Лора Таласса

Мор

Laura Thalassa

PESTILENCE

© 2018 by Laura Thalassa

© Е. Мигунова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2020

⁂

Терезе, которая искренне заботится, щедро отдает и беззаветно любит.

Ты – то, в чем этот мир нуждается больше всего.

И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри.

Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он [как] победоносный, и чтобы победить.

Откровение Иоанна Богослова. 6:1-2

Эта книга – художественное произведение. Упоминания реальных людей, событий, учреждений, организаций и мест служат лишь для создания иллюзии подлинности и не имеют отношения к действительности. Все прочие персонажи, события и диалоги – плод воображения автора, и не должны восприниматься как реальные.

Пролог

Они пришли с бурей.

В грозовом небе метались, переплетаясь, исполинские клубы туч. Воздух пустыни сгустился, напитываясь влагой и необычайными запахами.

Сверкнула молния.

БАБАХ!

Мир осветился, и в этой слепящей вспышке возникли они – четыре громадных не то зверя, не то человека.

Чудовищные кони вставали на дыбы, били копытами, пока их всадники чуждыми, грозными взглядами смотрели на этот мир.

Мор, в надвинутой на лоб короне.

Война, высоко вздымающий стальной клинок.

Голод, с косой и весами в руках.

И Смерть, мрачный, со сложенными за спиной темными крыльями, с факелом, что курился ядовитым дымом.

Четыре Всадника Апокалипсиса явились, чтобы захватить землю и истребить живущих на ней смертных.

Небо потемнело, и кони пустились вскачь, только вздымалась пыль из-под копыт.

Север –

Восток –

Юг –

Запад –

Всадники разъехались в разные стороны, и там, где они проносились, ломались машины, перегорали и плавились предохранители. Отключился интернет, перестали работать компьютеры. Вышли из строя двигатели, самолеты попадали с неба на землю.

Мало-помалу все великие изобретения перестали существовать, и мир погрузился во тьму.

И было так, и так будет, потому что закончилась Эра Человека, и началась Эра Всадника.

Они пришли на землю. Пришли, чтобы положить конец всем нам.

Глава 1

Всадники, Год Пятый

– Тянем спички.

Бросаю взгляд – глаза у меня светло-карие – на тонкие деревянные палочки в кулаке Люка. Он чиркает одной по нашему грубо отесанному столу, на миг вспыхивает огонек, который он тут же задувает.

Вокруг уныло гудят тусклые лампы, освещающие пожарную станцию. В наше время так же натужно гудит большая часть еще сохранившейся электроники, словно напоминает, что может отключиться в любой момент.

Люк поднимает спичку с обгоревшим кончиком.

– Проигравший останется и доведет наш план до конца.

Нам было непросто принять решение. Оно обрекало одного человека на смерть, еще троих – на жизнь.

Все ради того, чтобы уничтожить этого нечестивого сукина сына.

Люк кладет сгоревшую спичку на ладонь вместе с тремя целыми, опускает руки под стол и перемешивает спички.

Во дворе, за одной из списанных пожарных машин, уже упаковано и готово к побегу все необходимое.

Не для всех, конечно, а только для троих везунчиков.

Люк поднимает руку, из кулака торчат кончики спичек.

Феликс и Бриггс, тоже пожарные, подходят первыми.

Феликс тянет спичку…

Красная головка.

Он выдыхает. Я уверена, что у него ноги дрожат от облегчения, это очень заметно. Но он сдерживается – он ведь мужчина и слишком хорошо понимает, что у нас еще все впереди.

Бриггс тянет спичку…

Красная головка.

Мы с Люком переглядываемся.

Одному из нас предстоит погибнуть.

Я понимаю, что Люк готов пожертвовать собой. Такое выражение его лица я уже видела однажды. Мы тушили большой пожар, и огонь окружил нас почти сплошным кольцом. Пламя приближалось так стремительно, словно в него вселился дьявол, а у Люка тогда сделалось такое же лицо – лицо живого мертвеца.

Тогда мы оба выжили. Может, справимся и с этим дьяволом…

Люк протягивает мне кулак. Из него торчат две спички. Шансы пятьдесят на пятьдесят.

