль, не пришлось вам поохотиться здесь по первому снегу. И кабанчик, и коза здесь не пуганы. Конечно, на вершине, где мы лагерь разбили, находиться долго невозможно. Уж больно сильные ветра с морозом. Окружающая природа тоже глаз не радует. А стук дятлов так вообще тоску навевает. И без того невозможно слушать, как старое дерево скрипит и по-детски плачет, так еще барабанная канонада с вершин бьет да кучи опилок сверху сыплются. А то и засохший сук или обрубок ствола свалится, и тогда стоявшее не один десяток лет величавое дерево с богатой кроной постепенно превратится в трухлявый пень да кучу опилок. И морозный ветер вперемешку с поземкой разнесет их по снежному покрову. Так и закончится жизнь большого дерева, лишь мощный корень останется гнить в земле. Зато свободнее станет молодому подгону. Вскоре он окрепнет, потому что ничто больше не будет ему мешать своими корявыми ветками, а наоборот, своей гибелью даст простор для развития нового мощного дерева.

А вот в низине, где и потише, и трава летом стоит в рост человека до самых холодов, и зверь водится — ведь пища, вода рядом, ручьи такие быстрые, что вода не успевает замерзнуть, — можно пройтись, да еще с лайкой и с ружьем наизготовку. В любой момент кабан из осоки может выскочить или куропатка с перепугу начнет метаться вокруг болотных кочек. Даже на крыло подняться не хочет. Она в это время как раз в теле, с жирком и даже кость помягче. А можно и покрупнее зверя здесь на тропах подкараулить.

— Вот-вот, Валентин Степанович, смотри — тропа из норы. Идет вниз, в распадок, где сухая и желтая, но все же трава стоит. Хотя снег самые вкусные нижние побеги спрятал. Как будто скупится животным отдать. Но ничего подобного, он просто прикрыл травы и бережет их к весне. Чтобы ветром хрупкие росточки не унесло.

Разгорячился Михаил Михайлович. Я почувствовал, как в нем охотничья жилка зашевелилась. Аж на сиденье заерзал. Тогда я ему сказал:

— А ведь была возможность и с ружьем походить, и собакам волю дать. Но какая-то стекляшка все испортила.

— Что поделаешь, — ответил Михаил Михайлович, — ведь по делу ехали. Думали, оно простое, как вы в телеграмме написали. А оно-то сложнее оказалось. Такое в нашей работе бывает. А ружье пусть до весны полежит. Может, тогда на перелет уток поедем. Это поближе, болот-то кругом много.

— Я, — говорю, — вам хотел таежный секрет показать. Все его забыть никак не могу. Это недалеко, километров пять. Вон в этих пологих сопках. Нужно переехать Филаретовский ключ. Видите, каким он глубоким каньоном все опоясывает. Здесь он в силе. Воды у него много и преград нет. Смотрите, какие крупные камни по берегам раскатывает. Надо искать его разлив. Он там вширь разливается и силы свои теряет. Вот мы такой разлив нашли километрах в пятнадцати вниз по ключу. И что вы думаете? Едем. Сплошной, как щетина, кустарник вперемешку с крупными деревьями, всю видимость закрыл. И вдруг мой бульдозер падает вниз. До сих пор от того удара печенка побаливает. Не успел рычагами двинуть, он опять в эти погреба попадает. И так я «нырял» три раза. За мной трактор Романа с балком шандарахнулся так, что его совсем не было видно. В балке начался пожар. Хорошо вода была под рукой — все потушили.

Уже темнело, и мы торопились. От усталости прямо с ног валились. Остановились в очень красивом месте — в липовой роще. И уже позже, пробив дорогу на новый участок, мы окружным путем заехали на эти ямы. Я очень хотел вам их показать. Ведь на самом деле это — подземные казармы, человек на двести, а то и больше. Мы там все облазили. Они выкопаны под большими деревьями. Корни этих деревьев вперемешку с землей служат крышей. Внизу сделаны земляные полати с деревянными ограждениями. Есть столовая, тир. В общем, похоже на воинскую часть, только под землей. Все помещения между собой узкой траншеей связаны, тоже с деревянными укреплениями. И что удивительно, не использовано ни одного гвоздя. Для крепости все лыковым ивняком перевязано, поэтому до сих пор держится. Как будто черные железные скобы накрепко обхватили концы деревьев, особенно по углам. Мы патронов пустых набрали, японский ножичек нашли. Я цепь обнаружил. Хотя все очень заржавело, но видно, из чего изготовлено. Может, это тюрьма была, когда японцев пленных было столько, что девать некуда? Вот я и хотел вам показать, чтобы вы свое мнение высказали. А вдруг там бандиты какие собирались? Правда, свежих следов пребывания людей нет. Видно, когда-то давно это место использовали, да потом бросили, возможно, другое нашли. Мне это кажется очень подозрительным. Может, эти люди за клюквой приходили? Наш новый участок находится на тех заболоченных землях, где ее хоть косой коси. Роман в прошлый раз буксанул, а из-под снега — клюква как свежая, за гусеницы цепляется и от железа красно-бордовой становится.

— Ну а золото-то там есть? — спросил Михаил Михайлович.

— Не зря хоть на такие расстояния гоняете?

— Да, говорят, есть. И наш горный мастер, с которым мы первый раз дорогу били, подтверждает, что приметы на золото там ярко выражены.

— Как это понимать?

— Вот так и понимай. Есть люди, которые приезжают в лес и по распадкам, особенно по ключам, ходят с целью найти месторождения. Походит, походит такой человек и говорит:

«Вот в этом месте есть, а здесь копай — не копай — ни грамма не возьмешь». И на проверку так и оказывается. А то скажет:

«Вот здесь копаем шурф, три-четыре метра глубиной, должно золотить». Копанут — да, золотит. А потом уже все остальное вокруг разворачивается. А бывает, по деревьям, растущим рядом, определяют. Говорят, что тополь, тис — хранители драгоценных металлов и камней и около них надо поиск вести. У нас на горном участке «Каменушка», по лесной дороге на перевал, справа при спуске три огромных тиса стоят. Так на коре их живого места нет, все в метках. Даже деревянные пробки сантиметров по десять заколачивают и смотрят: если сок пойдет, закапает — дела плохи, а если вживется в ствол и ее затянет молодая кора — значит все будет хорошо. На Троицу к тисам за сорок километров селяне приезжают. В удобном месте скатерти расстелят и под раскидистыми кронакми гуляние устраивают. И гармошки, и гитары — все с собой берут. А в тени у них клетка с птицами ставится, и в ней порой до тридцати голубей сидят. Говорят, в разгар веселья их выпускать надо. И если, когда приедешь домой, твой меченый голубок повернется к тебе грудкой и сделает несколько оборотов с воркованием, в твоем дворе достаток будет и в армию сыновей не заберут. Впрочем, на Дальнем Востоке не часто тис в лесу встретишь…

— И что же, намыли под тисом?

— Да мы там два сезона проработали. Шесть бульдозеров у нас было. Считай по десять килограммов золота на бульдозер за сезон. Это артельная норма на техническую единицу. А в целом на этом рассыпном месторождении мы добыли сто тридцать килограммов. Хотя это не лучший показатель, но участок себя оправдал и на зарплату деньги дал. Мы тогда тысяч по тринадцать за сезон получили — это нормально…

Вот и резкий спуск с наклоном на правую сторону, прямо в каньон может затащить. Вот ехать по серпантину — одно удовольствие, а сейчас в оба смотреть надо.

Михаил Михайлович на спуске аж с сиденья встал, и свертки его попадали. Он пытался их поймать на лету, а я ему спокойно сказал:

— Вы сами-то держитесь, а бумаги никуда не денутся. Ведь мы в таком наклоне, что сиденья кабины выше нас находятся.

Конечно, кто впервые, тот не совсем хорошо и безопасно себя чувствует. Все время кажется, что бульдозер через радиатор перевернется. Да еще балок бьет по сцепке. И тоже своим весом пытается опрокинуть заднюю часть. Поэтому в ответ, чтобы как-то осадить балок, все тормоза в дело пускаешь. Как будто остановку бульдозеру делаешь, а потом опять идешь с балком в натяге. А где и юзом метров десять, с сомкнутыми мертвыми гусеницами как на коньках едешь. Здесь главное не дать машине свободу в разгоне, а держать ее, как бы все время узду затягивая. И нормальный спуск будет обеспечен.

Стали медленно в ровную длинную террасу въезжать. На душе полегче стало. И пот со лба вытереть можно, и боковую форточку открыть, морозным воздухом подышать. Эта терраса, шириной метров пятнадцать, тянется на много километров. Она сопровождает Филаретовский ключ, по которому мы в первый раз в пургу двигались и не могли найти ту проушину, где он в разлив идет. Там терраса расширяется, сползая в распадок следующей гряды сопок, и резко уходит вверх, где-то далеко соединяясь с меньшими каньонами других ключей. Все это переходит в болота у подошвы горы Медвежья Лапа с пятью пальцами, между которыми топи да мари, поросшие кустарником и волчьей ягодой.

Мы двигались уже по ровной террасе, правая сторона которой резко обрывалась, и где-то внизу были видны белые пятна небольших разливов замершего Филаретовского ключа, выстроившихся один за другим. Видимость была хорошая, и эта цепочка отчетливо проглядывалась далеко вперед, исчезая где-то в клочках тумана и появляясь вновь. Михаил Михайлович, сидя как раз со стороны обрыва, нехотя вертел головой, и когда его взгляд останавливался на белых замерзших разливах, громадных скалах и валунах, он быстро отворачивал голову и непроизвольно отодвигался от двери, убирая свертки к ногам и как бы освобождая для себя место рядом с рычагами управления.

Я, конечно, понимал его состояние. Чуть правее, и мы — в объятьях пропасти. Я уходил как можно левее, поэтому лопата все чаще стала задевать горную, почти метровой высоты, зазубрину. От ударов лопатой о камень бульдозер содрогался, и это тоже вызывало страх у нашего гостя. После каждого удара я все ждал, что Михаил Михайлович будет кричать и ругаться:

«Останови машину!» — и пытаться через мою дверцу хотя бы на время покинуть теплую кабину бульдозера. И, стоя подальше от пропасти, будет причитать: «Когда это кончится?! Я лучше пешком пойду. С перепугу и сердце подорвать можно. Сколько отсюда километров до вертолетной площадки?».

Но, видимо, заметив, что терраса поворачивает влево и расширяется, он воздержался от упреков и даже вздохнул с облегчением, увереннее поглядывая вправо на часть расширенной заснеженной террасы, уже закрывавшей громадную трещину, так что не было видно ни камней, ни лесных завалов, ни белой нити русла Филаретовского ключа. Когда я почувствовал, что прокурор уже уверенно сидит в кабине и мы приближаемся к совершенно ровному заболоченному месту разлива, то рассказал ему о моем, возможно неудачном, сопоставлении. Оно возникло у меня на самом трудном спуске, который я сравнил с комфортабельной дорогой в тюрьму на прямом пути и очень долгой, тернистой дорогой на свободу — на обратном. Он вначале покачал головой, а потом сказал:

— Если бы все люди так это понимали, то в тюрьмах посвободнее было бы…

Мы подъехали к условной вертолетной площадке. Я еще не успел как следует балок выровнять, как открылась задняя дверь и все мужики на снег спрыгнули. Они радовались и смеялись как дети. А наш охранник, следователь Петр Петрович, вернулся в балок, расчехлил ружье прокурора, достал из вещмешка с десяток патронов и начал палить в воздух из всех стволов, никому не объясняя зачем, но все понимали: скоро будем дома. И пошли тут сыпаться хлопья слежавшегося снега с веток деревьев да эхо отдаваться по лесной чаще. Собаки визгом и лаем приветствовали частую стрельбу и каждый раз подбегали к гильзам, которые веером разлетались и падали в снег.

Все закурили, а Михаил Михайлович присел и стал копаться в большом портфеле и к окончанию стрельбы прямо на снегу расстелил длинное импортное банное полотенце. Затем с лукавой улыбкой выставил на него бутылку шампанского и положил рядом коробку конфет «Птичье молоко». Мы, шутя и смеясь, дождались приглашения хозяина к импровизированному столу. Виктор принес шесть граненых стаканов и большой сверток оранжевых мандаринов и раскатил их по цветному полотенцу. Все подняли стаканы с разлитым Михаилом Михайловичем шампанским и посмотрели на него, и он понял, что нужно сказать маленький полевой тост.

— Дорогие друзья! Командировка закончилась, и мы благополучно возвращаемся домой. И нам радостно после тяжелого спуска оказаться за таким красивым столом и в такой компании. Потому что мы повстречали здесь гостеприимных и добрых людей. Мы пробыли с ними только три дня, и, говоря откровенно, нам тяжело с ними расставаться. Спасибо за доброе и внимательное отношение ко мне и моим товарищам. Добрые пожелания и крепкого здоровья Валентину Степановичу и Виктору Петровичу.

Михаил Михайлович закончил краткую речь, поднял свой стакан повыше, приглашая всех выпить. Закусив мандаринами стопку, народ оживился. Кто-то даже пошел в балок, к выстроенным в ряд портфелям и полиэтиленовым пакетам. Видимо, там была заначка, приготовленная еще дома. Кто сегодня поедет в тайгу без бутылки водки и закуски? Но Михаил Михайлович поднял руку, показывая на время и давая понять, что вот-вот из-за черных сопок и снеговых туч покажется вертолет и продолжение застолья будет неуместным. Мол, мы ведь на службе находимся.

Быстро закончив, мы свернули полотенце. Прокурор подошел ко мне, взял под руку, и мы отошли в сторону площадки, так как там снега было поменьше. Разговор, понятно, шел доверительный — все о тех же наших делах: Вскоре действительно, но только не стороны сопок, а со стороны разлива, показался вертолет. Пилотам, надо полагать, хорошо был виден крест на крыше балка, желтый бульдозер и маленькая, окаймленная черными камнями таежная вертолетная площадка. А около площадки — люди в строгой лесной робе, не похожие ни на лесников, ни на охотников. Для пилотов мы были просто какие-то люди.

Вертолет быстро приземлился, пилоты спустили маленькую лестницу, командир экипажа, взяв под козырек, представился Михаилу Михайловичу. Затем они пожали друг другу руки и попытались о чем-то говорить, но из-за шума пропеллера нам не многое можно было разобрать. Потом все поднялись на борт, только мы с Виктором остались на площадке и долго махали руками улетающему на юг вертолету».

12

Больную душу руками не потрогаешь

Сев в кабину бульдозера, где только что ехал Михаил Михайлович, Валентин и Виктор развернулись и опять поехали по узкой террасе, но уже не обращая внимания ни на черноту каньона, ни на окружающие его скалы, ни на усиливающийся боковой ветер, гнавший поземку по только что взрыхленному снегу. Валентин постепенно уводил машину с террасы и выходил на широкий распадок.

— Хорошие мужики эти криминалисты. Только какие-то пугливые, — сказал Виктор. — Я считал, что они должны быть очень смелыми и решительными. А здесь они себя по-другому вели.

Валентин поддакнул и ответил:

— Знаешь, окажись ты в такой глухомани, да с незнакомыми таежниками, неизвестно, как бы себя чувствовал. Как говорил Михаил Михайлович, всякое можно подумать. А слава о нас среди людей нехорошая ходит. Как будто мы все бывшие уголовники, не один срок в тюрьмах отсидели, а некоторые и вовсе беглые преступники, по лесам да по сопкам скрываются, только и смотрят, где бы золото копануть. А сейчас вообще выходит, что наша бригада оказалась замешанной в дело о неизвестном золоте. Вон с какой дотошностью о Савченко расспрашивают, устанавливают каждый его шаг. И про Романа допытываются. Похоже, Ивлева и Куприна тоже трясти будут. Не знаю, как еще руководство на эту историю посмотрит. О каком доверии к нам можно говорить, когда тебя на допросы таскают, и не о чем-нибудь спрашивают, а о ворованном золоте конкретно. Столько проработал, а такого неприятного случая не помню. Да и самому сейчас неприятно с мужиками на участке встречаться, ведь всякие разговоры пойдут. И руководство, чего хорошего, подумает-подумает да и разгонит бригаду, а нас разбросают по вспомогательным работам. А кому хочется с трактора в свинарник идти или коров доить.

Виктор рукавицей ткнул в бок Валентина:

— Давай перед затяжным подъемом остановку сделаем, я балок проверю, ведь если дверь откроется, то можно без задней стенки балка приехать, а то дверь-то из дуба, кованная толстым железом, и своей силой на подъеме беды может наделать.

Остановились. Козлов к прицепу побежал, все там обсмотрел. Каким-то железом по скобе несколько раз ударил и опять в кабину залез.

— Ну теперь нам торопиться не надо, нас на косе никто не ждет, только пила да две канистры с горючим в сугробе закопаны, мимо бы не проскочить, а то в балке уже бензинчиком не пахнет, а мы по его запаху соскучились. Надо все забрать, пусть в помещении лежит. Так надежнее.

…Остановились на том же месте, где три дня простояли с официальными гостями, и мужики даже как-то удивились тому, что наконец-то остались вдвоем. Совсем по-другому себя чувствуешь. Даже поговорить можешь, не стесняясь чужих людей.

— Ну, Виктор, вытаскивай пилу из-под снега, дровишек заготовим, а то ведь этот Сачков и на территорию пилорамы не пустит, — скомандовал Поляков, хорошо знавший нрав заведующего строительным двором. Тот вечно требовал от возвратившихся из тайги сухих дровишек.

Валентин чувствовал какое-то облегчение после напряженных дней. Теперь лично для него все в порядке. Всякие прокурорские подозрения сняты: «Езжай домой, — сказал на прощание Михаил Михайлович, — и не думай, очернять тебя не будем, а вот помощью твоей воспользуемся». Но тревога за Савченко и других мужиков не проходила. В голове Полякова крутилась мысль: «А как они собираются получить мою помощь? Может, хотят, чтобы я оговорил товарищей? Нет уж, этого от меня не дождетесь! Да и было ли в этой разбитой посудине золото? А если было, то куда оно исчезло? И кто этот несчастный человек, чьи останки так до конца и не собрали прокурорские работники?».

Пока Виктор грел холодный движок пилы, Валентин опять стал обходить группу деревьев. Подошел к самому большому, на котором Василий Николаевич вроде засечку сделал, сильно ударив топором по мерзлой коре. Все события разворачивались около этого дерева. Считали, что оно стало последним пристанищем неизвестного, подняв своей природной силой все, что от него осталось. Оно же и причинило столько неприятностей всей группе. И Валентин решил его свалить, чтобы навсегда перечеркнуть эту мрачную историю, а заодно спилить на дрова стоявшие рядом два сухостоя.

Бульдозерист подошел к балку, где Виктор возился с пилой:

— Ну как, все готово? Можно валить? Показывай, какие сухостои выбрал. А пока движок пилы греется, хорошенько снег из-под деревьев уберем и под срубленные деревья тропы отступные сделаем, а то, чего доброго, привалит.

Они вместе деревянными лопатами разбросали доходящий почти до пояса слежавшийся снег.

— А теперь за пилу берись. Надо этот ясень вот так положить, а этих двух стариков — по бокам, и вся территория занята будет. Только возьми пониже, чтобы пень не мешался.

Виктор постарался все сделать по указке Валентина. Через несколько минут деревья лежали как было нужно.

— Так с какого разделку начнем?

— Подожди: Ты посмотри, что выпало.

Виктор заглушил пилу. Оба присели на корточках у пней. Оттуда вместе с основаниями сухостоев вывалился охотничий нож. Он хорошо сохранился, так что, если его чуть-чуть потереть, — заблестит. С боку другого пня торчало еще что-то железное, непонятное, а под слоем наста, только с другой стороны, высовывался какой-то черный предмет, похожий на саблю. Находки настолько вмерзли в землю, что достать их было невозможно.

— Давай паяльной лампой вокруг пня снег растопим и земельку прогреем. Это, надо полагать, доспехи неизвестного, ведь все падало вниз, и кое-что, похоже, сохранилось, и можно будет точно узнать, кто этот человек, — предложил Поляков Козлову и добавил: — Только лампой действуй осмотрительно. Раз было ружье, значит, где-то патроны лежат. Рванут — и без глаз останешься.

Нет, подумал Валентин, я, как бригадир, не могу такого позволить, может искалечить человека. А Виктор уже нес паяльную лампу, из которой вырывался синий огонь. Поляков поднял руку, показывая, что не надо, глуши, мол, и сказал:

— Ведь правильно было задумано накрыть палаткой и установить печь! К утру все оттает. Так надо и сделать. Опытные же люди советовали, палатку выдали, и печку Гриша Фоменко за ночь соорудил.

Ловко и споро расчищали они снег на месте будущей палатки. Через пару часов среди чуть поредевшей чащи уже стоял небольшой брезентовый шатер. Скоро напарники установили в нем печку на стальном поддоне рядом с оголенными пнями и торчащими из земли камнями. Сильные ветры еще осенью унесли все листья, а черные камни укрывали корни и еще сильнее прижимали своей тяжестью оставшуюся мелкую гальку.

— Вот и пускай топится. Ночь длинная. Завтра утром, после выхода на связь с геологической экспедицией, отправимся домой по знакомому следу. Хотя, наверно, его уже завалило свежим снегом, но у нас есть ориентиры, так что больших хлопот не предвидится.

— Ладно, завтра дорубим остатки. Пока я с рацией буду заниматься, ты эти дела поделаешь, торопиться некуда. Спеши — не спеши, а нам еще два перевала проскочить надо, а какая там погода — неизвестно.

В окошко балка Валентин видел, как с охапкой дров Виктор влез в маленькое отверстие входа палатки. Из трубы стали вырываться дым и снопы искр. Ему хотелось сказать Виктору, что хватит коптить белый свет. Уже остыло желание ради какой-то бляшки от ремня и куска железа, похожего на саблю, тут задерживаться. Надо бы свернуть палатку, дорубить дрова, сложить их в неотапливаемом месте балка ровными рядами. Пора покидать это невезучее место, где только что были прокуроры с собаками да оглушал рев от вращения лопастей вертолета, хотя желание ехать домой тоже постепенно отпадало. Беспокоила встреча с Савченко и Николаенко, то, как они расценят показания Валентина. Он сам, очевидно, наговорил лишнего этим криминалистам. Еще и фотографировался! Достал из вещмешка газетный сверток. Развернул. Там была целая пачка цветных и черно-белых снимков, все очень четкой видимости, как будто в какой-то районной фотолаборатории заказ исполняли. «А ведь могут и в тайге, в мороз и ветер, без солнечных лучей, при постоянных туманах такие фотки делать, — подумал Валентин, — вот где нашего брата за грош с полтиной покупают. И зачем я согласился сниматься — сам себе ответить не могу. Как нечистая сила в объектив тянула! Да, хитрец этот Михаил Михайлович! Все смешком да шутками-прибаутками. Держи топор, я, мол, примериться хочу, а сам в это время беззвучно из-за балка раз — и сфотографировал. А вот это — с проклятой фарфоровой посудиной. Зачем я около нее присел? А тут — с этой старой берданкой застыл, как часовой в почетном карауле, а мне сейчас даже непонятно, где я с ней стоял. Михаил Михайлович меня об этом и не просил, а фотография есть. Вот я с высоко поднятыми руками на фоне того дерева, откуда череп сняли, вроде пытаюсь на него взобраться. Зачем мне это было нужно? А вот коллективный снимок, вроде как на память, и я, улыбающийся, со всеми криминалистами, стою прямо в центре рядом с прокурором, даже Виктора на снимках нет, ну башка, ничего не варит. Конечно, правильно говорит Бирюков, что не только показания с меня взяли, но и на фото все зафиксировали. Он ведь станет говорить: признавайтесь, как оно было, все дословно рассказывайте, нам все Валентин рассказал, какой хороший мужик с горного участка, как он нам помог вас в воровстве золота уличить! Вот как на деле получается! Вот что значит следователю довериться! А я рассчитывал поговорить с ним по душам, беседовал с таким желанием ведь в тайге часто не хватает, с кем потолковать, кого послушать, а тем более в бульдозере, где с машиной один на один. Часами в одиночку ездишь, скучаешь по разговору — и вот нашлись собеседники надолго. Но эту особенность, потребность человека просто выговориться криминалисты использовали в своих интересах, наверно, заранее приготовились, как нашего брата взять. А какие душевные проводы у вертолета были, даже стаканы с шампанским поднесли! Какой трогательный тост Михаил Михайлович говорил! Взял меня под руку, и мы вместе ходили у всех на глазах. Я ему до сих пор верю. Какой же я доверчивый человек! За это меня жена часто чихвостила: неужели, говорит, в танковые академии таких говорунов доверчивых специально подбирают?

Стук колуна и звон отлетающих мерзлых ясеневых поленьев не отвлекал от грустных размышлений, которые лезли в голову. Он сам сказал Виктору, что после связи подключится к рубке дров и они вместе загрузят ими запасник. Сейчас, наверно, можно было бы на короткое время позвать Виктора в балок и поделиться с ним душевными болями. Мысли возвращались к хорошему, ведь заверения от доброго Михаила Михайловича были получены. Так уж он убедительно говорил, что более мягкие слова и подобрать трудно. Неужели он может поступить по-другому, ведь он как-то по-особому в душу влез и хорошее впечатление о себе оставил, я даже хвалил его Виктору.

…Установилась хорошая погода. Впервые за всю командировку градусник, прикрепленный к балку, показывал двадцать градусов мороза, утих наконец ветер, а еще с вечера прекратился снег. Даже надоедливые дятлы дали передышку своей барабанной дроби. Виктор пораньше вышел из балка и направился к палатке. Он дважды за ночь подкладывал в железную печь, установленную там, ясеневые сучья. Поэтому в палатке было тепло. Пахло сыростью. Времени для полного прогрева оставшегося снега и наста, сформировавшегося с первыми холодами, прошло немного. Но лед уже начал колоться, и местами показалась земля. Козлов передвинул печь поближе к пням, еще подкинул дров, хорошо укутав за собой вход, вернулся в балок и вопросительно посмотрел на своего начальника по необычной экспедиции.

Валентин, как бы не замечая Виктора, быстро подошел к рации:

— 224, я Синий Камень, ответьте. Я Синий Камень, ответьте, кто на связи? Кто на связи? Ответьте.

— Я — 224, Карпов на связи. Синий Камень, сообщите ваши координаты, где находитесь. Прием.

— Я Синий Камень, Поляков, бригадир группы, нахожусь в верхней части Лесной косы. Гостей вчера в 15.00 вертолетом отправили, все, что было на деревьях, они забрали с собой. Оттайку делать не стали. Их главный сказал, что им и этого достаточно. У нас полный порядок. Сейчас дров наколем и домой будем собираться. Горючее есть. Продукты тоже. Через два-три дня будем дома. Вчера воздержались в ночь отправляться в дальнюю дорогу: погода менялась, а сегодня двинемся в путь.

— Синий Камень, я 224, скажите, а вам возвратили забранные вещи и оружие или с собой прокуроры увезли? Что с твоим ордером на арест? А то уже председатель с парторгом звонили и интересовались.

— 224, я Синий Камень, отвечаю. Все возвращено, по ордеру ничего не говорили, разошлись по-мирному. Возможно, прокуроры просто погорячились да и чего-то испугались, но потом опомнились. Мы им такие проводы по-таежному отгрохали, все остались довольны, даже стрельбу из охотничьих ружей устроили. Вертолет прилетел вовремя. Они загрузились и направились в обратную дорогу через северный разлив Филаретовского ключа. Мы вернулись на Лесную косу. Решили заночевать да и балок дровишками забить, чтобы он на полозьях устойчивее стоял, а то за четыре дня почти все спалили. Как все дела здесь поделаем — сразу на участок поедем. В следующий раз на связь выйду уже по дороге, согласно графику радиосвязи.

— Синий Камень, я 224. Я так и доложу вашему руководству. Всем! Всем! Всем! Прошу к 13.00 выйти на связь. Пока метеосводка не готова, но, похоже, погода изменится. Генеральный дал команду до получения метеосводки с мест не трогаться… Синий Камень, у меня для тебя есть не совсем приятная информация для личного ориентирования. Кто был в вашей бригаде, всех вместе с Савченко задержала милиция и во Владивосток увезла еще в первую ночь, когда вы гостей принимали. Прокурор звонил председателю, благодарит. Говорит, что все хорошо, а о задержании ребят молчит. Тебя трогать не будут, якобы ты дал все нужные показания и у него есть все протоколы допросов, это его устраивает. Так это или нет, я доподлинно не знаю, но по связи такая информация прошла, и я ее тебе сообщаю. Майор Гавриков о вас спрашивал. Синий Камень, тебе все понятно?

— Да. Да, все понятно, 224. До свидания.

Валентин оторопел от услышанного. Вышел из-за стола, на котором стояла рация, и стал нервно ходить по балку. В глазах потемнело, полетели черные мушки. Он никак не ожидал такое услышать. Ему нужно было хоть немного времени, чтобы опомниться.

Как только завершился разговор «Синего Камня» с дежурным, на связь с Карповым вышел геолог-поисковик Родион Ильич Тимофеенко, из Тернейской геологоразведочной партии. Он несколько лет работал геологом в артели на участке «Большая Северная», и Поляков знал его как хорошего человека, опытного таежника. Тимофеенко иногда нет-нет да и заедет на свой бывший участок. С мужиками поговорит, новости расскажет. Валентин, как только услышал его голос, сразу подошел к рации. Даже хотел сказать: «Мы здесь в тайге зимники бьем, да вот, видишь, в неприятность попали, но нашей вины здесь нет, и зря ребят в тюрьму увезли», да жаль, такой возможности нет. Вдруг, будто прочитав мысли Полякова, Тимофеенко, доложив обстановку по геологоразведочной партии и горным делам, спросил: «Неужели опять артельщиков арестовали? У всех на памяти уголовное дело по хищению золота на участке «Соболиная Падь», но тогда инженерно-технических работников посадили. А за что сейчас работяг забрали, ведь они никакого отношения к золоту не имеют?! Посадили даже двух строительных рабочих, топор да пила их кормят. А бульдозеристы Валентин и Роман уже почти три сезона на участке не появляются, тайга — их дом. Это просто необъяснимо. До наших мужиков нехорошие слухи доходят, что и до них вот-вот доберутся. Люди без зарплаты в тайге комаров кормят. И так обозленные, а тут еще прокуроры наседают.

— Да-да, я об этом знаю, — сказал Карпов. — Наш генеральный вместе с председателем артели за голову берутся, как мужиков из тюрьмы вытащить. Им ведь тоже эта заваруха не нужна.

— А у Савченко с милицией давние счеты. Правильно сделали, что с руководства сняли, а то бы уже давно сидел. Как специалист по добыче золота он незаменим. Свои приметы имеет, вся геология северного района у него в кармане находится. Говорят, Кривицкий перед смертью все ему передал, а он-то был маркшейдер еще старой школы, он еще в тридцатые годы задел по золоту в этих краях сделал. Мы до сих пор по его программе в ряде мест золото моем, и расхождений с его прогнозами почти нет. Владимир Иванович, что нового об арестованных артельщиках узнаешь — сообщи. Чисто по-человечески их жалко. От семей уехали, хотели подзаработать. Они здесь совершенно беззащитные, нет ни родственников, ни нужных знакомств. Некому даже передачку в тюрьму отнести. А ведь у каждого за спиной дети, старики, жены. Бывает, родственники годами не видятся, ждут, когда с дальневосточных сопок почтальон письмишко принесет. Теперь вся надежда на земляков и товарищей-артельщиков, может, хоть они весточку к близким домой отправят. Вот тебе вместо заработков в тюрьме оказаться захочется? Надо как-то помочь артельщикам. Ведь ни за что ни про что загремели… А как их вырвать — ума не приложу.

— Мне их тоже по-человечески жалко:

— Ладно, Владимир Иванович, у тебя ко мне вопросы есть?

— Нет, вопросов нет. Вот только жаль, что метеосводки пока нет, а то бы сразу про градусы и ветры записал. Ты не забудь к 13.00 на связь выйти.

Выдернув шнур питания радиостанции, Поляков подошел к столику горного мастера, взгляд его уперся в три семейные иконки, висевшие над ним. «Неужели ребята в тюрьме? За что их посадили и почему не арестовали меня, ведь мы вместе были?»

— спрашивал себя Валентин. Становилось жарко. В сознании промелькнули воспоминания о семье, наказы старушки-матери перед отъездом в артель, еще осенью, прощание с женой Валентиной. А дети так ярко в душу запали, кажется, что они вот тут рядом, и мать обнимают, и все вместе что-то кричат, кричат, но их не слышно. Как будто они в какой-то туманной пелене то исчезают, то снова появляются.

Валентин повернул голову и стал всматриваться в маленькое боковое окошко балка. Там еще оставался небольшой кусочек чистого стекла, не залепленного снегом. Через окно был хорошо виден одиноко стоящий, почти уже занесенный бульдозер с торчащей черной выхлопной трубой. Рядом притулилась маленькая палатка с ослабленными боковыми веревками крепления. Около нее навалена куча дров, наколотых Виктором. А кругом, чуть не вплотную, заснеженный лес с кустарником:

Поляков быстро нагнулся, залез под полати, достал карабин с широким именным ремнем. Подошел к двери, сильным ударом ноги распахнул ее. Оказавшись на воздухе, сделал несколько выстрелов в небо, затем, отбросив карабин, упал лицом в снег. Виктор выскочил из теплой палатки и подбежал к неподвижно распростертому на снежной поляне Валентину. Будто прося прощения, встал у его головы на колени.

— Что случилось? Зачем достал карабин и стрелял? Может, ты сильно заболел? Тогда почему мне ничего не сказал? Валентин! Что произошло, расскажи! — Виктор прижался к застывшему в снегу Валентину, тревожно шепча ему на ухо что-то успокоительное, но тот по-прежнему оставался недвижим. У Виктора возникла паническая мысль: «Неужели застрелился? Что побудило его к роковому решению? А может, он еще жив и ему просто нужна помощь?»

Вдруг бригадир зашевелился и стал медленно выбираться из сугроба. Виктор в душе обрадовался: значит жив, жив, и скоро можно будет уехать с этой окаянной косы! Они вместе зашли в балок. Лицо Валентина было покрыто капельками воды от растаявших снежинок. Виктор подал полотенце, приговаривая:

— Да ты что? Ведь я рядом, скоро домой поедем. Погода вроде налаживается. Смотри, Иннокентьевский перевал почти очистился и ветер стихает. Ты что так сильно разволновался? Вот посмотри, бригадир, — Виктор размахивая руками, говорил все громче и уверенней: — Пока ты с рацией занимался, я столько дров наколол, почти все сухостои порубил, так что хватит весь балок ими забить. Загрузим дрова — и можно двигать.

Козлов проработал в артели почти пять лет и научился понимать состояние души бригадира. Сейчас, успокаивая его, он сам себе говорил, что, мол, и с ним не раз такое бывало. Как-то, работая на участке «Щедринка», бригадир Илья Иванович Шарков послал его одного в самый конец полигона, на раскорчевку старого Коренихинского леса. Когда уже заканчивал работу, задними клыками бульдозера последние пни выкорчевывал, вдруг такая хандра напала, что на белый свет смотреть не хотелось. Все семейство перед глазами встало, все в каком-то жалком виде.

«Будто ко мне бегут, — вспоминалось ему, — руками тянутся, а я вроде как от них бегу. Потом, наоборот, к ним побежал, хочу их за протянутые руки взять, а они исчезают. После вроде как на своем бульдозере куда-то в овраг лечу. Очнулся в кабине бульдозера, на педали давлю, за рычаги дергаю, а он давно, видимо, заглох. Вылез из машины, спецовка вся мокрая, хоть выжимай. Взял обеденный термосок и на свинарник ушел, поближе к скоту. Это душа взбунтовалась, она устала от скуки и однообразия, от тяжелого физического труда, от отрыва от семьи и близких, ей покой и отдых нужен. Пока в природе нет таких докторов, которые смогли бы в такой глухомани души лечить. Хорошо, что бульдозер заглох, а то неизвестно, где бы я очутился. Отвал отработанной породы, почти стометровой высоты, совсем рядом был. Хорошо, что к животным пошел. Покормил маленьких поросят своим обедом, а они еще просят. Я им объясняю, что у меня сейчас больше ничего нет, вечером приду и еще чего-нибудь принесу. От такого общения на душе как-то легче стало. Вот как, бывает, от усталости душа сдает. Вернулся к бульдозеру, завел и на участок поехал. Илья Иванович поинтересовался: «Неужели со всеми пнями разделался?» — «Да», — отвечаю, а сам подумал, что один я в тот Коренихинский больше не поеду. С тех пор стал сам себя бояться. Лучше в бригаде работать: и душа отдыхает, и с мужиками разговариваешь. Как тогда рука к пистолету не потянулась, ведь он рядом, на поясе висел. Стоит припомнить тот случай, волосы дыбом поднимаются…

Никто не застрахован, что с ним такого не случится. Взять Николая Петровича Чурина, на что крепкий мужик был, из-под Тернополя приехал, работал слесарем на участке «Пионер». Кулаки у него были что гири. Карманы спецовки всегда порваны, не выдерживали напора таких рук. Поршневую от «сотки» по мастерской сам двигал, без помощников обходился. Казалось, такому мужику сноса не будет. Повара всегда беспокоились, как Николая Петровича накормить. А что получилось? К концу сезона душой заболел, а своевременной помощи не было. Както в ночь работал один, загрустил, зашел за мастерскую, снял шнурки с ботинок и тут же на березе повесился.

Наверно, и Красавин по тому же пути пошел. А Марченко Григорий Фомич? Когда он пропал, считали, что он в тайге заблудился, а через неделю нашли за баней, в высоком папоротнике лежал со вскрытыми венами. Вроде народ рядом, стоило ему только крикнуть — и все женщины с пищеблока сбежались бы. Доктор Скачков Роберт Павлович рядом в медпункте был, возможно, и успел бы оказать первую помощь и спасти человека, — нет, полное молчание. Видать, в сознании умирал. А сколько еще артельщиков по этой причине погибло, никто точно сказать не может. Только отвалы да развороченные ключи об этом помнят. Да многого мы и знать не можем. В конце сезона уехал домой, а в душе уже было не спокойно. А там свои проблемы, вот и не вернулся человек.

Больную душу руками не потрогаешь, и на ветках деревьев она своих следов не оставляет, а человека на нет свести может, только дай ей волю. Чтобы душа не заболевала, с ней почаще общаться надо и слышать ее совсем тихие позывы. Разговаривать с ней, рассказать, что надо подзаработать деньжат и новую квартиру в большом городе купить, и тогда всей семье будет хорошо. Она поймет тебя и будет с тобой в одной упряжке идти. Но договариваться с ней нужно еще дома, в кругу семьи, близких людей: да, нам в тайге трудно будет, почти год без мирских радостей. И вы, непробиваемые домашние тылы, не должны подкачать, от кое-чего, может, и отказаться, тогда душа все это впитает и тоже в общей договоренности будет участвовать. Ее уже не станут тревожить домашние проблемы, за них она будет спокойна, а с таежной жизнью она уже смирилась. Также хорошо, у кого, кроме работы, есть свои интересы. Кто книги читает, кто домашний скот любит, кто рисует или музыку уважает — это отвлекает в свободное время от повседневной рутины и действует на душу, как чудотворные таблетки…».

Кажется, один миг, а сколько всего в мозгу пронеслось: Валентин закончил тем временем вытирать лицо и, отдавая Виктору полотенце, совсем тихо сказал:

— Наших мужиков-то посадили.

— Как это «посадили»?! Ведь только вчера в обед прокурора проводили, такие хорошие проводы сделали! Михаил Михайлович при мне говорил, что ты, Валентин, не переживай все будет в порядке, и друзей твоих очернять не будем, и вдруг посадили. Ты, наверно, что-то путаешь? Кто тебе такое мог сказать об этом? — настойчиво допытывался Виктор.

Поляков встал, закурил сигарету и стал рассказывать, что уже в самом конце радиопереклички ему сообщил дежурный по связи геологической экспедиции Карпов Владимир Иванович, что всю бригаду, вместе с Савченко, в ту первую ночь арестовали, когда прокуроры сюда приезжали.

— Не может быть, — доказывал Виктор, — ведь у тебя хорошие отношения сложились с Михаилом Михайловичем. Он бы мог на прощание сказать тебе об этой новости, радиостанция находилась у них под боком. Видно, по его настоянию эти аресты производились, но ведь и тебя тоже арестовывали прямо в балке, сразу после ужина. Желтый ордер выписали, а потом так все хорошо закончилось. А может, все это просто ошибка, как и с тобой произошло? Паниковать не надо. Завтра опять на связь выйдем, там уже другая новость будет. Даже если их и арестовали, завтра скажут, что уже во всем разобрались и всех артельщиков уже отпустили. Жизнь-то, видишь, какая сложная стала: сегодня по сопкам колесим, а что с нами завтра будет, только Всевышнему известно.

Валентин вышел из балка, обошел несколько раз вокруг бульдозера, потрогал за полу палатку, подошел к тому месту, где он еще совсем недавно лежал. Ветер со снегом еще не успел замести маленькую воронку, у которой он распластался после своих выстрелов. Ему не хотелось смотреть туда, и он ждал, когда поземка загладит эти следы.

«Значит, я не сумел доказать прокурору, что мужики не могли тронуть эту проклятую емкость. Видать, плохо доказывал, и моя простота опять привела к неприятности. Я, ради доказательства, даже согласился провести, как говорил Михаил Михайлович, следственный эксперимент на месте преступления, а мужики уже сидели… Даже само слово «преступление» отдает чем-то нереальным: приехали совсем по другому делу — и вдруг находят вину всей бригады. Зачем я участвовал в показаниях? Сидел бы да сидел на полатях без валенок. Нет же, откликнулся на просьбу Бирюкова, думал, это будет убедительным доказательством нашей невиновности, а оно совсем по-другому получилось. Да еще столько фотографий наделали, и кто-то ими размахивал, допрашивая артельщиков:

А зачем интересовался майор Гавриков по сохранности золота, ведь это дело его совершенно не касается? Видимо, милиция поручила ему задержать меня и доставить в краевой центр. А может, это и к лучшему? Объясню следователям, как это все происходило, что никаким порошковым золотом здесь и не пахло, и это поможет задержанным артельщикам. Жаль, что буран надвигается, сам ведь по рации предупреждение принимал, да и участки, похоже, тоже ждут стихию. Виктор правильно предлагал сложить дрова, свернуть палатку вместе с печкой и ехать, и ехать куда глаза глядят, пока на свободе. А ведь начальник участка рассказывал, что сам председатель предложил палатку с печкой взять, чтобы землю разогреть и все человеческие останки достать. Похоже, он знает, что такое бывает, и, наверно, Красавин не первый, кто исчез с участка и чьи останки пока не найдены. Поэтому, наверно, он и запрашивал наше месторасположение, и первый вопрос к нам будет, когда вернемся на участок, таким:

«Ну, все собрал, что от человека осталось? Давай показывай, в каком мешке что лежит». А что показывать? Мы, мол, не смогли докопаться. Тогда он спросит: а зачем ездил? Прокурор своими делами занимался, а тебя специально за останками отправляли.

Да, видимо, мы здесь немного поторопились. Вот и метель надвигается. Не иначе, нам здесь пару деньков придется простоять, пока ветры со снегом пронесутся.

Когда Поляков вышел из домика и начал бродить вокруг заваленного снегом бульдозера, Козлов стал за ним наблюдать через маленькое окно балка. Видя, как мечется бригадир, подумал: «Да, похоже, не успокоилась у Валентина душа, в таком состоянии он всякое натворить может». Быстро полез за пазуху и вытащил черную сумочку с двумя лямками, достал оттуда такой же черный пистолет, вынул из него обойму с патронами. Открыв форточку наружного холодильника, выбросил пистолет в снежный сугроб — потом, когда все кончится, можно будет подобрать. Патроны сложил обратно в сумочку и засунул ее на самую верхнюю полочку балка, где лежали еще в июле заготовленные Романом банные березовые веники. «Сейчас важно успокоить Валентина, не дать возможности, чтобы в его руки снова попало оружие», — продолжая наблюдать за бригадиром, рассуждал Виктор. Он приметил, как тот подошел к месту, где недавно лежал. Карабин уже полностью занесло снегом, и только широкий ремень торчал на поверхности. Виктор видел, как неподвижно стоит его товарищ и как его большие валенки осыпаются снежным вихрем — вот-вот скроются под белым покровом. Он понимал, о чем думает сейчас Валентин. Понимал и то, что, если сейчас тот дотронется до ремня карабина, значит, хворь не ушла и ему нужна срочная помощь. Случись такое — тогда Виктор выскочит, выхватит из рук отчаявшегося бригадира карабин, а самого затащит в балок. Он вспомнил, как однажды ему советовали: нужно протереть в подобном случае человеку лицо теплой водой с солью, несколько раз перекрестить и уложить в постель, дать возможность уснуть. Удастся ли ему справиться с Валентином? Тот помоложе, покрепче, да и силы в таких ситуациях прибавляются, ведь душа с телом насмерть бьются.

Виктору стало жарко, но, несмотря на это, он неотрывно продолжал следить за Валентином: чем же закончится эта душевная боль? Виктор твердо знал, что сделает все, чтобы спасти товарища: он затащит его в балок, выбросит карабин подальше в сугроб и будет протирать лицо и тело отчаявшегося соленой водой сколько потребуется.

Валентин медленно вытащил из сугроба валенки, заснеженные почти по самый верх голенищ, оглянулся на торчащий из-под снега ремень карабина, пошел в балок.

— Ну что, командир, — сказал Виктор, — обед почти готов. Сейчас борща похлебаем да вареники с картошкой поедим и отдыхать будем. Что-то погода опять сорвалась. Все небо такое черное, ветер усиливается. Как бы опять на несколько дней не завьюжило. С утра вроде как распогоживалось, перевал Иннокентьевский было видно, а сейчас снова все мглой затянуло. Даже перевальные пихтачи в тумане утонули. Ну ничего: дрова есть, и продуктов достаточно. Балок на замок, а сами до утра спины ровнять будем. Может, к утру и прояснится. Мы пока в график нашей командировки вписываемся. На связь выходим вовремя, а это самое главное, чтобы участок знал, где мы находимся.

Поляков разделся, в угрюмом молчании снял валенки с босых ног и уселся на полати Виктора, подальше от печки.

— Не надо, Валентин, сильно переживать о случившемся. Все на свои места встанет. Эта беда коллективная и порой от одного человека никак не зависит, она многих людей касается. Самое главное — сказать себе: я не виноват. Никакого золота я не видел, и парни не виноваты. Нам своих дел хватает, не то, чтоб еще к деревьям по пояс в снегу лазить, ведь в тайге находимся. И совесть моя чиста, а в милиции разберутся. Ведь прокуроры сначала тоже себя круто повели, а потом немного остепенились. Сначала у меня пистолет отобрали, но потом отдали же. Кроме криминалистов, которые здесь были, и другие следователи будут разбираться. Краевой прокурор еще свою точку зрения выскажет. Потом еще суд состоится, он ведь тоже разбираться будет. Бывает так, что судьи до года разбираются, но людей оправдывают. Ну, пока до этого далеко, следователям еще надо целую цепочку пройти, и они обязательно где-нибудь на истину натолкнутся. Ведь шесть артельщиков по этому делу проходят и наверняка в один голос утверждают, что не виноваты. Не может такого быть, чтобы как Бирюков скажет, так все и будет. Сначала надо вину документально подтвердить. Пока подождать надо, не торопиться. Спешка всегда к неприятностям приводит. На мой характер, — Виктор поднял вверх руку с вилкой, которой мешал сальную затирку для борща на раскаленной сковороде, — я бы всех этих гостей к черту послал. Подумаешь, стекляшку нашли. А если бы они бомбу здесь обнаружили, так что, это мы с тобой ее делали и здесь специально положили? Вот, возьмите, мол, господа подарочек и в центр увезите. Да это бред какой-то! Выбрось все из головы, пока домой не приедем. Нас там уже Роман с Василием Николаевичем встречать будут. Это мы на «130-ом» ковылять будем, а им на поезде всего часов десять ехать.

Валентин подбросил дров в печку, сел на прежнее место, не поддерживая разговора. Он думал, что впервые с этим лесником один на один остался. Чтобы знать, о чем с человеком можно говорить, с ним нужно не одну ночь в балке провести, не одну сотню километров проехать по перевалам и распадкам таежной глухомани. Хотелось хотя бы на миг забыть о случившемся. Как сейчас не хватало Василия Николаевича, вот с кем можно поделиться и даже «поплакаться» о наболевшем! Как эта тайга надоела! Хорошо было бы сейчас земляка увидеть из степной зоны, даже не из Алтайского края, из любого района, с кем можно о степной природе поговорить, с закрытыми глазами по вспоминать о красивых и тихих речушках и небольших озерах. Перед глазами встает картина из детства. Река Алей своим движением воды разрезает степь и горы. Правый берег реки, совершенно белый, состоящий из мела и глины, более отвесный, изрыт маленькими норками стрижей. Почти из каждой выглядывают головки птенцов, на белом фоне это очень красиво смотрится. Взрослые птицы, большими стаями или в одиночку, на скоростях пролетают над водной гладью, почти над самой головой купальщиков, ловят мошкару и тут же, на глазах озорной детворы, кормят своих птенцов. Так происходит до захода солнца. Но даже если ты один на такой степной реке, а над тобой кружатся стрижи, тебе не скучно, ты тоже живешь в этом стрижином круговороте. Спокойно только на траве, около самой воды. Птицы радуются твоему присутствию и с еще большей скоростью пролетают над тобой, показывая всякие воздушные петли, всю свободу полета и радость птичьей жизни. Только с человеком они могут так резвиться и радоваться жизни, не мешая друг другу. А какие просторы! Сколько бы ты ни шел, всюду тебя сопровождают степные звуки, которые успокаивают человека. Хочется узнать, откуда рождаются такие мелодии. Но не просто постичь это большое таинство. Тысячи и тысячи больших и маленьких растений, под действием слабого ветерка или просто воздушного потока, своими листочками и стебельками создают эту музыку, которую больше нигде не услышишь. Услышав ее хоть один раз, никогда не забудешь.

Валентин долго думал «про себя», не вслушиваясь в слова Виктора. Тем временем тот вылил в кастрюлю с борщом содержимое сковороды, запахло вкусным. Козлов подсел к Полякову и продолжил:

— Так я не договорил свою мысль. Когда беда многих людей касается, то она легче переносится, а порой еще и людей сближает. А вот у меня беда персональная, и уйти от нее невозможно. В тайге она за мной по пятам ходит, я уже с ней свыкся. А твоя беда — это так, вздор и временное расстройство.

Поляков встал, закурил, пересел на обрезок сухостоя поближе к печке и спросил:

— Что такое, в твоем понимании, персональная беда?

— А как хочешь, так и понимай. Персональная — значит моя, коль я ее сам породил. Но я тебе не хотел о ней говорить.

Виктор подсунул себе под бок большое банное полотенце и уселся поудобнее, — а вот своей радостью могу поделиться. Я перед этой поездкой в тайгу письмо от жены из Москвы получил. Она последние полгода с сынишкой, Славкой, в больнице лежала. Наконец-то хорошую новость сообщила: сын на поправку пошел. Как я долго ее ждал, эту новость! Да, это письмо я ждал, а его все нет да нет. Мы уже выезжали, когда заправщик Гуменюк Сергей с центральной базы приехал и письма для мужиков привез. Молодец, я в долгу перед ним теперь. Он на своем заправщике обогнал и на выезде с участка нас остановил.

«Козлов, — кричит, — тебе письмо на базе лежало. Возьми, в дороге прочитаешь». Как Сергей чувствовал — такую хорошую весточку принес, до сих пор душа радуется. Даже время, кажется, быстрее побежало. Я и не заметил, как полнедели прошло. До сих пор в приподнятом настроении нахожусь. Вот что значит беда или радость персональная. Приятные новости через душу совсем по-другому проходят. Кажется, моложе и крепче становишься, все дела быстрее и лучше делаются. На морозы и ветры внимания вообще не обращаешь. Пока до хорошей весточки дожил, сколько дум передумал. Бывало, ночью проснешься — и блазнится, что Славка рядом стоит. Потом с моей женой, Клавой, куда-то уходит. Какой сон после такого: Так остаток ночи и лежишь, пока бригадир в шесть подъем не сыграет.

— Так что это за «проруби», через которые ты прошел? Вроде еще мужик не старый, — настойчиво поинтересовался Валентин.

— Расскажи хотя бы кратенько, я тебе посочувствую, все не так тяжело будет.

— Хорошо, конечно, о хорошем говорить и слушать, — отозвался с мягкой улыбкой Виктор, — а вот о человеческих трудностях не все хотят знать, какое кому дело, почему у тебя там, за грудиной, болит. Да и все люди разные. А вообще-то у меня в жизни какая-то черная полоса прошла. Вначале у меня все хорошо шло. До армии два года в гравийном карьере на бульдозере проработал, прямо рядом с домом, в селе Подгорном, отсюда примерно шестьсот километров. В армии тоже дела неплохо шли. Служил на среднем тягаче, пушки зенитные, сотки, таскал. Почти все прибалтийские полигоны прошел, по летающим мишеням стрелял, вы, бывший офицер, наверно, меня понимаете. Демобилизовался, в свое село вернулся. Захотел учиться. Пошел по льготному, для демобилизованных солдат, конкурсу, в индустриальный техникум. Потом несколько лет преподавал в профтехучилище, будущих механизаторов учил. Потом женился. А потом пошло как-то все наперекосяк. После рождения Славки стало в городе тяжеловато жить, пришлось опять на родной тягач садиться. К тому времени ему гидравлику повесили и направили меня лес грузить. Неплохо зарабатывал. Началась перестройка, леспромхоз рухнул. Безработица настала. Питались с огорода. Все хозяйство — один поросенок. Когда начался грибной сезон, начал грибами заниматься. Слава к тому времени во второй класс ходил, пошел в грибные помощники. «Возьми, отец, по грибы», — просил. Дай, думаю, возьму. Пусть раз-два сходит со мной. Жена против, долго не пускала, так мы крадучись ушли. Много в тот раз грибов собрали. Жена поворчала, поворчала, но больше в лес сына не пустила. Через недели полторы Слава заболел. Сначала в районную больницу положили, но дела шли плохо, и его перевили в краевую. Парень умирал. Когда мы с ним в лес ходили, его укусил клещ энцефалитный. Уже во Владивостоке Славку парализовало. Вот и пойми мое состояние. На моих глазах сын умирает. Жена в обморок падает. «Это ты его в лес взял! Я как сердцем чувствовала, не пускала, а вы обманом ушли — и вот что получилось!». А мне и сказать нечего, кругом виноват, и перед женой, и перед сыном. Три месяца в больнице провел, парня от смерти спасли. Одна сторона вроде отошла, чувствительность появилась. Стали тренироваться, движения отрабатывать, но больше сдвигов не было. Такое заболевание надо лечить в больших городах, там крупные специалисты.

Но чтобы жить в городе да хорошее лечение проводить, нужны деньги. Я продал дом, все хозяйство. Время шло, поправки не наступало. Кто-то посоветовал к бабкам-знахаркам сводить. Сколько я его водил! Все берутся за лечение, но выздоровление не гарантируют. Мол, сын ваш, вам и решать, водить его или нет. Опять же, чтобы по деревням ездить, транспорт и деньги нужны. Что делать? Денег нет, и взять неоткуда. Видя мучения сына, сам чуть умом не тронулся.

Приехал в артель, сразу к председателю и говорю ему:

«Хотите — в ноги сейчас упаду, но помогите моей семье, она в беду попала». Не впадая в подробности, рассказал свою историю. Он выслушал меня и сказал: «Пиши заявление о принятии на работу. Вступительного взноса я с тебя не возьму. Сейчас пойдешь бульдозеристом на «Рудневку», а зимой в лес на погрузчик. Если нужен аванс на лечение сына, напиши заявление, я его подпишу». Вот так я оказался со своей бедой в артели. Жена уже третий раз к крупным специалистам в Москву сына возит. Вот в последнем письме сообщает, что правая сторона отходить начала. По квартире уже может без коляски ходить. Какая это радость для меня — сын на ноги встал! И разве кто-то сможет помешать моей радости? По сравнению с этим сообщением все прокуроры, милиция, тюрьма — просто мелочи. Пусть меня в тюрьму забирают, пусть суд состоится, а у меня в душе радость — сын ходить будет! Мы с женой Клавой никогда не станем вспоминать те черные, кошмарные дни! Я думаю, что вы, Валентин Степанович, разделите мою радость. Когда будете на Большой земле, заходите к нам в гости. Познакомлю со своей семьей, да по рюмке хорошего коньяка за здоровье моего сына выпьем.

— Да, конечно, за твоего сынишку с удовольствием выпьем. Да не одну стопку, пусть парень здоровья набирается. Будешь письмо писать — передавай ему и жене от всей нашей бригады добрые пожелания о скорейшем выздоровлении.

Борщ поспел, Виктор пошел посуду готовить. Валентин опять натянул на босу ногу валенки и вышел из балка. Ему надо было немного побыть одному. Его поразило, какая внутренняя сила у этого невысокого человека. Как он организован и как смог выдержать такие душевные нагрузки, столько лет, как он сам говорит, с персональной бедой рядом ходил: А какая твердая жизненная позиция: за такой маленький период столько невзгод пережил, а не сломался мужик, в пьянство не ударился. Как он за семью держится, готов пойти на все ради спасения сына. Служил в армии водителем тягача, учиться захотел — стал педагогом, трудно стало — искал выходы и нашел. Конечно, под толстым слоем спецовок порой человек с такой душой не виден, но только хоть немного распахнешь ее — а там такая жизненная силища! Жаль, что я с ним впервые в командировке и как-то даже иной раз командовать им пытался. А он ведь не только душой мужик крепкий — весь как спрессованный. За полтора часа два кряжистых сухостоя завалил и порубить успел, да еще готов ими балок загрузить. Тут такой мороз и ветер, а он в одной казенной рубахе ходит. Видимо, мало еще я в артели проработал, чтобы людей распознавать. И зимники мы бьем, в основном, одним составом. Да, Виктор подошел бы нашей бригаде. Он ни в чем не уступит ни мне, ни Роману. Теперь мне очень неудобно за случившееся. Смалодушничал. Не взял себя в руки, как Виктор, еще и за карабин ухватился. А как он умело подметил, что я офицер, что его как водителя тягача и человека понимаю. А я оказался не на высоте. Как солдата я его понял, а как человека — не смог понять. Видать, маловато я на гражданке пожил, не попробовал, почем фунт лиха, как другие. Из армии сразу в артель, а сам все про армию рассказываю, как глухарь на токовище, ничего не вижу и не слышу. А вокруг менято вон какие грамотные и разворотистые мужики подобрались, каждый со своей, особенной, биографией. Даже представляется, что где-то специальная школа находится, из которой такие закаленные, умные, да и физически здоровые люди выходят. Они могут делать все, что для артели необходимо. Могут работать днем и ночью, не считаясь со временем и объемом работы. Каждый из них — специалист своего дела и цену себе знает. Хотя он меня и не осудил, и даже сказал, что с ним тоже такое бывает, будет правильно, если извинюсь перед ним за свою безрассудную стрельбу и панику, которую я устроил. А как он вежливо и ласково со мной обошелся, когда я чуть-чуть под снегом очухался. Правильно он сказал, что в общей беде один человек ничего не решает, пошел на откровенный разговор, как-то успокоил меня. Я бы так не смог.

Распахнулась дверь, и Виктор, в белом слегка помятом фартуке, не выходя, провозгласил:

— Товарищ бригадир, обед готов! — Валентин зашел в балок, а Виктор тем временем, продолжал: — На первое — борщ с бараниной, на второе — вареники с картошкой. Чай я заварил с березовыми почками и сахаром. Все уже налито, прошу к столу.

— А ты зачем передник надел? — улыбаясь, полюбопытствовал Валентин.

— Как зачем? Так положено. Когда гости были, сам говорил, чтобы внешний вид был как полагается. Я в нем гостей обслуживал. Правда, он, после гостей немного помялся, под кастрюлей с сахаром оказался, но зато чистый. Мы что, хуже гостей и в санитарии не разбираемся? Клавдия Васильевна, наш главный повар, все предусмотрела, аж четыре сменных передника положила да еще нераспечатанную пачку махровых полотенец. Половину уже использовали, а половина еще лежит. Когда руки будем мыть, вытирать их будем чистыми, это как-то приятней.

— Да, я совсем забыл тебе сказать, ты уж меня извини. Когда я по рации общался, дежурный по связи экспедиции передал штормовое предупреждение, сильная пурга идет с потеплением. Потом резкое похолодание. Всем находиться в местах нынешней дислокации и быть постоянно на связи.

— А я и без этого предупреждения уже прибросил: раз Иннокентьевский перевал очистился и ветер стих, значит, идет стихия и мы на пару дней здесь застрянем.

— Что ж, раз так, терпеть будем, — заканчивая разговор, проговорил Валентин, — распорядок дня после обеда обсудим.

— Валентин Степанович, вы ложитесь отдыхать, а я письмецо Славке напишу, а то, как на участок вернемся, времени может не оказаться. Какое-нибудь срочное задание появится или на Ханку, на лесоповал, отправят.

После обеда Виктор убрал посуду, включил рацию. Сначала стоял только треск, но через минуту другую из динамика послышался голос дежурного: «Всем! Всем! Всем! Надвигается штормовая погода. Всем находиться в месте дислокации!». Когда сообщение стало повторяться, Виктор выключил рацию.

Совсем по-другому стал размышлять Поляков. Так свежи в памяти последние слова дежурного по связи геологической экспедиции Владимира Ивановича Карпова в разговоре с бывшим геологом артели: «Нужно защищать артельщиков от беспредела, только как это сделать, ты, Тимофеенко, лучше меня знаешь». Валентин даже удивился тому, что люди, которых он почти не знал, о них беспокоятся, пытаются защитить. Только как это сделать? Лежа на полатях, Валентин в уме перебирал различные варианты, но все сходилось к одному. Он больше не верит этим коварным прокурорам, не надеется на честное разбирательство со стороны следователей, а потом и суда. Он понял, что защиту нужно искать здесь, на месте. Возможно, под деревом лежит еще что-то, как вещественное доказательство, что ребятам пойдет в поддержку. Не исключено, прокурор это видел, но умышленно не взял, чтобы арестовать членов экспедиции.

А может, и правда, это останки Красавина, ведь уже полгода прошло, как он пропал. С ним наверняка никакого сосуда с золотом быть не могло. Да-да, нужно докопаться до истины. Возможно, какие-то вещественные доказательства еще сохранились, а вместе с ними обнаружится еще что-то, что пойдет вразрез с выводами Бирюкова, сможет повлиять на ход следствия, притормозить его.

Валентин сел, доставая длинными босыми ногами почти до пола, и сказал:

— Виктор, давай перед сном еще разок в палатку сходим, посмотрим, что там творится, а то вдруг что-нибудь не так, мы и завтра не сможем ее свернуть.

Козлов полез в дальний угол балка, взял фонарик, и они с пошли в палатку, доверху заваленную снегом. Под тентом было сыро, от земли шел еле заметный пар.

— Ну вот, Виктор, видишь, как хорошо земля оттаяла. Только уж очень много воды собралось, и она не пускает тепло дальше в землю. Надо сделать канавку для стока, иначе вода так и будет здесь стоять. Хорошо, что на улице потеплело. Хотя ветер и покрепчал, но мы здесь все щели заделали, да и снег утрамбовку произвел, ниоткуда не поддувает, и теперь все тепло идет на оттайку. Если еще больше навалит снега, палатка выдержит, опорные веревки ее крепко держат, — постучал по брезентовой стенке кулаком бригадир. — Эта палатка армейская, с десятикратной страховкой сделана. Мы, когда на полигонах работали, жили в таких. Так, чтобы тепло получше сохранить, их землей обкладывали почти до самой верхушки. Бывало и дождь пойдет, а она стоит как вкопанная. Когда тепло наступало, мы землю убирали, веревками поднимали крылья палатки, чтобы ветром лучше обдувало, — и через пару часов она как новая. Сухая, мягкая, хоть в солдатский вещевой мешок укладывай. В армии, сам знаешь, всякое бывает, а военное имущество крепкое, все для сохранения личного состава делалось.

Козлов, дослушав Полякова, стал выбираться из палатки и, обернувшись, сказал:

— Валентин, я сейчас лом с колуном принесу. Сделаем сточные канавки, как ты говоришь, чего ледяной воде стоять.

Виктор быстро обернулся, принес два колуна с длинной ручкой и запорный ломик от балка прихватил, все бросил под ноги Валентину.

— Если колунами не возьмем, то ломиком ковырнем, — рассудил Виктор.

На какое-то время в сырой палатке стало совсем тихо. Валентин с фонариком всматривался в лунки с водой вокруг трех пней. Иногда рукой залезал в воду и что-то ею нашаривал на ледяном дне. Он почти ложился на сырой лед с торчащими камнями, что-то тихо приговаривая. Казалось, он вот-вот выхватит что-то из воды и скажет: «Наконец, Виктор, нашли!» — хотя ни один из них не представлял конкретно того, что же они ищут. Перед глазами Виктора была неприятная, болотистая прорубь, пни полностью оголились от наста, побелели, даже как будто подросли. Виктора тоже охватил азарт поиска. Ему думалось, глядя сверху на движения длинных рук Валентина, что нужно повнимательнее посмотреть под лучами фонарика совсем в другом месте этой большой черной лужи, плещущейся под руками напарника. Ему даже хотелось сказать: «Да вот здесь, Валентин Степанович, за вторым пнем, совсем не там, где ты сейчас ищешь. Там что-то черное лежит, надо обязательно на это посмотреть и потрогать». Можно было подумать, глядя на него, что от этого неизвестного черного предмета, лежавшего именно там, под отшлифованным ветрами и солнцем светлым пнем, зависит успех всех их поисков.

Валентин, видимо, устав лежать на мокром ледяном покрытии, да и брюки со свитером промокли, встал на колени, но поисков в воде не прекратил. В руки попадались пучки прошлогодней травы, старые корни и кора. Встав с колен, он взял ломик и стал наносить удары по краям лужи, как бы расширяя и углубляя ее. Иногда ему удавалось пробиться под самый наст и обломать несколько кусков черного ледяного панциря. Он подносил эти обломки льда к фонарику, висевшему на опорной балке палатки, и в луче света долго их рассматривал, но кроме смерзшейся старой травы там ничего не было. Убедившись в этом, будьдозерист отдавал куски льда напарнику, чтобы тот сложил их в передний угол палатки. «Завтра, Виктор, все еще раз осмотрим», — приговаривал бригадир. У него все больше нарастало желание сегодня же взломать и расширить прорубь, добраться до земли, но корни деревьев, вмерзшие в лед, не давали возможности ни углубиться, ни расширить лунку. Надо было убрать воду и поддать тепла. Стало ясно, что одна новая печь, сооруженная Григорием Фоменко, не сможет прогреть землю. Если согласится Виктор, можно размонтировать печь балка и установить ее в центре этой закрытой со всех сторон брезентом территории.

Козлов попытался тоже стать на колени рядом с Поляковым и помочь ему, длинной ручкой колуна зацепить торчащие из воды и похожие на тонкие веревки корни. Но тот опередил его, вставая, показал рукой, что этого делать не надо, потом пошутил:

— Пожалуй, рано мы решили искать раков в этой проруби. Еще луна не взошла, и ночные птицы совсем не поют, а это обязательный атрибут при ловле раков на тихих украинских речушках. Уж я-то знаю. Сколько я их в детстве переловил, все руки искусаны были. Видать, пока воду не спустим и тепла не добавим, нам здесь делать нечего.

Виктору, переступавшему с ноги на ногу, не хотелось уходить из палатки.

— Давай, Валентин, сейчас колунами бороздки проделаем, и к утру вся вода уйдет. Да еще можно сюда раскладушку принести, и я здесь переночую. Печку докрасна растоплю и следить за ней буду.

— Нет-нет, давай лучше печку с балка принесем и вот сюда поставим, — Валентин воткнул ломик в центр палатки. — В балке тепло, да и погода помягче стала. А утром посмотрим, что там в земле лежит.

Выйдя из палатки, они, переговариваясь, пошли к балку. Валентин закурил, а Виктор, не дожидаясь, пока тот докурит, вошел в балок и потрогал печку, почти остывшую, пока напарники возились в палатке, достал два больших гаечных ключа и стал быстро раскручивать болты, которыми удерживалась печка на намертво прикрепленной к полу станине. Печная труба, проходящая через потолок, осталась на месте, а саму печку, предварительно плотно закрыв дверцу топки и поддувало, он выкатил прямо в снежный сугроб. Валентин даже не ожидал, что вторая печка так быстро окажется в палатке. Виктор живо установил ее на месте воткнутого в землю ломика. Долго еще слышался стук колунов о замерзший лед. Мужики громко доказывали друг другу, как лучше сделать сетку маленьких углублений, которые к утру должны собрать всю воду.

13

Доклад зареченца

Доложили о прибытии Бирюкова, и Николай Никандрович сразу распорядился пригласить его в кабинет.

Зареченец, которого возбуждала необычность и громкость порученного ему дела, был готов к докладу. Сев за письменный стол выложил из двух папок бумаги и еще раз в голове прикинул, с чего начать, чтобы ничего не упустить, ведь в этой истории все важно. Но краевой прокурор сразу огорошил его неожиданным вопросом:

— Михаил Михайлович, это правда, что вы и ваши работники поехали в такую сложную командировку, не взяв табельного оружия? Об этом у нас даже крайком знает.

Бирюков опешил, потом, помолчав, сказал:

— Да, это так. Я этого и скрывать не буду. А зачем его брать, когда нужно было осмотреть старые останки и составить акт с места гибели этого неизвестного человека, и все дела?

Николай Никандрович внимательно слушал этого добрячка из Зареченска. Ему не понравился оптимизм районного прокурора:

— Ну ладно, Михаил Михайлович, докладывайте по существу вопроса.

— При осмотре места гибели человека нами была обнаружена разбитая фарфоровая емкость с остатками порошкового золота на стенках. По нашим подсчетам, его могло быть от одного до двух килограммов, — и Бирюков начал было подробно излагать уже известные из его телеграммы факты. Но победного доклада ему сделать не удалось. Шабанов прервал его:

— Михаил Михайлович, вы пока покурите. А мы следователя, который ведет это уголовное дело, сюда пригласим, чтобы он тоже ознакомился с вашей информацией. Это поможет ему в расследовании.

Пока ждали следователя Лукина, помощники Бирюкова развесили прямо в кабинете у прокурора нарисованную на ватманском листе карту-схему движения механизированного звена по пробивке зимника. Красная кривая нить проходила по сопкам, перевалам, распадкам и болотам. Синие большие точки — это обозначение ночевок и дневных стоянок групп. Зеленая пунктирная линия обозначала ее обратный путь домой. На приставном столике была выставлена фарфоровая емкость с трещиной по центру и черным от времени окаймлением. Она была похожа на красивую вазу с тонким горлышком. На черном куске сукна лежало в маленьком целлофановом пакетике порошковое золото, а рядом — три стреляные гильзы от карабина. Они были как новые. Здесь же находились фотографии, сделанные на месте гибели человека и его обнаруженных останков. На нескольких снимках был представлен бульдозерист Поляков, стоявший то с топором, то с какими-то предметами в руках рядом с Михаилом Михайловичем. Поперек стола лежало очень ржавое ружье 24-го калибра.

Шабанов долго ходил вокруг стола, детально рассматривая каждый предмет в отдельности, потом заметил:

— В такой глухомани, где нет ни дорог, ни человеческих троп, вдали от поселков и деревень, вдруг случайно обнаруживается труп, вернее останки человека, а у него столько золота. Кто он? Где взял драгоценный металл? Куда нес? Надо попытаться это узнать, хотя это дело не легкое. Такие ценности безымянными не бывают. Но у нас есть опытные криминалисты, чтобы распутать этот клубок. Только нужно время. А нас торопят. Находкой уже интересуется Генеральная прокуратура.

Закончив осмотр, он сел в глубокое кресло. Михаил Михайлович и Лукин пододвинулись к нему поближе.

— Ну давайте продолжим?

Бирюков за время перерыва так хорошо освоился в кабинете, что чем-то стал похож на преподавателя военной академии. Он подошел к карте-схеме с указкой в руке и начал солидно объяснять особенности маршрута двух бульдозеров и прицепа саней, на котором стоял балок. Создавалось впечатление, что речь идет о движении танковой дивизии с огромным числом тяжелой техники, которая вот-вот развернется в боевые порядки и поведет наступление на расположенного где-то совсем рядом противника, сопровождая движение сильным наступательным и заградительным огнем танков и артиллерии.

Все версии районного прокурора сходились на фигуре бульдозериста Николаенко, который сейчас находился в следственном изоляторе. Только он мог похитить золото и сделать три выстрела, все улики налицо. Теперь нужно правильно расположить подследственного, чтобы он дал признательные показания. Неоднозначно мнение о горном мастере Савченко. Еще нужно хорошо потрудиться, чтобы разгадать его роль в этом деле. Возможно, золото похищено по его указке. И лесников следует хорошенько потрясти. Если они и не участвовали в сговоре, то все равно могут многое знать

— А Савченко нам хорошо известен, — вмешался в доклад Лукин. — Мне надо было его еще в прошлый раз посадить лет на десять по делу о хищении золота на горном участке

«Соболиная Падь». Он умышленно создал там условия для хищения подпольного золота. В то время участок не работал почти два месяца, живя на золоте, которое добыли за одну ночь. Но каждый вечер докладывали руководству артели, что добыча за сутки составляет то сто, то триста, то пятьсот граммов. Всю эту систему он ввел, но только она на других сработала. Жаль, что его перевели на другой участок и мы опоздали взять его с поличным. И в настоящем деле он главная фигура. Не случайно его жена не признавалась, что муж работает на золотом прииске как горный инженер. Она настойчиво доказывала харьковской милиции, будто он трудится на каменных карьерах для отсыпки железных дорог на Дальнем Востоке. Это же говорила и соседям по дому. Знала, зачем это делала! А золото в Харькове, между прочим, всегда в цене у зубных специалистов: — Помолчав, Лукин убежденно добавил: — Мы найдем и докажем его связь с Николаенко. Работа на Лесной косе не под силу одному человеку, они действовали группой. Мы разгадаем их замысел, мы их на этот раз вескими уликами изобличим. Потребуется — Москву и прессу подключим, но золото найдем. Это им не дороги в болотах пробивать. Будут знать, что здесь зря не сидят и тюремные щи бесплатно не кушают!

Районный прокурор продолжил прерванный замечаниями Лукина свой доклад, остановился на одной из версий по найденным останкам человека:

— Мы пришли к выводу, что этот человек, вооруженный охотничьим ружьем, по тайным тропам пытался унести золото. Шел он в ближайший город или на железнодорожную станцию. Остался без ответа вопрос, откуда столько драгоценного металла взялось у этого человека. Не исключена возможность, что кто-то тайно мыл золото там, где сейчас новое месторождение открыли, а возможно, на других ключах, о которых мы до сих пор не знаем. Раньше в тех краях, в тайных поселениях, жили староверы. Вокруг них, тоже тайно, крутился всякий люд, собиравшийся в довольно большие группы, даже возвращенцы из Китая были. Документов никаких нет, поэтому выступить официально мы не можем, но этого со счетов сбрасывать нельзя, да и лесники об этом говорят, они-то уж знают. Как мне сообщил Поляков, который, будучи водителем головного бульдозера, первым попал в какие-то большие погреба, их группа обнаружила старый подземный лагерь. Видимо, будет не лишним опросить по этому вопросу Савченко. Он может поподробнее рассказать, что там за землянки. Его звено в том месте ночевало. И они детально осмотрели эти сооружения. Их там насчитали более десяти. Нашли много стреляных гильз от револьверов и винтовок системы Мосина. Не лишним будет запросить комитет государственной безопасности, возможно, у них об этих объектах какая-нибудь информация есть. По ходу следствия, может быть, прояснится какая-то связь между золотом, гибелью человека и брошенным лагерем…

Шабанов его перебил:

— И вы, зная о находившихся недалеко от Лесной косы землянках, лично не осмотрели место?! Надо было, конечно, обследовать подземные сооружения, хотя бы представление получить, для чего они строились и в каком состоянии сегодня.

Бирюков стал оправдываться:

— Когда мне сообщили о лагере, вертолет был уже на подлете. Времени не оставалось. Да и не исключено, вдруг это ложное сообщение? Разве можно первому попавшемуся артельщику верить?

— Ладно, — махнул рукой краевой прокурор, — об этом после. Продолжайте по существу вопроса.

— Ответ, сколько лет находились в тех зарослях останки человека, нам даст наша лаборатория. Каких-либо пулевых отверстий на черепе или других останках не обнаружено. Его одежда оказалась на сучьях дерева, там продуваемость хорошая, поэтому она могла храниться очень долго. Ружье было заряжено и до сих пор стоит на взведенном курке. Мы его разрядили. Вместо дроби использованы рубленые гвозди, порох взят из винтовочных боевых патронов. Все это нами запротоколировано и сфотографировано, находится в документах для приобщения к уголовному делу.

Все посмотрели на Шабанова, ожидая его заключительного слова по делу, о котором так все беспокоились и о котором уже доложено в генеральную прокуратуру и местный Белый дом. Николай Никандрович чуть пододвинулся к собеседникам и совершенно спокойно сказал:

— Все нити в ваших руках. Я считаю уместным, что сегодня в следственном изоляторе находятся четыре основных фигуранта этого дела. Вначале мы считали, что Полякова следовало доставить в изолятор, но Михаил Михайлович отстоял свою точку зрения. Он привез нам все необходимые протоколы допросов. Но с ними надо еще поработать. По ходу следствия мы обратились к компетентным органам по месту жительства арестованных работников артели и попросили произвести обыски на квартирах и дачах подследственных. Задача была одна — найти и возвратить государству похищенное золото. Надо провести обыски и в тех помещениях, где были фигуранты. Мы этого пока не сделали, а жаль. Как бы не получилось, как с первым делом: мы все балки на участке перевернули, все погреба облазили, а похищенное золото преспокойно лежит в шкафу на квартире начальника участка. Вот как мы ищем и какой толк от таких обысков. Только людей злим да себе покоя не даем, — и, помолчав, краевой прокурор продолжил: — Надо поднять нашу переписку с руководством артели и объединением «Приморзолото» и доказать, как безобразно реагируют там на наши предписания. Мы дважды предлагали освободить Савченко от должности начальника участка, тем более, что ранее он был исключен из партии за аморалку. Нельзя давать таким людям в руки золото. Результата пришлось ждать долго. Только через год его, как героя, освободили, а секретарь партбюро с председателем еще и напутствовали: «Чтобы тебя, Савченко, сохранить, временно уберем тебя с глаз долой от большого начальства, спрячем в тайгу, на зимники». Видимо, это его подстегнуло, и он опять ждет руководящей должности на новом участке, щедрой на неучтенное золото. Возможно, здесь само руководство артели и Хабаровское начальство замешано. Глядишь — и он опять в кресле начальника, например, «Медвежьего Кута». У меня есть информация, что там большие запасы золота, как бы это второй «Соболиной Падью» не стало. На днях у меня будет встреча с генералами КГБ и УВД. Мы там подробно обсудим вопрос о повышении роли милиции в этом деле.