Я не даю себе додумать эту мысль. Просто хватаю одну из спичек.

Чтобы осознать, какого она цвета, мне требуется несколько секунд.

Черный.

Черный означает… черный означает смерть.

Из легких будто выбили воздух.

Я поднимаю голову на товарищей, вижу смесь жалости и ужаса на их лицах.

– Мы все когда-нибудь умрем, правда же? – говорю я.

– Сара… – это голос Бриггса, которому (я в этом почти уверена) я нравлюсь больше, чем полагается просто коллеге и другу.

– Я останусь вместо тебя, – говорит он. Как будто его храбрость сейчас имеет значение. Если ты погибнешь, не сможешь назначить девушке свидание.

Я сжимаю спичку в кулаке.

– Нет, – отступать я не собираюсь. – Все уже решено.

Остаюсь. Я остаюсь.

Глубокий вдох.

– Когда все будет позади, – говорю я, – пожалуйста, расскажите моим родителям, что случилось.

Я стараюсь не думать о своей семье, которую в начале недели эвакуировали вместе с остальными горожанами. О маме, которая, когда я была маленькой, заботливо срезала мне корочки с хлеба, об отце – он ужасно расстроился, когда узнал, что я вызвалась остаться на последнюю смену. Он так на меня смотрел тогда, словно я уже умерла.

Мы с ними договорились встретиться в охотничьей хижине моего деда.

Но этой встрече не суждено состояться.

Феликс кивает.

– Не переживай, Берн, все сделаем.

Я встаю. Остальные не двигаются.

– Уходите, – я немного повышаю голос, – он будет здесь со дня на день.

А то и через несколько часов.

Они наверняка понимают, что я не намерена рассусоливать, потому что перестают уговаривать и больше не медлят. Один за другим они крепко обнимают меня, прижимая к себе.

– Эх, все должно было быть не так, – шепчет мне на ухо Бриггс, подошедший последним, и разжимает руки.

Должно было быть, могло бы, было бы. Сейчас нет смысла в этом копаться. Весь мир должен быть другим. А он вот такой, и важно только это.

Я смотрю в окно на уходящих парней. Люк отвязывает лошадь, Бриггс и Феликс выкатывают велосипеды, прилаживают пожитки.

Я жду, когда они скроются, и только тогда приступаю к сборам. Скользнув взглядом по сумке, набитой тем, что помогает выжить (а еще в ней книга избранных произведений Эдгара По), я смотрю на дедушкин дробовик. Весь в смазке, он выглядит прямо-таки смертоносным.

Бояться некогда, пора делать дело.

Да, я обречена на смерть, но это не просто так: я утащу с собой этого адского ублюдка.

Глава 2

Никто не знает, откуда взялись Четыре Всадника. Однажды они просто появились и стали носиться на своих жеребцах по городам и весям. И по мере того, как они появлялись тут и там, человеческие технологии рассыпались, словно волны, бьющиеся о скалы.

Никто не понимал, что происходит и что все это значит. Особенно, когда, совершенно неожиданно, Четыре Всадника исчезли так же внезапно, как явились.

Электронные приборы так и не удалось восстановить, зато с тех пор мы не оставляли попыток объяснить необъяснимое. Это была сверхмощная вспышка на солнце. Террористы. Синхронизация электромагнитных излучений. И неважно, что в этих гипотезах не было никакого смысла – все же любая из них казалась более приемлемой, чем библейский Апокалипсис. И потому мы, морщась, глотали эти глупые, непродуманные теории.

А потом снова явился Мор.

После ухода товарищей – бывших товарищей – я долго сижу за столом, водя пальцами по отполированному прикладу дедовского дробовика, мало-помалу привыкая к нему.

Не считая последних двух недель, когда я заново знакомилась с оружием, разнося пустые консервные банки, я много лет не держала в руках ружья.

Из этого ствола я убила ровным счетом одно живое существо – фазана, чья смерть долго преследовала в кошмарах меня двенадцатилетнюю.

Придется опять им воспользоваться.