Еще долго в кабинете Шабанова уточнялись детали следственных мероприятий по делу, которое обещало стать сенсационным и добавить служебного веса его инициаторам.

«ПРОКУРОРУ ХАРЬКОВСКОЙ ОБЛАСТИ

О хищении крупной партии золота.

Считаю необходимым поставить Вас в известность, что на золотодобывающем предприятии края похищена крупная партия порошкового золота. В числе подозреваемых в хищении гражданин Савченко Василий Николаевич, проживающий по ул. тупиковой, д.16, кв.81 г. Харькова, до 1989 г. проживал ст. Лозовая, ул. рабочая, д.11, кв.54. убедительно прошу Вас произвести обыск на его квартире, где проживает его семья. Жена Савченко Татьяна Васильевна. Савченко, работавший горным мастером в старательской артели, нами арестован и в настоящее время находится в следственном изоляторе г. Владивостока.

Генеральный прокурор мною лично проинформирован.

Прокурор Приморского края — Н. Шабанов».

…

«ПРОКУРОРУ АЛТАЙСКОГО КРАЯ

О хищении крупной партии золота.

Нами подозревается в краже золота в артели «Россия» гр. Поляков Валентин Степанович. Просим Вас провести розыскные мероприятия с обыском у него на квартире, на предмет изъятия у него порошкового золота. Семья проживает:

г. Алейск, ул. Школьная д.3, кв.18.

По факту хищения золота мною лично проинформирован генеральный прокурор.

Прокурор Приморcкого края — Н. Шабанов».

…

«ПРОКУРОРУ БРЯНСКОЙ ОБЛАСТИ

О хищении крупной партии золота.

В следственном изоляторе г. Владивостока содержится гр. Николаенко роман Константинович по подозрению в хищении золота, до его ареста работал бульдозеристом в старательской артели, его семья проживает: г. Брянск, ул. Пролетарская, д.40, кв.14. Жена Николаенко татьяна Сергеевна. Просим Вашего указания для проведения обыска на его квартире и даче на предмет обнаружения золота.

Мною проинформирована генеральная прокуратура.

Прокурор Приморского края — Н. Шабанов».

14

Допросы и версии

Николаенко привезли прямо в здание краевой милиции, на четвертый этаж. Там находился кабинет старшего следователя по особо важным делам, Лукина Владимира Сергеевича. Не успел Роман усесться напротив Лукина, как тот сказал:

— Я не хочу писать больших протоколов, просто нам надо с вами договориться, как построить нашу беседу, чтобы вы смогли все честно рассказать. Это поможет определить вашу роль в хищении того золота, которое находилось в этой фарфоровой емкости, — показал Лукин карандашом на стоявшую рядом с телефонами на белой бумаге светло-зеленую амфору. Рядом, чуть правее, стояли, как оловянные солдатики, винтовочные стреляные гильзы. — Все это взято, Роман Константинович, с места, где вашей бригадой были обнаружены останки неизвестного человека. Эта емкость, скорее всего, принадлежала ему, а что в ней было, вы лучше меня знаете. При выезде на место происшествия, группой работников краевой и районной прокуратуры было установлено, что хищение произошло при вашем повторном заезде на это место, 14 декабря. Вы подобрали сосуд, разбили его и забрали порошковое золото. Там вы сделали три выстрела, после чего покинули Лесную косу, продолжив движение. Вы, конечно, предполагали, что все следы будут завалены снегом. Что в такой глуши никто не найдет разбитой амфоры, стреляных гильз и останков человека и все это уйдет в прошлое. Но не тут-то было. Все это найдено, а наши опытные криминалисты на них обнаружили вещественные доказательства. Это отпечатки ваших пальцев на гильзах и фарфоре…

Юрист еще долго пытался вывести Николаенко на «откровенный и честный разговор». Но его слова уже воспринимались не так остро, как в начале допроса. Не сделав паузы для получения согласия от собеседника, он продолжал разговор так, как будто уже заимел от Романа полное признание своей вины. Он много раз ссылался на вещественные доказательства, показания его коллег и даже на безобидных лесников, которые после дачи обоснованных и конкретных показаний уже отпущены на свободу.

Неожиданно для разгоряченного следователя, Роман поднял голову и стал смотреть на Лукина, не закончившего свое пространное выступление.

— Так в чем вы меня обвиняете? Вы можете это понятным языком сказать?

— А разве я непонятно говорю? — удивился Лукин. — В хищении золота из этого сосуда. Пока других обвинений мы не выдвигаем. Одно неясно: где сейчас находится ворованное золото? Его нужно взять и отдать единственно законному хозяину, государству. Мы ведь, Роман Константинович, сейчас, ведем разговор без протокола. Я прошу вас не говорить, что я, мол, не знаю, я не видел, я не помню или я не понимаю русских слов. Такой разговор приведет нас в никуда, а мы ищем обоюдную заинтересованность. Мы идем по пути компромиссов, не влезая в протокольную волокиту. О том решим, что надо записать в протокол. А что оставить сугубо между нами.

— Я вам еще на прошлом допросе все рассказал. Мне не надо никаких компромиссов, пишите все как оно есть, все мои признания и объяснения по вопросу, откуда эта зеленая штука взялась. И о том золоте, о котором вы так много говорите. Итак, патроны, холостые, мои. Да, я стрелял. Мы уезжали домой, я душой чувствовал, что в ближайшее время мы сюда не вернемся, потому что все передавалось геологам. Среди них был мой хороший товарищ, с которым мы в одной комнате жили. Учитывая наш отъезд, я туда и заехал, не проходя вглубь, около первого же сухостоя произвел три выстрела. Вон гильзы от тех холостых патронов у вас стоят. Это я беру на себя. А про ту болванку с золотом я ничего не знаю. Откуда оно могло взяться? Наше месторождение — пока только участок земли, без документального подтверждения. Это там, на глубине болотины лежит золото. Заключать каких-либо соглашений я с вами не буду. Искать выхода из положения мне не надо. Когда мы подъехали к Лесной полосе, я остановил бульдозер. Зашел в балок, взял свой табельный карабин и, ни от кого не прячась, три раза выстрелил, так я в душе попрощался с товарищем. После чего подошел к балку, через открытую дверь передал карабин лесникам. Вернулся к бульдозеру, и мы стали догонять Валентина и горного мастера Савченко. Догнали их, когда они на погреба вышли. Уже темнело. Больше я ничего прояснить не могу. Рассказал, как оно все и было. Менять свои показания я не буду, они откровенны.

Лукин зашевелился, достал из черной, как уголь, папки два исписанных листа и стал громко читать:

— «Я, Куприн Виктор Сергеевич, вальщик леса, находился в балке вместе с Ивлевым Николаем юрьевичем. Остановок в движении балка на Лесной косе не было, выстрелов не слышал. Я сидел босиком в майке около печки и немного придремнул. Когда проснулся, подъезжали к тем ямам, где мы чуть не сгорели. Там нас ждали горный мастер и Валентин со «130-го» бульдозера. Больше я ничего не знаю, в чем и расписываюсь. Подпись: Куприн». Как это понимать? — поднял голову Лукин.

— Как хотите, так и понимайте, я на очной ставке не был, и вообще не знаю, нужна ли она по неизвестно какому поводу. Это ваше дело, вот вы и разбирайтесь. Я настаиваю на своих показаниях. Показания Куприна мне ничего не доказывают. Он сам говорит, что вместе с бригадиром безвылазно в балке сидел, босиком и в майке.

«Лукин нагнулся к столу и нажал кнопку, видимо, позвонил в соседнюю комнату. Сразу же в дверь вошли двое, хорошо одетые и симпатичные парни. Они стали задавать мне какие-то странные вопросы про Савченко, — вспоминал Николаенко. — Один из вопросов, как они сами сказали, самый важный:

— На экспертизу были взяты телогрейки. Ваша и Савченко. В карманах обнаружены следы золота.

— О каком золоте вы говорите? Как это может быть, когда я золота уже два сезона не видел?! Наша бригада безвылазно живет в тайге. Мы бьем зимники и устраиваем по распадкам летние дороги. А что насчет горного мастера, то я не знаю, откуда у него в карманах золото может быть. Может, он семечки золотые щелкает. У него и спросите.

Трое следователей, наверно, обиделись на мои слова по золотым семечкам и начали задавать мне больше перекрестных вопросов. Я на какие отвечал, а какие оставлял без ответа.

— Как могло получиться, что в первый раз, когда рассматривали череп человека, вы не смогли увидеть вот эту емкость? — задал вопрос симпатичный следователь, показывая в сторону, где она стояла.

Я молчал, а этот следователь, не дождавшись ответа, продолжал:

— Что вы здесь дурь гоните, на уши соль сыплете? Вы думаете, вам поверят? У нас есть неопровержимые улики. Вы о них еще не знаете. Мы тут вашу брехню слушаем, а наша служба идет. Мы вас выслушаем, а потом сами скажем. Вы это имейте в виду и нас не дурачьте! Вернемся к тем ямам, о которых вы говорили, что видели их, когда подъехали. Где был в это время Савченко? Он осматривал эти ямы? Вы с ним вдвоем никуда не отлучались? У нас есть показания очевидцев, что вы, вместе с горным мастером, уединились в балке и долго там говорили.

— Я не знаю, кто вам мог такое сказать, мы вместе с Валентином и другими мужиками пошли искать тот погреб, где в прошлый раз провалились, и дотемна там находились. В балок зашли, когда там ужин уже готов был и все вместе собрались.

Да, разговор дальше не клеился, после оскорбительных слов симпатичного следователя я его очень сильно невзлюбил. Вот, думалось, как внешность человека обманчива, на вид приятный человек, а такой хамоватый…

Понимая всю ответственность, Лукин сидел с бульдозеристом уже третий час. Краевые следователи после перекура удалились. И опять Лукин задает вопросы с далеко идущими целями.

— Роман Константинович, вы много лет проработали с Савченко в одной артели. Неужели узкий круг людей и особенно таких, как вы, грамотных и независимых механизаторов, не знали, что он, работая начальником двух участков, систематически поворовывает золото? Где он его прячет, видимо, мужики во время перекуров поговаривали?

Николаенко пошевелился. Очевидно, устал в одной позе сидеть. И говорит:

— О вашей точке зрения насчет Савченко я никогда не слышал. Вы о нем говорите, а не знаете, что он сильнейший специалист по золотым находкам. Я это вам простым языком заявляю. Он горный инженер. И не один год только этим делом занимается, лучшим специалистом в артели считается. Я вам по секрету скажу, он использует определенный код на золото. Говорят, ему сам старый маркшейдер его перед смертью передал. Он никому об этом не говорит, но знает, что этот код бесценен. С его помощью такое золото открыли, что три промывочных прибора поставили. 204 килограмма за один сезон под его руководством намыли. Он всю зону участка расшифровал — и вот оно, золото, перед ним как на ладони. Бери, сколько можешь. Вот с кем вы имеете дело. То, что у него в кармане золото имеется, меня совершенно не удивило. Даже если бы вы сказали, что у него в вещмешке пуд золота лежит, я бы поверил.

Лукин оживился. Заулыбался, аж глаза загорелись. Опять Роману сигарету дал и пепельницу пододвинул.

— Я что-то не совсем понимаю. Как это может быть? Что же получается, этот человек может владеть государственным золотом и без всякого контроля обходиться?

— А вы, Владимир Сергеевич, сами спросите у него, если он захочет, то сам вам все расскажет. Не зря же горные университеты оканчивал. Он же «Соболинку» нашел в такой глухомани, что даже не верилось, откуда в этих Беднотинских болотах золото может быть, а Савченко рекорд побил по всей Дальневосточной зоне. Его не в тюрьме держать надо, а дать полную свободу, пускай золото для государства и себя ищет.

— Ну ладно, — сказал Лукин, — с Савченко все ясно. Давай по тебе определимся. Теперь по протоколу концовку сделаем. Как я понял, выстрелы сделал ты и патроны принадлежат тебе?

— Да-да, — подтвердил Роман, — я за это отвечаю и готов протокол подписать.

— А это куда девать будем? — Лукин рукой показал на фарфоровый сосуд.

— А это вам виднее. Откуда привезли, у кого взяли, тому и отдайте, — Роман хотел еще что-то сказать, но промолчал.

Лукин продолжил разговор:

— Что, боишься взять на себя, что ты сосуд разбил, а там ничего, кроме слежавшегося снега, не было? Взял и бросил об наст, он и разбился. Что отмахиваешься? Сосуд ведь оттуда прибыл. Я это подтверждаю. Если нужно, для убедительности криминалиста пригласим, который там был. Потом, кто вешал, сколько там золота было? Кому это известно? Что там, бумага сопроводительная была? Ну и что, что Бирюков со своей бригадой на стенках остатки примороженного золота обнаружил? Мы с тобой ведем разговор не по золоту, а по пустой посудине. Я так и считал, что ты так поступишь, а завтра домой поедешь. На этом мы и закончим разбор лесного дела.

— Нет! Нет! — закричал, аж задергался всем телом Роман.

— Нет, болванку брать на себя не буду! Она никак к моей стрельбе и не вяжется! Да мне никто и не поверит, что в тайге, где ежедневно снег валит, так что света белого не видишь, я на снегу болванку нашел. Кто для меня ее приготовил, да еще с золотом? Нет, никогда! Лучше я у вас в камере с мужиками до весны сидеть буду!

— Ну ладно, — сказал Лукин, — забоялся ты, а я-то тебя считал смелым мужиком. Ну что ж, по стрельбе и повторному заезду без ведома горного мастера на Лесную косу протоколы подпиши. Об остальном потом говорить будем.

Лукин протянул три отдельных протокола. Роман прочитал и, не поднимая головы, подписал их. Пока Роман читал и подписывал бумаги, Лукин как бы между прочим проговорил:

— Не надоело с нашими кадрами в общей сидеть? Там вас вроде паханом признают? Хотя там несколько уголовников по третьему заходу к нам в гости попадают.

— Вы меня извините, — ответил Роман, — меня в тюрьму не за должностями привезли, а по серьезному делу.

— Ладно, разберемся и все точки над «i» поставим. А пока езжайте на место, а то в изоляторе обед уже начинается.

«Лукин нажал еще какую-то кнопку, вошли два милиционера, — вспоминал Роман, — пристегнули меня наручниками к руке сержанта, и мы вышли к машине. Кругом народ, хорошая погода. Из стоящей рядом машины на всю улицу слышится музыка о гуляющем по Дону молодом казаке. Пока мы садились в бронированный автомобиль, начался другой куплет: «Цыганка гадала, за ручку брала».

Вернувшись в следственный изолятор, меня отвели не в шестнадцатую камеру, где моего возвращения ждали ребята, а этажом выше, в одиночку. За что такое ожесточение — не знаю. С Лукиным разошлись по-мирному. Протоколы я подписал. Наверно, разгадали, что я про Савченко чепуху стал им нести.

Уж больно умные они все. Все-то они видели, все-то они знают…».

Группа опытных следователей вместе с Лукиным в кабинете начальника следственного управления Коваленко бурно обсуждала версии, возникшие после первых обобщающих допросов старателей. Все с большим вниманием отнеслись к мнению Лукина. Хотя он предлагал пока еще не версии, а только наметки и собственные соображения, но коллеги верили в его профессионализм и опыт. Много еще было сырых, неотработанных вопросов, требовалось уточнение эпизодов преступления.

Некоторые отстаивали точку зрения, противоположную той, которую выстраивал Владимир Сергеевич. Подобные дискуссии случаются в любом следственном аппарате. Вся проблема в том, что в таких дискуссиях мало конкретики, так как хищения золота возникают чрезвычайно редко и трудно услышать что-то толковое. Прав был Коваленко, сказав: «Все эти разговоры и советы хороши, но тебе, Лукин, самому виднее, как вести следственные мероприятия по доверенному тебе делу». Лукин же, считая, что уже близок к истине, утверждал:

— Действия горного мастера и Николаенко показывают, что только Савченко еще в первый заезд мог взять сосуд, застрявший выше его роста в ветвях дерева. Всем известны доверительные отношения горного мастера с Николаенко. Видимо, Савченко показал лесную находку и, конечно, пообещал все поделить пополам. Для этого он отправил механизаторов подальше от того места, взял топор, вернулся в лес, выбил емкость и, разбив ее, забрал золото. Они договорились запутать следы, и Савченко, судя по всему, предложил… я завтра поеду с Поляковым, а ты останешься выполнять работы по оконтуриванию участка. Потом, с разрывом в два часа, пойдешь по нашему следу. Заедешь на Лесную косу, дашь три выстрела, как бы в знак прощания с погибшим артельщиком. Мы тебя подождем на тех ямах, в которые вчера провалились. Там и заночуем. А с наступлением ночи поделим золото и спрячем его в твоем бульдозере.

Вызывает удивление, Трофим Никитович, что Николаенко на обратном пути не заехал на участок. В двадцати километрах от Калининской сопки он дождался трех трейлеров, отцепил балок, и его одного увезли на Нижний перевал чистить дорогу от снега. Там его и взяли. Кстати, он, видимо чувствовал, что дела плохи, поэтому при задержании вел себя очень агрессивно. А вот куда делось золото — неизвестно. Надо было сразу машину осмотреть, да и в балке укромные загашники почистить. Но это уже поздно, время упущено.

Считаю нужным ужесточить режим содержания Николаенко и Савченко. Последний, по моей версии, является организатором этого хищения. Тем более, что Савченко ранее проходил по делу о краже золота, но, в силу своей расчетливости, ему удалось выкрутиться. Я до сих пор уверен, что он в «Соболиной Пади» брал золото и отправлял каким-то образом в Харьков. А там оно по высоким ценам сбывалось протезистам. А возможно, его спешный отъезд был спланирован руководством артели, а то и объединения в Хабаровске. Мы тогда не довели дело до конца, не взяли под арест председателя и геолога объединения, а зря. Хотя я, как член следственной бригады, настаивал на такой мере. Но прокуратура, как и руководитель следственной бригады, не посчитала это необходимым. И сегодня, Трофим Никитович, мы пожинаем плоды их недальновидности.

Николаенко-то признался, что стрелял, а карабин взял у лесников, ехавших в балке. Видимо, они специально запутывают следствие, чтобы потянуть время, пока золото где-то в пути.

Вторичный заезд на ямы был специально спланирован Савченко, чтобы пустить следствие по ложному следу. Он, вероятно, рассуждал так: работники прокуратуры решат, что золото спрятано в ямах, и начнут поиски. Будет потеряно много времени и сил, пока эти подземелья осмотрят, — и все впустую.

Коваленко внимательно слушал Лукина, мысленно представляя место трагедии и происходившие там события. На первый взгляд, ничего сложного в данном деле нет. Но он отдавал себе отчет, что возникшие у опытного следователя сомнения имеют под собой почву и надо серьезно отнестись к его информации.

Главное сейчас — не мешать Владимиру Сергеевичу. А еще лучше — создать бригаду опытных следователей ему в помощь, чтобы быстрее все распутать. И, конечно, нужно все наши службы нацелить на это дело. Ведь у них тоже есть свои информаторы среди артельщиков, пусть их озадачат. Конечно, на такое надо сперва санкцию генерала получить».

Лукин уже замолчал и только поглядывал на собеседника. Он уже две сигареты выкурил и собирался уходить, но вернулся и почти на ухо Трофиму Никитовичу сказал:

— У меня есть данные о переписке Савченко с Харьковом. И почти в каждом письме его просят: вези золото. И почему-то он из Харькова уезжать собирается. Это, конечно, как доказательство использовать нельзя, но в оперативном порядке нужно иметь в виду.

Коваленко поднял голову, внимательно посмотрел на Лукина и спросил:

— А почему ты раньше об этом не сказал?

— Ну так не все сразу, — улыбнулся, уходя, следователь. Раздался звонок, вызывающий Трофима Никитовича к начальнику краевого управления внутренних дел Валентину Тимофеевичу Тарасову.

Сидя за маленьким приставным столиком в кабинете у генерала, Коваленко медленно, для того чтобы ничего не упустить, докладывал информацию Лукина, добавляя по ходу свои соображения. Первых лиц всегда в крупных делах интересуют итоги нескольких начальных допросов задержанных. Часто бывает так, что на основании своих суждений и логики они могут предсказать, чем закончится дело, есть ли у него судебная перспектива. Так и сейчас генерал сосредоточенно слушал доклад начальника следственного управления, своего первого заместителя, но пока воздерживался от комментариев, только иногда покачивал головой. Трофим Никитович несколько раз упоминал фамилии Лукина и еще нескольких работников, стремясь донести свою информацию до Тарасова. Ведь преступление, совершенное группой лиц в сговоре, да еще и по золоту, — это преступление государственное. Коваленко ожидал, что Валентин Тимофеевич, как, например, работавший до него генерал Крившенко, вспылит, а может даже заругаться, но потом скажет: «Мы таких умных жуликов уже ловили. Все они сейчас находятся в местах не столь отдаленных, и эти там окажутся, только не горячитесь и времени по пустякам не теряйте».

Беседа подходила к концу. У Трофима Никитовича в запасе осталось совсем немного информации, как вдруг генерал остановил его и неожиданно сказал:

— Вчера почти допоздна с краевым прокурором проблемы обсуждали. Конечно, и это дело затронули. А сегодня, судя по вашей информации, появилось еще что-то новенькое. Хотя еще рано делать какие-либо выводы. Не дай Бог ошибемся. Я об этом Николаю Никандровичу сказал. И вам говорю. Он чуть-чуть торопится с выводами, хотя, конечно, это его право как краевого прокурора. К тому же прокуратура, как и положено, первой на место трагедии прибыла. Мы уже как бы вторым эшелоном побывали.

Это даже хорошо, когда прокурор все своими глазами видел и ясно представляет картину преступления. Тогда и следователь поувереннее себя чувствует, ему есть с кем посоветоваться. Следственные дела нам передали. Но у вас столько опытных криминалистов. Это в вашей компетенции, вам виднее. Хотя, разумеется, мы готовы работать в контакте с прокуратурой, и Николай Никандрович того же мнения. Он проинформировал генерального прокурора и первого секретаря крайкома. Пока, думается, рановато в Москву докладывать. Но это его право, он ведь не только краевой прокурор, но и координатор действий всех силовых структур. На нем ответственность за край лежит.

А мы пока министра трогать не будем, и вы пока своего московского малого генерала не информируйте. Если он позвонит, то скажете: да, прокуратура на месте была, мы сейчас в контакте работаем по раскрытию преступления. О конкретных результатах пока говорить рано. Как разберемся — все подробно доложим. Николай Никандрович вчера предложил создать следственную бригаду. Я с ним не согласился. Пока для проведения следственных мероприятий у нас все необходимое есть. Шесть старателей задержаны. Четверо из них считаются главными фигурантами по этому делу и рядом с нами в следственном изоляторе находятся. Все зависит от следственных действий. Николай Никандрович просил меня подключить все наши службы. Я сегодня уже дал им команду, а вам — свободу действий в зависимости от обстоятельств, не нарушая законности. Где необходимо — окажем помощь, людей выделим. Хотя, мне кажется, у вас и своих достаточно. Вы уже давно в этой должности работаете и не хуже меня знаете, как проводить мероприятия по таким ответственным делам. Все мои коллеги считают, что в наше перестроечное время нужно больше инициативы давать отделам и управлениям. Хотя я уверен, что контроль за работой всех подразделений нужен. Многое зависит от зрелости начальника. Каков руководитель — таков и отдел или управление.

Мне рассказывал Шабанов, что районный прокурор привез с места преступления такие улики, собрав которые воедино можно черта засадить. Вот информация Бирюкова и заставила меня отказаться от создания следственной бригады. Сейчас все зависит от того, как мы распорядимся имеющейся информацией. Я попросил Николая Никандровича не отпускать Бирюкова в район, пусть вместе с нашими следователями поработает, хотя бы на начальном этапе следствия. Потом твои и сами разберутся.

Поднимался вопрос о переводе четверых артельщиков в Уссурийскую тюрьму, подальше от журналистов. Я не поддержал эту идею, потому что от корреспондентов трудно куда-нибудь спрятаться, они и в Уссурийской тюрьме объявиться могут. Краевой прокурор еще двух артельщиков хочет взять под стражу. Но они далеко в лесу. Говорят, там погода ненастная, видимость нулевая. Даже опытные механизаторы не рискуют выезжать. Да они нам и не очень нужны. Все их показания Бирюков привез, да и говорят они убедительно. Даже фотоснимки мужиков есть. Но, как сказал Шабанов, Бирюков с помощниками допустили грубые ошибки. Даже табельного оружия в такую глухомань не взяли. И когда в ходе разбирательства артельщики под явное подозрение попали — вот тут-то и вспомнили про инструкции, волосы дыбом стали подниматься. А на дворе ночь, в одном балке работники прокуратуры без оружия, в другом — вооруженные злые старатели, пришлось взять их под арест, произвести обыск балка, забрать ключи от техники. А походную радиостанцию, которая в мешке с гречкой лежала, не обнаружили. А вдруг там в мешках с какой-нибудь другой крупой золото лежало или взрывчатка?

Прокурорская бригада отправилась на работу под деревья, а двое артельщиков — без валенок на верхние полати под навесной замок. А они только и ждали такого случая. Быстро вытащили из крупы радиостанцию и в эфир вышли. Все следственные действия окружных силовиков и координаты своего нахождения дежурному радисту геологической экспедиции доложили и открытым текстом кричат о помощи. Мол, спасайте, выручайте. Мы к прокурорским работникам по-доброму отнеслись, ужином накормили да теплые полати специально для них выделили, а они по-свински поступают: арестовали, личные вещи и оружие изъяли. Если они нас, вооруженных опасались, то так бы и сказали. Мы бы им добровольно все отдали. Зачем же этот поганый желтый ордер выписывать?

Это послание двенадцать геологических участков слышали. В один миг все наши действия в тайге стали известны, и рабочие с других участков, в знак солидарности, против нас ополчились. Хуже того, дело дошло до начальника геологической экспедиции, горного генерала. А тот по прямому проводу сразу позвонил в крайком и сказал Селезневу: «Это что за произвол в тайге творится? Сегодня прокуроры артельщиков вылавливают и босиком в балках под замок сажают, а завтра моих геологов арестовывать начнут. Ведь они все вооружены. Завтра, фигурально выражаясь, окопы начнут копать и боевой отпор дадут. Ведь геологи и артельщики, Дмитрий Вадимович, — народ дружный, могут за себя постоять. Пусть только тронут прокуроры, жалеть никого не будут. В тайге боезапасов на всех хватит».

Вот к чему приводят самоуверенность и безалаберность. Нам у себя надо разобраться, все ли мы правильно делаем. Тем более, что вал преступности по стране идет, и порядки меняются. А ведь, говоря откровенно, тайга пока для нас закрыта, кто там орудует, мы пока не знаем. Мы должны учитывать это в нашей работе. Еще не хватало с таежным людом столкнуться из-за разгильдяйства Бирюкова: Как, Трофим Никитович, вопросы есть?

— Да нет. Вроде все обговорили…

Коваленко сразу зашел в кабинет к Лукину.

— Владимир Сергеевич, ваша информация в дело пошла. Генерал пока своей точки зрения не высказал, но замечаний не сделал. Все нужные нам службы, самолично, сориентировал. Создание следственной бригады генерал не поддержал: не те объемы работы, да и подследственные рядом. Бирюков, по просьбе генерала, пока в городе останется, налаживай с ним связь. Он как бы в твоем распоряжении. Меня о ходе дела информируй. Да и генерал, видимо, будет интересоваться делом, тем более, что его лично просил прокурор края. Это нам необходимо иметь в виду. Нужную помощь окажем.

…Только что из комнаты, в которой проводились допросы, вывели лесника Ивлева. А через пятнадцать минут приведут Савченко. Лукин сидел один в комнате и задумчиво глядел на этот стул и темные стены. Он все больше убеждался в правильности выдвинутых им версий: «Хотя генерал в присутствии Коваленко прямо не высказал своего одобрения, открыто не поддержал эти версии, но и не опроверг их. При этом они дали мне полную свободу действий. Очевидно, ценят меня как опытного следователя и считаются с моим мнением. Все собранные по «золотому» делу материалы находятся у меня в четырех черных папках, а пятая, самая объемистая, Бирюкова. Михаил всегда на связи, стоит только позвонить — сразу появится со всеми нужными дополнительными бумагами. Опыт у него не малый. Восемь лет отработал прокурором в отдаленном районе, сотни уголовных дел прошло через его руки. Да и человек он общительный, с таким всегда работать приятно.

А что касается моих подопечных артельщиков — знакомство состоялось. Они даже немного освоились. Я дал им возможность самим определиться в выборе, как себя вести при даче показаний, сразу же предложив написать чистосердечное признание. Если оно есть — больше ничего не надо. Заявление на стол — и сразу отношение к подследственному меняется в лучшую сторону, появляется надежда на благополучный исход дела. Свобода выбора им предоставлена, таким образом. Кстати, Савченко оказался моим земляком по Донбассу. Я несколько дней не выдвигал ему никаких обвинений. А сейчас, после проведенной большой следственной работы с артельщиками, написания десятков протоколов, встреч с опытными следователями и даже генералом, картина становится ясной. Все они бьют в одну точку. Чтобы раскрыть это преступление, нужно довольно жестко вести дознание. Ведь артельщикам деваться некуда, из этих казенных стен не вырвешься. Вон какие номера вчера выкидывали Савченко, Николаенко, Куприн и Ивлев! А сегодня они себя совсем по-другому ведут. Только бы не потерять нить расследования, понять логику и мотивы подозреваемых. Нужно дать понять артельщикам, что мышеловка захлопнулась и другого пути, чем полное признание своей вины, нет и чем скорее они это осознают — тем лучше не только для нас, но и для них.

Вот и Савченко, опытный жулик, в истерики бросился. А Николаенко-то каков: стал вчера демонстрировать свои железные мускулы, хотя поначалу все шло нормально. Он признался, подписал протоколы, что стрелял и что самовольно вторично заезжал на Лесную косу. Но как только разговор коснулся сговора с Савченко насчет раздела украденного золота, пошел в отказ, завелся, стал угрожать, пришлось даже наряд вызывать. А те уж с ним не церемонились, быстро скрутили буяна. Это не с молоденьким подгорненским милиционером воевать, здесь парни крепкие, с резиновыми дубинками. Пусть теперь посидит в холодной камере и подумает. Но допросы я все равно прекращать не буду, пока не получу ответы: почему Савченко сел к нему в бульдозер, сколько они взяли золота и где оно теперь, зачем понадобился топор с длинной ручкой?…

И новый день, и опять Лукин один в комнатке за маленьким столом.

Ввели Куприна. Он поздоровался и уверенно сел на стул, как будто у себя в балке на обрубок сухостоя усаживался.

— Ну как, Виктор, нашел ответ на мой вопрос или опять долго думать будем? Вопрос могу повторить: почему горный мастер, вернувшись из зарослей, не сел в первый бульдозер, а, оставив топор на сидении, забрался в кабину Николаенко? Почему, как ты считаешь? Ты вчера сказал: «Дайте время. Я подумаю». Я дал тебе сутки.

Куприн оживился, заерзал на стуле.

— Я вам вчера говорил, что я в балке, вместе с Ивлевым, сидел. Вдруг горный мастер открывает дверь балка, берет топор для колки дров с самой длинной ручкой. Я думал, что когда он вернется из леса, так топор положит на место. А его нет да нет. И тут вскоре мы поехали. Я решил, что Савченко в кустах топор оставил. Это часто бывает, сколько по тайге топоров потеряно! Ну, думаю, ладно. В холодных сенцах балка топоров много. Без этого как-нибудь обойдемся. А потом Поляков сказал, чтобы я забрал свой колун, он у него в кабине лежит. А как топор там очутился, он не сказал. Что касается того, в какой бульдозер горный мастер сел, то ему виднее. Мы с Ивлевым впервые в отряд попали. Уж очень много завалов и сухостоя. У нас об этом голова болела…

— А вот скажи, Виктор, когда вы приехали на ночевку, мужики на перекурах ничего не говорили о дневных событиях? И не было ли разговоров о лесных находках?

— Да какие уж тут разговоры, когда наш артельщик погиб и его кости на ветках обнаружили! Все жалели Красавина. Потом еще в какие-то погреба громадные провалились. Конечно, все перепугались. Особенно нам с Ивлевым досталось, ведь мы с ним чуть не сгорели в балке. Вот все, что я могу пояснить. Если бумаги готовы, давайте я их подпишу.

— Да-да, сейчас протокол подпишем.

— А что вас, Владимир Сергеевич, так топор интересует? Разве им кого-то убили?

— Нет, нет, — замахал руками Лукин. — Это просто по ходу следствия всплыл вопрос. Топор нас уже почти не интересует. А вот в чьих руках и зачем он был, мы пока точно не знаем. Ну все, на сегодня хватит. Подпиши протокол и иди в камеру, жди следующей встречи. До свидания.

15

На сцене появляется Гавриков

— Мария Николаевна, здравствуйте! Подскажите, как к генералу попасть.

— На сегодня все расписано, а на завтра пока не знаю, — не отрываясь от компьютера, промолвила секретарша генерала.

— Тогда запишите меня к нему на прием на любое удобное для него время.

— Записываю, — с улыбкой обернулась Мария Николаевна.

— Майор Гавриков Константин Анатольевич, заведующий подотделом краевого ОБХСС по сохранности золота.

— Какой мотив приема? — она опять обернулась к майору, но уже без улыбки.

— Служебный. Как будет известно время приема, сообщите мне по телефону, моя номерная страничка в вашем кондуите имеется. Жду звонка. До свидания.

Почти всегда в приемной у больших руководителей секретари, подобные Марии Николаевне, много знают. Когда к генералу заходят капитаны, майоры или простые люди, у них на лицах невольно проскальзывает какое-то удивление. Они привыкли встречать в приемной больших руководителей края города, районных и городских прокуроров, судей и других известных личностей, которые даже не садятся в кресла, а сразу проходят в кабинет. Мария Николаевна тут же приглашает их, подчеркивая: «Вас Валентин Тимофеевич ждет», — да еще и первой дверь откроет. Это, как говорится, плановые посещения. Все заранее с генералом согласовывается, а потом в течение дня точно исполняется. А тут появляется нежданнонегаданно какой-то майор Гавриков. Секретарша подумала: «Я его даже не знаю. Вот что золото делает, все как-то в секрете держится, даже не знаешь, кто за его сохранность ответственный. Что майор — самый главный — не верится, скорей всего, по должности полковник, не меньше. Да, у него подотдел, ну тогда все ясно. Под крылом полковника Грабовского ходит, а его-то я хорошо знаю, часто их, вместе с генералом, кофе угощала».

Зазвонил красный телефон прямой связи с генералом. Мария Николаевна сняла трубку:

— Слушаю вас, Валентин Тимофеевич.

— Заберите расписанную почту.

Хозяйка приемной вошла в кабинет к генералу, забрала почту и попутно оставила на столе заявку от майора Гаврикова. Выходя из кабинета начальника, подумала: «Как генерал решит, так и будет. Если Гавриков нужен, то генерал быстро даст распоряжение вызвать его, а если нет, то может и несколько дней заявочку у себя продержать без ответа. Я уже все привычки и тонкости поведения Валентина Тимофеевича знаю».

Не успела секретарь удобно усесться в мягкое кожаное кресло рядом с однотумбовым столом, на котором находился недавно купленный новенький американский компьютер, как снова зазвонил красный телефон:

— Почему Гаврикова ко мне не провели? Ведь я был совершенно свободен, а сейчас это окно заканчивается. Передайте ему, что завтра, в 8.00 утра, он должен быть у меня. Надеюсь, пятнадцати минут нам хватит все на свои места расставить, а если нет, то прием передвигается на время, пока я с майором разговор не закончу.

В голове Марии Николаевны промелькнуло: «Ну и дел наделал этот симпатичный обходительный офицер! Ладно, завтра утром посмотрим». Она быстро просмотрела внутренний телефонный справочник, нашла нужный номер и позвонила Гаврикову:

— Константин Анатольевич, вас завтра в 8.00 ждет генерал, приходите без опоздания.

…В назначенное время майор вошел в кабинет. Как только за ним закрылась дверь, зазвонил телефон прямой связи:

— Меня ни для кого нет. Когда освобожусь, я вам сообщу. Это немного удивило Марию Николаевну. Обычно такое бывает, когда приходят московские большие генералы или местные кагэбэшники высокого уровня. В таких случаях она заранее готовит бразильский черный кофе и подает его в праздничном сервизе, в маленьких, очень тонкого китайского фарфора, со всевозможными изящными орнаментами чашечках на светлозеленых блюдцах. Такой сервиз, пожалуй, как-то украшал его хозяйку. Все это ставилось на гостевой столик рядом с генералом, накрытый нарядной синей шелковой скатертью, при любой, даже неприятной, встрече. Когда Валентин Тимофеевич приглашал гостей к такому угощению, то у него появлялась улыбка, даже у посетителей настроение становилось помягче, и, повидимому, начинался поиск компромиссов. А сегодня ни кофе, ни чая не запросил. «Что это за майор Гавриков такой, видно, особая личность, наверно, поэтому он никогда и не появлялся в приемной, служба такая, хотя все в одних кадрах управления работаем», — размышляла Мария Николаевна. Пока в приемной тихо, а вот когда начнется рабочее время, когда трезвон телефонов покоя давать не будет, то народу здесь соберется столько, что сесть не на что будет.

— Майор Гавриков, начальник подотдела по сохранности золота, — взяв под козырек, представился вошедший генералу.

— Ну, Константин Анатольевич, присаживайтесь. Какие подотдел хранит ценности государства?

— В подотделе я один. В управлении бываю редко, в основном все мои дела — на пяти участках артели «Россия», на двух приморских приисках и на маленьком участке драгоценных камней, что недалеко от приморского села Незаметного. В этой должности почти два года. Я привык к старателям и на выездах как-то себя лучше чувствую. Сейчас система сохранности металла несколько изменилась. Мы даже предусмотрели групповое нападение преступников с применением огнестрельного оружия и взрывчатых устройств. Замки полностью заменены на автоматику с включением сирен и позывных «тревога». Мы разрешили на участках иметь дополнительное количество современного автоматического огнестрельного оружия с боеприпасами. Постоянно проводим инструктажи по его применению. Там люди хорошие, и мы знаем, кому что доверить можно.

— А как агентурная сеть? — спросил генерал.

— Мы ее почти ликвидировали и считаем, что правильно сделали. Она на коллектив отрицательно действует, люди начинают излишне нервничать, друг друга бояться. Это портит взаимоотношения в артели. Мы пошли по другому пути. Все старатели охраняют конечный результат своего труда, и все об этом знают. В доводочной — полная взаимосвязь. Замок в сейфе один, а ключи разные и находятся у трех разных людей. Закрывает один, а открыть может только другой, и так по цепочке. Все эти сейфы забетонированы, поэтому постороннему ни открыть, ни взорвать их невозможно. Для перевозки металла получен новый бронированный транспорт, который двигается по четко расписанному графику. Можете быть уверены, что кражи не произойдет. В любом случае через час мы будем осведомлены, кто и сколько взял. Все рабочие об этом знают, поэтому у них даже помыслов о краже золота не возникает. Вот, вкратце, вся наша работа в подотделе, хотя недостатки и проколы пока еще бывают.

Но, товарищ генерал, я к вам на прием напросился совсем по другому вопросу; хотя это и не в прямой моей компетенции, но оно тоже как-то меня касается, — уточнил Гавриков цель своего визита. — Вот уже на протяжении нескольких дней мы ведем работу с задержанными стоматологами по причине закупки 90 граммов золота, добытых из заброшенных военных ракет. Преступники установлены, это школьники из местной школы, вас, видимо, по этим делам информировали. Рядом с нашей комнатой дознаний, через тонкую стенку, проводятся следственные мероприятия следователем по особым поручениям Лукиным с нашими арестованными артельщиками. Конечно, у каждого свой профессиональный подход к делу, и никто не имеет права вмешиваться. Я тоже несколько лет в его роли работал, правда, на городском уровне. Но почему так грубо, без изучения и исследования фактов преступления? Ведь каждый день одно и то же: только, мол, с повинной и чистосердечным признанием! Мужики не соглашаются и прямо говорят, что к золоту, похищенному у погибшего человека, никакого отношения не имеют. О какой повинной может идти речь, если даже неизвестно, сколько золота и откуда? Дошло до того, что на днях наряд вызывали, чтоб артельщиков утихомирить, ни за что Николаенко побили, сейчас он в карцере содержится. Такая же атака ведется на очень грамотного инженера Савченко. Без основания держат в стенах следственного изолятора работников лесной бригады, которые вообще золота никогда в глаза не видели. Я не понимаю: к чему такая жестокость? Может, какие преступления за ними и числятся, но то, что сегодня Бирюков из тайги привез, совершенно не соответствует действительности. Почему мы должны отвечать за то, что Бирюков пренебрег обязанностью правильно осмотреть место гибели человека? А Лукин с этим мирится. Вчера Савченко после долгих допросов, а они повторяются несколько раз в день, в комнате дознаний сознание потерял. Я ведь всех этих мужиков не один год знаю, вижу их нелегкий труд и лишения. Они совершенно беззащитны, ведь из разных городов, от семей, приехали, — майор, словно боясь, что генерал его прервет, заговорил очень быстро: — Руководство артели побывало в крайкоме партии на приеме у Селезнева, тот с прокурором разговаривал. Шабанов говорит, что отпустить пока не может. А в чем их вина? Якобы в какой-то старой посудине следы золота найдены, килограмма на два. А было ли там вообще золото? Кто его положил, сколько и когда это было? По хищению драгметалла так следствие не ведут. Все начинается с документов: откуда оно, с какого рудника, его пробность, чья это собственность. Мне, товарищ генерал, по долгу службы частенько приходится такими делами заниматься. Вам ведь известно, что когда Лукин занимался хищением золота на «Соболиной Пади», то не справился с ведением следствия. Он долго доказывал, что еще надо было двенадцать человек посадить, но якобы крайком был против, хотя в это дело никто не вмешивался, крайкома и близко не было. Когда бригадир следственной бригады его не поддержал, он к прокурору с жалобой на него ходил. Прокурор в то время хотел его поддержать, но было уже поздно. Сейчас, через стену слышу, он все на Савченко давит. Выходит так, что за «Соболиную Падь» мстит. А мы тогда получили от министерства по цветному металлу итоги экспертизы, где четко записано, что горный мастер Савченко не допустил ни одного случая нарушений служебных инструкций по сохранности добытого золота на участке. Лукин этого документа так и не признал, и нам пришлось уже перед самой передачей дел в суд заново ее в опись включать. Он завистливый и мстительный человек. За что его только Коваленко рядом с собой держит?! Вот вы его спросите, что такое шлиховое золото, он вам не скажет, что такое аффинажное — тоже. Какая проба местного золота, он не знает. Я уже несколько раз к вам думал зайти, но как-то неудобно, да и мало еще я вас знаю, боюсь, посчитаете за доносчика. Да жалко невиновных артельщиков. Решил — пойду, притом же я ежедневную связь с руководством артели поддерживаю, они тоже за мужиков переживают, а я обязан вас информировать, коль это моей службы касается.

— Да, майор, рисковый ты мужик, — сурово заметил генерал.

— А знаешь ли, что доносчику — первый кнут? Да ладно, лучше скажи: где сейчас артельщики, которые с Бирюковым ездили?

— Они до сих пор в тайге. Там пурга, нет видимости, ведь зима только началась.

Майор встал, спросил разрешения уйти, но генерал неожиданно поинтересовался:

— А как вы считаете, было там преступление или нет?

— Нет, преступления не было. Возможно, эта емкость для других целей использовалась и золото там когда-то содержалось, но дело это большой давности. Для понимания, что происходило, нужно было грамотно и всесторонне изучить и исследовать найденное под деревом. А когда я узнал от нашей лаборатории, что поверхность емкости была покрыта несколькими слоями утрамбованной и засохшей старой слизи и что к сосуду много лет не прикасалась рука человека, то мне стало ясно: Лукин об этом тоже знает, но выжидает. Заявление о явке с повинной облегчило бы его роль как кропотливого следователя, и это его устраивает. Идет необоснованный только обвинительный уклон.

Генерал вышел из-за стола, пожал майору руку и на прощание сказал:

— Пускай эта информация пока между нами останется. Я попробую вникнуть и разобраться в данной ситуации, а если потребуется, вас приглашу.

…На столе секретаря зазвонил телефон прямой связи с генералом:

— Мария Николаевна, — сказал генерал, — я сейчас с Москвой переговорю, а к 19-ти часам пригласите ко мне Коваленко. Заварите нам кофе и можете идти домой. До завтра вы мне больше не понадобитесь. До свидания.

Мария Николаевна быстро позвонила начальнику следственного управления:

— Трофим Никитович, вас к 19-ти часам генерал ждет, как всегда, без задержки. До свидания.

Заварив в фиолетовом кофейничке свежий напиток, накрыла его белой салфеткой. Попрощавшись с оперативным дежурным, рабочее место которого тоже находилось в приемной, вышла, быстро спускаясь по широкой лестнице центрального входа. Не успев очутиться на улице, прямо у дверей она столкнулась с полковником Грабовским, тот сразу с вопросом:

— Генерал у себя?

— Да-да, у себя. Он еще и после 19-ти будет, — в ответ крикнула на ходу Мария Николаевна.

Они разошлись, каждый в свою сторону. Покинув здание, Мария Николаевна вспомнила, как час тому назад, зайдя к генералу в кабинет, услышала, что тот, разговаривая с кем-то по телефону, упоминал фамилию майора Гаврикова. «Так, раз этот скуластый полковник идет к генералу, то, наверно, опять что-то с золотом связано. Неужели наши опять ввяжутся? Что же натворил этот симпатичный майор? Какую же они с генералом секретную информацию минут сорок обсуждали? А Грабовского тогда не пригласили, может, это с ним что-то связано? А может, майор и не замыкается на полковнике? Может, он какая-то отдельная личность в большом чине и только ему все секреты по золоту известны? — размышляла Мария Николаевна. — Наверно, поэтому и на глаза не показывается. А может, он с Москвой напрямую связан и только генерала ему дозволено по секрету информировать? Кто-то из наших по золоту замешан, вот он и крутится здесь?

Какой переполох произошел, когда следователь Тимченко пятьдесят восемь граммов золота похитил! Московские сыщики тогда все сейфы в управлении перетрясли. Даже у генерала его персональный импортный несгораемый сейф — и то проверили. Многие тогда по шапке получили, Всего чуть больше года, как то «золотое» дело закончилось и разговоры прекратились, а сейчас, видать, какое-то новое появилось. Все чаще и чаще у генерала о каком-то похищенном золоте речь идет. Инициатива опять из прокуратуры исходит, не дай Бог, снова мужики на себя беду накличут. Пока подробности неизвестны, но якобы на этот раз прокуроры смогли по горячим следам на месте преступления где-то глубоко в тайге бандитских главарей взять, в каком-то брошенном зимовье, недалеко от китайской границы обнаружили. Те уже были готовы с большим золотом за границу уйти. Молодцы наши пограничники, все ходы им перекрыли, мужики матерые как в капкане оказались. Бандиты те вроде с какой-то артелью были связаны, даже собственную походную радиостанцию имели, все вооруженные до зубов. Хорошо, что при задержании оружие не успели применить, пограничники ученых собак на них выпустили, а то много крови могло бы пролиться. Так это или нет, не знаю, но не зря же все управление по углам об этом шепчется. Да и по городу слухи пошли о какой-то жестокой банде охотников за золотом, на пути, мол, никого живым не оставляют, вот страх-то какой, откуда эта чернота появилась: Ну вот, задумалась и свой трамвай пропустила. Ладно, другого дождусь»…

А Коваленко снова оказался в кабинете у генерала.

— Садись, — показывая на мягкий стул, сказал начальник, а сам подошел к окну, потянул за шторную веревочку, и полотнище медленно опустилось на подоконник. Потом, вернувшись в свое кресло, удобно уселся, открыл дверцу правой тумбочки большого старинного стола, достал две магнитофонные кассеты. Повертев их в руках, положил перед заместителем:

— Вот, Трофим Никитович, возьми домой, прокрути, послушай. Там тебе никто мешать не будет. Здесь два мнения наших ответственных работников, которым мы доверяем и на чьих плечах большие и малые дела лежат. Сегодня я комментировать записи не буду. А вот завтра по ним решение принимать надо. С утра ты мне свое мнение доложишь, а потом я свою точку зрения выскажу. В 8.00 жду тебя. До свидания.

16

Савченко «раскалывается»

Савченко, прохаживаясь по маленькой одиночной камере, ждал вызова на допрос к Лукину. Он уже смирился с мрачными исцарапанными стенами, черной простыней, черным одеялом и такой же подушкой. Только на углу одеяла был пришит белый лоскуток ткани, бирка величиной с ладонь. На ней черной краской было аккуратно, красиво написано:

«Собственность: тюрьма 11 ОК». Он от нечего делать пытался расшифровать надпись. Слова «тюрьма, собственность» понятны, 11 — это номер камеры. Но что такое «ОК»? Только через некоторое время он сообразил — одиночная камера. Неужели и здесь могут украсть жалкие принадлежности? Но, очевидно, так положено по тюремному уставу. Хотя кто может принести к себе в квартиру такое имущество, навечно пропахшее человеческим потом, специфическим, неуничтожаемым запахом тюрьмы? Его нельзя перепутать с другим запахом, и кажется, что и человек, побывав в тюрьме, тоже так пахнет. Это главная гарантия того, что подобное белье никто не возьмет…

Опять «Соболиная Падь» на ум пришла. Старый шахтер, трое доводчиков, горный мастер — разве думал кто из них, что так дело с этой пробиркой обернется? И какой неподготовленный следователь попался! Он, чудак, очумевший от жадности, когда себе отсыпал, наверно, думал, что хапает золото, а там одна размолотая порода была. Не знал, видимо, что драгметалл во много раз его тяжелее. Да он готов был его вернуть, но когда проверили, то якобы подставная порода оказалась, а золото в переплавку к стоматологам ушло. Доводчики тогда с повинной пришли, сами чистосердечно признались и покаялись в содеянном. Никак до сих пор понять не могу, ведь горный мастер и начальник знали, что это шлиховое золото. Знали и о коэффициенте перерасчета с поправкой на плотность породы. Знали — и побоялись сказать:

«Что ж вы делаете, товарищи прокуроры-следователи, судьи, за никому не нужную, пустую породу столько мужиков от семей отрываете?!»

Как надоело ходить на допросы!.. Каждый из них начинается с фразы: «Ну что, Савченко, упорствуешь, Николаенко-то во всем признался, сейчас решается вопрос об его освобождении». Как только такое услышишь, сразу становится ясным: позиции Лукина без изменений, опять пойдут те же самые вопросы.

Щелкнул замок, на пороге появился конвой — на выход, к следователю. «Наконец-то Лукин появился», — подумал Савченко. Но когда он вошел в комнату дознаний, то увидел за маленьким столом следователя майора Гаврикова. Сначала даже глазам не поверил. «Неужели его в следственную бригаду, в помощь Лукину, подключили?! Наконец-то правильно сделали! Наверно, и вправду хотят выяснить, что же произошло на Лесной косе». Мгновенно в сознании всплыли эпизоды встречи с этим суховатым, симпатичным офицером на далеких таежных горных участках. Даже трудно представить, что такой интеллигентный человек с загорелым лицом и в форме майора милиции бывал в местах, где артельщики живут и добывают золото, Как оно достается, знает не понаслышке. Наконец-то, пока нет Лукина, с ним можно об артельных делах поговорить: как там мужики, что нового на участках.

Гавриков с улыбкой поздоровался с Савченко:

— Ну как, Василий Николаевич, ты в нашем доме поживаешь, наверно, уже привык и в тайгу больше не тянет?

Савченко что-то невнятно и торопливо ответил. Ему не терпелось как можно больше узнать у Константина Анатольевича, ведь они один на один встретились. Он стал задавать всевозможные наспех сформулированные вопросы. От волнения стало жарко, затряслись мелкой дрожью руки. Савченко почти не слышал собеседника. В голове билась только одна мысль: как хорошо, что именно этот человек, ответственный за сохранность золота в артели, сидит перед ним! Василий Николаевич замолчал, боясь нарушить субординацию. Хотелось просто сидеть и смотреть на Гаврикова. Вот неожиданная встреча! Савченко понял, что просто соскучился по этому хорошему человеку. Стало спокойно на душе оттого, что в «золотом» деле будет принимать участие знающий специалист. Еще не зная, о чем пойдет речь, горный мастер был заранее согласен с любым приговором, услышанным из уст этого глубоко порядочного офицера милиции, готов ответить на любые вопросы, рассказать все, что знал: майор поймет его, посочувствует ему, распутает лихо заверченный клубок и примет правильное решение.

Они разговаривали просто, как старые товарищи, пока не касаясь существа уголовного дела, об артельных делах, общих знакомых. Гавриков сказал, что недавно вернулся с «Большой Северной», что тамошнее руководство, все мужики передают привет ребятам и ждут их возвращения на родной участок. Савченко опять заволновался, заторопился: ведь нужно узнать, как там держатся ребята, а может быть, их уже выпустили и он один в этих стенах остался? Он боялся, что вдруг сейчас войдет Лукин и эта душевная беседа прекратится. Хотелось еще хоть на несколько минут остаться наедине с майором. За время разговора Савченко уже почти забыл, что находится в комнате дознаний и перед ним — официальный представитель в милицейской форме. Когда раньше они встречались на горных участках, Василий Николаевич не испытывал таких теплых чувств к этому человеку. Гавриков по роду службы часто бывал на полигоне, по нескольку часов проводил в закрытой доводочной комнате. Не было необходимости Савченке как начальнику «Кабардинки» подолгу торчать в балке, разговаривая один на один с майором милиции. Да и Гавриков не был расположен к таким задушевным разговорам — дел на выезде у него хватало.

Но вот майор поудобнее уселся за столиком. Достал черную папку уголовного дела по Савченко:

— Василий Николаевич, ты уж меня извини, я тебя на разговор последним пригласил. Со всеми твоими мужиками я уже сегодня встречался, а с тобой, как говорят, под занавес решил переговорить, чтобы какое-то общее мнение составить. Видимо, тебе еще неизвестно, что следователя Лукина, по приказу начальника краевого управления, освободили от ведения следственных дел по работникам артели? Теперь мне поручено продолжать заниматься этим неприятным делом. Не хотелось тебе говорить, но, откровенно признаюсь, я привык с артелью работать. Людей узнал, с природой подружился, а тут такой поворот. Меня от моей должности освободили и сюда назначили. Ну что ж, мы люди военные, приказ есть приказ. Хотя это дело для меня не новое, я со следователя начинал и, видимо, им заканчивать буду. А Уссурийск для меня как дом родной. Родители мои до сих пор там живут. После десятилетки два года учился в школе милиции. Да и практику проходил в городском отделе, много хороших впечатлений осталось.

Я помню, как тяжело к артели привыкал. Вы лучше меня знаете особенности нелегкой старательской жизни. Бывало, надо к вам на «Кабардинку» ехать, ведь только представить, что это шестьсот километров, два закрученных высотных перевала, страшно. Внизу жара, а на перевале минус пять. Все в тумане. Наверху в ушах шумит, слух теряется. Вроде прохладно, а воздуха не хватает. Вниз глянешь — мурашки по всему телу бегают. А потом ничего, привык, как будто так и надо. Мужики у вас с виду дремучие, а поближе познакомишься — такие добрые люди, даже стали какими-то близкими. Вот, Василий Николаевич, возьми любого инженера из Владивостока и провези его по этим перевалам в тайгу, на горный участок, на съедение комариным полчищам. Да еще золото добывать надо по двенадцать часов в день, не уходя с полигона. Без выходных! Не каждый на такие прелести согласится от семьи уезжать, и длинным рублем не всех заманишь. А для Савченко — это дом родной. Только он сейчас у нас временно гостит. — Оба дружно рассмеялись, и Гавриков продолжал: — Я знаю, ты все время думаешь: как там новый участок, куда ты по лету дорогу планировал пробивать. Как дела на «Кабардинке», в «Соболиной Пади», на «Большой Северной»? Как в целом артель поживает? Кажется, сейчас бы на крыльях туда полетел! Вот как эта жизнь затягивает, и уже тебе кажется, что ничего лучшего и не надо. Тут я с Николаенко перед тобой разговаривал. Роман признался, что каждую ночь снится ему, будто бы он на своей «сотке» все какие-то перевалы штурмует, а потом, говорит, как в распадок въезжает, — просыпается. Тебе, наверно, тоже такие сны видятся, в тайгу тянет, на свободу?

— Да-да, Константин Анатольевич, вы все правильно говорите, хотя со мной зимники и не пробивали. Там, куда ни поедешь, — все для тебя новое, а природа какая красивая, все сопки ключами изрезаны, кругом свобода: Вот голова только иной раз болит, что «Медвежий Кут» в этом году оставят. А там такие хорошие приметы на золото! Я очень удивился, когда там тополиные рощи увидел. Значит, человек там был, жилье строил и смысл жизни видел, но почему-то в целичке все оставил. Конечно, по зиме мелкие разработки золота можно и не увидеть, да и ключи своей водой после человека все следы заравнивают. Но ничего, придет весна, и мы туда еще вернемся. Место там перспективное, крупное золото там лежит.

— Видишь, Василий Николаевич, какая потребность в душе у тебя! Ты ведь горный инженер, и это твоя стихия.

Савченко внимательно слушал Гаврикова, понимал, что тот специально дает ему время собраться с мыслями по делу, но так не хотелось повторять все сначала.

— Василий Николаевич, как будем дальше с вами распутывать дела, которые вас в этот дом привели? Я прочитал все ваши протоколы, только заключительной точки в этом деле не увидел, и пока, вот так сразу, тоже ее поставить не могу. Давай вместе с тобой думать, куда ее поставить. Нам с тобой будет нехорошо, если мы, в обход правил русского языка, ее поставим не на том месте и «неуд» отхватим. Вот неприятностей будет!

Горному мастеру не хотелось возвращаться к своим показаниям. Они много раз пересказаны, и добавить нечего, да и Гавриков сказал, что он их читал, и поэтому можно просто поподробнее остановиться на своих соображениях по раскрытию пропажи золота, которые он так настоятельно предлагал Лукину.

— Василий Николаевич, мне бы не хотелось назад возвращаться, — как бы читая его мысли, произнес Гавриков.

— А зачем возвращаться? — обрадовался Савченко. — Константин Анатольевич, я ведь с первых дней моего задержания предлагал Лукину, что сделать: купите мне два-три листа ватманской бумаги да набор цветных карандашей. Я свои расчеты проведу и вам наглядно все обрисую. Мы вместе с вами все тайны Лесной косы разгадаем. Не может такого быть, чтобы Бирюков смог так быстро во всем разобраться и свою подпись под приговором поставить. Лукин часто на него ссылался, хотя серьезными доказательствами нашей вины они не располагали, а все на чистосердечное признание рассчитывали.

— Хорошо, Василий Николаевич, если у тебя пока ничего нового нет, то готовься к тем делам, которые ты предлагаешь. Только, пожалуйста, понаглядней сделай, как горный инженер, у нас ведь мало кто с золотом работал. Я пока буду исследовать твои и Николаенко показания, но уже на основании своих соображений и дела лесников надо внимательно посмотреть. Но, пойми, у нас времени почти нет, торопиться надо. Если мне чтото будет непонятно — уточню. А о твоем предложении доложу начальству. Ну а ты уже сейчас думай, как на бумаге грамотно изложить задуманное. На этом пока и простимся. Я удовлетворен нашим разговором, завтра мы его продолжим.

Отправив Савченко, Гавриков тоже покинул здание тюрьмы. Через несколько минут он уже был на улице. Наслаждаясь солнечной погодой, майор шел в управление и думал: «Эх, хорошо бы подольше поговорить с Савченко про золото, ведь это очень грамотный горный инженер. Он многое знает, но ему рассказать некому. Правы артельщики, которые давали ему оценку: «Где Савченко, там всегда золото». Чтобы получить такую высокую оценку старателей, надо очень хорошо, не один год вместе с ними потрудиться. Такой человек много знает о золоте. Вот бы часика два, с кружечкой пива, поговорить, — мечтал Гавриков. — Послушать, что видел этот таежный, грамотный человек, с кем встречался в глухих поселениях, какие тайны поведали ему старожилы. Но комната дознания не место для таких разговоров.

Сейчас я должен, как говорил генерал, когда назначал на должность следователя, правильно и объективно разобраться с тайной, которую долгое время хранила Лесная коса. Только как это сделать? Нужно досконально изучить уже собранные сведения, еще раз переговорить с задержанными артельщиками. Хотя бы мысленно представить обстановку места преступления. Надо полагать, не хотел ошибиться начальник следственного управления Коваленко, предложив генералу утвердить меня следователем по этому делу, и, конечно, все ждут от меня объективного расследования. Теперь, выслушав Савченко и других артельщиков, я понимаю, какая там царила обстановка на тот момент. Знаю этих людей, часто бывая на участках, восхищался их нелегким трудом. Это вселяет уверенность в их невиновности. Правильно вносит предложение Савченко — на бумаге, наглядно, изложить все случившееся там. Вот только как он это сделает?».

Майор вспомнил, как на допрос к нему привели Николаенко.

— Ну что, Роман Константинович, как дела? Давайте мы вот с чего начнем: вместе воспроизведем, как заехали на Лесную косу во второй раз, как подошли и как стреляли, — вы ведь не отказываетесь, что выстрелы произвели?

Николаенко замялся, прокашлялся и вымолвил:

— Дак мы про все это еще в прошлый раз с Лукиным записали. Вот если бы был кто-то, кто на косе осколки собирал, то с ним мы бы поняли друг друга, а как вы можете это воспроизвести, ума не приложу.

Гавриков поднялся над столом:

— Ну вот, Роман Константинович, я вышел из бульдозера с карабином, иду, — показал следователь, делая маленькие шажки по узкой комнате дознаний, — подошел к сухостою, так?

— Так.

— Дальше что вы делали? Я ваши действия воспроизводить буду.

— Я прошел под ружьем, которое выше меня висело. А вглубь, где череп торчал, не пошел. Откровенно говоря, как-то не по себе стало, немного страшновато. Снег в том месте глубокий, выше колена, еще, думаю, в меховые сапоги его наберу. Снял с плеча карабин, три раза стрельнул. Потом положил на снег карабин, три раза перекрестился, сказал: «Прощай, Никита», поднял ружье и пошел к балку.

Гавриков поднял руки, показывая, что сделал выстрел. Один. Два. Три.

— Что после выстрелов было?

— Раскаты от выстрелов минут пять по лесу отдавались. Похоже, будто пушка с косы стреляла, а снаряды рвались километрах в пяти. Потом последовала серия буханий, это стал снег валиться с кедрачей и черных ясеней. Я вернулся в кабину и поехал на юг, по следам недавно проехавшего бульдозера, где сидел с Валентином горный мастер.

Следователь вернулся за стол:

— Значит, вот как все было? Мы с тобой как бы эксперимент следственный произвели, как бы на косе побывали. Как я понял, ты своими выстрелами в тайге большого шума наделал?

— Да я и сам не мог подумать, что тайга так мою стрельбу воспримет и долго успокоиться не сможет. Мне даже стало казаться, что и другие деревья стали раскачиваться и производить какое-то громкое ворчание в адрес нарушителя лесной тишины. Мы хоть оружие с собой и возим, но пользуемся им крайне редко. Если медведь или кабан-секач выскочит, бывали такие случаи. Я все больше с бульдозером, а на такую железную махину не всякий зверь полезет, какой бы он ни был агрессивный. В прошлом году лесорубы наскочили на кабанью семью и спугнули. У тех был гон. Я стоял недалеко от просеки. Только стал в кабину бульдозера залазить, как вижу: с верхнего распадка на меня с очень большой скоростью секач несется, килограммов на двести. Он чуть-чуть просчитался, я успел ноги поднять. А так бы он своими клыками мне их покалечил. А метил точно в меня, паразит. Даже на боковых шайбах гусеницы свою шерсть оставил. Так что железный конь выручил:

Гавриков вошел в свой кабинет, уселся. Достал документы и, разложив их на столе, стал снова изучать материалы дела. «Логически Лукин правильно выстроил развитие действий по составу предполагаемого преступления. Ждал подтверждения своей логики в показаниях артельщиков, но не тут-то было — я уже полностью убедился, что нельзя слить действия этих двух артельщиков в единое дело. Часть пока висит на Савченко, другая на Николаенко — вот где гвоздь забит! Как его собирался Лукин вытаскивать, не имея инструментов, да еще когда шляпка не видна, не знаю. Раньше я только предчувствовал, что мужики не виновны. А сейчас, просмотрев материалы еще раз, переговорив с артельщиками, встретившись несколько раз с руководством «России», горными мастерами, убедился, что мои соображения подтверждаются. Дело-то в принципе несложное, но как концовку вывести — ума не приложу. Знакомые из ведомства Шабанова рассказывали, что Бирюков так красиво докладывал главному прокурору, будто уже жар-птица у него в руках. А как документы, им подготовленные, просмотришь — совсем другая картина вырисовывается. Вот его телеграмма по отпечаткам пальцев, что они на гильзах и емкости совпадают. А по другим документам видно: к емкости десятки лет никто не прикасался. И это не единственный прокол у Лукина и Бирюкова. Но у меня другая задача: нужно на основании их материалов доказать, что все было несколько по-иному. Доказательная база не имеет перспективы документально подтвердиться».

Гавриков аккуратно разложил все документы по черным папочкам. Достал записную книжку и начал записывать все детали, планы на завтра. Поднял трубку красного телефона — это была прямая связь с начальником следственного управления.

— Трофим Никитович, я бы смог к вам на пару минут заскочить?

Получив согласие от Коваленко и прихватив записную книжку, майор пошел к начальнику следственного аппарата. Там можно подискутировать с ним и другими опытными товарищами по вопросам, которые только что сформировались в его голове после нескольких допросов, проведенных с основными подозреваемыми.

Как только Гавриков вошел в кабинет, Коваленко спросил:

— Ну как, Константин Анатольевич, что нового из следственного изолятора принес? Как там дела продвигаются?

— Да ничем новым пока не обрадую. Встречаюсь с артельщиками, знакомлюсь с протоколами их допросов. Обобщающими материалами пока не располагаю.

В этот момент на столе начальника следственного управления зазвонил телефон прямой связи с генералом. Коваленко взял трубку, что-то выслушал и ответил:

— Да-да, сейчас будем. Он у меня, мы как раз по этому делу беседуем.

Положив трубку, полковник обратился к Гаврикову:

— Хорошо, что ко мне с докладом пришел. Нас сейчас генерал ждет. Будешь докладывать свою точку зрения.

В кабинете у начальника краевого управления УВД они сели за длинный стол.

— Ну, как новый следователь в это важное дело входит? Мне опять Николай Никандрович звонил и просил уделить особое внимание раскрытию данного преступления. Москва на контроле его держит.

Гавриков раскрыл записную книжку и стал докладывать:

— Товарищ генерал, считаю нужным доложить следующее. Я ознакомился с материалами следствия, допросил подозреваемых, и у меня, еще не полностью, но свое мнение уже начало складываться. Хочу признать, что логическая версия развития преступления Лукиным выстроена неплохо, и основания для этого у него были. Савченко, да и Николаенко, своими действиями в лесу подтолкнули следователя к таким выводам, — Гавриков перешел к подробному анализу собственных наблюдений и выводов по материалам и допросам и обобщил:

— Я проинформировал об этом полковника Коваленко и хочу еще раз, в вашем присутствии, повторить: улики, привезенные Бирюковым, настолько незначительны, что ими практически невозможно пользоваться. Они противоречивы и не отражают существа преступления. Через пару дней, думаю, у меня будут все основания более четко доложить насчет виновности задержанных старателей. Кстати, — Гавриков напрямую обратился к генералу, — Савченко попросил меня купить ему цветные карандаши и несколько листов ватманской бумаги, чтобы всем нам графически показать развитие событий на Лесной косе. Он якобы предлагал эти услуги моему предшественнику, но тот отмахнулся. Я понимаю Лукина как следователя, он по-своему вел это дело, а я вижу решение этой задачи в ином виде. Полагаю, просьбу Савченко надо удовлетворить, а он завтра нам свою точку зрения, как горный инженер, наглядно разъяснит. Нам важно ваше мнение, товарищ генерал. Может быть, вы считаете, что не стоит связываться с этими чертежами, а лучше выехать мне на место происшествия?

Повисла недолгая пауза. Тарасов неожиданно встал из-за стола, подошел к Гаврикову, достал кошелек. Немного покопавшись в нем, вытащил двадцатипятирублевую купюру и положил на стол перед следователем:

— Если мало, скажите. Он сколько листов бумаги просил, три? Дайте пять и пять в запасе держите. Молодец Гавриков, что решил попробовать его знания и опыт использовать! Мы Савченко давно знаем и, кстати, перед ним виноваты. Совершенно напрасно его мужиков, еще по «Соболиной Пади», в тюрьме продержали, а потом вдогонку еще и слежку установили. Плохо мы к нему отнеслись, задержали тогда без оснований и два месяца на нарах продержали. Если честно, я чувствую, что мы в этом деле опять палку перегнули. Он горный инженер, академик по золоту. Ему цены нет, а мы его по тюремным камерам таскаем, второй заход делаем, да и в Харькове его семье неприятности преподносим. А Николаенко — механик с высшим образованием, а посмотрите, какой трудяга! Любой физической работы не боится, крепкий парень. А как за артельщиков заступался! Всю тюрьму на ноги поставил, потому что полностью уверен, что никто из его товарищей по делу никакого преступления не совершал. Вы много видели подобных инженеров-бульдозеристов? — спросил генерал и сам ответил: — Нет, только в артели такие кадры имеются. Правда, он немного напугал нашего человека, но ведь тот, молодой, по неопытности сам повел себя неэтично: наручники-то можно надеть на человека, не забывая, что он не преступник, а только задержанный, — генерал не на шутку разгорячился: — Товарищ Коваленко, вместе с Гавриковым организуйте для Савченко рабочее место в нашем здании, используйте его знания без особого присмотра, пусть сделает все, что посчитает нужным, да и нас с вами подучит горному делу, а то все о золоте говорим, а мало кто его, природное, видел, не говоря уже о его характеристиках. Породу от золота отличить не можем, а людей допрашиваем и судить собираемся. Да и засиделись мы на городских квартирах. Я сам с прокурором края посоветуюсь и выскажу ему сложившуюся точку зрения. Мы с ним вместе заинтересованы в точном установлении, что там, на Лесной косе, случилось. И мы разгадаем эту загадку, коль у нас такие помощники из тайги появились. Я согласен с выводами майора Гаврикова. Он получше нас с вами, Трофим Никитович, знает, какая погода на северных участках и представление имеет о перевалах и глубоких каньонах… Пусть он докапывается до истины, это очень важно. А подвести логику под обвинительный уклон мы все способны, не покидая кабинетов. Вроде бы все обсудили, — завершил беседу Тарасов. — Товарищ майор, вы свободны, а с Трофимом Никитовичем мы еще некоторые вопросы порешаем.

…На следующий день Савченко опять доставили к Гаврикову. Подписав какие-то бумаги, тот отдал их старшему, и конвой покинул здание управления милиции. Савченко в ожидании занял место напротив следователя.

— Василий Николаевич, вчера мы у генерала рассмотрели вашу просьбу, и генерал распорядился дать вам возможность показать на бумаге, что произошло на Лесной косе. Кстати, он очень хорошо о вас отзывался как о профессионале и даже сказал: «Пусть поучит нас горному делу». Вот как оценил ваше предложение генерал, и мне, как следователю, приятно, что в вас видят крупного специалиста по золоту. В разборе уголовного дела мы вместе с вами сможем расшифровать то, что пока с Бирюковым разгадать не смогли. Вы согласны?

— Конечно! Только я своим присутствием буду мешать вашей работе.

— Нет, не будете, — возразил Гавриков. — Вы будете работать в другом помещении, а шефствовать над вами будут женщины, которые там работают.

Савченко заулыбался, даже покраснел. Борясь с нахлынувшим волнением, подошел к окну, примерно туда же, где вчера стоял в конце рабочего дня следователь. Прошло какое-то время, и, справившись с собой, он опять вернулся на место. Сел. Но в этот раз головы не опустил, а, наоборот, как-то распрямился. Его руки легли на приставной столик. Арестант уже не боялся окрика: «Сидеть!» или «Встать!». Перед ним стояла пепельница. Гавриков, как будто читая мысли Василия Николаевича, положил перед собой и собеседником по пачке сигарет, а сверху по зажигалке.

— Давайте, пока вам готовят рабочий стол и бумагу с карандашами, перекурим и старину помянем. С удовольствием вспоминаю, как мы с вами на «Кабардинке» в баньке парились с березовыми веничками. До сих пор, как на участок приезжаю — вечерком в баню. В парной побываю — и куда только грипп девается. У моих родителей в Уссурийске свой дом, отец у себя тоже хорошую баньку соорудил. Уссурийская тюрьма мне как-то в память запала: я там впервые подозреваемого допрашивал. Все было необычно, строго, порой чудилось, что даже стены на тебя смотрят. И ошибки подмечают. Постепенно привык: — Помолчав, майор заметил: — Вы меня не осудите, что я о тюрьме говорю, понимаю, она вам и так надоела, но я в другом смысле хочу сказать. Когда я заканчивал свое первое дознание, конечно, под присмотром более опытных работников, мне сказали, что после окончания допроса бумаги нужно отнести в шестнадцатый кабинет правого отсека на втором этаже и там закрыть пропуск посещения. Я так и поступил. Собрал все бумаги в папку и отправился искать этот кабинет. Прошел коридор до конца, повернул направо, походил еще — нет такого номера! Пошел обратно до поворота, там сплошные двери. Открываю одну — там какая-то комната. Понимаю: не туда. Открыл вторую — снова проход. Иду. Впереди длинный коридор, который заканчивается новой дверью. Распахиваю. Не успел порог перешагнуть, как всю тюрьму оглушил вой сирены. Оказывается, нет в этом заведении шестнадцатого кабинета. Это ребята надо мной подшутили: традиция у них такая. Коридоры там круговые, я бы сам никогда не выбрался. Умно придумано: побег из такой тюрьмы невозможен. Все выходные двери автоматически перекрываются, а ложные остаются открыты. В те двери можно войти, а выйти нельзя. Это так называемый каменный мешок. Работник тюрьмы туда заходит, а беглец перепуганный стоит: «Виноват, гражданин начальник. Сказать нечего». Когда меня вызволили, повели к начальнику тюрьмы, якобы он вызывает. Прихожу. А он с порога: «Срочно звони по телефону, тебя спрашивают». Набираю номер телефона, а на другом конце отвечает отец Мефодий, настоятель Уссурийской церкви. Только после этого доходит, что это тоже розыгрыш, который в тюрьме прописался. Вот такие внутренние порядки были, но все это без обиды проходило. Вообще-то Уссурийская тюрьма строилась как главная, а центральная — как пересыльная. Царь не дурак был, строил — так строил, капитально, качественно. Штат тюрьмы небольшой, она находилась на полном обеспечении. Придумали в ней ранговые коммерческие камеры, их сдавали, как в гостиницах номера, богатым людям. На первом месте, по положению, золотопромышленники и меховики. Таких три камеры в отсеке имелось, одноместных. С подбором пуховых перин и шерстяных одеял. В них и другие прелести были, конечно, в рамках дозволенного. Редко они пустовали, хотя очереди, конечно, не наблюдалось. Что значило в то время — арестовать золотопромышленника? Да это просто невозможно, ведь он купил у государства эти месторождения, они ему принадлежат, золотодобытчик платит налоги. Казне доход, и мужикам есть где заработать. Люди хорошо живут, хозяйства свои развивают. Богаче становятся. К золотоискателям государство по-особому относилось, их отмечали, В свое время золотопромышленники попечителями тюрем были, деньги на их содержание давали, никогда эти узилища своим вниманием не обходили. Как можно было проехать из северного края мимо Уссурийска, где золото в то время полным ходом копали, и оказаться со своими ценностями в океанской столице, которая всегда манила купечество и крупные капиталы? Ворье нападало, лесные бандиты из местных, китайские хунхузы засады по дорогам устраивали. На ночь в гостинице останавливаться было опасно, а в тюрьме охрана хорошая, да и обслуга недорогая.

— А вы знаете, Константин Анатольевич, — перебил Савченко, — я тоже слышал про такие «бронированные комнаты отдыха» при тюрьмах.

— Я это не понаслышке знаю, — отозвался Гавриков. — Когда заканчивал училище, то дипломную работу писал на тему

«Этика поведения следственных работников с подследственными в условиях тюрьмы». В одной из глав как раз и касался ранговых камер. Ведь тюрьма не только местом заключения была, она и заступницей служила золотоискателям. Братьев Уваровых, закупавших золото на севере края, когда ехали с приисков и везли несколько пудов драгоценного металла, всегда сопровождали тюремные стражники. Тюрьма нередко становилась арбитром между двумя воюющими сторонами и, конечно, старалась доказать благородство людей, имеющих дело с желтым металлом. А те гордились своим ремеслом. Во времена зарождения золотопромышленности Россия была заинтересована в таких людях: они казне бо-ольшую прибыль давали.

Василий Николаевич, вы больше с таежным людом дел имели. Вот скажите, старики хвалят ту жизнь, когда они с лотком, имея полную свободу от государства, золото мыли, тут же его сдавали и получали деньги в золотом исчислении? Сейчас весь мир за теми деньгами гоняется, в стенах и фундаментах старых домов клады ищут, иногда и находят. За те деньги ведь все, что душе угодно, купить можно было: и лошадь, и плуг, да и за границей заказать любую технику, какую твоему хозяйству нужно, не говоря уж о продуктах питания. По архивным документам, такая жизнь не только при царе, но и при советской власти была. Добротные дома, под цинковыми крышами, в таежных селах сохранились. Конечно, при такой ситуации зачем бы было человеку, мастеру золотого дела, с тюрьмой связываться? Так нет, у кого-то в Москве на душе заскребло: взяли золотые месторождения под государственную крышу! Вот тут-то и начинаются всякие запреты. Вот и ищут люди разные ухищрения, разные окольные пути, чтобы обойти закон, иногда неумело и грубо, и при этом, естественно, попадают в тюремные объятия. А сколько тысяч врачей, стоматологов за изготовление золотых зубов через наши руки прошло? Вроде доброе дело сделал, а порой и необходимость для здоровья человека, а карусель только начинается: где золото взял, у кого, почем и сколько, и через несколько дней человек тюремным постояльцем становится да хвост за собой, как правило, из двух-трех человек тянет:

17

Секрет старой амфоры

Ближе к обеду Гавриков прошел в кабинет, где работал Савченко.