Я встаю и в очередной раз выглядываю в окно. Мой велосипед с кое-как притороченной тележкой стоит поперек дороги. В прицепе еда, аптечка и кое-какие припасы. За велосипедом простирается холмистая канадская пустошь, она раскинулась до самого Уистлера, нашего городка. Кто бы мог подумать, что всадник нагрянет сюда, в этот заброшенный, забытый уголок?

Я подхожу к холодильнику и машинально достаю пиво. Мир может рушиться, мне плевать, но пиво должно оставаться.

Сорвав крышечку, я перехожу в комнату и включаю телевизор.

Ничего.

– Тьфу, только не это.

Мне предстоит ужасная, отстойная смерть, а тут еще телевизор именно сегодня решил забастовать.

Хлопаю по нему ладонью.

Все равно ничего.

Ругаясь себе под нос – дедушка гордился бы такими выражениями, – я пинаю бесполезный ящик, скорее от досады.

Но экран оживает, и на нем появляется нечеткое изображение ведущей новостей. По ее лицу бегут цветные полосы и зигзаги телепомех.

– …кажется, движется через Британскую Колумбию… направляясь к Тихому океану… – слова трудно разобрать, они тонут в треске и шуме. – …Сообщают о мессианской лихорадке, следующей за ним по пятам…

Мору достаточно проехать по улицам, чтобы весь город был заражен.

Ученые – те, которые продолжают работать даже после обрушения технологий – до сих пор мало что знают об этой чуме. Только то, что она чудовищно заразна, а основным источником ее является всадник. Но ей все же дали имя – мессианская лихорадка, или просто лихорадка. Название придумали призраки, но такой уж у нас сейчас мир – в нем живут призраки, святые и грешники.

Выключив телевизор, я хватаю сумку и ружье и выхожу, насвистывая музыкальную тему Индианы Джонса. Возможно, если я воображу себя героиней приключенческой истории, это поможет, и я стану меньше думать о том, что должна сделать для спасения своего города и остального мира.

Почти весь день и большую часть вечера я занимаюсь тем, что разбиваю лагерь в стороне от шоссе Си-ту-Скай – скорее всего, всадник выберет именно этот путь. И я очень надеюсь, что он проедет до того, как стемнеет. Я и при дневном-то свете меткостью не отличаюсь, а ночью скорее подстрелю сама себя, чем его.

Имея в виду мое сегодняшнее везение, есть шанс, хороший жирный шанс, что я облажаюсь по полной. Может, например, Мор отправится в объезд или решит соригинальничать и заедет с другой стороны. Или проедет мимо, а я его даже не замечу.

Может, может, может.

А может, даже у безумных, пугающих существ все-таки имеется хоть капля логики и здравого смысла.

Я хватаю ружье и амуницию, подползаю поближе к шоссе и устраиваюсь в засаде.

Он появляется с первым в этом году снегом.

Наутро мир окутан тишиной, куда ни глянь, все припорошено белыми хлопьями, а дорога поблескивает перламутром. Снег продолжает падать, и это так неуместно красиво, просто ужас.

Вдруг с деревьев вспархивают птицы. Ошеломленная, я провожаю их взглядом – вон они, прямо надо мной, темные силуэты в пасмурном небе.

Потом, одновременно в разных местах, начинают выть волки, и от этих звуков мурашки бегут по спине. Это что-то вроде сигнала тревоги, после него оживает весь лес. Мимо меня спешат и хищники, и добыча. Еноты, белки, зайцы, койоты – все куда-то бегут. Я замечаю даже пуму, которая прыжками движется вместе со всеми.

Наконец, все скрываются.

Я прерывисто выдыхаю.

Он приближается.

Я припадаю к земле в темном лесу, сжимая в руках ружье. Проверяю магазин. Вытряхиваю и снова заряжаю патроны, чтобы убедиться, что все правильно. Вновь и вновь отрабатываю захват.

Успеваю опустить руку, чтобы еще раз проверить боеприпасы в кармане, и вдруг… по спине ползут мурашки. Очень медленно я поднимаю голову, не отрывая взгляда от заброшенного шоссе.

Еще не видя, я слышу его. Глухой стук конских копыт отдается эхом в морозном утреннем воздухе, но так тихо, что сначала я думаю, что мне кажется. Но топот становится громче и громче, и вот в поле зрения появляется он.