— Ну как дела, Татьяна Васильевна и Валерия Петровна, не обижаете Василия Николаевича? Я надеюсь, вы его домашней пищей угостили? — как бы шутя, прямо с порога спросил майор, хотя знал, что, как и было оговорено заранее, все сделано.

А женщины в ответ:

— Мы ему свидания назначаем, но он отказывается, говорит — времени нет, дела подпирают. А так все нормально, подружились. Оказывается, Василий Николаевич — художник хороший, а вы говорили, что он горный инженер. Вот взгляните, какие картины он отгрохал. Мы их уже на стену прикололи, чтоб смотрелись лучше. Он говорит: «Я на снегу иной раз от скуки свои фантазии разворачиваю, а потом легкое движение сухой палочки — и все исчезло». А жалко: какая красота!

Из-за стола поднялся Савченко:

— Я сейчас сижу над расчетами, Константин Анатольевич. Графики составляю. Я их еще ночью в камере сделал, только бумаги не было. Но я все вот здесь расписал, — он поднял рукава теплого свитера, и Гавриков увидел, что оголенные руки заключенного по самые кисти разрисованы мелкими черточками и цифрами. — Видите, на этом ватмане изображены три ясеня. Вот к деревьям подошел человек. Уставший. Он пробирался по вершинам сопок, там в основном по высотам ходят золотоноши. Снял вещмешок, расстегнул пуговицы плаща и летней одежды, скинул кепку. Справа на сучок повесил взведенное ружье и сел передохнуть. Вещмешок зацепил слева от себя за толстый сук рядом растущего дерева. Я знаю те высоты. Нужно иметь очень крепкое здоровье, чтобы двигаться по ним. Высота около тысячи метров, постоянная нехватка кислорода, болят уши от вечного перепада давления. Путник, видимо, заснул и больше не проснулся. Остановилось сердце.

Это другой рисунок. Деревья росли и поднимали на своих ветвях все, что осталось от человека. Вот схемы, дополняющие этот график. Четыре плана-зарисовки дают основание проследить за человеческой трагедией, сделать выводы и подвести итоги. Пока не все расчеты закончены и нанесены на бумагу, я этим сейчас занимаюсь. Товарищ майор, у меня к вам просьба. Дайте мне взглянуть на золото со стенок сосуда и сам сосуд. Мы с вами посмотрим и результаты занесем в итоговый документ, который нам поможет в раскрытии сути трагедии и возврате ценностей, которые были у того человека.

— Василий Николаевич, к 19.00 генерал вызывает меня и начальника следственного управления к себе на доклад, вы успеете к этому времени закончить свою работу?

— Ну разумеется.

— Так вы пока заканчивайте, а я схожу за вещдоками, — отозвался Гавриков и быстро пошел по коридору в секретную часть, куда сдавались все вещественные доказательства на хранение.

Через час, когда все рисунки были готовы, Гавриков и Савченко поблагодарили женщин за внимательное отношение, удалились в кабинет майора готовиться к совещанию у генерала. Там Савченко развернул черную бархатную тряпочку, где лежала щепотка порошкового золота, и стал рассматривать его через лупу, время от времени делая записи. Это тянулось довольно долго. Гавриков уже хотел сказать: «Золота так мало, а рассматриваешь ты его так долго. Что, каждую песчинку считаешь? Сколько весит, прикидываешь?» — но тут Василий Николаевич завернул тряпочку, отодвинул от себя. Немного подумал, встал и, подойдя к вазе, попросил разрешения у майора разобрать ее на части, как они были найдены на Лесной косе, чтобы изучить каждый осколочек. Получив его, он развернул на приставном столике большой лист бумаги, быстро разложил на нем осколки и внимательно исследовал их через увеличительное стекло. Через некоторое время Василий Николаевич достал из кармана носовой платок, в который была вколота иголка с намотанной на неё черной ниткой. Вынув иголку, стал примерять ее в трещинки на кусочках фарфора. Неожиданно он сложил два фрагмента амфоры вместе, а между ними теперь торчала иголка с ниткой. Савченко положил лупу на стол и сказал:

— Все ясно, Константин Анатольевич, теперь у вас есть что доложить вашему генералу. Давайте подведем итоги. Когда рюкзак пришел в негодность, он был уже на достаточной высоте. Фарфоровая амфора под своим весом, а это где-то около двух килограммов, первой выпала из прогнившего мешка, но не упала на землю, а застряла между двух веток. Это я показал на четвертом листе. Для герметичности эта ваза была залита черным варом. От удара о ветки емкость дала трещину, хорошо видную нам, через которую в течение пяти, максимум десяти минут все золото высыпалось на землю. Вот на этом рисунке я обозначил, где предположительно эта амфора зависла. Под одним из этих деревьев создалась золотая россыпь, равная той мере, которая высыпалась да плюс на боках емкости осталась, видимо, из-за высокой влажности воздуха и большой внутренней площади сосуда. Так что золото в земле под деревом в целости и сохранности. Некачественный фарфор под воздействием природной среды начинает окисляться, особенно на изломах. За долгие годы трещина затянулась всякими окислами. Это отображено на втором листе.

Вторично заехавший туда Николаенко произвел три выстрела. Для тайги это эховые удары, а для емкости — дополнительный воздушный удар, под воздействием которого она и упала. Падая, амфора натыкалась на ясеневые сучья, которые зимой становятся твердыми, как железо, о них она и разбилась. Осколки, которые нашли ваши криминалисты, далеко разлетались от дерева. Когда в тайге, среди множества деревьев, стреляешь, да еще несколько раз, то от шума с деревьев начинает сыпаться кора. В тех краях водится огромное количество дятлов, которые, долбя дупла, после себя оставляют много опилок. Вообще, когда все это летит на землю, услышать стук разбившейся емкости и падение осколков в снег просто невозможно. Николаенко, как я представляю, сделав выстрелы, поскорее покинул то место, чтобы ему на голову что-нибудь не упало.

Что касается золота, которое вы мне показали, то оно низкого качества. В нем большое количество примесей меди и серебра. Через аффинажные заводы оно не проходило. Каждое золотое месторождение имеет свою пробность (в народе еще говорят, что золото мечено), у этого она — примерно четыреста двадцать — четыреста тридцать. У нас и в Хабаровском крае, где мы работали, такого металла в природе нет. Пробность нашего, дальневосточного, — семьсот восемьдесят — восемьсот, это хороший показатель. После плавильных агрегатов и очистки он получает три девятки. Наш металл идет на экспорт. — Савченко ненадолго замолчал, перевел дыхание и продолжил:

— Вот, Константин Анатольевич, мой анализ ситуации. Он не претендует на исключительность, но вероятность большая. Если у команды Бирюкова будут возражения, готов с ним поспорить, даже с выездом на место. Покажу, где золото лежит, где патроны от ружья, где пуговицы и другие металлические вещи с одежды погибшего.

Гавриков, внимательно слушая Савченко, что-то помечал в своей записной книжке. Он поблагодарил Василия Николаевича за грамотно составленный анализ. Этого-то и не хватало для того, чтобы разделаться, наконец, с неразберихой, возникшей при ведении следственных мероприятий, подумал майор.

— Константин Анатольевич, вы, когда сходите на совещание, мне потом расскажите обо всех замечаниях. А я, с вашего позволения, здесь, в кабинете, буду ждать. Честно сказать, так в камеру возвращаться не хочется. На ужин я уже опоздал, но ваши девчата мне такую сумку продуктов дали, что на несколько дней хватит. А потом, после совещания, скажите, пожалуйста, охране, чтобы при обыске продукты оставили.

Гавриков кивнул, быстро собрался, спрятал в сейф ненужные документы, с собой взял листы, разрисованные Савченко, и все вещественные доказательства и пошел за Коваленко. В 19.00 они вошли в кабинет к генералу. На свободных местах развесили лесные пейзажи, схемы, графики со столбиками расчетов. На его столе Гавриков разложил прихваченные с собой вещественные доказательства. Наступила тишина. Майор не торопился с объяснениями, давая хозяину кабинета возможность хотя бы поверхностно ознакомиться с зарисовками. Пауза затянулась. Коваленко встал и спросил:

— Товарищ генерал, все в сборе, кто будет докладывать?

— Как «кто будет»? — спокойно спросил Тарасов. — Кто готовил, тот пусть и докладывает.

— Вы знаете, — замялся Коваленко, — это готовил Савченко. Будет ли это правильно с позиций вашего авторитета, ведь он…

Не дав договорить до конца, Валентин Тимофеевич оборвал его:

— Мы, полковник, собрались здесь не для того, чтобы оберегать мой авторитет, я сам об этом как-нибудь позабочусь, а чтобы установить истину, использовать все возможности, которыми мы располагаем.

Гавриков быстро встал и пошел за Савченко, который ждал в кабинете майора конца совещания. Хорошо, что не сдал конвою, а то было бы сейчас… Видимо, где-то непроизвольно сработало чувство подстраховки и оказалось очень кстати.

— Василий Николаевич, нам нужно срочно быть у начальника управления. Вы будете докладывать по вашим схемам. Прошу не торопиться, говорить коротко, сжато. Если что, не вздумайте возмущаться, лучше потерпите, это качество дорого ценится. Генерала зовут Валентин Тимофеевич Тарасов. Ну, ни пуха ни пера! — и почти втолкнул Савченко в большой кабинет генерала.

— Садитесь, товарищ Савченко. Мне доложили, что вы изъявили желание вместе с нами разобраться в происшедшем на Лесной косе. Приступайте, мы вас внимательно слушаем.

— Валентин Тимофеевич, на этих листах изображено то, что я видел, будучи на лесном массиве. Вот деревья, которые стали последним убежищем для неизвестного нам человека. По центру — ясень, на котором нашли его останки. Буду говорить о самом главном. Детали здесь расписаны с обоснованиями и расчетами во времени. Мы с Константином Анатольевичем старались выделить только самые главные моменты.

Прослеживая путь неизвестного золотоноши, его остановку под деревом, излагая свою продуманную версию застрявшего в ветвях сосуда с золотом, Савченко встал, подошел к столу, взял в руки хрупкую емкость и продолжил:

— Мы со следователем, при тщательном осмотре сосуда, обнаружили довольно крупную трещину, через которую золото и высыпалось. Под воздействием солнца, ветра, дождя фарфор начал окисляться. Эти окислы забили трещину так, что невооруженным глазом она была незаметна, — он показал вставленную в трещинку для убедительности иголку с ниткой. — Мы пришли к выводу, что сегодня нет виновных в гибели человека. А золото лежит в земле на глубине пять-семь сантиметров, почва там каменистая, и россыпь, под воздействием дождевой воды, могла сформироваться в каком-то углублении. Лес сохранил и останки человека, умершего много лет назад, и все ценности, какие были при нем. С тех пор туда не ступала нога человека, и мы совершенно случайно наткнулись на его останки. Нам осталось только забрать то, что там находится. Но мы этого не сделали, а, как только представилась возможность, сообщили о находке в соответствующие организации. Товарищ генерал, я постарался коротенько все доложить, не злоупотребляя вашим временем. Если у вас есть вопросы, я готов ответить.

Генерал перевел взгляд на Коваленко и Гаврикова.

— Ну, кому что непонятно? Давайте вместе разбираться. Василий Николаевич, я хочу задать тебе неприятный вопрос. Какого черта ты, загнав мужиков в бульдозеры, сам — с топором! — вернулся к этим зарисованным деревьям, что ты там забыл? Тем самым ты дал нашим следователям ложный повод думать, что совершено преступление.

— Отвечаю откровенно. После длительного перехода через Иннокентьевский перевал, высота которого составляет около тысячи метров, в сложных климатических условиях, я понимал, что бульдозеристы, находясь постоянно на крутых склонах, сильно устали. Двенадцать часов безвылазно за рычагами! От постоянных перепадов давления они стали глохнуть. Нужно было дать им отдых, немедленно искать место для спуска и организовать ночевку. Ребята стали терять надежду выбраться из каменного мешка, в котором мы оказались. Остановились, а там такое!.. Дробовик висит, а в пяти метрах над землей — череп. Но двигаться дальше в северном направлении было невозможно: крутой спуск, плохая видимость, буран разыгрался. В общем, душа в растерянности. Что дальше делать? Наступала ночь. Куда ехать дальше, где искать место для ночлега? Как спуститься с высоты — 711? Техника стала давать сбои. На обрывистом снежном спуске Филаретовского каньона ветер со снегом валил с ног. Я, хоть и руководитель, но ведь тоже человек, тоже растерялся. Много я видел перевалов, но такого не упомню. Стараясь исполнить график движения, я, как старший отряда, переоценил свои силы и возможности членов экипажа, за что и поплатился. А вернулся я к тем деревьям с топором для того, чтобы еще раз убедиться, можно или нет остановиться здесь на ночлег, под защитой деревьев от ветра. Но внутренний голос говорил мне: «Уходите отсюда и никогда сюда не возвращайтесь больше». Я с досады и отчаяния раза два ударил обухом топора по тому дереву, даже заругался плохими словами. Не помню, как добрался до машины, посоветовался с бульдозеристом, и мы с ним решили изменить маршрут, ехать на юг. Другого выхода я не видел. Так мы и сделали. Я не мог управлять движением и, чтобы не показать направляющему свою неуверенность, сел в кабину бульдозера, идущего сзади. Колонну повел Поляков, которого я знал как опытного водителя и сильной души человека.

— Тогда поясните, пожалуйста, — продолжил свою мысль генерал, — где же правда? Мы запросили у геологической экспедиции запись вашего первого выхода в эфир. Кстати сказать, после наезда на какие-то подземелья и их обвала у вас случился пожар в жилом балке. На вопрос главного геолога экспедиции:

«Почему сменили маршрут следования, вместо хода на север пошли на юг?» — вы тогда совсем по-другому ответили. Хотите, мы вам пленку включим? Вы тогда с таким оптимизмом говорили, что все идет по плану, только, мол, погода испортилась и вы пошли на юг. Почему не объяснили истинную причину отклонения от северного направления?

— Да, вы правы, Валентин Тимофеевич, — признал Савченко. — Я не хотел показать свою слабость перед главным специалистом экспедиции, — я его хорошо знаю, — не хотел выглядеть паникером, неспособным правильно сориентироваться на местности и самостоятельно ехать дальше.

Коваленко поднял карандаш и попросил у генерала разрешения задать вопрос:

— Савченко, вас действительно в артели числят большим специалистом по золоту. Считают — об этом постоянно ходят разговоры, — что вы каким-то кодом по разгадыванию золотых месторождений располагаете. Якобы какой-то старый маркшейдер вам его перед своей смертью оставил, какие-то карты передал. Объясните, как это понимать, чтобы мы тоже ориентироваться могли.

— Мне такие вопросы ваши следователи уже задавали. Никаким кодом я не располагаю, никаких месторождений не ищу, для этого есть геологи, они занимаются поиском. Я как горный инженер по эксплуатации месторождения работаю. Например, геологи дали примерный запас золота на участке двадцать кэгэ, глубину его залегания и, в целом, движение месторождения. А вот как организовать работу участка, чтобы забрать эти двадцать килограммов, а возможно, за счет правильного использования мною возможностей техники, взять значительно больше, — вот это моя задача. За то я и зарплату получаю. Да с геологами работаем вместе, иногда принимаем совместные решения по освоению месторождения. Само собой, у меня есть своя метода определения, но она вырабатывается с годами, с учетом наблюдений места расположения, рельефа местности, растительного покрова и даже проживания птиц вблизи месторождения. Конечно, нужно детальное изучение коммуникаций рек, ключей. В мире нет единой системы поиска золота, но общих закономерностей много.

— А ваш знакомый старый маркшейдер, он действительно этим кодом обладает, или это пустые разговоры?

— Нет, не разговоры. У нас в таежных селах немало престарелых старателей живет. Они много по глухим тропам прошли, а такие, как Кривицкий, — действительно академики золотых месторождений. Они их открывали и отрабатывали, и у них есть чему поучиться. С их помощью, по их прогнозам и геологическим картам мы часто открывали новые месторождения. Как правило, их наводки были точнее и правдивее, чем та информация, которой мы располагали. Не случайно их еще Бриннер приглашал на совет и охотно пользовался их указаниями. О таких асах говорили — каста Бриннера.

— Давайте вернемся к золоту, которое лежит на столе. Его привез с того места Бирюков. Какова ваша точка зрения?

— Мы с Константином Анатольевичем рассмотрели это золото. Оно низкого качества, его пробность составляет не более 450-ти. Там много примесей меди и серебра. У нас, да и в Хабаровском крае, такого золота нет. Оно, видимо, из других регионов.

— Вы подтверждаете, что не уединялись с Николаенко, когда он догнал вас около подземных укрытий?

— Да, подтверждаю, такой встречи, один на один, не было.

— Вы верующий человек? — спросил Коваленко.

— В балке висит семейная иконка, рядом с другими иконами членов бригады. Когда бываю дома, по праздникам с семьей хожу в церковь.

Вдруг вопрос задал генерал:

— Возможно, не по теме, но ответьте, пожалуйста, четко и конкретно: почему из Харькова решил уезжать, ведь совсем недавно обмен квартиры из Лозового сделал?

— Скажу не таясь. Ваши харьковские коллеги обысками замучили. Ведь когда я у вас обретался еще по «Соболиной Пади», два раза полы вскрывали. Соседи узнали через понятых, что золото искали, хотя и я, и жена никому не говорили, что я на Дальнем Востоке связан с золотом. Пошли разговоры, и что вы думаете? Воры насели, уже дважды налеты делали и тоже полы поднимают! Я сейчас у вас нахожусь, а душа в Харькове: неужели уже третий обыск за неполных полтора года?! А что дети подумают, и каково им среди сверстников? Вот и рассудите, как там жить дальше.

— Что ж, — с сочувствием сказал генерал, — откровенность за откровенность. Прочтите сообщение наших харьковских коллег, — и протянул конверт Савченке: — Ваши соседи по дому, Пирогов и Шамарин, уличены в ограблении вашей квартиры и осуждены. На суде они признались, что искали у вас дальневосточное золото. И, коль мы пошли в открытую, давайте еще один маленький вопрос раскроем. Василий Николаевич, действительно вас из Харькова завалили письмами с просьбой привезти золото?

Савченко опустил голову и тихо, как будто сам с собой разговаривая, произнес:

— Да, это так. У меня дочери шесть лет, она в садик ходит. Недавно выучилась читать и уже сама письма шлет: «Папа, привези немножко золота, чтобы петушку гребешок покрасить, как в сказке», — он повернул голову к стене и заплакал.

— Ну что вы так, Василий Николаевич, расстраиваетесь! Радоваться надо, что мы до истины докопались и все тонкости о вас узнали. Они оказались настолько убедительными, что вы этого даже представить себе не можете, а для нас это было очень важно — во всем разобраться. Я считаю, что нам очень повезло: с вашей помощью мы много узнали о происшедшем на лесном массиве, — генерал неожиданно встал из-за стола и стремительно подошел к Савченко: — Василий Николаевич, за созданные вам неудобства, грубое отношение к вам со стороны моих подчиненных примите мои извинения. Я бы очень просил передать их жене и детям, которым мы принесли столько неприятностей и унижения. А сейчас нужно до конца соблюсти все формальности — и в ближайшее время освободим вас всех за отсутствием в ваших действиях состава преступления.

Когда Савченко покинул кабинет Тарасова, генерал гневно произнес, обращаясь к поднявшимся со своих мест Коваленко и Гаврикову:

— Вот какой вред мы своими необдуманными поступками принесли семьям! Да кто давал право на обыск в квартире? Почему требуем признаний от невинных, беззащитных людей, по тюрьмам их таскаем?! За что и себя позорим, и чужие души гробим?! Товарищ Коваленко, готовьте приказ на себя и Лукина. С прокурором я сам буду объясняться, а с московским генералом, полковник, вы объясняйтесь сами. Готовьтесь к заседанию коллегии. Там дадим оценку вашим действиям.

18

Вот что значит «Груз-500»!

Валентин вошел в эфир. В этом не было прямой необходимости, просто ему захотелось послушать сообщения других таежных геологических партий, в надежде перехватить хоть какие-то новости об арестованных друзьях-артельщиках.

В балок тихо зашел Виктор. Он полагал, что бригадир еще спит, но, увидев его бодрствующим, как бы из-за спины, подетски показал большой палец и громко произнес: «А что это, Валентин?». Поляков снял наушники и внимательно всмотрелся в желтый палец. Вначале он не смог понять, что это такое, но потом вспомнил: совсем недавно, на черном целлофане, видел такие же желтые крупицы, — ему их показывал Бирюков.

— Много там такого? — спросил Валентин.

— Да нет, все под снежный наст уходит, — ответил Виктор.

— Как это — «уходит»?! — вскричал Поляков. И бросился на улицу, совсем раздетый, в одних тапочках, по свежему хрустящему снегу.

Он быстро вошел в узкий проход палатки, где, как и раньше, было сыро и жарко. Откуда-то часто и громко капала вода. Луч фонарика слабым желтым светом выхватывал что-то большое и черное. У Валентина даже похолодело внутри. За ночь оттайки почти вся земля оголилась. Как Виктор мог в таком месте спать: здесь сильно пахло старыми прелыми корнями. Пни совсем побелели. Мощные оттаявшие корни, свернутые и переплетенные между собой, казались клубком змей, которые вот-вот зашевелятся и превратятся в гигантского спрута.

Под впечатлением увиденного, наводившего необъяснимую жуть, Валентин задом вышел из слабоосвещенной палатки. Обмениваясь мнениями, они вместе с Виктором быстро вернулись в балок. Валентин сразу лег на первые у входа полати. Не хотелось разговаривать, что-то спрашивать: было неприятно сознавать, что там, в земле среди зловещих корней, находятся человеческие кости. Когда несколько дней назад, вместе с работниками прокуратуры, снимали останки человека, все казалось проще. Они с Виктором заранее настроились на то, что, чем быстрее они сложат найденное в целлофановый мешок и проводят прокуроров, тем лучше. «Кто думал, — задавал себе вопрос Поляков, — что после оттайки все так изменится, что пропадет всякое желание разглядывать это?». Чтобы успокоиться, механизаторы закурили.

Валентин, лежа на полатях, удивлялся: как Виктор смог среди переплетения корней, нагромождения больших и маленьких камней обнаружить следы золота? Даже если оно там и было, то растворилось в этой черной вязкой массе или просто затерялось в многочисленных корневых «кармашках». Видимо, мы чересчур землю прогрели и вся оттайка вниз пошла вместе с водой и золотым порошком. Он вспомнил золотые крупинки на черном целлофане, соскобленные со стенок сосуда. Его и там мало было, а здесь, на такой территории, как палатка, в грязи, вряд ли хоть что-то найдешь, даже если какое-то рассыпное золото осталось…

Виктор пересел на другой обрубок пня, поближе к товарищу, и спросил:

— Ну что, Валентин, кажется, все разогрели?

— Да, а ты там, наверно, и заснуть не смог, при таком влажном, спертом воздухе? Да и фонарик совсем сдох…

— А зачем мне фонарик? Я дровишки в печку подкладывал, температуру поддерживал, света от печки хватало. Пока фонарик хорошо светил, я дров натаскал, рядом со входом сложил, а потом мне и выходить не надо было. Утром полу палатки поднял, а на улице уже светло. Тогда я сходил в балок взял другой фонарик — и опять в палатку. Зашел, стал все там рассматривать, тронул какой-то камешек, а под ним что-то заблестело. Сунул палец, тронул, увидел что-то желтое и побежал к тебе, пальцем хвастаться.

— А я, Виктор, думал, что оттайка по-другому получится. Что снег и лед растают, вода по канавкам, которые мы прокопали, в сторону уйдет, и не случится столько грязи. Да еще не ожидал, что столько корней и камней окажется. Как мы теперь там искать что-то будем? В этой неразберихе я золота не видел, а вот кости за пнями заметил.

Виктор, взглянув на Валентина, подумал: «Хороший он человек, но пока не старатель, мало еще в артели проработал. Вот я когда на «Беларуси», с прямой лопатой, разведочные траншеи бил, то видел, как геологи с пробщиками ликовали, если едва заметную, под увеличительным стеклом, золотинку находили, а потом по ее следам и другие, да в целлофановые пакетики складывали и, не замечая, что стоят по колено в воде, в грязи, под проливным дождем, радовались как дети. Из кабины все видно, я как бы с ними в одной команде, тоже радуюсь и думаю: не зря сюда люди ехали, нашли в этих сырых траншеях металл! Быть здесь золотодобывающему участку! Смотришь, через два-три месяца работы и первый контейнер с золотом в бронированных машинах с синими мигалками под охраной автоматчиков с участка поехал. А с чего начинали? С одной золотинки. А здесь весь кончик пальца в желтизне был! Главное — знать, что золото здесь есть, а как его найти — дело техники. Золото ни с чем не перепутаешь. Грязь, лед, камни, корни — это не преграда. Взять его не проблема по сравнению с трудными поисками. Просто нужен настрой, хороший свет и очень внимательный, совершенно спокойный осмотр каждого сантиметра земли. Здесь нельзя нервничать, думать о чем-нибудь другом, только о поиске того золота, которое уже было под пальцем. Вот тогда оно обязательно найдется. А легкого золота никогда не бывает. Если понадобится, то мои руки в лоток превратятся, но все равно каждая золотинка в моей ладошке окажется. Но не стоит это говорить Валентину, а то посчитает, что хвастаюсь, и так настроение его опять вниз пошло.

— Давайте, Валентин Степанович, сначала главное сделаем. Все, что осталось от человека, что не собрали нерадивые прокуроры, соберем и в целлофановые пакеты упакуем. А уж потом нашей пропажей займемся. Главное, что она о себе знать дала. Нам надо быть очень осторожными, чтобы не нарушить рельеф оттайки. Если бы вы, как бригадир, мне доверили эту задачу решить, то я бы постарался, подумал, как это лучше сделать.

Валентин хотел уже дать добро, но почему-то воздержался, скорей всего, боялся ошибиться. Наконец, придвинулся ближе к Виктору, как бы приобнял и, глядя прямо в глаза, сказал:

— Да, Виктор Николаевич, вы старый артельщик и больше меня видели, вам и карты в руки. А мне, что скажете, то я и делать буду. Я уже совсем надежду потерял найти что-нибудь существенное. Наши гости, видно, знали и не первый раз такие оттайки делали, но не стали эти корни обнажать, сказали, что, возможно, по весне вернутся.

— Ну что ж, у каждого своя служба, и как ему надо, так он и поступает. Сегодня нам надо перелопатить все корни и землю вокруг них, найти все там всё, что нас интересует. Может, какаянибудь бирка из нержавейки найдется, которая поподробнее о погибшем человеке расскажет. Вот тогда мы ее прокурору под нос сунем, пусть сам сюда едет и сопли морозит. Валентин Степанович, я уже сколько раз на ящик запасных частей смотрю, который от Романа остался. Вы с ним давно знакомы, даже друзья, открутите вон ту красную проволочку, чтобы ящик открыть. Там должен быть фонарик, Роман — мужик запасливый. А мне неудобно в чужой запасник лазить, а фонарик очень нужен, хотя не улице уже и светло.

Валентин нагнулся, раскрутил медную проволочку, заглянул в ящик и закричал:

— Ну ты как чувствовал, что лежит тут фонарик Романа, а что еще есть фонарик Василия Николаевича, ты предчувствовать не мог!

Напарники обрадовались, повеселели, опробовали фонарики и двинулись в палатку. Валентин сразу осветил корни пней и уже хотел к ним пойти, как его остановил окрик Виктора:

— Валентин Степанович, мы так не договаривались. Коль вы меня старшим назначили, то прошу без моей команды ничего не делать. Свой фонарик пока не включайте, он в данный момент совсем не нужен. Поплотнее прикройте вход, чтобы была полная темнота. Работать будем через мои руки, так удобней. Вот целлофановый пакет, все, что я вам подавать буду, в него складывайте. Сначала правую сторону осмотрим. Так, вот косточки от позвоночника, а вот ребра, а вы-то думали, что это сабля. Вот еще два ребра, лежат рядом, значит, все так и падало на южную сторону. Кости лежат среди старого бурьяна в переплетении корней. Да, взять их не очень-то просто, природа их так упаковала, не знала, что мы на них наткнемся. Вот, части от кистей рук: только я их тронул, как они рассыпались. Теперь косточки помельче пошли. Так-так, это похоже на лопатку. Ну вот вроде бы и все, что под деревом лежало, — Виктор как бы докладывал своему бригадиру, который прикрывал собственным телом вход в палатку. — Теперь посвободнее будет другую задачу выполнять. Под основания пней светить бесполезно. Когда с веток что-то падало, то оно по отвалу скатывалось вот сюда, — показал Виктор лучом фонарика. — Точно, вот часть сапога, бляшка от солдатского ремня, она алюминиевая, ей сырость нипочем. Вот медные монетки, они красивой зеленью взялись. Смотрите, вот патронташ, который, мы боялись, может взорваться. Патроны там, где порох был, пропали, а верх целый. Какие-то пуговицы, они заржавели, за камешки сходят. Валентин Степанович, надо перерыв сделать, а то дышать стало нечем, да и глаза устали, — поднимаясь из дальнего угла палатки, сказал Виктор.

Они вышли на воздух. Погода стояла хорошая, снега почти не было. Только легкий ветерок крутил поземку.

— А что ты такой бледный, Валентин, что-то, наверно, хочешь сказать, а боишься? Или заболел?

— Мне кажется, то, что ты на пальце показывал, совсем не золото, а простая желтая глина.

— Тебе, Валентин, виднее, ведь именно тебе Михаил Михайлович показывал, какое оно. А я-то его совсем не видел. Пробщики раньше показывали золотинки, так они такие меленькие, что я их совсем и не рассмотрел, да и выявляют они себя только под углом к свету, при увеличительном стекле отражая как бы свое истинное свечение.

— Когда ты мне палец показал, я так обрадовался, ну, думаю, мы вам, горе-следователи, покажем, за что невинных людей арестовали! Много ведь всяких занятных версий построили, а сейчас отыгрываться придется, выхода-то нет. Даже как-то сердце заныло, воздуха стало не хватать, ноги словно деревянные… Если бы еще минут пять в палатке пробыли, так бы около входа и упал. Хорошо, что ты перерыв устроил.

— Ничего, Валентин, попей чайку, на санях посиди. А о той большой беде не вспоминай, она сама уляжется. Ты пока отдохни, а я опять в палатку пойду, еще раз все бегло осмотрю, и палатку будем снимать, пока она сухая. Помогать мне сейчас не надо. Мы и так почти все собрали, а что осталось, так то мелочевка, до всего все равно не докопаешься, вы ведь сами видели, какие там корни и старый бурьян, а земля в месиво превратилась.

Валентину стало очень грустно и обидно: столько копались-копались, на участок вовремя не поехали, была надежда что-то существенное найти, да рухнула. Он медленно обошел бульдозер, который под толстым слоем снега казался каким-то жалким и брошенным. Остановившись, посмотрел на рядом стоявшие кедрачи с молодым густым подлеском. Сейчас ему не хотелось ни пить чай, ни слушать радио. Даже не хотелось видеть Виктора, который принял кусочек размягченной глины за золото. А он-то считал Козлова опытным артельщиком, который много раз видел золото.

Поляков зашел за присыпанную снегом кучу дров, откуда была видна только верхняя часть палатки. Сделал несколько шагов вправо и увидел, как Виктор отвязывает боковые веревки, складывает палатку. Значит, домой будем собираться: От земли, освобожденной от палатки, поднимались пары теплого воздуха. На свету хорошо был виден маленький кусочек размокшей почвы среди глубокого снега. Козлов заметил Валентина, подошел к нему, взял под руку и подвел его к тому месту, где только что стояла палатка. Присел на корточки и, на что-то показывая, спросил:

— Внимательно всмотрись в эту желтизну и скажи: тебе такое показывал Бирюков?

Перед ними торчал черный камень, а вокруг него лежало что-то золотистое, покрытое тонким слоем пыли. Раньше пыль была мокрой, темно-серой, скрывала под собой все, там лежавшее. Но вот высохла, легкий ветерок сдул ее, обнажив еще не разгаданную находку. Мужики кончиками пальцев трогали желтый порошок, растирали на пальцах. Да, это было золото! Виктор и Валентин, не вставая, обнялись, стали, не слыша друг друга, что-то кричать. Из глаз потекли слезы радости. Потом они, разбросав руки, легли на сырую, еще теплую землю, ликуя, словно дети. Над ними было только небо с белыми, как снег, облаками. Оно тоже отдыхало от бури, которая вчера пришла откуда-то с холодного моря.

Прилив сил и душевный подъем способствовали быстрому свертыванию палатки. Не сговариваясь, собрали все вещи, чтобы поскорей покинуть это место. Но как взять с таким трудом и переживаниями найденное золото? Валентин предупредил Виктора, что нельзя его трогать руками, а то подумают, будто они какую-то часть золота утаили:

— Нужно, отрубив корни, изъять большой монолит породы. По центру будет располагаться камень, который стал преградой потоку воды, несущей золото. Тот поток нашел пустоту под валуном и вместе с порошком заполнил ее, а потом навсегда растворился, оставив золото там, где мы его сегодня обнаружили.

Эти двое, затерянные в глубине тайги, на какой-то Лесной косе, известной только геологам, не думали сейчас о том, как сюда попал обнаруженный ими клад, сколько тут золота. Они знали одно: то, что искали и о чем так ревниво пеклись прокуроры, найдено, значит, скоро друзья будут на свободе и с них снимут все подозрения. Скоро мужики — и всегда рассудительный и требовательный Савченко, и украинский богатырь Роман, и совсем ни за что пострадавшие лесники — все вернутся на свой участок и будут вместе с ними вольно колесить по таежным далям, прокладывая сезонные дороги к золотым месторождениям.

Лесная коса вздрогнула от необычного для нее звука. Работал движок бензопилы: мужики заканчивали вырезку куска земли вместе с торчащим, как клык какого-то ископаемого хищника, камнем и не тронутым под ним золотом. Нужно ведь сохранить драгоценный металл, который вместо радости принес горе их товарищам, в том виде, в котором его нашли, чтобы разные следователи и прокуроры признали свою неправоту.

Разместив находку на передней части саней, засыпав ее толстым слоем снега, проверив свое оружие, извлеченное из сугробов, экипаж срочно, даже не загрузив наколотые дрова, торопился покинуть угрюмое таежное пристанище.

Полякову и Козлову, привыкшим к артельным порядкам, казалось нереальным, что золото, которое доставляется по самым строгим предписаниям под охраной автоматчиков, на бронированной машине, сейчас просто лежит у них в санях, несущих на себе балок. Воспитанный многолетним казенным укладом внутренний страх давил на мужиков. Но все-таки радость от находки брала вверх. Они быстро вернули на место и смонтировали печь, затопили ее, откопали от снега бульдозер. Включили двигатель и оставили его заведенным, чтобы прогрелся.

— Ну что, Виктор, будем прощаться с этим таежным углом? Все, что нам было нужно, Лесная коса отдала, кажется, ничего не укрыла. А этот череп на дереве до сих пор у меня в глазах стоит, как «черная метка».

Машину повел Валентин, хотя многоопытный лесник Козлов при случае мог бы сесть за рычаги бульдозера. В кабине было тепло, и Виктор, после нелегкой, волнительной ночи, удобно устроившись на сидении, быстро заснул. И привиделся ему сон:

Много дней спустя, когда все товарищи по «золотому» делу вернулись в артель, Козлов, за которым знакомые знали страсть рассказывать окружающим свои ночные видения, повествовал:

— Вижу, значит, я через стекло кабины: кругом вовсе не зима, а раннее лето во всей своей красе. Глянул в заднее окно бульдозера на большущий ком земли, что вырезали мы на Лесной косе и снегом замаскировали, а там его нет. Раскинулась перед глазами зеленая полянка, и какой-то ключ по ней течет. Вода в нем такая чистая, что аж глаза от прозрачного света режет. И становится полянка все шире и шире, а рядом наш земляной куб, пропитанный золотом, лежит. И тут какая-то тень из этого куба выходит, и принимает она вид женской фигуры. И спрашивает она меня:

— А где моя покровительница? Я все ее наказы исполнила.

Я ей в ответ:

— Какая покровительница? Здесь никого нет. Откуда она может взяться?

— Нет, она есть. Она хозяйка той земли, где я родилась, она меня защитила, когда мы с ней сюда из далеких краев добирались. Где же эта статная девушка с большой черной косой и такими же черными глазами? Когда мы с ней прощались, она мне повелела у берега этого ключа: замри на много-много лет и никому не отдавайся. А потом, когда пройдут годы, пускай тебя возьмут добрые люди.

— Как я понимаю, это была душа золота, — пояснял Виктор, не обращая внимания на смешки слушателей, на их традиционное «заливаешь!» — Я так и поступила, — говорит мне она, — ушла глубоко в землю. Очень долго меня искали, уж больно много было крови пролито. Вот ты сейчас стоишь на могилах погибших, все хотели мной овладеть. Посмотри, сколько оврагов накопали, а я так и не открылась никому. Такие жестокие люди, сколько они других, ни в чем не виноватых, перебили:

— Когда заступница, — говорит неизвестная женщина, сотворенная на моих глазах из тени золота, — меня здесь оставила, то нового хозяина привела, с золотыми погонами, на черном коне, вся грудь в орденах. Он меня обратно в землю спрятал. А затем чужие нагрянули. Они долго вокруг землю копали. И все кричали при этом, потрясали кулаками перед новым хозяином:

«Убить его! Убить! Это для нас та девушка золото передала! Нам нужно оружие! Мы воевать будем!». Так и застрелили его. Недобрым словом мою хранительницу вспоминали. Я тогда еще больше затаилась. Вот посмотри, — подошла совсем близко ко мне и рукой вниз показывает. И вижу я какие-то заброшенные глубокие траншеи, доверху залитые черной водой. — Здесь они друг друга расстреливали и прямо в ямы бросали, а закопать у них сил не хватало, они голодные были, кору с деревьев ели. Такие вот мучения они переносили из-за меня.

И берет эта чудная женщина меня за руку, и оказались мы в каком-то распадке. Здесь, говорит, маленькая деревушка стояла, так они все у жителей позабирали и весь скот перебили. Народ селение покинул, вон за те перевалы ушел. А кто не успел, тех на деревьях вешали и все кричали: «Мы ваши защитники!». Хотя от кого тут в глухой тайге защищать?! — И подводит она меня прямо к тем деревьям, на которых людей казнили. И вдруг эти сухие, ободранные стволы обнажили страшные узловатые корни, красные, как будто кровью запятнанные. А на старых, согнутых ветвях тысячи пауков гнезда свили.

— Видишь, — говорит, — как пауки друг друга поедают? Так и эти люди себя же со свету сживали.

Тертый в разных передрягах вальщик леса помолчал, закурил сигарету и, как бы признаваясь в чем-то неудобном, заметил:

— Я вроде очнулся от страха, слышу — мотор гудит, а проснуться не могу. Руки-ноги ослабли, двинуть ими нет сил. Потом опять с этой женщиной встречаюсь, а она все говорит и руками на кости показывает:

— Так голод и холод на тот свет всех подчистую забрал, только их длинные винтовки остались. А какие мирные люди раньше здесь жили! Долго я удивлялась: их расстреливают, а они кресты да иконы перед собой выставляют. Все молятся, молятся: Чужаки-то намеревались самостоятельно прожить в этих распадках, но просчитались. Истощение, болезни, да еще страшная тоска их одолевать стала. По весне многие вообще ходить не могли. Выползут из своих укрытий на солнышко и греются. Вокруг трава зеленеет, они по ней катаются и с голодухи ее пучками едят. Так и поумирали все. Видишь, что от них осталось, как сильно провинились, даже земля к себе забрать не хочет.