Я трачу драгоценные секунды, глазея на это… нечто.

Он облачен в золотые доспехи, а конь под ним белоснежный. За его спиной лук и колчан. На светлых локонах золотая корона, а лицо – ангельское, благородное.

На него почти невозможно смотреть, настолько он величав и блистателен. Слишком потрясающий, слишком возвышенный, слишком зловещий. Такого я не ожидала. Я не ожидала, что растеряюсь или забуду о своем смертельном задании. Я не ожидала, что он… тронет и взволнует меня. Разве такое возможно, ведь меня переполняет ужас и ненависть.

Но он действительно потряс меня, Первый Всадник Апокалипсиса.

Мор Завоеватель.

Глава 3

Никто не знает, почему всадники явились пять лет назад, почему они вскоре исчезли, почему сейчас Мор, один только Мор, вернулся, сея ужас среди живых.

Конечно, у каждой кумушки в округе найдутся ответы на эти вопросы, один другого правдоподобнее, как истории о зубной фее. Но никому, однако, не удалось припереть к стенке одного из тех всадников и выбить правду.

Поэтому нам остается только гадать.

Доподлинно же мы знаем только, что однажды утром, семь месяцев назад, поползли слухи.

О всаднике, которого видели во Флориде, рядом с национальным парком Эверглейдс. Добрая часть недели ушла на то, чтобы до нас дошли остальные вести. О том, как жителей Майами стремительно поражает странная болезнь.

Потом стало известно о первой смерти. Новость сильно раздули, потому что несколько часов та женщина числилась единственной трагически погибшей. Но вскоре смертей стало вдвое, потом вчетверо больше. Их число росло в геометрической прогрессии, выкосив сначала Майами, за ним Форт-Лодердейл, потом Бока-Ратон. Кривая графика смертей двигалась вверх по восточному побережью Соединенных Штатов в соответствии с передвижениями призрачного всадника.

На этот раз, проезжая через города, всадник уничтожал не технологии, а тела. И мир узнал, что Мор вернулся.

Я вглядываюсь в него. Мор не больше человек, чем его конь – лошадь.

В последнем сюжете о нем, который я видела, он гарцевал по Нью-Йорку, вооруженный луком и стрелами. Он стрелял в толпу людей, которые, крича и давя друг друга, пытались бежать прочь.

Мне пришлось пересмотреть хронику раз пять, прежде чем я в это поверила. А поверив, не смогла больше смотреть.

И вот теперь Мор здесь. Во плоти.

Цок-цок-цок. Конь и всадник медленно приближаются. Его плечи и волосы покрыты снегом. И эти белые хлопья добавляют ему странной, неземной красоты.

Я замерла на месте, стараясь не дышать, чтобы пар от моего дыхания не насторожил всадника. Но он, кажется, совершенно не интересуется тем, что вокруг. Да и не должен; вряд ли кто-то, кроме меня, захочет подобраться так близко к этому воплощению чумы.

Ни на миг не отрывая глаз от Мора, я поднимаю ружье. Взять его на мушку – дело нескольких секунд. Я целюсь ему в грудь, потому что это единственное, что дает надежду на удачу. Я смотрю на всадника в прицел, и в груди у меня начинает тоскливо ныть.

Я видела, как умирают люди. Я видел тела, охваченные огнем, и чувствовала тошнотворный запах поджаренной плоти.

И все же.

И все же мой палец на спусковом крючке подрагивает.

Я никогда никого не убивала (фазан не в счет). Неважно, что это существо – не человек, что он устроил кровавую бойню по всей Северной Америке. Он выглядит живым, разумным человеком. И этого достаточно, чтобы меня охватила неуверенность.

Я крепче перехватываю дробовик и прикрываю глаза. Если я это сделаю, будет жить мама, будет жить папа, Бриггс, Феликс и Люк – все они будут жить. Мои друзья и товарищи по команде и их семьи, все будут жить. Выживет весь мир, на жизнь которого нацелился он, Мор.

Все, что мне нужно сделать, это шевельнуть пальцем.