Она это показывает, а мне уже совсем жутко становится. Спрашиваю: «А я-то причем? Я ничего не знаю о тех людях. Моя душа перед всеми чиста». А сам себе соображаю, что эта таинственная собеседница не иначе как меня с кем-то перепутала и сейчас расправу надо мной чинить начнет. Ее руки так и ходят у моей шеи, словно она задушить хочет, а у меня перед глазами сразу жена с сыном встали. Думаю: «Прощайте, дорогие. Сам не знаю, за что пропадаю». Но женщина эта странная меня успокоила:

— Нет-нет, ты не думай обо мне плохо. Ничего не бойся. Ты меня вызволил из-под корней. Сил у меня накопилось много. Вот только своей проводницы я не вижу. Добрую память я о ней сохранила. Она передо мной стоит как живая, уставшая, но очень красивая. Если б мне с ней повстречаться, то мы бы большие дела сделали. Зря тот, в золотых погонах, не настоял, чтобы она здесь осталась. Сколько бы людей спасти могла! А он расправу над собой предчувствовал. Подъезжает на черном коне к ключу, по берегу покрутится — и снова в распадок, к тем злым людям, возвращается. Я так ждала, когда он своими горячими руками дотронется до меня. Думала, что на хлеб для людей обменяет, я согласна была. Но нет, он меня сохранил и, когда узнал, что на оружие менять хотят, не отдал. Правильно сделал, удержал в своих руках энергию многих разъяренных, потерявших разум, готовых идти в поход, убивать невинных людей. Столько жизней сохранил и о себе память добрую в моей душе оставил:

Она рассказывает, а я вроде за деревом прячусь. Смотрю, уже вечереет, а бульдозера нигде нет. А провожатая подводит меня к старым фундаментам домов, вокруг которых растут кусты сирени с огромными белыми кистями.

— Такую красоту те люди оставили… Жаль несчастных. Разве можно понять, за что они погибли?… Шли годы, я оставалась лежать в земле, — вздохнула она. — Потом пришел старый человек, наверно, знавший хозяина. Поднял меня, долго рассматривал, решал, не выкинуть ли эту вазу, но после все-таки положил на дно своего вещмешка. Там так приятно пахло хлебом. Мы долго шли. Старик сильно устал. Сел на отдых, да больше не поднялся: Хочу я добро нести. Раз открыли вы мое убежище, то находку свою на радость людям используйте!

Виктор проснулся, почувствовав резкий поворот в сторону, и сквозь сонную хмарь услышал, как по стеклу бульдозера забарабанили ветки. Окончательно пробудившись, посмотрел в окно и понял, что Валентин заехал на ночевку в кедрачи. Козлов еще долго осмысливал привидевшееся, не зная, как объяснить его. Чаще всего во сне он видел родной дом, жену, детей, иногда — школьных друзей. Но такое!? Бог знает, что может привидеться, когда трезвый разум спит, сморенный многочасовым напряженным бдением…

Валентин увидел, что Виктор открыл глаза, и, посмеиваясь, сказал:

— А, проснулся, соня! Много снов видел? Я больше не смогу ехать, думаю, надо хоть небольшую передышку сделать. Ставь чайник, немного поедим — и отдыхать! Завтра, только сереть начнет, — сразу в дорогу.

Козлов глянул на часы и удивился: неужели столько проспать можно: второй час ночи. Сначала хотел поделиться своим необычным сном, но, подумав, что, чего доброго, Поляков высмеет его, решил воздержаться. Уж больно жуткий сон, вся рубашка в поту.

Валентин достал и развернул карту:

— Виктор, нам обратно на участок надо возвращаться по дороге, отмеченной на карте синей линией. Это путь, по которому мы на Лесную косу ехали. Если нас сейчас ищут и найдут в другом месте, да еще с желтым металлом, то могут подумать, что мы золото нашли и пытаемся скрыться. Опять нас за воровство привлекут. Может, нас и не будут подозревать, но береженого Бог бережет. А так — вот мы. Да, золото обнаружили, вот оно на санях, под снегом, совершенно не тронутое, прямо в монолите. Мы не скрываемся, свободно на участок едем. А вы, товарищи прокуроры, можете золото забирать и куда хотите девать, только ребят отпустите.

Валентин стал готовиться ко сну.

Завтра, как перевалим Некрасовский водораздел, можно будет за рацию браться. Там связь получше будет. Виктор, ты поспал немного, поэтому дежурить твоя очередь, а я — на боковую. И еще: внимательно следи за золотом, если что — бей сразу наповал, потом разбираться будем.

На следующий день, как только преодолели крутой перевал, Валентин развернул рацию.

— Дачка-6, я Синий Камень, ответьте.

— Синий Камень, я Дачка-6, слушаем вас.

— Дачка-6, я Синий Камень, нахожусь в десяти километрах от участка. Со мной золото. Прошу подготовить встречу и охрану. Старший экипажа Поляков.

Эфир растерянно какое-то время молчал. На другой стороне, видимо, осмысливали неожиданную весть. Потом донесся хриплый голос начальника участка:

— Валентин Степанович, не нарушай инструкцию. Пользуйся установленным термином «груз-500». Но откуда он у вас взялся? Вы, наверно, что-то перепутали? Кстати, оружие-то у вас есть?

— Дачка-6, я Синий Камень. Ничего не перепутали. Везем «груз-500». С оружием порядок. До встречи. Поляков.

Валентин представил, сколько сейчас разговоров возникнет на участке после его сообщения. Начальник наверняка связался с руководством артели, поставлена на ноги охрана, готовится в дорогу бронированный автомобиль:

«Я, конечно, промашку допустил, открыто в эфире назвав золото золотом, — подумал Поляков, — его надо зашифровывать. Но откуда мне знать все милицейские премудрости, ведь такое со мной случилось впервые в жизни. Раньше, верно, краем уха слышал о «грузе-500», однако тут сразу не сообразил».

«Сто тридцатый», разбрасывая гусеницами свежий, рыхлый снег, покрывавший тонким слоем недавно пробитую артельщиками трассу, упрямо оставлял за собой километры. Валентин до напряжения в глазах вглядывался в дорогу и одновременно размышлял: «Надо же: придумали — «груз-500», даже не все старатели знают, что это такое. Вот «груз-200» с начала афганской войны известен всем. Это цинковые гробы с телами погибших, пишущая братия их называет «черными тюльпанами». Скорбное бремя для всех россиян… А если подумать, то и «пятисотый», который, казалось бы, должен приносить радость, огромной тяжестью лежит на многих — старателях, руководстве артели, милиции, следователях и прокурорах, на тюремных работниках. Не зря его возят под усиленной охраной и со всеми предосторожностями. Не напрасно начальник при радиообмене в первую очередь напомнил об оружии:». — Их карабины сейчас лежат рядом, но внутренняя тревога не затихала в нем самом и в Викторе с той минуты, как они обнаружили клад на Лесной косе. Но их «груз-500» несет свободу хорошим и честным мужикам!

— Стой, Валентин Степанович! — неожиданно прервал размышления Полякова Виктор. — Смотри: по серпантину кто-то едет.

— Да у тебя не глаз, а алмаз, — заметил бульдозерист. — Действительно по нашей трассе прет какая-то колонна. Сворачиваем на обочину, карабин держи поближе, а то мало ли что!

— Откуда здесь столько техники появилось? — встревожился Виктор.

«Сто тридцатый», слегка заваливаясь набок, двинулся в сторону мелколесья. Мотор выключать не стали. Из-за поворота показалось несколько «Уралов». Недоезжая до бульдозера, колонна остановилась. Из кабины главного грузовика, на радиаторе которого виднелся флажок с черно-зеленым кругом геологов, вышли двое, и Поляков облегченно вздохнул: это знакомые — водитель Иванов и бурильщик Петроченков из геологической партии, с год назад работавшие на их участке.

— Здорово, мужики! — поприветствовали они. — Вот так встреча! Значит, домой? Славно, а то, мы слышали, вас уже потеряли, да и прокуроры уж больно жадно на ваших мужиков накинулись.

Поляков, положив руку на плечо товарища, уверенно откликнулся:

— Скоро выйдут. Правда-то на их стороне.

— Твои слова, Валентин, да Богу бы в уши, а заодно и всей милицейской и прокурорской братии, — грустно заметил бригадир бурильщиков. — Они ведь как считают: раз попал к ним — значит виноват.

— Ничего, и Бог услышит, — упрямо сказал Поляков, умолчав о том, какое веское доказательство невиновности друзей везет он на своем «сто тридцатом».

— А мы по пробитому вами зимнику на новый участок

«Медвежий Кут» путь держим — вон и техника с нами. Проведем доразведку — и закрутятся дела, — сообщил Петроченков.

Накоротке поделились новостями. Валентин, наголодавшись по общению, готов был говорить и говорить, но шофер Иванов, поглядывая на затянутое белесыми тучами небо, решительно положил конец беседе:

— Ну ладненько, перекур устраивать недосуг: того и гляди буран не на шутку разыграется, да и колонна уже далеко ушла — догонять надо.

С радостью смотрели Поляков и Козлов вслед «Уралу», замыкавшему прошедшую перед их глазами колонну. Эх, видели бы Василий Николаевич и Роман, что не напрасно они мучались среди сопок, валунов, на смертельно опасных спусках и подъемах! Это по ими проторенной дороге к новому золотому месторождению спешила вместе с мощными

«Уралами» сама жизнь.

Пока на участке гадали, что же все это значит, на дороге показался «сто тридцатый» с балком. Он остановился прямо у забора доводочной. Подошли руководители участка, тепло поздоровались, но все хотели узнать главное:

— А где же «груз-500?». Где вы его взяли?

— Вот он, — Валентин рукой показал на переднюю часть балка, где лежал заснеженный монолит, хранящий золото, и добавил устало: — Надо сообщить руководству артели: то, что, сбившись с ног, разыскивают, нами найдено и доставлено на участок. Пусть выпускают из тюрьмы наших мужиков! Золото никто не брал. Все оно здесь!

После того как большой ком мерзлой земли со всеми предосторожностями был перенесен в доводочную, весь участок сбился вокруг приехавших. Кто-то жал Валентину и Виктору руки, кто-то хлопал по плечу, крича одобрительные слова. Золотодобытчикам было интересно посмотреть на таежников, ведь их потеряли, разные нехорошие слухи по участку поползли. А они не только вернулись, но еще и золото из глухомани привезли! Но Поляков, привалившись к борту бульдозера, молчал. Казалось, он ничего не слышал и не узнавал возбужденных старателей. Усталость навалилась на закаленного тайгой, тяжким и опасным трудом человека. В голове пульсировала одна мысль: золото найдено, и несправедливое подозрение, павшее на его товарищей, рассеется.

Телеграмма

Прокурору края

Нашими работниками Поляковым и Козловым найдено и в сохранности доставлено на участок золото, которое считалось похищенным с Лесной косы. Оно принято по акту в количестве одна тысяча пятьсот двадцать три грамма. Происхождение золотого песка не установлено. Просим вас освободить наших четверых работников, а также дать распоряжение, куда отправить найденное золото.

Председатель правления артели «Россия»

…Шабанову с самого утра было не по себе. Даже привычный кабинет казался каким-то неуютным и чужим. Хотя его профессиональная память сразу схватила все существенное, он снова и снова перечитывал гневное письмо из Харькова жены Савченко с требованием возместить убытки, нанесенные семье при уже третьем обыске квартиры в поисках схороненного под полом золота, материалы нового следователя Гаврикова и телеграмму председателя артели «Россия», переосмысливал последний, весьма неприятный разговор с милицейским генералом. Краевой прокурор со все большей отчетливостью понимал неизбежность следующих за этим выводов: громкое дело по артели лопнуло как мыльный пузырь. Хочешь — не хочешь, а надо звонить в Москву генеральному прокурору.

Он заранее знал, как воспримет тот его сообщение: растрезвонили на всю страну, подняли на ноги министерство, ФСБ, а в результате — пустышка. Шабанов как будто услышал сухой и язвительный тон генерального, его сдержанные, но обидные для любого юриста слова и почувствовал страшную тяжесть во всем теле. Неверной рукой налил в стакан воды и, отпив пару глотков, передал по спикеру секретарше:

— Свяжите меня с приемной генерального прокурора.

Потом, откинувшись на спинку кресла, со злостью на Лукина и Бирюкова, мрачно сказал в пустоту кабинета:

— Все, Николай Никандрович, готовься на пенсию. Пора, так сказать, на заслуженный отдых, который ты с таким трудом оттягивал в последнее время.

Юрий МОКЕЕВ

ТРИ ТИСА НА КРАЮ ЗЕМЛИ

ОСТРОВА СОКРОВИЩ

— Александр Михайлович, у читателя после прочтения «Записок» об одной из очень впечатляющих страниц из жизни дальневосточных золотодобытчиков наверняка возникнут вопросы, и главный из них — есть ли в Приморье перспективные месторождения золота и примерно в каких объемах. Известно, что вы были в составе курильской экспедиции с крупными специалистами по драгметаллу в целях развернуть там эксплуатацию богатых, еще японцами разведанных залежей и якобы по ночам в строгой секретности встречались с японскими промышленниками, претендующими и сейчас на эти месторождения. Осветите, пожалуйста, эту загадку!

— Прогнозы на золото — дело геологов, но скажу, опираясь на опыт наших приморских специалистов по драгметаллу М.Н. Антонова, А.М. Кузнецова, М.А. Попова, В.В. Родькина, А.Н. Родионова, Б.И. Самоварова и собственную практику: золото в крае есть в весьма солидных объемах, исчисляемых десятками тонн, и рудное, и рассыпное, и ключи геологами к нему ухе почти подобраны. Но осваивать его сегодня еще не представляется возможным, так как не завершен комплекс геологоразведочных работ с определением запасов, а от этого зависит выдача разрешительной документации. Выход найден: департамент краевой администрации совместно с геологами выстроил систему, которая заключается в следующем: уже работают несколько крупных артелей, в задачу коих входит не только извлечение рудного или рассыпного золота, но и поиск месторождений, строительство к ним дорог, составление проектной и разрешительной документации.

— А почему вы не говорите о средних и малых артелях?

Мелкие и средние артели будут выбирать то, что смогут освоить. Под эти проекты и площади с запасами они получат банковские кредиты или инвестиции от частных лиц. Так делается в других странах, например в Китае. Там в ходу своя пословица: «Один на золоте работает, а вся деревня богатеет», ибо местные жители семейные деньги в разработку золота вкладывают. Выручка с этого промысла доходит до ста пятидесяти процентов годовых. Всем выгодно! Первые три года становления предприятия китайцы налогов не платят. Наша краевая дума тоже вправе снять налоговый пресс с наших предприятий, что послужило бы мощным стимулом для активной золотодобычи в регионе. До сих пор на остановленных золоторудных месторождениях можно увидеть остовы брошенных тракторов, экскаваторов, промприборов, арестованных под налоговые долги. Старатель вынужден был все оставить и скрыться — ну и что мы имеем? И золота нет, и долги не возвращены, и техника разграблена, и желание работать у людей навсегда отбито — какой смысл в такой глухомани кормить комаров непонятно за что?! Наши специалисты видят, что основное товарное золото будут давать многочисленные мелкие и средние артели и им, конечно, надо дать время встать на ноги.

— Когда вы работали над книгой в какой-то артели, якобы туда наш губернатор Сергей Михайлович Дарькин приезжал. Встречались ли вы с ним тогда?

- В то время я жил в маленьком таежном селе Незаметном, где в карьере на поверхности рубины, сапфиры и другие драгоценные камни лежат, а завалинки у домиков под солнцем всеми цветами радуги переливаются, и некоторые камни даже ночью светятся, как будто вот-вот домишки загорятся. Какое нетронутое бесхозное богатство лежит! А Сергей Михайлович был в артели «Приисковой». Через несколько дней я узнал, что он на прииске побывал, и мы с горняками приятно удивились, ведь никогда еще у старателей первые лица края не появлялись. Все с чувством благодарности отнеслись к его приезду и даже гордились, что сам губернатор беседовал с ними о жизни, о делах артельных, о том, как больше золота добыть. И, конечно, приезжал он не природой любоваться, а выработать стратегию вместе с добытчиками — как оживить золотопромышленность нашего края, чтобы люди от этого жили богаче и интереснее.

- А теперь расскажите, пожалуйста, о своей поездке на Курилы. Действительно встречались вы там с заграничными претендентами на русское золото?

— Да, был такой эпизод, хотя я впервые именно вам его рассказываю. Перестройка остро поставила перед нашим предприятием проблему увеличения объемов производства. Мы знали о прогнозах насчет курильской линии на стыке азиатского материка и Тихого океана. Поэтому решили проведать перспективные площади на «самых дальних наших островах», в частности Южных Курилах.

И вот наша группа из шести человек — очень компетентных по драгметаллу специалистов во главе с главным инженером объединения «Приморзолото» Виктором Александровичем Бродягиным и нашим председателем артели Александром Михайловичем Кузнецовым (я в ней отвечал за всю транспортную и хозяйственную часть) — вылетела на Итуруп, где, как было нам известно, японские промышленники до 1945 года вели активные работы по разведке рудного золота. В последующем наши специалисты рассчитывали отладить морскую линию для перевозки на крупных баржах обогащённой руды с содержанием не менее двадцати граммов золота на куб через порт Находку на нашу обогатительную фабрику с получением там драгоценного металла. Вот вкратце та задача, которую мы должны были решить в течение месяца, общаясь на острове с местными геологами, уже имевшими наработки по золоту (они показывали 120–150 тонн в запасах) и ждавшими наших профессионалов для конкретизации вопросов добычи с применением наших технологий.

Из окна иллюминатора открылась на редкость экзотическая картина. Представьте: среди неспокойной водной стихии, в белом прибойном обрамлении — очаровательный зеленый кусочек суши, покрытый волнистыми сопками, среди которых выделялись вулканы Тятя на севере и Менделеева на юге, а у самой кромки земли на берегу уже Великого океана прилепился небольшой уютный городок — Южно-Курильск, столица района.

А люди! Мы встречались с десятками местных жителей. По-моему, все они патриоты своей малой родины — этой частички большого Отечества, где живут, трудятся и ощущают себя гражданами России. Казалось бы, заброшенные на самый край земли, которая часто ходит под ногами из-за постоянных сейсмических толчков, пронизывается со всех сторон солеными ветрами, в любой момент может умыться разрушительной волной-цунами, они должны бы угнетаться экстремальной обстановкой. Но нет, курильчане словно не замечают столь неласковую среду обитания. Ну как тут не вспомнить об особом дальневосточном характере!

Мы нанесли визиты руководству области и, конечно, района. Все поддерживали наши предложения и были готовы помочь в добрых начинаниях. Уже в гостинице (а этот небольшой двухэтажный деревянный дом старой постройки в центре Южно-Курильска являлся не только пристанищем для командированных и туристов, но и своеобразным клубом с художественной самодеятельностью, шахматными столиками, центром информации и связи с материком) у нас появилось много добровольных гидов, которые с увлечением рассказывали о своем острове и его диковинках — одновременном существовании на нем субтропического бамбука, магнолии — и тундрового кедрового стланика, очень урожайного, с большими красными ягодами шиповника. Рассказывали о рыбных богатствах острова, приглашали полюбоваться мириадами огней над морской акваторией, когда там идет лов «ночной жемчужины» — сайры, а если повезет, то и фонтанами китовых стад на водном горизонте и так далее, и так далее.

- Вижу, Александр Михайлович, что любовь жителей «острова сокровищ» к своей обители оказалась для вас заразительной. А как там встретили приморских золотопромышленников?

— Очень доброжелательно. Мы вместе с моими коллегами надеялись, что результаты поездки будут успешны и на Итурупе, который пока является нераспечатанной кладовой системы Менделеева, появится новая отрасль цветной промышленности, а вместе с ней — и сотни рабочих мест. Это было бы по-хозяйски и полезно для дальнейшего освоения такой далекой окраины России.

На следующие сутки мы уже выехали на вездеходах к предполагаемому месторождению. Это в семидесяти километрах от районного центра. Дорог никаких, у каждого водителя свой маршрут в зависимости от опыта и знания местности — по долине, по склону сопок, по берегам многочисленных быстрых речушек, кипящих от идущей на нерест кеты и горбуши. Остановились у горячих источников — курильчане называют их «императорскими ваннами», — искупались в целебной воде, которой по легенде пользовался сам Микадо. Через десять часов добрались до места. Здесь до 1945 года японцы пробили несколько штолен, заметны остатки их небольшой обогатительной фабрички. Входы в штольни закрыты, чтобы там не обосновались бурые медведи, которых очень много на Итурупе. Случись такое — беда, попробуй выкурить хозяина тайги из подземелья. Встреча с ним в узкой шахте опасна.

Вначале наши специалисты осмотрели участок, изучили рельеф, познакомились с ландшафтом. У них на драгоценный металл особое чутье. Порадовало, что здесь оказалось три тиса. Верная примета: по поверью старателей, да и по подтверждениям некоторых ученых, это дерево — своеобразный хранитель кладов, будь то платина, золото или драгоценные камни. «Нужен шурф, возьмем пробу», — сказал руководитель экспедиции.

Набранный грунт пропустили через лоток. Увы, итог не обрадовал. Но все были уверены: золото здесь есть! Мы поднялись в самое верховье ключа километрах в десяти от лагеря, пробили несколько шурфов под тисами. Пробы видимого золота не показали. Однако через пару месяцев сахалинские геологи, по нашей просьбе расширив зону поиска, в полукилометре от наших шурфов обнаружили крупное месторождение желтого металла. Полсотни кубометров руды было отправлено отсюда, а также из штолен, на анализ в Магадан. Апробация выявила, что на кубометр породной массы приходится до сорока граммов рассыпного золота — хороший показатель! Но это было позднее, а пока нам предстояло еще подробно исследовать месторождение и определить его перспективы.

И вот началась главная часть операции. Рабочие вскрыли входы в штольни, и вся наша группа, вооруженная мощными фонарями и пистолетами, отправилась в подземное путешествие. Осмотрели проложенные более полувека назад, прекрасно сохранившиеся ходы. Невольно отметили блестящее инженерное решение по ведению подземных работ. Конечно, твердые вулканические породы способствовали им: на километровом протяжении нет ни одной стойки. Местами стены туннелей разрисованы какими-то знаками и иероглифами. Было ясно, что это шифр для будущих японских золотоискателей. Мы сфотографировали эти письмена, но понять, какую информацию они несут, не смогли.

Нам предстояло многое изучить, и мои коллеги с энтузиазмом взялись за дело. А вот у меня в эти дни произошла весьма любопытная встреча. Недалеко от нашего палаточного городка на берегу реки стоял одинокий домик. Место было очень удобное и красивое, с него открывался вид на море, над которым носились чайки, бакланы, топорки и кайры, на усыпанный галькой пляж небольшой бухты. Я заинтересовался, кто же хозяин этого отдаленного от населенных пунктов жилья. Решил познакомиться. Крепкий мужчина славянской наружности, то ли из рыбоинспекции, то ли из лесоохранной службы, встретил приветливо, угостил чем Бог послал, расспросил, что за заботы привели на край света явно серьезных людей, не похожих ни на обычных туристов, ни на местных геологов.

Я рассказал ему в общих чертах, что тут, по данным изыскателей, должно быть богатое месторождение золота и подходит время начать его эксплуатацию. Неожиданно мой собеседник сказал: «А вы поговорите с хозяином, как он отнесется к вашей затее. На Хоккайдо живет какой-то наследник владельца этого участка с золотом. Он интересуется местными делами, часто приезжает сюда из Японии, старается привлечь на свою сторону население, завоевать его симпатии, а поэтому в наше дефицитное время доставляет сюда продукты питания: мясные консервы, крупы, масло и так далее. Наверное, на что-то рассчитывает, возможно, и на местную рабочую силу, имея на руках веские доказательства на право владения».

Вот те раз, что еще за хозяин? Конкурент, а может быть, будущий партнер по совместному предприятию? Мне стало интересно. «А часто ли бывает он на острове?» — «Часто, скоро опять будет».

Внезапно возникла мысль: надо лично встретиться с «хозяином», прояснить обстановку, может быть, удастся получить хоть какую-то информацию о месторождении. Конечно, раньше о подобном неформальном контакте да еще по такой сугубо закрытой теме, как добыча золота, и подумать было страшно. Можно было и срок получить. Но на дворе царила перестройка, и я решил рискнуть: «А мог бы я встретиться с хозяином?» Мой собеседник, как я уже понял, доверенный бывшего владельца золотого клада, помедлив, сказал: «Узнаю, приходите завтра. Желательно ночью и без хвоста. И ни звука пограничникам. Хотя они от нас и далеко находятся, но шутки с ними плохи — пощады не жди».

Следующей ночью я опять отправился к новому знакомому. Он лаконично заметил: «Завтра, в два часа ночи. Здесь, на берегу моря. Обязательное условие: приходите один, без оружия и фонарей. Я вас буду сопровождать. Безопасность гарантируется. Японцы — люди гуманные и очень думающие, и плохого ждать от них не следует. И мелочиться они не будут».

И вот на другие сутки, глухой ночью незадолго до назначенного времени, я вышел из палатки. Лагерь спал, погруженный в рассеянный, какой-то светящийся туман. Но что это за тени? Оказывается, наш маленький брезентовый городок окружили дикие лошади. Эти копытные — еще одна достопримечательность Курил: оставленные японцами после войны, кони одичали и стали своеобразной частью фауны островов. А собрались они вокруг лагеря, инстинктивно чувствуя здесь безопасность от своего извечного врага — медведя. Ведь тот побоится подходить к человеческому жилью. А людей лошади не боялись. Даже брали с наших рук кусочки сахара. Медведей же вокруг немало. Днем можно было наблюдать, как несколько косолапых, стоя на берегу нерестовой речки, выбрасывали лапой на берег горбушу, потом собирали ее в кучу и уходили. Они вернутся, когда рыба протухнет это любимый деликатес топтыгина.

Направился известным путем к одинокому домику. Сопровождающий меня уже ждал: «Идем на берег моря»!

- Любопытная интрига! Просто как в шпионском детективе. И что же дальше?

— Сидим под высоким берегом напротив небольшой бухточки. Видно, как на японском берегу электрички одна за другой ходят даже ночью. Слышим шум мотора. Мимо быстро прошла самоходная лодка: видимо, те, кто находился в ней, проверяли, выполнены ли условия встречи. А вскоре на поверхности акватории появилось второе суденышко и мягко уткнулось в прибрежную гальку. «Прибыл», — заметил сопровождающий. Пока два незнакомца и мы шли навстречу друг другу, причалила и первая моторка. Какие-то люди начали разгружать из нее картонные коробки. Мой спутник объяснил: «Ахиро-сан (имя изменено) всегда привозит продукты. Он знает, как нелегко сегодня жить русским курильчанам».

Подошедшие японец и его переводчик сдержанно поздоровались, хотя и не обошлось без традиционных восточных улыбок и поклонов. Постепенно, можно сказать, ощупью, наладился разговор на интересующую меня тему. Собеседник явно хотел разведать наши цели. Узнав, что российское предприятие заинтересовалось месторождением, заявил: «Во все эти горизонтальные и вертикальные разведочные штольни, которые вы уже несколько дней посещаете, вложены большие миллионы моего деда, но, как вы видите, нигде не висят ключи от золотых месторождений. Это известно только моим специалистам в Токио». — «Очевидно, это так, — согласился я с внуком японского капиталиста, — но ключей мы у вас и не просим, — и с мягкой улыбкой пояснил: — Нам и без того известно, где золото лежит, на то геологи есть. Хотя, конечно, нас поражает творческая мысль ваших горных инженеров сороковых годов».

Мне показалось, что японец не понял мое пояснение. Он продолжал доказывать, что является прямым наследником и у него на руках все юридические документы, подписанные дедом:

«Золото мое! У меня хватит капитала самому развить это производство! Это моя собственность!».

Его настроение было ясным. Он непримиримо относился к идее совместного предприятия, а для нас она была бы выгодна на многие годы. Я не стал комментировать точку зрения «внука», но спросил: «На стенах штолен какие-то знаки, можете ли объяснить, что они значат?».

Японец отвечать явно не желал, но хотел оставаться вежливым, а потому дал мне номер телефона в Токио, по которому я мог бы получить необходимую информацию о штольнях. Позднее, будучи в столице Страны восходящего солнца, я позвонил по этому адресу. К тому времени стало ясно, что заключение мирного договора между Россией и Японией оттягивается на далекие времена, и мне сухо ответили: «Горный департамент рекомендует вам обратиться к собственнику предприятия господину такому-то, он — его полновластный хозяин». То есть к тому, с кем мы уже встречались.

Круг замкнулся. В конце ночной беседы «внук» заявил:

«Напрасно приехали». Переводчик ждал моего ответа. Помолчав, я сказал: «Нет, это наша территория и все богатства ее недр — наши!».

Не подав на прощание руки, «собственник итурупского клада» сел в лодку, затарахтел мотор, суденышко тут же скрылось во тьме.

Перед отлетом домой попросили геологов сделать нам проект на любое количество золота, и коллеги пообещали на двадцать килограммов. Без этого документа мы не могли начать работы на явно перспективном месторождении. Но, к сожалению, времена в золотопромышленности неуклонно становились все труднее и труднее, и руководство объединения артели вынуждено было отказаться от хорошего плана. А жаль.

Перед тем как распрощаться с Курилами, члены нашей группы прошли по прибойной полосе близлежащего участка. Она была усеяна обработанными волнами, песком и временем камешками. Во многих из кругляшков маленькими звездочками светились золотинки. Эти вкрапления микроскопических солнц еще раз свидетельствовали о том, что Итуруп рано или поздно должен заинтересовать тех, кто пополняет золотовалютные запасы России.

- Да, весьма поучительная и не очень оптимистическая история. Она наглядно показывает, почему в Японии так живуче и долговечно движение за возвращение так называемых «северных территорий», почему там столь много не желающих смириться с послевоенными реалиями мира! Слишком богаты Курилы сокровищами природы. Боюсь, долго нам придется ждать, когда все завалы на пути действительно эффективного сотрудничества со Страной восходящего солнца будут убраны.

— Согласен, трудностей тут немало. Достаточно вспомнить мою попытку «народной дипломатии». Но надеюсь, что мудрость капитанов бизнеса Страны восходящего солнца, понимающих всю деловую выгоду сотрудничества с соседом (тут уместно вспомнить участие японского капитала в осуществлении нефтяных и газовых проектов на шельфе Сахалина), здравомыслие политиков, представляющих ценность стабильной обстановки в регионе, возьмут верх над недальновидными настроениями. Активность Путинского внешнеполитического курса на тихоокеанском направлении, определенные сдвиги в позиции Токио внушают немало надежд и оптимизма, но не все сразу решается.

- Однако, Александр Михайлович, согласитесь: есть у этой проблемы не только внешнеполитический, но и сугубо внутренний аспект. Можно всюду провозглашать патриотические лозунги, кричать об исконной принадлежности Курил к России, вспоминать историю и ссылаться на международные акты, но разве этого достаточно? Будем говорить прямо: ни в советские времена, ни тем более сейчас наши самые дальние острова, имеющие огромный экономический потенциал и стратегическое с точки зрения безопасности страны значение (выход в Тихий океан), не получили достаточного развития. Вспоминаю такую деталь. В период так называемого застоя группа приморских художников каждое лето выезжала на этюды на Шикотан, а затем устраивала выставки своих работ. На их живописных полотнах воспевалась уникальная природа Курильского ожерелья, звучал, не побоимся громких слов, гимн красоте и мужеству его людей. Но в то же время объективно и правдиво кисть мастеров запечатлевала удивительно примитивный быт, неустроенность населенных пунктов и так далее. Для тех, кто бывал на соседнем японском Хоккайдо, контраст был разителен.

— К сожалению, так было… И в последние годы положение не разрядилось.

- Кстати, я много лет вел в приморской прессе «Дальневосточный дневник» — обзор событий в субъектах Федерации нашего региона — и хорошо знаю, что каждую зиму Курилы кричали «Караул!», замерзая. Тогда к ним на помощь приходили не сахалинские власти, а соседи-японцы, доставляя топливо, строя на собственные деньги электростанции, причалы. Ведь дело доходило до того, что, как сообщали средства массовой информации, при социологических опросах некоторые местные жители высказывались за передачу своих островов Стране восходящего солнца, надеясь на улучшение жизни. Печальная картина. Но это так.

— Увы, такова реальность. Курилы — лишь крайне отрицательный пример.

«Желтый ангел»

— В ваших записках наряду с золотодобытчиками одним из героев является китайское золото, из-за которого и разгорелся весь сыр-бор и чуть не поплатились свободой честные, хорошие люди. Нашла ли продолжение тема «желтого дьявола» из соседней страны в дальнейшей жизни артели и в вашей лично?

— Нашла, да еще какое! И не «дьяволом», а «ангелом» оказался для нас китайский драгоценный металл. Дело в том, что наша артель первой и единственной в стране стала разрабатывать богатое месторождение на территории КНР в те времена, когда отношения между СССР и Китайской народной республикой еще полностью не нормализовались после длительного периода идеологической вражды. Наша совместная работа с соседями явилась одной из первых ласточек тех перемен, которые привели Россию и КНР к стратегическому партнерству. Это был серьезный прорыв к деловому сотрудничеству в такой специфической сфере, как валютная отрасль. Вы ведь понимаете, что такое для Китая — пустить кого-то добывать золото из их россыпей. Но нам дали добро. Времена наступили другие. Да, и вражда, и ожесточение — реалии определенного исторического отрезка. Но должен сказать, что корни дружбы и добрососедства всегда были сильны в наших великих народах.

- Ходили активные слухи, что в период жесткого противостояния между бывшим СССР и Китаем, когда дальневосточники со дня на день с опаской ожидали военных столкновений на границе, вы, работая тогда в артели, каким-то образом оказались в Китае в центре крупной группировки войск, стоявшей лоб в лоб напротив нашей Пятой армии. Кое-кто говорил, что вас арестовали военные власти — якобы о вашем проникновении даже в Пекине стало известно на самом высоком уровне, однако в Правительстве не дали согласия на ваше задержание. Китайской разведке якобы не хватило нескольких часов, чтобы узнать к тому моменту вашу подноготную, а когда стало известно, что вы совсем недавно работали председателем Уссурийского райисполкома и были вхожи в военный совет армии, стало быть, знали много секретов и даже принимали участие вместе с нашими генералами в разработке военных операций, там аж за голову взялись: как можно было вас в то горячее время из Китая выпустить!

— Да это было совсем по-другому. У нас имелся горный участок прямо на границе. Золотая россыпь, как известно, границ не признает. Ниже по Фадеевскому ключу добывали драгметалл мы, выше по этому же ключу мыли золото китайцы. Неожиданно со стороны Китая по воде пошел черный шлейф торфяников. Она, конечно, стала непригодна для питья. Это дошло до Покровки, а затем и до Уссурийска. Краевые органы решили закрыть участок с наложением больших штрафов на артель. Доказать в то время нашу правоту было невозможно, никто из чиновников не захотел поехать на место и убедиться, что загрязненная вода идет из Китая с места промывки золота. Надо было что-то решать, и я договорился с главой одного из районов — единственным в крае, кто на государственном уровне поддерживал связь с главой администрации Суйфэньхе, — выехать вместе с ним в Китай в качестве помощника председателя по разработкам золотых месторождений: он как раз получил приглашение для разбора срочных дел в приграничной зоне.

И вот мы оказались в Суйфэньхе. Этот населенный пункт был со всех сторон окружен большим числом военных городков и заградительным сооружением, а на сопках стояла тяжелая военная техника.

— А как вас встретили китайские золотопромышленники?

— Приняли хорошо, сразу поселили в гостинице. С помощью мэрии Суйфэньхе все быстро съехались и честно признались, что действительно допустили ЧП: прорвало дамбу первичного отстойника. Сочувствовали, что российская сторона в лице артели понесла убытки по их вине. Обещали оперативно решить вопрос. Они были удивлены такой неожиданной встречей с российскими коллегами.

— И они сдержали свое слово?

— Да, через два дня пошла чистая вода, как и раньше.

— А что было потом, когда распрощались с китайскими коллегами?

— Уже заканчивался рабочий день, и вдруг ко мне в номер постучался военный, видимо, переводчик, и сообщил, что со мной хотят познакомиться соседи по гостинице и приглашают к себе. Полный любопытства, я последовал за ним. В больших спаренных комнатах проживали несколько офицеров. Главный из них, как я потом понял, генерал, как видно, командующий корпусом, стоявшим напротив наших соединений, после теплых приветствий стал расспрашивать, кто я и что делаю на их территории.

Я представился, и меня сразу удивила открытость новых знакомых. На стенах висели большие оперативные карты расположения российских войск по всей границе от Хасана до Дальнереченска. На этих же картах были обозначены китайские войска, видимо, генералу подчиненные. Я оказался как бы в центре китайской группировки. После стольких лет противостояния вдруг очутиться в окружении китайских военных — такое не могло не ошеломить. Последовали обоюдные вопросы, в ходе которых я поинтересовался у генерала: «Что происходит? Почему так много военных? Вы мешаете нам работать. Золото есть, а взять его невозможно». Китайские офицеры вместе с генералом рассмеялись. «Вот ваши месторождения, — указали они на карте квадраты красного цвета, — а синие напротив — это наши заставы и воинские части» (генерал не стал комментировать это сообщение). — «Да, эти запасы мы эксплуатируем», — ответил я. — «Какой вы богатый человек! Миллионер!» — с удивленной улыбкой смотрели на меня собеседники. Я не стал их переубеждать, а сказал: «Вы сковали всю нашу коммерческую деятельность, и мы не можем плодотворно трудиться вместе с китайскими, уже мне знакомыми горняками». Разговор активизировался. Ну, думаю, сейчас завалят меня военными вопросами — в моём воображении мгновенно промелькнули оперативные карты расположения наших частей, знакомые лица командиров дивизий, руководителей армии, заседания военных советов. Значит, думаю, моим визави удалось через какие-то источники разведать мое прошлое и тесную связь с военными:

Но разговор неожиданно для меня почему-то пошел в другом направлении, и самый главный стал мне на ломаном русском объяснять, что скоро обстановка улучшится, и российская сторона получит большие возможности для развития торговли. Стрелять, мол, не надо, надо торговать, надо восстановить российский рынок, мы, китайцы, в этом заинтересованы. К тому же мы с вами — древние соседи и у нас есть чем торговать. От души отлегло, смятение развеялось, мне стало легко. Адъютант генерала, пока мы спокойно разговаривали, в соседней комнате налил в очень маленькие стопочки крепкой китайской водки и на блестящем подносе преподнес всем присутствующим. Мы все стоя подняли эти стопки, чокнулись по русскому обычаю и дружно выпили. Я вернулся в номер, достал коробку конфет Владивостокской кондитерской фабрики и угостил новых знакомых. Под хорошее настроение генерал стал задавать вопросы про покупку в России удобрений, леса, рыбы, интересовался, сколько можем мы поставить металла, цемента и какая цена в пересчете на валюту. Я удивился, ибо, конечно, не мог сразу в тоннах и валюте сориентироваться да и далек в ту пору был еще от подобных предметов разговора, но беседу старался поддерживать. Я даже был поражен тем, что военные люди, такие большие командиры при жестком противостоянии на границе столь оживленно толкуют о торговле.