Я никогда не считала себя трусихой, но в эту секунду едва ли не складываюсь пополам.

Засунь свою мораль в задницу, Берн, не дай себе подохнуть впустую.

Я набираю в грудь воздуха, выдыхаю и жму на спусковой крючок.

БАБАХ!

Звук оглушает, бьет почти с такой же силой, как ружейная отдача, разносится эхом по тихому лесу.

Всадник вскрикивает, заряд дроби ударяет его в грудь с такой силой, что выбрасывает из седла. Конь пятится, встает на дыбы и с испуганным ржанием уносится прочь.

Все мои внутренности закручиваются в узел.

Того и гляди стошнит.

Конь скачет, не останавливается.

Вдруг это лошадь, а не человек, распространяет чуму. Или, может, оба.

Рисковать нельзя.

– Прости, – шепчу я и снова целюсь.

На этот раз выстрелить гораздо легче. То ли потому, что я только что это сделала и готова опять почувствовать отдачу и услышать разрывающий уши грохот, то ли потому, что в животное стрелять проще, чем в человека. Хотя я понимаю, что оба они не то, чем кажутся.

Передние ноги коня подкашиваются, он дрожит и издает предсмертный крик, похожий на рев. А потом заваливается на бок в сотне футов от своего хозяина и больше не двигается.

Чтобы отдышаться, мне требуется несколько секунд.

Дело сделано.

Господи помилуй, я и впрямь это сделала!

Отложив ружье, я иду к дороге, не отрывая глаз от всадника. Броня на нем – в лоскуты. Не пойму, то ли дробь пробила нагрудник насквозь, то ли просто помяла металл, но часть заряда разворотила его смазливую физиономию.

Мой рот наполняется горькой желчью. Вокруг его головы уже растеклась кровавая корона, но тут, хотя его лицо превратилось в сплошное месиво, я слышу стон.

– Боже, – шепчу я. Оно еще живо.

Еле успеваю отвернуться, и меня рвет.

Слышу его жуткое дыхание. Он тянется ко мне, пальцы скребут мой ботинок.

Не сдержав вопля, я отскакиваю и едва не падаю навзничь.

Я и не заметила, как близко подошла к нему.

Надо это закончить.

На дрожащих ногах я возвращаюсь за ружьем.

Зачем я его бросила?

От паники все как в пелене, я не могу вспомнить, под каким деревом оставила дробовик, а всадник все еще жив.

Перестаю искать ружье и бреду назад, к своей стоянке. Среди вещей есть спички и жидкость для розжига костра.

Беру их дрожащими руками. На автопилоте тащусь обратно.

Ты серьезно собралась это сделать? Я тупо пялюсь на то, что у меня в руках. Он еще дышит, а ты хочешь сжечь его заживо. Ты, пожарный, огнеборец.

Огонь – это вам не чистенькая смерть. Это, вообще-то, один из самых жутких способов отправки на тот свет. У меня, видимо, не хватает ненависти к Мору, потому что мучительна сама мысль о том, что я собираюсь с ним сделать.

Но я возвращаюсь к всаднику и отвинчиваю крышку на бутыли с горючей жидкостью. Закусив губу до крови, переворачиваю бутылку, и жидкость, булькая, льется из нее. Поливаю его с головы до пят. С перерывом, потому что меня снова рвет.

Наконец, бутыль пуста.

Я не могу удержать коробок, тем более вытянуть спичку. Руки ходят ходуном, и я роняю спички одну за другой. Наконец мне все же удается ухватить одну, но теперь проблема чиркнуть ей о коробок.

А всадник снова тянется к моей ноге.

– …оооляаааюууу… – слышится хрип из того, что раньше было ртом.

У меня вырывается крик. Кажется, это была мольба.

Не смотри на него.

Только с пятой попытки, но я все же поджигаю чертову спичку. Вряд ли я решилась бы бросить ее сознательно – скорее, думаю, я бы так и стояла, глядя на нее, пока пламя не обожгло бы пальцы, – но рука дрогнула, и спичка упала.

Одежда на Море занимается вмиг, и я слышу дикий крик.

Я запоздало понимаю, что металлические доспехи удерживают огонь, намного замедляя и без того медленную и мучительную смерть. Он слишком раскалился, невозможно дотронуться – если бы не это, я бы попыталась стянуть с него латы или загасить пламя.

В желудке уже пусто, но я вздрагиваю от рвотных позывов. Подозреваю, худшей смерти этому существу невозможно было придумать.

Он кричит и кричит, сколько хватает сил.

Такого кошмарного конца не заслуживает никто. Даже вестник Апокалипсиса.

Я пячусь, и ноги подкашиваются.

Я не чувствую, что совершила благородный поступок. Не ощущаю себя героиней, спасительницей мира.

Я чувствую себя гнусной убийцей.

Надо было прихватить с собой банку пива. Нет – пять. На трезвую голову на такое лучше не смотреть.

Но я смотрю. Я вижу, как его кожа пузырится и чернеет, и плавится. Я вижу, как он умирает медленно, мучительно. Я провожу рядом несколько часов, сижу у заброшенной дороги, по которой никто больше не ездит. Единственные свидетели – деревья, обступившие нас, словно стражи.

Его тело начинает понемногу заметать снегом, но снежинки тают на дымящихся останках.

В какой-то момент я поднимаю голову и вижу, что конь исчез, а к лесу тянется дорожка кровавых пятен и истоптанного снега. Умом я понимаю, что надо найти ружье и идти по следу лошади, чтобы добить ее.

Умом понимаю – но это не значит, что я так и делаю.

На сегодня достаточно одной смерти. Закончить работу я смогу и завтра.

Небо темнеет. А я все сижу, пока холод не начинает пронизывать меня до костей.

Наконец стихия загоняет меня в палатку. Я разминаю затекшие ноги, все тело ноет и болит. Я не знаю, успела я подхватить заразу от этого существа или просто человеку свойственно так себя чувствовать, если он целый день не ест, не пьет и не думает о тепле и укрытии. Так или иначе, я чувствую себя совершенно больной. Смертельно больной.

Я падаю на спальный мешок, даже не попытавшись в него завернуться.

К добру или к худу, но я это сделала.

Мор мертв.

Глава 4

Я просыпаюсь от того, что чувствую чужую руку на горле.

– Из всех гнусных смертных, что попадались мне в пути, ты, пожалуй, самая скверная.

Я распахиваю глаза.

Надо мной нависает монстр, все его лицо в кровоточащих язвах, кожа обуглена, сморщена, а местами ее нет.

Я бы его не узнала, если бы не глаза.

Ангельские голубые глаза. Похожую фигню рисуют на стенах церквей.

Это мой всадник.

Восставший из мертвых.

– Невероятно, – хриплю я.

От него пахнет золой и горелой плотью.

Как он смог выжить?

Он крепче сжимает мне шею.

– Глупая ты смертная. Неужели ты думаешь, что за все время моего существования никто не пытался сделать то, что не удалось тебе? В Торонто меня хотели подстрелить, в Виннипеге выпотрошить, в Буффало пытались зарезать, а в Монреале душили. Все это и многое другое проделывали не только там, но и во множестве других городов, названия которых тебе вряд ли что-нибудь скажут, потому что вы, смертные, очень ограничены.

Кто-то уже… пытался?

Пытался и потерпел неудачу.

Чувство, будто мне в лицо плеснули ледяной водой. Конечно, кто-то уже пробовал его прикончить. Мне следовало быть умнее и догадаться. Но в хронике такого не показывали, я не слышала ни одного репортажа о покушениях. Те, кто хотел его убрать, не сумели сообщить людям, что его невозможно убить.

– Где бы я ни был, – продолжает он, – всюду находится кто-то вроде тебя. Люди, считающие, что могут меня убить и тем спасти свой прогнивший мир.

Очень трудно отвести глаза и не смотреть на его лицо, изуродованное и ужасающее. И все же – сейчас он выглядит намного лучше, чем когда я оставила его в лесу, когда от него оставался практически только пепел.

Мор придвигается ко мне.

– И теперь ты заплатишь за то, что осмелилась совершить.

Он рывком поднимает меня.