А, может быть, это какие-то гражданские запасники на сборах находятся?

Адъютант опять наполнил рюмочки, и я высказал пожелание, которое, как мне показалось, переводчик не успел перевести. После приема стопки генерал взял указку, и мы подошли к карте. Показывая на наши пограничные города и районные центры, рассказывал, что сегодня его войска рядом находятся, а потом он их уберет и будут переходы для перевозки коммерческих грузов. Я внимательно слушал. К нашему разговору присоединился другой высокий чин, который добавил через переводчика, что Народная армия Китая успешно занимается коммерческой деятельностью и часть расходов на содержание войск, особенно на питание военнослужащих, оплачивает за счет средств, заработанных по торговой линии. Правительство поддерживает такую позицию. И если бы между нашими странами установились нормальные отношения, то армия смогла бы закупить у советской стороны миллион тонн удобрений, много леса и цемента и поставить взамен рис, кукурузу, мясо в нужном количестве. И, конечно, ширпотреб с большим выбором.

C массой хороших впечатлений я вернулся в свой номер. Долго не мог заснуть. Ведь, если вдуматься в услышанное, все сказанное генералом представлялось нереальным и слишком далеким. В Суйфэньхе наступила глубокая ночь. Где-то далеко на границе раздавалась стрельба. Но она почему-то уже не воспринималась мною, как раньше, и столкновение двух крупных военных группировок, которое уже не один год тревожило наше воображение, не казалось теперь столь вероятным. Ибо мои соседи по гостинице за короткий срок вложили в меня хороший заряд оптимизма и веры в то, что вот-вот противостояние закончится и наступит время торговать и совместно работать.

Увы, только через шесть лет впервые мы получили разрешение на поездку большой группы специалистов артели в Китай. Ночевали в Суйфэньхе в той же гостинице, но офицеров и генералов Народной армии там уже не оказалось. А ведь правы они были в своих утверждениях, только сбылось это через долгие годы. А добрая память о хороших соседях надолго остается в памяти. Полагаю, ответ на ваш вопрос достаточно полон?

— Да, я согласен, но интересно: как сложились ваши отношения с китайскими партнерами?

— Хотя руководство артели имело дело с частной золотодобывающей компанией, все вопросы на уровне правительства и местных органов власти были решены очень быстро. Вот пример. Мы начали работать и столкнулись с запретом платить людям более 1200 юаней в месяц — у них есть свои ограничения. Наших специалистов такая сумма не устраивала. Решение можно было найти только в Пекине. Что делать? Обратились в правительство Китая. И что вы думаете — через три, я подчеркиваю, три дня мы получили оттуда документ, разрешающий нам самим устанавливать российским работникам размер зарплаты. Мало того, специально для россиян в этом документе предусматривались разные, и очень интересные, коммерческие льготы, вплоть до права приобретать на китайской территории дома и другую недвижимость в личную собственность, давалась полная возможность передвигаться по всему Китаю на личном транспорте. Мизерные льготные налоги, право на работу с другими странами мира и быстрое решение других хозяйственных вопросов — все это создавало желание и дальше работать в этой стране.

— А с нашими порядками той поры как это согласуется?

— Никакого сравнения! Так, чтобы получить у нас разрешение на эксплуатацию участка, требовалось иметь на бумаге 28–30 подписей, от районного чиновника до председателя Совета министров, кучу так называемых согласований. На такие хлопоты уходил целый год. В Китае давно сняты все бюрократические препоны на пути частного, в том числе иностранного капитала. Это, конечно, впечатляло: при таком большом населении — такая четкая работа структур правительственной власти.

— Тогда становится понятным, почему КНР занимает первое место в мире по зарубежным инвестициям…

— И не только поэтому. Когда мы вошли в Китай со своей техникой, то к тому времени отведенный нам участок был уже полностью подготовлен. Все вопросы, связанные не только с производством, но и с бытовым обустройством, были решены моментально. И, что характерно, каждую неделю к нам приезжали работники местной мэрии и спрашивали: есть ли проблемы, в чем нужна помощь? Вот такой подход государства к частному капиталу! Там понимают выгоду от сотрудничества с зарубежными деловыми кругами. И делают все, чтобы совместные мероприятия продолжались.

Если нам работа на совместном предприятии позволяла в трудное для артели время сохранить костяк коллектива, дать людям заработок, получить возможность развивать производство, то и китайцы тоже немало приобрели. Они учились у нас работать с техникой, наращивали объемы работ. Отношение окружающего нас населения было исключительно благожелательным, дружеским. Очень скоро все мы обзавелись личными приятелями и знакомыми. На первых порах у наших рабочих не было юаней, и китайские друзья приходили им на помощь. Узнает, например, новый знакомый, что русский товарищ затрудняется в покупке обуви или других вещей, и на другой день несет ему в подарок ботинки или предлагает в долг. Добрые чувства к русским можно сказать, культивировали средства массовой информации: о нашем предприятии часто рассказывали газеты и телевизионные сюжеты.

Я встречался со многими — и со специалистами, и с чиновниками, и с живущими в окрестностях нашего участка крестьянами — и вот что заметил: очень крепка в них память о тех годах, когда Красная Армия, разгромив японские войска, освободила их родину, когда советские специалисты помогали им строить заводы, о той поре, когда очень популярна была песня «Русский с китайцем — братья навек». Добрые дела, как семена полезного злака, всегда дают щедрый урожай в душе народа. Мои китайские собеседники вспоминали о времени вражды с СССР, так называемой «культурной революции» как о кошмаре и радовались, что эта мрачная страница истории закрыта, надеюсь, навсегда. Кстати, любопытный момент. До сих пор многие китайцы поют советские песни, часто на русском языке. Их я не раз слышал и на официальных приемах, и на дружеских вечеринках в семьях. Мы часто не задумываемся о том, что в начале девяностых годов, когда над страной замаячил призрак тотального дефицита, Китай пришел к нам на помощь. Дальневосточники хорошо помнят, как поток обуви, овощей, одежды из соседней страны помогал им справляться с трудностями. Да и сегодня китайцы активно участвуют в нашей экономической жизни. Сколько их предприятий, сколько торговых заведений! Опытные овощеводы из-за рубежа трудятся на приморских полях… Советский вклад в восстановление послевоенного Китая в какой-то мере обернулся помощью соседа в трудные для нашей страны времена.

— Все это так, Александр Михайлович, а вы не боитесь китайской экспансии на Дальнем Востоке, о которой время от времени в средствах массовой информации кричат наши «записные патриоты»?

— Нет, не боюсь. Но следует отметить, что годы вражды, когда сталкивались в ожесточенной схватке советская и маоистская пропаганды, не могли не сказаться на сознании населения как России, так и Китая. А что касается «желтой экспансии», то это напрасные страхи. Да и серьезные ученые давно отмели такую угрозу. Вот недавно читал интервью с директором Института этнологии и антропологии Российской академии наук Валерием Ташковым. Он прямо заявил, что граждан КНР на Дальнем Востоке в десять раз меньше, чем нам говорят статистики и местные власти. Китайцы всегда жили на нашей территории. До революции их доля в населении Приморского края была гораздо больше, чем сейчас. Поэтому при сильном государстве, нормальных границе и правилах ничего страшного в китайской миграции нет. Все зависит от правильной политики правительства. И, конечно же, следует подумать о мерах, стимулирующих приток на Дальний Восток наших соотечественников, обеспечение четких правил и порядок въезда и выезда иностранных граждан.

— Александр Михайлович, вот вы работали в соседней стране, общались с ее гражданами. Что вы можете сказать о китайском характере?

— Сразу и однозначно не ответишь… По-моему, он чем-то сродни русскому — та же открытость, доброжелательность, неагрессивность; китайцы очень трудолюбивы, честны, любят порядок, доверительные отношения. Нам надо многому учиться друг у друга, например, умению торговать у китайцев. Ведь рыночные отношения у них в крови, от малого до взрослого все занимаются торговлей. В общем, следует сотрудничать по всем направлениям. Таков мой собственный вывод, после того как лично столкнулся с этими трудолюбивыми и порядочными людьми на совместной работе.

Мне много пришлось поездить да и пешком походить по приграничным районам как со стороны Приморья, так и со стороны наших соседей, и вот что я заметил. До сих пор видны дороги, проложенные старожилами в Китай — от Софье-Алексеевского, от Фадеевки, Полтавки и других пограничных поселков. От западного берега озера Ханка до юга Хасанского района таких маршрутов, пунктирных линий, упирающихся в государственную границу, я насчитал более тридцати. Многие из них можно использовать и сейчас, хотя они рассчитаны для проезда гужевым транспортом. Вьются покрытые травой пути, огибая возвышенности, находят броды через речки и ключи, угадывают естественные просеки в лесных чащах. Эти своеобразные памятники — свидетельства активной торговой деятельности, которая шла между населением двух стран, часто не санкционированная властями, но неукротимая. И, что интересно, я видел заброшенную дорогу, построенную саперными частями Советской Армии перед войной для переброски к границе войск и техники. Как стрела, пролегла она от Кедровки в сторону Китая. После августовских боев 1945-го ее уже не использовали, и ныне широкая колея заросла кустарником, а местами стала непроходимым болотом, лишь бетонные мосты остались как памятники. А узенькие мирные дорожки, спроектированные народной смекалкой, живут.

Однажды я, интереса ради, отправился по одной из таких троп в районе работ горного участка. Она привела меня к заставе, а далее шла прямо через рубеж в китайскую деревню. Даже при первом поверхностном взгляде привлекало удачное ее расположение. Она, как подкова, опоясав основание сопки, начиналась в двухстах метрах от разделительной пограничной линии. Старая дорога эта была раньше деревенской улицей. Замыкая сопку, она заканчивалась с другой стороны ровного распадка и тоже выходила в районе нашей заставы, которой, видимо, раньше не было. Впереди красивых домиков под красными козырьками из черепицы и до пределов видимости шли рисовые поля с небольшими замерзшими водоемами, ровно обсаженными деревьями. «Наверно, — подумал я, сидя на старом поваленном дереве и поглядывая на раскинувшуюся передо мной перспективу с небольшой залесенной вершины, — самый грамотный архитектор не отказался бы «посадить» такую деревушку с ее многочисленными домиками и хозяйственными постройками именно так, как она сегодня расположена». Зима — не самый подходящий период года с позиций обозримой красоты, но и сейчас деревушка приятно смотрелась. Я не раз с тех пор приходил сюда, чтобы полюбоваться этим видом, — он мне чем-то напоминает наше пограничное село Павло-Федоровку — большое, красивое. На душе всегда становится как-то веселее, как будто вместе с жителями этих двух деревень полюбовался окружающим пейзажем, и с прибавившимися силами возвращаешься на свой участок:

Только я вставать собрался, как вижу: краснощекий старший сержант Миша с уздечками в руках на конюшню мимо идет — видимо, в наряд собрался. Мы многих солдат заставы в лицо и по имени знаем, а им так приятно, когда по имени назовешь да еще к себе на минуту подзовешь, об руку поздороваешься. «Ну как наш сосед?» — показываю я рукой в сторону китайской деревушки. Миша повесил на сучок уздечки, посмотрел мне в глаза, а щеки еще краснее стали, и совсем детская улыбка на губах засияла: «Сколько я помню, да и парни наши говорят, это очень мирная деревня. Видно, здесь хорошие люди живут. Когда делаем обход разграничительной линии, то взрослые и дети здороваются по-своему, даже голоса слышно, руками машут, и мы делаем то же самое, хотя по уставу и не положено, — привыкли друг друга приветствовать. Иной раз идешь рядом с полосой и думаешь: зачем граница, так хочется в деревню зайти и с китайскими жителями словом переброситься, а потом вспомню: я — пограничник при оружии, за полосой другое государство, и я сюда из Шкотова призывался, чтобы строго соблюдать пограничный порядок». Обменялись мы с Мишей новостями, пожали друг другу руки и разошлись по своим делам.

А поскольку путь мой часто пролегает мимо заставы, то вспоминается, как я однажды пожалел, что не захватил с собой фотоаппарата: на посту часового, рядом с телефонным полевым аппаратом, лесная синичка свила гнездо, и из него птенцы выглядывают. Крылатых родителей не смущают ни близость человека, ни частые громкие звонки телефона — выводят и кормят свое прожорливое семейство из года в год. Случай-то уж больно любопытный — будто знают, под чьей защитой находятся.

Возвращаясь к теме, добавлю, что у нынешних автомобильных переходов на российско-китайской границе в Приморье — Турий Рог, Полтавка, Пограничный, Хасан и других, к которым ведут современные дороги, — были предшественники, десятки дорог, проложенных простыми крестьянами. Хорошие партнерские отношения — верное доказательство того, что торговля, экономические отношения, дружба между великими народами имеют давние традиции, которые ныне получили новое продолжение.

Артель — это звучит гордо!

— Кстати, об артели. Вас в Приморье знали как очень деятельного и перспективного советского, партийного и хозяйственного работника. И вдруг узнаем, что Александр Михайлович Токовенко направлен в золотодобывающую артель. Как это произошло? Что за метаморфозы в вашей карьере?

Артель — это звучит гордо

— Кстати, об артели. Вас в Приморье знали как очень деятельного и перспективного советского, партийного и хозяйственного работника. И вдруг узнаем, что Александр Михайлович Токовенко направлен в золотодобывающую артель. Как это произошло? Что за метаморфозы в вашей карьере?

— Меня пригласили на беседу с крупным начальством и сказали: «Познакомься с новым производством». Я в ответ:

«Но я же ничего не знаю о золоте». — «Ничего, изучишь. А начни с магазина «Изумруд». Кстати, ты же когда-то в шахте работал горным мастером?».

Что ж, несколько дней с помощью специалистов-ювелиров я постигал «золотую» науку, потом поехал в Артем, где находилась контора и часть производства артели, побывал на участках вместе с председателем артели Кузнецовым, познакомился с людьми и… дал согласие.

Дважды в артель приезжал секретарь крайкома КПСС Владимир Викторович Зорин. Я понимал цель его появления: чтобы меня морально поддержать и как-то облегчить мое вхождение в совершенно новую для меня обстановку. Мы хорошо знали друг друга — несколько лет вместе работали в районах края. У меня до сих пор остались о нем самые добрые воспоминания. Это был грамотный профессиональный партийный работник, хороший организатор, светлой души человек. Было много деловых встреч и с другими руководителями края, все они способствовали развитию горного дела, улучшению жизни и быта людей, трудившихся на таежных приисках.

- Александр Михайлович, я не раз слышал, как журналисты, когда речь заходила о ком-нибудь из деятелей, пришедших на большой пост с приисков, припечатывали ему несмываемый ярлык — «артельщик». Типа «А что с него взять, это же старатель!».

— Так могут говорить только те, кто не знает современного уровня и технологии добычи полезных ископаемых. Они все еще думают, что там люди бродят по тайге с лотком и лопатой. Ведь артель — это всего лишь форма организации труда с негосударственной формой собственности. Возьмите описанную мной «Россию». Я сам поразился, когда познакомился с ее коллективом и его производственной оснащенностью. Более тысячи работающих, свыше ста единиц тяжелой специальной техники. Таких мощных бульдозеров, скреперов, экскаваторов ни в одной отрасли не было. В золотодобывающей промышленности Приморья в то время использовались шагающие экскаваторы. Когда я проехал по всем шести участкам и увидел целые горы поднятого грунта, огромные пирамиды переработанной породы, то удивился. А обогатительная фабрика под Находкой! А обустроенные поселки в тайге, в самых комариных местах и глуши! У нас даже имелись клубничные плантации. Мы разводили сады, сажали яблони, груши. Подсобное хозяйство давало молоко и мясо. Много строили жилья. Ведь балки, подобные тому, который я упоминаю в своих «Записках», — всего лишь временное убежище для первопроходчиков, хотя без них в глухих местах и не обойтись при передислокации на новые месторождения в условиях бездорожья. Так что современная «артель», переадресуя старателям знаменитый афоризм Максима Горького, звучит гордо.

- Вот вы сослались на великого писателя. Но сила настоящего художественного произведения такова, что у многих в сознании еще живет образ традиционного старателя, подобного герою Шишкова из «Угрюм-реки» с его купеческим куражом, хмельными загулами, длиннющими бархатными портянками. Кто же сегодня добытчики золотого запаса страны, что они за люди?

— Ныне это совсем другой человеческий тип. Вот руководители артели — председатель Александр Михайлович Кузнецов, главный инженер Ким Андреевич Бочаров, главный механик Александр Константинович Вырва, специалист по делам снабжения Анатолий Васильевич Полторак. Конечно, всем им присущи определенная доля романтики, неизбежные при такой профессии и риск, и смелость, и деловой азарт. Но это, прежде всего, крупные организаторы производства, грамотные, очень компетентные и образованные специалисты с огромным опытом, не уступающие, а во многом превосходящие менеджеров нынешней поры «строительства капитализма». По их проекту построена лучшая обогатительная фабрика Сибири и Дальнего Востока. Первый руководитель предприятия не только досконально знал геологическую карту Приморья, но, казалось, обладал каким-то внутренним рентгеном, просвечивающим земную толщу. Он лично осматривал все новые участки. Пройдет из конца в конец площадь предстоящих работ и скажет:

«Место удачное, геологи показывают хорошее золото, только умно взять его надо». Возьмут там пробу — есть золото. Самые оптимальные инженерные решения принимал Бочаров. Незаурядным знатоком недр являлся главный геолог Геннадий Григорьевич Прищепов. Он лично исходил чуть ли не все перспективные на драгоценный металл урочища и распадки, его память хранила название сотен ключей, на берегах которых ждала старателей удача. Такого рудознатца надо еще поискать!

Под стать членам главного штаба предприятия были и начальники добычных участков Владимир Николаевич Ярко и Александр Ефимович Якименко, и руководители всех служб и подразделений. Я в своих «Записках…» показал одного из них под именем Василия Николаевича Савченко. Несомненные качества командиров производства, а также суровые, экстремальные условия труда, как вода на лотке, вымывали всю «пустую породу» из коллектива, костяк которого состоял из очень серьезных, дисциплинированных, с крепким характером и чувством ответственности работников. К нам со всей страны люди ехали. И не будем лукавить, ехали не только за «туманом», не за «запахом тайги», как поется в одной песне советской поры, а чтобы и хорошо заработать. В те времена только таким опасным трудом в тяжелейших условиях — в тайге, в тундре, в море, в шахте под землей — большинство людей в стране могло быстро получить деньги на квартиру, на дачу, на автомашину и так далее.

- Золото — символ богатства, и понятно, что ваша артель приносила большую пользу стране. А что непосредственно Приморье имело от того, что обладало столь щедрыми недрами?

— Тут есть одна несуразная особенность. Рудное и рассыпное золото — в приморской земле, предприятия, добывающие его — здесь, в нашем крае, а начальство в лице объединения «Приморзолото» — в Хабаровском. Дело доходило до того, что даже приморские руководящие органы, отвечающие за все на своей территории, не располагали хотя бы статистикой о работе этой отрасли горнорудной промышленности. И так продолжалось очень долго. Лишь первый секретарь крайкома КПСС Дмитрий Николаевич Гагаров добился изменений, остро поставив вопрос перед правительством и председателем Госплана Байбаковым об отчислении доходов в валюте для Приморского края от объема намытого золота.

- Теперь понятно, почему вы с вашим опытом и долгим пребыванием в номенклатуре Приморского крайкома оказались в золотодобывающей артели. Можно шутя сказать — «агент влияния»?

— Агент не агент, но я, конечно же, был связующим звеном с местными партийными и советскими органами. Это было полезно и для предприятия — приморские органы стали более чутко относиться к его нуждам и помогать ему. Я постоянно информировал крайком о делах в артели, на прииске, о перспективах развития и, конечно, сам располагал всей секретной информацией.

- В этом плане в ваших «Записках» очень впечатляют строки об одном новшестве в артели, как сегодня бы сказали, ноу-хау. С интересом прочел: руководство предприятия, чтобы рабочие чувствовали себя на новых местах более оседло, раздавало им скот и птицу — коров, коз, кур. И люди с удовольствием занимались домашним хозяйством. Эпизод, в котором корова в час дойки приходит к бульдозеру своего хозяина и ждет, когда он освободится, просто трогает…

— Да, эта мера здорово помогала артельщикам освоиться на новых местах и не так остро чувствовать разлуку с родным очагом. Да и продукты всегда свежие, свои.

- Что же еще? Какие ноу-хау использовались, чтобы успешно выполнять план?

— Такая работа велась постоянно, и все перечислить трудно. А вот об одном, как тогда говорили, мероприятии рассказать следует. Речь пойдет не о новых методах, не о новом производстве, а о давней артельной традиции, помогающей закреплять кадры, иметь стабильный коллектив, несмотря на сезонность золотодобычи.

…Итак, месяцы напряженного труда позади. Ударили морозы, замерзли реки и ключи. На участках остается мало людей, занятых на вскрыше, а остальные работники разъезжаются по домам. Надо их достойно проводить. Два дня старатели празднуют. За счет артели закупаются горячительное и деликатесные закуски. Повара проявляют все свое мастерство, готовя самые любимые их клиентами блюда. Подводятся итоги. Обстановка на собраниях бывает особенно торжественной, если производственный участок уложился в норму — добыл по килограмму драгоценного металла на каждого члена коллектива и по десять килограммов на каждый бульдозер. А потом дружеское застолье, на котором «сухой закон», царящий в период сезона, прекращает свое действие, теплые беседы, шутки, пожелания друг другу хорошо отдохнуть и на будущий год встретиться на щедром месторождении. Кстати, «сухой закон» на период сезона вводился с общего согласия в коллективе: экстремальные условия работы, когда в ста метрах от полигона можно заблудиться в тайге, наличие у всех оружия, опасность душевной депрессии вдали от семьи — все это требует трезвой головы. Я об этом упоминал в «Записках…».

В эти дни праздника люди прощаются со своими подшефными на ферме — коровами, телятами:

Правление артели считало, учитывая продуктовый дефицит во многих регионах страны, своим долгом снабдить работников, уезжающих домой, мясом, маслом, гречкой и мукой. В Артем, где находится главная контора предприятия, и в аэропорт ехали автобусами, с песнями под баян. Председатель артели, пожелав людям успеха, всегда подчеркивал, что ждет их к открытию следующего сезона. И большинство возвращалось.

- Александр Михайлович, ваш рассказ о масштабности и «географии» работ артели стал для меня еще более впечатляющим после того, как я вместе с вами побывал на месте трех бывших производственных участков. Огромные терриконы и отвалы переработанной породы, следы деятельности мощной техники… Вы точно знаете, что Бриннер там, в Пограничном районе, работал?

— Приступая к освоению тамошнего месторождения, мы изучили все документы и точно установили, что здесь до нас добывали золото люди этого предпринимателя. И сохранившаяся шахта — еще одно тому свидетельство. Можно сказать, это одновременно памятник мастерству золотодобытчиков того времени. Все сделано на удивление умно, прочно, со знанием дела. Хотя минуло много лет, я без всякой опаски прошел по штреку.

- Если вы знали, что там уже побывал Бриннер, то почему надеялись, что он вам что-то оставит?

— Старые приискатели выработали с помощью шахты так называемый целик, а вся периферия, как называют горняки правый и левый борт, осталась нетронутой: тогдашняя «лотковая» технология не позволяла с выгодой работать там. Мы же с помощью современной техники взяли на техногенном месторождении еще двести килограммов драгоценного металла. Примерно та же картина и на производственном участке под Находкой, где мы с вами побывали. Там тоже работали до нас. Даже говорят, что был прииск того же Бриннера, но утверждать этого не буду, по документам установить не удалось. И этот участок принес изрядный «урожай». Вообще новые технологии (а руководство артели обращало на них особое внимание, ведь наши специалисты побывали на золотых месторождениях Канады, США, Китая, Японии, Монголии) открывают перед золотодобытчиками большие перспективы.

- В ваших «Записках» действуют, в основном, мужчины. Да это и понятно. А были ли в артели женщины?

— А куда денешься без лучшей половины рода человеческого? Среди тех, кто работал ву тайге, участвовал в поиске новых месторождений золота, хорошо известно, например, имя геолога Глафиры Васильевны Целяевой… Не говоря уже о том, что на каждом участке были женщины — повара, уборщицы, прочая обслуга. Женщины, решившие работать в наших условиях, знали, на что шли. Тут, кроме старательности, терпения, любви к порядку, нужны смелость, умение мужественно смотреть в глаза любым невзгодам. Руководство предприятия предъявляло особые требования к профессиональным качествам. Так, в столовой у нас работали повара только высшей категории, многие из ресторанов. Они могли удивить любого гурмана. Клнечно, французской кухни на участке не требовалось, но еда была всегда вкусной, малокалорийной, разнообразной. Это непременное требование: приискатель — оторванный от семьи человек, чей рабочий день длится двенадцать часов, — может рассчитывать на особую заботу.

- А как сегодня обстоят дела в артели?

— К сожалению, время часто бездумного реформирования всего и вся тяжело сказалось на судьбе успешно действующего предприятия. Государство прекратило кредитование артели. Дело дошло до абсурда: некуда стало сдавать золото. И это в стране, которая по уши во внешних долгах. Мало того, борясь с монополизмом, артель раздробили на ряд мелких компаний. А ведь как диктуют экономические законы: у каждого предприятия, с учетом его специфики, должен быть свой оптимальный масштаб. Когда настали трудные времена, руководство артели пыталось привлечь для сохранения объемов производства частный капитал. В Приморье уже были предприниматели, которые могли приобрести предприятие, поступали предложения и из других регионов. Но ничего не получилось из-за отсутствия тогда необходимой законодательной базы. Соответствующий указ был, а документы, определяющие механизм его реализации, в природе не существовали.

Правда, сейчас администрация края принимает энергичные меры по восстановлению отрасли и, даст Бог, она поднимется. Ведь наше приморское золото всегда в цене на мировом рынке- это прекрасно понимают и молодые золотопромышленники.

Невидимка на прииске

— Александр Михайлович, в ваших «Записках…» наряду с геологами, старателями, специалистами, то есть теми, кто дает стране стратегический металл, присутствуют и работники правоохранительных органов, и прокуроры, и чекисты…

— Система охраны валютных ценностей страны в минувшие времена была очень строгой. Это уже потом стали возможны факты воровства золота и бриллиантов на многомиллионные суммы (одна история с Госхраном, в которой прославился проходимец Козленок, чего только стоит!), а раньше на учете находился каждый грамм драгоценного металла. Охрана была тотальной и исключала, как правило, хищения. Наоборот, очень часто правоохранительные органы проявляли излишнюю бдительность, которая оборачивалась отсутствием всякого доверия к тем, кто добывал благородный металл. Я пишу об этом, рассказывая, в какой переплет попали Савченко и его товарищи, наткнувшись в тайге на останки золотоноши.

А вот другой пример — и драматический, и одновременно смешной. Однажды председатель артели мне сказал: «Вот только что сообщили: в Пограничном районе наши чуть человека не застрелили. Разберись, комиссар, что там за катавасия». А надо сказать, что тогда мы начинали работы на новом месторождении. Места дикие — отвесные скалы, рядом все заросло камышом в рост человека, настоящие джунгли. Пробитые дороги и тропы чуть не терялись в них. В ста метрах граница. Как только высадился наш десант и начали снимать верхние слои почвы, пограничники сразу усилили к нам внимание.

Приехал на место работ: «Что случилось, рассказывайте, кого чуть не лишили жизни?». А дело выглядело так. Из зарослей со стороны границы к рабочим неожиданно вышел китаец. На ломаном русском языке объяснил, что хотел бы купить золото. Наши мужики — народ здоровый, быстро скрутили гостя и привели к начальнику участка: «Вот покупатель объявился из-за границы. Что с ним делать?». Начальник, словно не замечая задержанного и подмигнув ребятам, небрежно бросил: «Возьмите трос и повесьте вон на той осине!». Сказано — сделано. Потащили любителя золота к дереву. И тут он взмолился на чистом русском языке: «Не надо, товарищи, я свой, живу во Владивостоке!». Оказалось, что этот бурят работает в соответствующих органах (я и сейчас иногда его встречаю — его квартира тут, по соседству) и заслан на наш производственный участок с целью проверки, не воруют ли рабочие золото. «Разведчика» сдали пограничникам, а я поехал объясняться с начальством: «Что вы делаете, ведь наши люди вооружены! Эта провокация могла закончиться кровью…». Оконфузившимся силовикам ничего не оставалось, как только извиниться.

- У нас с вами, Александр Михайлович, не интервью, а детектив. Вот уже и «настоящий» контрабандист появился… Бдительными оказались старатели, и, как показывает жизнь, не ко всем рукам льнет золото, хотя является источником богатства и благополучия.

— В самой артели система охраны золота была годами отработана и являлась очень надежной. Ею занимался специальный ответственный работник — заместитель председателя артели по сохранности, человек очень опытный и квалифицированный, старой закалки и высоких идеалов. Можете представить: вот комиссия из трех человек сняла с промприбора суточную добычу. Она тут же направляется в доводочный цех, а затем, после обработки, устранения примесей, в так называемую кассу, в сейф. На каждом производственном участке для этих служб имелось специальное здание за забором. Везде надежные автоматические замки. Все помещения в этом хранилище золота были, можно сказать, прозрачные, не имели сплошных стен, и работа каждого на виду у других. Дело было поставлено так, что сотрудники этого здания в одиночку не могли в столовую пойти. Надежный сейф открывался только двумя ключами — один был у кассира, второй у председателя комиссии. Все операции с золотом строго документировались.

- А в доводочном цехе и кассе работали мужчины?

— Да, только мужчины. Участок-то этот был очень опасным, привлекательным для возможных «джентльменов удачи».

В общем, система была строжайшей. Помню, как-то сдавала артель 62 килограмма золота и недосчиталась трех миллиграммов. Так председатель неделю отписывался, объясняясь с разными инстанциями. Вот было ругани: очень Кузнецов не любил возиться с бумагами, а тут такая бюрократическая карусель закрутилась всего из-за трех миллиграммов (допуск на ошибку в весе составлял один миллиграмм). Просчет нашли и благополучно отчитались.

- Все, что вы рассказываете, Александр Михайлович, — это работа самого коллектива по сохранности золота. Что, обходились без «ока государства»?

— И «око государства» не дремало. В краевом управлении МВД, точнее в ОБХСС был у нас свой куратор — майор Гавриков Константин Анатольевич (назовем его так). Очень умный, опытный, тактичный, он многие годы имел дело с артелью, прекрасно знал людей, особенно тех, кто связан с доводкой, кассой и транспортировкой «груза-500», владел обстановкой не хуже председателя. Знал, сколько в кассах производственных участков находится готового металла, сколько должно поступить в ближайшее время. У старателей был частым гостем, ему были ведомы все технологические тонкости их труда. Скромно выполнял свои обязанности, являлся своеобразным «невидимкой», но дело знал досконально. Особенно горячая пора наступала для Гаврикова в дни доставки золота с участков в Вострецово — в центральную кассу артели. Вместе с нашими работниками намечал маршрут, предупреждал районные отделы милиции и гаишников, заботился о том, чтобы надежной была охрана, которая состояла, как правило, из проверенных сотрудников артели, вооруженных автоматами.

- На чем вывозилось золото, в какой таре?

— Его помещали в специальные контейнеры. Впереди для маскировки и для того, чтобы никому в голову не пришло останавливать небольшой поезд, шла «скорая помощь» с красным крестом, а за ней бронированный автомобиль с дорогим грузом. Знал о маршруте и времени движения «золотой кавалькады», естественно, очень узкий круг официальных лиц. Майор, наш куратор, предупреждал об этом особо. Такие меры оправдывались тем, что за все время не было ни одного ЧП с драгоценным транспортом. Правда, однажды всех нас, в том числе и майора, переполошил некий гражданин, который, пытаясь остановить машину, бросился под колеса. Как позднее выяснили работники милиции, никакого криминала здесь не было. Человек оказался психически больным.

Точно так же, со всеми предосторожностями, доставлялось золото из артели к специальному бронированному вагону на железнодорожную станцию для отправки в Москву. Тут для Гаврикова тоже было много работы.

Тюрьма и сума

— Ваш рассказ о майоре-невидимке интересен. Что, все люди с милицейскими погонами, все прокуроры были такими же ангелами с крылышками? Вы же сами рассказываете о том, что горного инженера Савченко и его товарищей по надуманному предлогу упрятали в тюрьму, и им пришлось приводить много фактов, чтобы доказать свою невиновность.

— Что касается «ока государева» на приисках, то я тут не на йоту не погрешил против правды. А если чуть отвлечься от конкретного факта, то надо сказать, что золото и тюрьма в истории отрасли всегда стояли рядом. Я интересовался, например, прошлым Уссурийской тюрьмы в этом плане. Многое рассказали и архивные документы, и свидетельства старых старателей. Какая тут закономерность? Как только власти вводили запреты и строгие порядки для приисков, так сразу же число заключенных увеличивалось за счет добытчиков золота. Наступали более либеральные времена — и камеры, где они сидели, освобождались от этого люда. Новые запретительные меры — и картина повторялась. Такое вот коромысло, то одна сторона перевешивает, то другая. Издавна золото несло опасность для свободы и жизни человека, добывающего его или использующего металл в своем предпринимательском деле. И, надо сказать, тюрьма в сознании старателей прошлого не была чем-то ужасным. Она являлась как бы необходимым атрибутом их постоянного бытия. Вообще, мне кажется, что пословица «от тюрьмы и от сумы не зарекайся» родилась в этой среде.

- Хорошо, насчет сумы вы дали очень убедительные доводы, но вернемся к тюрьме. Эта тема довольно любопытна для читателей. Вы в «Записках…» такие неожиданные откровения в уста Гаврикова вкладываете…

— Да, для тех золотодобытчиков и предпринимателей, кто отбывал срок по закону или находился под следствием, условия в Уссурийской тюрьме были особые, с множеством льгот. Власти рассматривали этих заключенных как полезных государству людей. Отсидит — и опять будет заниматься золотым ремеслом, пополнять державную казну. Характерно, что известный на Дальнем Востоке золотопромышленник Уваров был членом попечительского совета тюрьмы. По его просьбе даже тюремные стражники сопровождали людей с приисков, несущих золото до мест его реализации.

- Весьма любопытно. Даже верится с трудом…

— Я почему заговорил на эту тему? Условия, в которые попал герой моих «Записок», отношение к нему чинов пенитенциарной системы напомнили прошлое. Во время расследования сложного и запутанного, хотя и громкого дела, генерал, начальник краевого УВД приказал: «Создайте для Савченко нормальные условия, побудите его сотрудничать с нами, а нам надо поучиться у горного инженера технологии золотодобычи. К сожалению, у нас в следственном отделе таких специалистов нет». И в одном из кабинетов краевого управления внутренних дел ему отвели стол, за которым он чертил схемы, объясняющие, как останки человека могли оказаться на дереве, почему разбилась амфора ваза с драгоценным содержанием, где могло оказаться порошковое золото. Он точно подсказывал следователю, что его нужно искать в почве у корней молодых ясеней, поднявших череп над землей.

- Да, тюрьма и сума, выходит, всегда рядом с золотом. Но все приведенные вами факты касаются дореволюционного или советского прошлого. Неужели и в новые времена старая пословица в ходу у добытчиков благородного металла?

— Что ж, расскажу и не очень давнюю историю. В июле 1993-го года президент Ельцин подписал указ, разрешающий артелям самим сдавать золото. Государство отказалось от приемки драгметалла. Но нам все-таки, хотя и с трудом, удалось договориться с предприятием в Щелокове под Москвой. Делом этим занимался сам главный геолог артели Геннадий Григорьевич Прищепов. Он и возглавил группу по доставке пятидесяти двух килограммов драгоценного груза на завод. Отобрали для ответственной операции трех самых надежных охранников. Все шло нормально, пока самолет не приземлился в Домодедове. Тут наших мужиков с емкостью, содержание которой было результатом многодневного труда сотен человек, ждал неприятный сюрприз. На приморцев неожиданно налетел отряд ОМОНа, на глазах, как говорится, почтенной публики их положили на пол и обезоружили. Бойцы в масках не стеснялись: заломили за спину руки, прошлись ботинками по ребрам, и, не слушая никаких объяснений ни Прищепова, ни встречавшего группу представителя Щелоковского завода, увезли на Петровку.

Наши работники промаялись в камере несколько дней, пока милиционеры добивались от них признания в незаконной попытке сбыть золото. Любопытно, что никто из чинов правопорядка не хотел связываться с самим грузом. Емкость находилась в камере вместе с задержанными. Конечно, после вмешательства руководства артели выяснилось, что все законно, и группу вместе с ее драгоценным багажом освободили. Но пережить Геннадию Григорьевичу и его товарищам пришлось немало. Как говорится, попробовали тюремные порядки, почувствовали на собственной шкуре хватку прославленного ОМОНа. Вот и в новые времена древняя пословица себя оправдала.

И, что характерно, нам так и не удалось выяснить, кто же в Приморье стал инициатором этой «героической» милицейской операции. Управление ФСБ кивало на коллег из МВД, а те на чекистов.

«Груз-500»

— Александр Михайлович, что, действительно желтый металл обладает какой-то мистической силой, ломающей человеческие судьбы? Вы же в артели, которая ежедневно добывала золото, имели перед собой постоянную картину «общения» сотен добытчиков с этим сокровищем. Что же такое — «груз-пятьсот», на кого он давит?

— Конечно же, золото само по себе не имеет никакого негативного заряда. Важно, как к нему относиться. Естественно, оно в жадных людях может пробуждать низменные чувства, как и произошло с нашей государственной собственностью, которую в период бездумной приватизации раздавали направо и налево, часто по блату и протекции. Серьезные, честные предприниматели заставили ее работать не только на себя, но и на благо страны, а алчные хапуги сделали источником личного обогащения. Что касается нашего предприятия, то для него золото было производственной продукцией, как уголь для шахтеров, как рыба для тружеников моря.

Однако то, что оно добывалось очень тяжелым трудом, требующим огромных коллективных усилий (а рабочим местом старателей, как правило, были самые отдаленные от нормальной цивилизации пространства), налагало свои особенности на характеры людей. Вам, наверное, приходилось читать штампованное выражение: «Здесь никогда не выключались моторы»: Для нас это не было красивой фразой. Действительно, экскаваторы и бульдозеры находились в действии круглые сутки. Отработает механизатор двенадцать часов, а его сменщик уже дожидается своей очереди сесть за рычаги, чтобы продолжить дело. Наши геологи сутками не вылезали из траншей (их так в шутку и прозвали — «люди из траншеи»), чтобы найти возможность взять с каждого полигона как можно больше. Вот, кажется, все, месторождение отработано — появилась черная материковая порода, и пора шабашить. Но геолог говорит начальнику участка: «Надо снять еще один слой — восемь-десять сантиметров припая, металл должен быть в трещинах». И бульдозеры начинают клыками крошить блестящую твердь, дым идет, искры сыплются. Огромным трудом, с муками возьмут здесь, казалось бы, совсем немного массы, но какой! Обогащенной — килограммов десять чистейшего золота…

Председателю и всему штабу артели, регулярно принимающим сводки по радио о сменных результатах, нужно было постоянно и оперативно маневрировать силами. Вот поступило сообщение на условном языке: «Взяли 0,1». Это означало, что добыча составила килограмм. Значит, прогноз геологов, что облюбованная площадь щедрее, чем ожидалось, оправдался. Туда перебрасываются техника и люди. На старом же месте работа, конечно, тоже не прекращается. Там надо взять и возьмут запланированные на сезон тридцать — сорок килограммов.