Последние остатки сна, если они и были, испаряются окончательно. Я хватаю его за руку и ахаю, наткнувшись на кость и сухожилия.

Как он может шевелить рукой, если от нее ничего не осталось, только кости и связки? Но хватка у него стальная, уверенная.

Мор вытаскивает меня из палатки, бросает на землю. Я падаю на колени, проваливаясь ладонями в неглубокий снег.

В спину упирается колено. Мор обшаривает меня, ищет, нет ли при мне оружия. Я вздрагиваю при мысли, что он касается меня голой костью. Дотянувшись до карманов, он выбрасывает швейцарский армейский нож и спичечный коробок.

В темно-синем предрассветном свете лес выглядит зловеще. Тишина, как в склепе, все обитатели давно попрятались.

Закончив обыск, Мор медлит.

– Где же твой боевой задор? – насмешливо спрашивает он, когда я продолжаю оставаться на месте. – Раньше ты действовала очень быстро. Где же теперь этот проклятый человеческий огонь?

Я все еще пытаюсь сосредоточиться и осознать, что комок тлеющей плоти, который я оставила у обочины вчера вечером, непостижимым образом регенерировал. И он разговаривает.

– Что, нечего сказать? Хм, – он хватает меня за запястья и связывает их грубой веревкой у меня за головой. Я почти уверена, что этот шпагат взят им из моих вещей. – Ну, наверное, это и хорошо. Разговоры со смертными обычно оставляют желать лучшего.

Давление на мою спину уменьшается.

– Вставай, – приказывает он.

Я слишком медленно выполняю приказ, поэтому он тянет за веревку и рывком ставит меня на ноги. Теперь я снова могу его как следует рассмотреть.

Он еще ужаснее, чем мне показалось сначала. Волос нет, носа нет, ушей нет, кожа до сих пор черная. Это и не человек вовсе, и уж точно такое не должно вести себя, как живое существо.

Но золотые доспехи на месте, ни пятнышка, ни царапинки, а ведь должны быть исковерканы и изрешечены дробью. Руки под латами почти не видны, но от них, видимо, мало что осталось, судя по тому, как болтается и громыхает металл. А кисти рук… это просто белые кости с ошметками плоти, так же как щиколотки и ступни.

На поясе у него одно из моих одеял. Стащил, видно, пока я спала. При этой мысли мне становится стыдно.

Дергая за связанные руки, Мор выводит меня на дорогу. Заметив белого коня, который терпеливо дожидается хозяина, я отворачиваюсь: бок у него сплошь красный от крови. Он роет копытом покрытый снежком асфальт и шумно фыркает. Увидев меня, конь тревожно ржет и бочком отходит подальше.

Мор, не обращая внимания на беспокойство лошади, привязывает другой конец веревки к седлу.

Я смотрю на связанные руки, потом на коня.

– Что ты делаешь?

Он не отвечает и садится в седло.

– Ты собираешься меня убить? – спрашиваю я.

Он поворачивается, и мне кажется, что я вижу на этой жуткой маске горечь и злость.

– О нет, я не дам тебе умереть. Слишком быстро. Страдания созданы для живых. И поверь, я заставлю тебя страдать.

Глава 5

Весь день Мор гонит коня рысью, и мне приходится бежать следом, чтобы не упасть. Не хочу, чтобы меня тащили волоком за связанные запястья. Хорошо еще, что я не офисный сотрудник, а пожарный, и привыкла к многочасовым тяжелым нагрузкам. Но даже при этом я, хотя и не отстаю от всадника, чувствую себя ужасно, а моя теплая одежда насквозь промокла от пота.

Мы минуем Уистлер, и я перевожу взгляд с одного знакомого здания на другое. Мой родной городок, где я появилась на свет, где зимой каталась на сноуборде, а летом плескалась в озере Чикамас, где училась водить папину машину, где впервые влюбилась и целовалась, где случились и все другие важные для меня события. Мысленно я прощаюсь со всем этим, и мы оставляем город позади.

Я бегу несколько часов, веревка стерла запястья в кровь, и у меня больше нет сил продолжать в том же духе.

Не может же это длиться вечно.