Сезон, а он длится с апреля по середину октября, заставлял выкладываться на полную катушку. Подгонять никого не приходилось, потому что в это время каждый день золотодобытчиков кормит. А чтобы он не оказался потерянным, должны четко действовать все службы. И Александр Михайлович Кузнецов хорошо с этим справлялся.

Призрак прошлого на Аскольде

— Александр Михайлович, вам пришлось и на Аскольде поработать. И какое впечатление у вас сложилось?

— Перед нашей артелью постоянно стояла проблема приращивания объемов производства. Дело дошло до того, что пришлось обратить внимание на так называемые техногенные участки, то есть площади, на которых уже работали ранее золотодобытчики. Мы знали, что одним из таких мест является остров Аскольд. Там, по данным специальной литературы, издавна добывался драгоценный металл. Даже вооруженные столкновения между российскими властями и китайскими старателями были. Потом Аскольд на какое-то время выпал из сферы интересов золотодобытчиков. По слухам, на острове находился лагерь НКВД, затем его закрыли, а остров, как стратегический пункт на подходе к Владивостоку, был отдан Тихоокеанскому флоту. Там располагались части береговой охраны.

- Ведь вы, Александр Михайлович, (я имею в виду все руководство артели) знали, как трудно решать хозяйственные вопросы с военными. А тут замахнулись на остров Аскольд, где давным-давно обжились моряки-тихоокеанцы!

— Действительно, одно время мне даже казалось, что с нашей инициативой придется расстаться. Просто наткнулись на глухую стену. С каким бы высоким чином из ТОФ я ни разговаривал, он, услышав одно название острова, сразу давал от ворот поворот. Отказал и начальник штаба флота, и член Военного совета. Так продолжалось до тех пор, пока знакомые офицеры не посоветовали напрямую обратиться к командующему ТОФ Хватову. По их словам, Геннадий Александрович не только настоящий моряк-подводник, но и внимательный человек, к которому можно прийти с любой просьбой, руководитель с государственным мышлением. «Он обязательно решит вашу проблему!» — убеждали меня морские офицеры и не ошиблись. Собрав все документы, я прибыл в штаб флота. Оперативный дежурный доложил о моем приходе командующему.

Адмирал принял меня без каких-либо проволочек, что меня несказанно удивило, усадил за гостевой столик, опустился в кресло рядом. Внимательно выслушал меня, задав несколько вопросов, сказал: «Давайте ваши бумаги». Я протянул ему письмо руководства артели на имя командующего. Прочитав нашу просьбу, он черными глазами уперся в меня — ну, думаю, не к добру: И уже внутренне засобирался. Но тот без лишних слов написал на ней разрешительную резолюцию и добавил: «У нас с вами общее государственное дело, и добывайте для России побольше золота. Только соблюдайте порядок, нами установленный, — и нам с вами на этом небольшом острове места хватит».

Я, честно говоря, не верил, что вопрос будет так быстро решен. Но после посещения Хватова путь на Аскольд золотопроходчикам был открыт.

Часто вспоминаю встречу с этим настоящим моряком, крупным военачальником, а главное — государственным деятелем, пекущимся об интересах России. Не подумайте, что я впадаю в казенный пафос. Давно заметил, что в последнее время как-то стали жалеть теплые слова для оценки достойных людей, подобных Геннадию Александровичу. Особенно приятно, что мы, приморцы, можем назвать его своим земляком. Отдав всю жизнь Тихоокеанскому флоту, Хватов остался во Владивостоке. Это был первый адмирал из командовавших флотом, не пожелавший покинуть край. Его очень часто можно видеть на встречах с молодыми моряками, юным поколением, ветеранами. Думаю, выпускникам-офицерам очень почетно получать от него лейтенантские погоны. Недавно я видел такую церемонию по телевизору. Хватов активно участвует в общественной жизни края. Побольше бы таких заслуженных людей в Приморье!

Но вернемся к Аскольду. Перебросив туда необходимую технику и подобрав группу людей, наши специалисты вплотную занялись островом, названным по проливу, который в свою очередь получил наименование в честь одного из лучших фрегатов XIX века. Лично я прошел заповедную территорию вдоль и поперек несколько раз. Что бросилось в глаза? Вся поверхность этого клочка суши напоминала лунный ландшафт: повсюду заросшие травой кратеры, лунки, углубления. Каково их происхождение? Объяснение дал древний дед, который, как оказалось, жил здесь во времена существования лагеря и работал там вольнонаемным кузнецом.

Каждый заключенный имел на прииске свой личный забой. В неделю он, для того чтобы его кормили по скудной норме, должен был сдавать по тридцать граммов золота. Не выполнишь — в карцер. Я имел возможность познакомиться с этим узилищем. Когда отведенный участок проходили траншеей глубиной шесть метров, экскаваторщик наткнулся под землей на какое-то бетонное сооружение. Это и был штрафной изолятор. Крохотные каморки. Все стены и пол мокрые, с потолка капает вода… Не позавидуешь человеку, сидевшему здесь на жалкой пайке хлеба и воде, сутками не видевшему света лишь за то, что не смог добыть из отведенного ему забоя положенных в месяц сто двадцать граммов шлихового золота.

- Мы бы не исчерпали тему влияния золота на судьбы людей, если бы не коснулись эпизода из ваших «Записок…» с братьями-наркоманами, крестниками шамана, которых мать, испугавшись угроз прокурора, привела к начальнику производственного участка…

— Да, поучительная история. После того, как Савченко взял ребят на работу, определив Николая на бульдозер, так как он в армии водил БТР, и направив Сергея на ферму, судьба этих парней уже была решена. Первый стал отличным механизатором, а второй неожиданно для всех проявил талант в сельском хозяйстве. Его так и прозвали на участке — «агроном». Хотя и коров доил исправно, но главное пристрастие у него было к земле. На его подсобном хозяйстве выращивались самые богатые урожаи картофеля, капусты, лука, редиски. Сергей завел клубничные гряды. Рабочие были очень ему благодарны за разнообразное меню в столовой.

Паренек оказался и умелым механизатором. Когда ему для сельхозработ купили «Беларусь», уже много потрудившуюся на своем веку, он полностью разобрал машину, нашел для нее новые детали, и трактор стал как новенький.

И что вы думаете, забыли эти ребята о вредной привычке, навсегда порвали с опасным зельем. Знал старый шаман, куда направить мать, чтобы спасти от беды ее запутавшихся сыновей. Вот такая история. Можно сказать, что золото спасло жизни молодых людей.

Таежный детектив

— Наша беседа как необходимый комментарий к вашим «Запискам…» близится к концу. И я не могу не задать вам, Александр Михайлович, традиционный вопрос: что подвигло вас, непрофессионального литератора, запечатлеть в художественной форме какую-то часть жизни золотодобытчиков?

— Во-первых, я отдал не сколько лет работе вме сте с этими очень колоритными, сильными и мужественными людьми и хотелось как-то поделиться с читателями своими впечатлениями о той поре. Во-вторых, часто бывая в местах, где добывается или раньше добывался драгоценный металл, о котором ходит столько легенд и мифов, я встречался со многими старыми старателями, которые охотно делились своими воспоминаниями о минувших днях, о том, какой раньше была тайга, о своих успехах и неудачах в трудном приискательском деле. А этим первопроходцам дальневосточных дебрей было о чем поведать потомкам, рассказать о времени и о себе. Случай же на Лесной косе, когда старатели неожиданно наткнулись на останки неизвестного человека, еще больше пробудил во мне интерес и желание взяться за перо. Окончательно подтолкнула меня встреча с китайцем, рассказ которого дал логическое продолжение и завершение драматического происшествия.

- Любопытная связь событий прошлого и настоящего, разгадка старой таежной тайны! Расскажите подробнее, читателям будет интересно, да и определенный романтический элемент нам не помешает. Ведь такая экзотика!

— Хорошо, это действительно любопытная и поучительная встреча. В марте 1993-го года к нам в артель позвонило начальство из Хабаровска, из «Приморзолота» и просило принять одного богатого китайца, у которого есть для нас интересное предложение. Конкретно, он хотел на территории края создать женьшеневую плантацию и просил помочь ему подготовить для нее участок. За это заказчик готов заплатить большие деньги. Надо сказать, что тогда предприятие переживало большой голод на объем работ и, чтобы не простаивала мощная техника и люди, бралось даже за подряды на строительство дорог. Понятно, что за предложение, сулящее приличные деньги, мы сразу ухватились. Принять гостя из Китая и вести переговоры поручили мне.

И вот в условленном месте, в Вяземске, я встречаю группу китайцев, приехавшую из Хабаровска. Двое молодых и один пожилой, но еще крепкий мужчина. Обращаюсь к его спутникам, решив, что кто-то из них — начинающий бизнесмен, пожелавший заняться разведением «корня жизни». Но меня поправили: хозяином оказался пожилой китаец, а молодые — его помощник и переводчик. Раскланялись, познакомились. Господин Лю времени терять не хотел, и мы занялись рассмотрением топографических карт. Китаец сразу ткнул пальцем в то место, где была Лесная коса, обозначив высоту 711 как ориентир. К тому времени лесозаготовители проложили туда дорогу со стороны Хабаровского края, и мы на двух машинах поехали в глубь тайги, так как наш гость выразил настойчивое желание побывать там и на все посмотреть своими глазами. Мы сели с ним в одну машину, а своим спутникам он приказал ехать в другой. Я, конечно, удивился: как же мы будем беседовать без переводчика. Но, выяснилось, Лю хорошо говорит по-русски. Улыбнувшись, он заметил: «Не удивляйтесь, я много раз бывал в Приморье, еще мальчишкой с отцом ходил по заданию коммерсантов через границу, учился в уссурийской школе, в Свердловском политехническом институте».

Меня такое признание поразило. Захотелось подробнее узнать историю этого человека, тем более, что китаец под впечатлением ностальгических чувств был весьма словоохотлив.

- Интересно! Ходил через государственный рубеж уже в советские времена?!

— Так ведь непроходимой граница стала только после того, как японцы оккупировали Маньчжурию. А раньше население СССР и Китая постоянно общалось, приграничная торговля процветала, помогая нашим землякам преодолевать постоянный дефицит товаров.

Если сочтете уместным, сделаю небольшое отступление, которое, возможно, противоречит официальной пропаганде. Однажды ко мне из соседней деревни пришел старый китаец, державший под мышкой толстенную бухгалтерскую книгу. С помощью переводчика, а также ломаного русского языка моего гостя я понял цель его визита. Листая свой засаленный фолиант, китаец преклонных лет рассказывал: вот Кузьмин из такой-то приморской деревни остался должен ему, тогда имевшему свою лавку, за шестьдесят килограммов муки, Петров из другого села взял в долг на свадьбу три банки спирта, Колесниченко не расплатился за кровельный материал и за рис, и прочее, и прочее. Я решил, что старик предъявляет претензии к своим давним покупателям, но он замахал руками: «Нет, нет! Время прошло. Русские не заплатили, потому что пограничники перед войной сделали границу непроходимой, и я давно простил все долги. Просто я прошу передать привет своим знакомым приморцам, если вы их на родине встретите, если они еще живы». У него были очень добрые отношения с русскими и остались о них отрадные впечатления. В его же амбарной книге насчитывалось несколько десятков привычных для нас фамилий.

Китаец рассказал, что сам часто ходил в гости к русским друзьям, вместе с членами своей семьи бывал у них на свадьбах. У него до сих пор от сапожников из Полтавки хранятся уж больно красивые хромовые сапоги из бараньей кожи ручной выделки.

- Весьма показательная история для характеристики добрососедских отношений простых людей из двух стран в двадцатые-тридцатые годы, однако, Александр Михайлович, вернемся к вашей встрече с богатым китайцем, решившим выращивать женьшень.

— Когда мы добрались до места, наш гость долго бродил по участку, всматривался в окружающий ландшафт, словно искал что-то и вспоминал. Потом указал пальцем: «Я бы хотел заняться хозяйством здесь. Дело в том, что где-то в распадке этой громадной сопки похоронен мой отец». Я в глубине души так и ахнул: ведь китаец выбрал участок, где находились ямы от старых подземных сооружений, в которые угодили когда-то бульдозера старателей, пробивавших дорогу к новому месторождению. Сказал об этом Лю, тот подтвердил:

«Да, тут были раньше землянки, а на месте самого большого углубления — что-то вроде столовой. Я бывал в нем, и здесь погиб мой отец».

И тут собеседник поведал мне историю, похожую на приключенческий фильм или детективный роман. Я, пожалуй, и не поверил бы, если бы не услышал рассказ очевидца и участника трагических событий. Его я и положил в основу «вещего» сна лесника Виктора Козлова.

Отец Лю работал грузчиком, а время от времени занимался отхожим промыслом: по заданию торговцев и других лиц, нуждающихся в такой услуге, ходил с товаром через границу, производил с покупателями расчеты и принимал для хозяина деньги. За это ему, как опытному проводнику, платили. И совсем юный Лю помогал отцу. Тот даже стал посылать его в близлежащие приморские деревни и села, чтобы напомнить должникам об истечении установленного срока. Затаится мальчишка в зарослях, выждет, когда мимо проедет конный пограничный наряд, — и скоро он уже на советской территории. Китайцев тогда в Приморье были целые общины, и на пацана с раскосыми глазами никто не обращал внимания. Придет Лю по нужному адресу, получит от хозяина хаты клочок бумаги с каракулями: «О долге не забыл. Через столько-то дней заплачу», — и с этим «финансовым» документом идет в следующую деревню. В приграничных селах мальчишку хорошо знали, русские крестьяне кормили его, давали ночлег. Очень нравилась ему чистота в избах, отсутствие скученности, столь характерной для жилья на его родине, мягкие постели с простынями. У Лю появились русские и украинские друзья-сверстники, с ними он играл и купался в часы отдыха.

В общем, жизнь пареньку казалась интересной, но ему очень хотелось отправиться с отцом в дальний маршрут, авось повезет — и он увидит русские города. Стал надоедать родителю с такой просьбой. Наконец отец сказал: выходим тогда-то, только никому ни слова, даже матери.

Глубокой ночью подошли к условленному участку границы. Там их ожидали трое русских мужчин, вскоре к группе присоединилась молодая китаянка. Кто эти люди, Лю не знал, а любопытствовать строго-настрого запрещалось. Уже много лет спустя он узнал, что мужики были бывшими белыми офицерами, решившими нелегально вернуться на родину. Ну а девушка-китаянка… Об этом — позже.

Путь их лежал с юга на север Приморья, и, как понял уже в зрелые годы Лю, тогда он получил хороший урок географии. Перед его глазами прошло все великолепие Уссурийского края — поросшие лесом сопки и дремучие урочины, хрустальная чистота рек, речушек и ключей, прохладная сень тайги, удивлявшей разнообразием флоры — от лимонника и кишмиша до гигантских кедров и редкого амурского бархата: Лесных обитателей не встречали, но часто слышали их голоса: путников сопровождали разнообразный птичий хор, далекие трубные приветствия изюбра, один раз они забрели во владения самого амбы, и тигр предупредил их об этом разъяренным рыком.

Женщина, закутанная в платок, из-под которого выглядывало маленькое личико с большими черными глазами, держалась чуть в стороне, и это спасло путешественников. Однажды днем, когда отец и его спутники спали в зарослях папоротника, они были разбужены грубым окриком: «Что разлеглись! Смотри-ка, какие жирные гуси нам попались!». Оказывается, на них неожиданно наткнулись лесные бандиты, рыскавшие по тайге в поисках легкой добычи, которые решили без промедления расправиться с нашими скитальцами, чтобы поживиться. Лю и другие уже прощались с жизнью под дулами наставленных карабина и нагана, когда вдруг прозвучало несколько выстрелов, и заставшие группу врасплох бандиты повалились замертво. Откуда пришло избавление от неминуемой смерти в тайге? Недалеко от них стояла китаянка. В обеих руках у нее было по пистолету. Стреляла она без промаха…

Вот тогда пораженный ситуацией и не отошедший еще от страха мальчик, да и, наверное, все мужчины их группы увидели эту скромную, немногословную женщину совсем другими глазами. Лю как-то сразу почувствовал к ней доверие. Потом он много раз вспоминал ее и понял, что, благодаря ей, судьба его сложилась не обычно, в конечном счете, в лучшую сторону.

- Действительно, рассказываемые вами факты изложены по законам детективного жанра…

— Главные события впереди. Меня сильно поразила история моего нового знакомца.

…Шли месяцы, путники сильно измотались и на скудной походной пище исхудали. Но мальчик старался держаться наравне со взрослыми. В этом ему помогала любознательность — во все глаза смотрел он на окружающий мир, все ему было интересно и ново.

…Еще несколько дней пути. Наконец отец сказал: «Подходим, километра через два будем на месте». Женщина попросила сделать привал и удалилась. Когда вернулась, начали осторожно продвигаться в направлении, указанном отцом. Китаянка шла, заметно приотставая от мужчин.

И вдруг почти у самого ключа после перевала какие-то пьяные люди, угрожая оружием, затащили отца с сыном и их спутников-офицеров в большую землянку, обыскали и, ничего не найдя, решили расправиться с пришельцами.

«Конечно, мы не ожидали такой встречи, — рассказывал Лю.

— На общую беду, у одного из офицеров этой лесной банды оказался знакомый, с которым он смертельно враждовал то ли со времен гражданской войны, то ли с «китайского сидения» после бегства из России. Недруг, разгоряченный спиртом, посчитал своего давнего неприятеля провокатором. «Это агенты большевиков, — закричал пьяный, — они пришли погубить нас!».

Завязалась драка, заводила озверевших в тайге людей открыл стрельбу из карабина. Один из возвращенцев сразу нашел на родине смерть от руки соотечественника. Я видел, как, схватившись рукой за грудь, на черный пол подземелья рухнул отец». Испуганный мальчик ничего сначала не понял, когда раздались новые выстрелы и главный бандит и его соучастник по разразившейся схватке упали замертво. Остальные негодяи подняли вверх руки. Поистине доброй феей и надежной охранницей явилась для наших путешественников по тайге молодая китаянка. Это она, благодаря смелости и хладнокровию, своим оружием отправила на тот свет самых разнузданных членов банды и утихомирила других. «Мне нужен Макар!» — обратилась женщина к протрезвевшим хозяевам лесной обители на русском языке.

На вызов откликнулся крепкий мужчина с военной выправкой, в золотых погонах, появившийся к концу перестрелки. Он быстро навел дисциплину в лесном лагере и отошел вместе с женщиной для какого-то разговора. Лю, потрясенный смертью отца, сквозь слезы видел, как она передала Макару какой-то пакет. Поредевшая группа не стала задерживаться в роковом для нее месте. Двое уцелевших возвращенцев, пришедших с Лю и его соотечественницей, не захотели оставаться в этом одичалом логове. Макар приказал недалеко от лагеря вырыть могилы. Заплаканный мальчик прощался с отцом, легшим в чужую землю рядом со своими убийцами: Быстро похоронив погибших, женщина вместе с мальчиком и спутниками по несчастному походу отправилась в обратный путь. Макар их провожал. На том месте, где перед подходом к лагерю останавливались, задержались. Китаянка открыто выкопала из земли ранее спрятанный там широкий пояс и зеленую фарфоровую посудину, запечатанную смолой, вручила этот сосуд, а также толстую пачку денег главному в лагере, обменялась с ним оторванными от одежды пуговицами (видимо, это был условный знак, что задание выполнено) и распрощалась с Макаром. Главарь взвесил на руке фарфоровую вазу, распечатал ее и, внимательно всмотревшись в содержимое, сказал: «Это лучший пароль. Я знаю такое золото, оно с той стороны. Идите с Богом, и удачи вам!».

Так китайское золото спасло жизнь Лю и его уцелевшим спутникам. А для Макара оно было свидетельством того, что хозяева его не забыли и их посланникам можно доверять. Драгоценная посылка говорила ему, что его таежные мытарства, эта воистину волчья жизнь имеет смысл. А уж как распорядиться этим богатством, он знал, хотя реализовать золото при Советах — большая проблема.

Как потом стало известно Лю, предводитель белого отряда был подполковником царской армии, участвовал в мировой войне. Вместе с колчаковским войском пережил все тяготы «сибирской эпопеи», эмигрировал в Китай, а потом снова вернулся и пошел воевать с большевиками за свою «святую Русь», возглавив таежный отряд, состоящий из таких же изгоев, потерявших Родину.

Макара поразили необычная для женщины решительность, стрелковое мастерство, умение владеть собой, и он предложил ей остаться в таежном лагере: «Нам в отряде нужны настоящие бойцы». Но та сказала, что у нее приказ вернуться и доложить о выполнении задания. Макар вздохнул: красавица китаянка пришлась ему явно по сердцу:

Вскоре два оставшихся в живых перебежчика ушли в сторону маленькой деревни, а молодая китаянка, уже почему-то не таясь, вместе с мальчиком направилась к железной дороге.

«Держись, малыш, не пропадешь!» — подбодрила она Лю. Маленький китаец, потерявший отца, прикипел всем сердцем к этой необычной женщине, почувствовав в ней свою спасительницу.

На поезде, в котором юный ходок через границу ехал впервые в жизни, добрались до Уссурийска, где долго находились в каком-то большом здании.

Лю заболел от переживаний после смерти отца и длительного похода по тайге. Два месяца он лежал в полевом госпитале. В один из дней его навестила уже ставшая ему почти родной китаянка. «Прощай, малыш, — сказала она. — Нам придется расстаться. Не волнуйся, все будет хорошо, о тебе позаботятся добрые люди. В этой стране ты будешь временно, пока возвращаться домой нельзя: идет война с японцами. Может быть, когда-нибудь свидимся».

Со слезами на глазах подросток прощался со своей доброй феей. Одно утешало: рядом с ним оставались хорошие люди, о которых говорила соотечественница. В госпитале лежали командиры и красноармейцы, лечившиеся от ран после боев в районе озера Хасан. Они полюбили юного китайца, заботились о нем, делились подарками щедро поступавшими в госпиталь от населения. Ни раненые, ни сам Лю, которому строго-настрого запретили рассказывать что-либо о таежном походе, не знали, что именно благодаря группе, в которую входил мальчик, вернее, его соотечественнице, удалось избежать лишнего кровопролития во время пограничного конфликта в августе 1938-го года у озера Хасан.

Так надолго Лю расстался с родиной, жил в семье местного китайца, учился в школе, овладел русским языком и обзавелся новыми друзьями-сверстниками. Потом уже постигал специальность в Свердловске. После провозглашения КНР вернулся на родину и работал в промышленности. Как страшную сказку, вспоминал последний нелегальный поход с отцом, многое не мог понять в той таинственной истории. Загадку помогла раскрыть неожиданная, через много лет, встреча со своей отважной спутницей и спасительницей. Она работала на кафедре русского языка в Пекинском университете и очень обрадовалась, узнав в серьезном инженере маленького Лю, вместе с которым когда-то пришлось пережить столько опасных приключений.

- Кажется, детективный конфликт, как говорят заправские романисты, подходит к своей развязке. Так что же узнал от своей собеседницы ваш китайский знакомый, посетивший место, где когда-то разыгралась трагедия?

— Все время обратной дороги по тайге, а затем в гостинице я с любопытством слушал рассказ старого китайца. И вот что выяснилось. Таинственная незнакомка оказалась членом компартии Китая и работала на советскую разведку. Время было тревожное, пахло порохом, чувствовалось, что самураи затевают что-то серьезное. В те тревожные дни чекисты задержали японского агента, который нес большой антисоветской банде из бывших меркуловцев, семеновцев, калмыковцев и прочих, ожидавшей часа «Ч» в лагерях, затерянных в лесной чащобе на стыке Хабаровского и Приморского краев, золото, деньги и инструкцию: «В случае серьезного конфликта на границе выступить и перерезать Транссиб в районе станции Вяземской». Наши разведчики решили провести операцию, чтобы нейтрализовать возможный удар из тайги по железной дороге. Агент, спасая свою жизнь, ничего не скрывал — ни паролей, ни имен пославших его, ни места расположения антисоветской банды. Его роль доверили молодой китаянке, которой поручили доставить по адресу посылку и инструкции противоположного содержания: «Ни при каких обстоятельствах не выступать, собирать силы и ждать дальнейших указаний». Вот почему во время Хасанских событий на территории Дальнего Востока белогвардейское лесное сборище не предприняло ничего.

По словам собеседницы Лю, их поход по Уссурийскому краю чекисты тщательно подготовили, организовав «окно» на границе, «вели» группу, следя за ее передвижением. Единственный непредвиденный случай — инцидент с бандитами, которые набрели на путников, когда те отдыхали в зарослях папоротника. Но молодая разведчица, всегда была начеку и, благодаря выдержке и исключительной смелости, спасла группу.

После Хасанских событий переправить мальца на родину стало проблемой, да и нельзя было отпускать такого неожиданного свидетеля ради сохранения тайны ответственной чекистской операции. Однако его мать знала, что мальчик жив и здоров, находится в хороших условиях, учится. И, хотя материнское сердце тосковало по сыну, она радовалась за него. Об этом старая китаянка сама рассказала Лю, когда они через много лет встретились.

- А ваш собеседник не назвал имя этой героической женщины?

— Нет, хотя времени прошло много и те события быльем поросли, он опасался, как бы не навредить хорошему человеку. Ведь секреты разведки имеют весьма относительную давность и при своем раскрытии могут дать совершенно неожиданный отрицательный эффект.

- Ну а золото, что несли в фарфоровом сосуде? Его судьба?

— Как позднее выяснилось, банда потеряла всякую активность. Кого-то переловили поодиночке, кто-то сгинул от голода, болезней и междоусобных разборок. В одном из таких конфликтов был убит главарь Макар. А вот золото, доставленное известной нам группой, исчезло. Очевидно, предводитель таежного лагеря где-то схоронил его до нужных времен, а может, предвидя крах затеянной авантюры, приберег для себя.

Кто-то из сообщников Макара, по-видимому, знал, где он укрыл богатство, и после убийства атамана и ликвидации основных сил банды решил воспользоваться им. Но сделать это не удалось. Понес золотую массу, может быть, сдавать или укрыть в надежном месте, сел отдохнуть на пенек, а тут настигла неожиданная смерть, скорее всего от инфаркта. Всесильные деревья подняли со временем его тело, ветры и солнце превратили его в скелет, дожди сгноили одежду, а сосуд с кладом упал на землю и разбился. Дорогое содержимое ушло вниз, под корни, а осколки вазы остались на поверхности, где и нашли их прокурорские работники. Эксперты на стенках сосуда обнаружили следы золота, что и стало основой обвинения честных людей в его хищении. Такова моя версия, сложившаяся благодаря рассказам старых артельщиков, жителей тех мест. Но кто знает, тайга скрывает множество секретов, и хотя в Библии говорится, что нет ничего тайного, что бы не стало явным, непознанное остается…

- Интересно, а инициатива Лю, решившего создать плантацию женьшеня на месте, где похоронен его отец, увенчалась успехом?

— К сожалению, по исследованиям наших и китайских специалистов, почва в районе Лесной косы не содержит нужных микроэлементов, необходимых «корню жизни». От предприятия пришлось отказаться, но Лю, когда я с ним прощался, был счастлив, что побывал на могиле отца, в местах, где в детстве пришлось столько пережить.

— Эта рассказанная стариком-китайцем история и послужила побудительным толчком к вашему творчеству?

— Да, мне казалось, я нашел разгадку и связь далеких и современных событий. Как подтвердили специалисты, обнаруженное золото было из Китая. А потом нашей артели пришлось работать в этой стране. Все как-то увязалось, и сложился известный вам сюжет.

Наряду с мужественным трудом российских дальневосточных добытчиков желтого металла, ставшего общечеловеческим эквивалентом всех ценностей, в дореволюционной России и еще долгое время, благодаря специальным курьерам-золотоношам, переправлявшим «груз-500» (хотя такого названия в те времена не было), китайский драгоценный металл играл большую роль в хозяйственной жизни населения всего Дальнего Востока. В свою очередь и золото, добываемое потом и кровью наших потомков, постоянно обращалось в экономике соседней страны — там был хорошо поставлен сбыт. Как свидетельствует в своих «Дневниках кругосветного путешествия», изданных в 1898 году, известный писатель и исследователь земных пространств Николай Гарин (Н.Г. Михайловский), побывавший на русском Дальнем Востоке, в Корее и Маньчжурии, Китай из своей северной провинции ежегодно получал до четырехсот пудов руды с большой долей золота, добытого в российских недрах. Магазины Сретенска и Кяхты бойко торговали запрещенным товаром.

Тот же Гарин со слов надежных свидетелей рассказывает о легендарной Желтугинской республике. Это было возникшее в годы маньчжурской «золотой лихорадки» на территории Китая, рядом с границей с Россией, сообщество искателей богатства из многих стран, в большинстве русских и китайцев. Ее население составляло 12 тысяч человек (по некоторым данным до 20 тысяч). С местных месторождений каждый имел в день до 20 золотников металла, то есть на 150 рублей тогдашних, несравнимых с нынешними «деревянными», рублей. Состояния создавались здесь в короткий срок. Это была хорошо организованная структура со своим старшиной, руководителями каждого десятка старателей — бывших каторжников, студентов, обедневших чиновников, обнищавших крестьян, людей интеллигентных профессий. Имелась своя конная полиция, набранная из маньчжуров-добровольцев, и суд — жестокий и беспощадный к убийцам и ворам. Поэтому намытое золото и хранилось в незапертой хижине без всякой охраны.

Масштаб деятельности авантюристов-хищников, которые наводнили своим товаром золотой рынок, обеспокоил правительственные круги обеих стран. На разгон их самостийной «республики» были посланы китайские войска, но вольные старатели дали им вооруженный отпор. На усмирение подошли российские солдаты, и объединенным силам удалось ликвидировать это легендарное сообщество. Что любопытно. Если наши военные, не спрашивая паспортов, разогнали по домам соотечественников, то китайские власти подошли к делу более строго: конфисковав ценности, сожгли все постройки, предали суду организаторов. Более трехсот человек было обезглавлено. Вот она, страшная цена «золотого тельца» — он всегда требовал человеческого жертвоприношения. Правда, и легенды о Желтугинской республике тоже послужили побудительным мотивом взяться за тему российского и китайского золота, которое, по существу, не знает никаких границ и в определенных обстоятельствах становится мерилом человеческой жизни.

Благодарное слово старателям

— Читая вашу повесть, я обратил внимание на то, что в ней нет традиционного парторга, который все знает и умеет, нет отрицательных персонажей. А кто-то из писателей сказал, что сейчас многие произведения создаются для того, чтобы себя возвеличить и отомстить своим недругам. У вас все по-другому. Видимо, вы очень любите людей.

— А как их не любить? Мои коллеги и друзья, благодаря своему трудолюбию, большой совести, порядочности, облагораживают и само золото, изгоняя из него беса жадности и корыстолюбия, заставляя его служить на пользу и красоте людям. Их чистая совесть — сильнейший реагент, помогающий благородному металлу быть действительно благородным.

— Верю, что ваш читатель с искренним интересом и с добрыми чувствами воспримет ваш писательский труд.

Беседу вел журналист

Юрий Мокеев.

Кузнецов Александр Михайлович,

создатель артели «Россия», руководивший ею более 20 лет.

Владивосток, 2004 г.

Начальник золотодобывающего участка в Китае

Якименко Александр Ефимович с китайским дублером ланом.

г. Дандунг, 1994 г.

Борисенко Анатолий Климович,

начальник прииска Тихангоу

Иманского приискового управления

со специалистами предприятия, 1962 г.

Самоваров Борис Иванович,

главный инженер Приморского геологического

управления с работниками геологической партии

в полевых условиях. Начало 1990-х голов.

Целяева Глафира Васильевна,

геолог-поисковик, открыватель многих рассыпных

месторождений золота на Дальнем востоке.

Прищепов Геннадий Григорьевич,

более десяти лет проработавший главным геологом

артели «Россия», основатель горного участка в Китае.

Горобец Юрий Алексеевич,

нынешний руководитель золотодобывающей артели

«Приисковая» (поселок Рощино).

Встреча старых друзей. Порт Дандунг, КНР, 1994 г.

Развелан перспективный золотоносный участок.

Скоро на этих болотах появится новый крупный полигон.

Пробщик за работой. Бутора в траншее.

Лоток с только что намытым пробным золотом в руках у старателя

Загрузка породы в промприбор.

Старт технологического процесса…

Радуга над гилромонитором — к удаче!

Продолжение производственного процесса.

Уборка гали (породы) в отвал.

Заключительный этап. Подняты крышки колоды — готовится съем золота.

Съем золота с промприбора.

«Трафарет» полнят.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Я, видимо, один из самых заинтересованных и взыскательных читателей книги Александра Михайловича Токовенко «Груз-500», потому что приисковое дело — моя профессия. Наш недавний коллега, хорошо известный в свое время как очень деятельный работник партийных и хозяйственных органов Приморья, написал правдивую повесть о нынешних добытчиках благородного металла, честно и без прикрас показав их характеры и неимоверно тяжелый, но очень нужный стране труд в тайге, среди болот и марей, в самых комариных глухоманях Дальнего Востока. Они всегда заслуживали доброго, благодарного слова, но непроницаемая завеса государственной тайны мешала воздать должное этим людям. Спасибо Александру Михайловичу от меня и моих коллег за то, что он заполнил этот обидный пробел.

Его книга обладает всеми необходимыми качествами литературного произведения, интересна множеством подчас сенсационных фактов и деталей, написана ярким языком, удерживающим внимание детективным сюжетом. Не говоря о том, что еще недавно наглухо засекреченный быт дальневосточных золотопромышленников А.М. Токовенко знает не понаслышке — около десяти лет он был одним из руководителей крупной горнодобывающей артели «Россия». Глубокое знание ее людей, специфики производства, истории отрасли позволили ему, одному из первых в стране, открыть для массового читателя непростые образы старателей — людей мужественных, сильных духовно, знающих цену себе и своему труду, подлинному товариществу и самоотверженности. Наряду с ними главным героем повести является и сам драгоценный металл, овеянный в веках множеством мифов и легенд, могущий приносить человеку и радость, и горе, — все зависит от того, в чьи руки попадет это земное богатство.

Диапазон «Записок последнего комиссара Дальневосточных приисков» расширен, благодаря приводимым в тексте подлинным документам, а также интервью, взятому у А.М. Токовенко хорошо известным на Дальнем Востоке журналистом Ю.В. Мокеевым, — оно позволяет рельефнее представить современное золотодобывающее предприятие и его людей.

А о том, как современные старатели заинтересованы, чтобы о них рассказали россиянам, ярко свидетельствует такой факт. Когда для книги понадобились иллюстрации, мы обратились к работникам и ветеранам артели с просьбой принести из своих домашних архивов фотографии, показывающие жизнь золотодобывающего предприятия. Десятки людей откликнулись на этот призыв, радуясь, что смогут своим скромным вкладом помочь автору.

Сегодня, в условиях еще не сформировавшегося нормального рынка, золотая отрасль переживает большие трудности. Бывший монополист, артель «Россия» распалась на десяток более мелких компаний, которые подчас не располагают необходимыми финансовыми и техническими возможностями. От них ушли геологи, и все заботы о приращивании запасов металла, их разведке легли на плечи еще не окрепших новых предприятий. Конечно, со временем все образуется, но сейчас важно не растерять опытных старателей, не утратить добрые традиции. И в этом добытчикам очень поможет романтический, но лишенный всякой лакировки таежный детектив Александра Токовенко.

Председатель

золотодобывающей артели «Приисковая»

Юрий Алексеевич Горобец.

Оглавление

ИЗ ЛИЧНОЙ ПЕРЕПИСКИ

В ДОРОГУ НА «МЕДВЕЖИЙ КУТ»

1. Чёрная метка» с Лесной косы…

2. «Неужели отколесился?!.»…

3. Я — «Синий Камень»!..

4. «Колода плакала!»…

5. Валентин Поляков из разведвзвода…

6. Подземелье у сухостоев…

7. Беда Екатерины Павловой…

8. Шаман Константиновской округи…

9. Прощай, «Соболинка»!..

10. Старый маркшейдер с Кабардинки…

В РОССЫПЯХ «СОБОЛИНОЙ ПАДИ»…

1. Новый начальник приглядывается к «Соболинке»…

2. Когда на участке порядок будет?!..

3. «Спасите Дарьин ключ!»…

4. Васильев в капкане…

5. Поджог…

6. Беднотинское золото…

«ГРУЗ-500»…

1. Зимовка на прииске…

2. «Прокуроры опять зашевелились»…

3. Вот тебе и пельмени!..

4. «Люди, с которыми приходится иметь дело»…

5. S0S в эфире…

6. Комиссар артели в крайкоме партии…

7. Главные «фигуранты» — Савченко и Николаенко…

8. Об овощах и крупном золоте…

9. Ультиматум Романа…

10. Заботы Селезнева и Шабанова…

11. «Задушевные беседы»…

12. Больную душу руками не потрогаешь…

13. Доклад зареченца…

14. Допросы и версии…

15. На сцене появляется Гавриков…

16. Савченко «раскалывается»…

17. Секрет старой амфоры…

18. Вот что значит «Груз-500»!..

Ю. Мокеев.

ТРИ ТИСА НА КРАЮ ЗЕМЛИ.

Интервью…

Острова сокровищ…

«Желтый ангел»…

Артель — это звучит гордо…

Невидимка на прииске…

Тюрьма и сума…

«Груз-500»…

Призрак прошлого на Аскольде…

Таежный детектив…

Благодарное слово старателям…

Ю.Горобец

ПОСЛЕСЛОВИЕ…

От автора…

ОТ АВТОРА

В период работы над книгой я получил большое количество писем от работников артели и их родственников с добрыми пожеланиями и конкретными предложениями внести на страницы повести как можно больше интересных фактов из таёжной жизни старателей.

Выражаю признательность Приморскому обществу «Знание» российской Федерации и лично его президенту Станиславу Куприяновичу ПЫРКОВУ, много сделавшему для формирования материалов книги и ее издания, за товарищескую поддержку и добрые советы. Особые слова благодарности — директору Приморского Территориального геологического фонда Борису Ивановичу САМОВАРОВУ, сотрудникам Библиотеки имени В. Пикуля и Музея Тихоокеанского Пограничного округа (г. Владивосток), коллективу старателей артели «Приисковая» и ее председателю Юлию Алнексеевичу ГОРОБЦУ, председателю артели «Россия» Александру Михайловичу КУЗНЕЦОВУ, главному геологу Геннадию Григорьевичу ПРИЩЕПОВУ, а также

БАРХАТОВОЙ Тамаре Тимофеевне,

БОНДАРЬ Вере Михайловне,

БОЧАРОВУ Киму Андреевичу,

ВЫРВЕ Александру Константиновичу,

ЗАОСТРОВСКИХ Елене Александровне,

ЗЕМНУХОВУ Валерию Алексеевичу,

ПОЛТОРАКУ Анатолию Васильевичу,

ТАРУЛИСУ Александру Михайловичу,

ТОКОВЕНКО Лидии Алексеевне.

Теплые слова хотелось бы сказать в адрес китайских друзей из гг. Шиньяна, Дандунга и Харбина, оказавших мне поддержку при сборе материалов для книги.

Желаю здоровья и семейного благополучия.

С уважением!

А. Токовенко.

Content

Александр Токовенко
Груз-500 (таежный детектив)

ОБ ЭНЕРГЕТИКАХ ПРИМОРЬЯ

В ДОРОГУ НА «МЕДВЕЖИЙ КУТ»

В РОССЫПЯХ «СОБОЛИНОЙ ПАДИ»

«ГРУЗ-500»

ПОСЛЕСЛОВИЕ