И мне совсем не легче от того, что по всаднику не понять, когда он собирается остановиться. И собирается ли вообще. Каждый километр тянется, как вечность. Когда он наконец сворачивает с шоссе, мне хочется плакать от облегчения. Мне абсолютно безразлично, какие еще кошмары он для меня припас. Пока что, похоже, бегство из ада подходит к концу, и только это имеет значение.

Мы медленно едем по заснеженной дороге, пока она не упирается в дом. И тогда – хвала Господу! – перед входом в дом мы останавливаемся.

С самого утра Мор ни разу не удосужился на меня оглянуться, да и сейчас – он спрыгивает с коня и привязывает поводья к столбу, а на меня не обращает внимания, словно я невидимка. Но вот он обходит своего скакуна, и становится ясно, что он обо мне не забыл.

При виде Мора я тихо ахаю. Ангелоподобный всадник, каким я его впервые увидела, вернулся. Изуродованное лицо с висевшей клочьями плотью почти совсем восстановилось. Кое-где еще остались красные пятна и блестящая кожа на месте заживающих ран от дроби и ожогов, но у него снова есть нос, губы и уши, так что самое главное на месте. Даже волосы вернулись, хотя золотистые волны пока совсем короткие – только-только чтобы запустить в них пальцы.

Теперь, когда он снова цел, я не могу отвести от него глаз и ничего не могу с собой поделать. Хотелось бы мне сказать, что я уставилась на него от ужаса, но нет, это будет неправдой.

Он невероятно хорош собой, с этими скорбными синими глазищами, высокими скулами и убийственной нижней челюстью. Я шевелю рукой, пытаясь заправить за ухо прядь потных каштановых волос.

Что со мной не так?

– Понравилась пробежка? – спрашивает он.

– Пошел ты, – у меня нет сил вложить побольше яда в свою ругань.

Он, тем не менее, кривит рот, отвязывая мою веревку от седла.

Как и лицо, кисти его рук почти в полном порядке. Я не вижу ни костей, ни сухожилий, ни вен и артерий, вообще ничего внутреннего, что еще несколько часов назад было наружным. Правда, пока кожа на руках очень красная и шелушится.

Мор отворачивается, и мне становятся хорошо видны его золотой лук и колчан со стрелами.

Этим оружием он убил множество людей и вскоре убьет еще больше, наш мир обречен, черт его побери, потому что этот тип не может умереть, а если его не остановить, он не прекратит убивать.

Можно распрощаться с мыслью его прикончить.

На бедрах Мора до сих пор намотано одеяло. Это могло бы показаться комичным, учитывая, что ноги у него босые (и почти зажили), но над этим всадником смеяться не хочется.

Я гляжу на него дольше, чем нужно, и, прости меня за это, Господи, невольно отмечаю, что его фигура так же совершенна, как и лицо. Широкие плечи, узкие бедра – я готова глаза себе выколоть. Должны же быть какие-то приличия, какие-то правила, запрещающие глазеть на парня, которого ты пыталась убить.

Он идет вперед и дергает за веревку. Чертыхаясь, я бросаюсь за ним, пытаясь не отстать, а он шагает к дому.

Следом и я буквально подползаю к этому двухэтажному строению. Дом красивый, хотя, честно говоря, вполне обыкновенный: крашеные доски, зеленая дверь, под одним из окон занесенный снегом цветочный ящик.

Почему он пришел именно сюда?

Мор почти бежит к входной двери и с размаху пинает ее. Есть такой способ открывать дверь. Но есть же и другой – за чертову ручку, как нормальные люди.

Меня он тащит за веревку, как непослушную собаку, которую нельзя спускать с поводка.

По тому, как тихо в доме, ясно, что хозяев нет, и они, вероятно, не появлялись здесь с тех пор, как начались предупреждения об опасности. И слава Богу. Лучше пусть они сейчас будут где угодно, чем здесь.

Мор входит в гостиную, таща меня за собой. Теперь, когда мне не нужно бежать, спасая жизнь, просыпается боль. Запястья пульсируют, их жутко дергает, а пот очень быстро охлаждает тело. А уж о том, как утром будут болеть ноги, я даже думать не хочу.

Всадник привязывает веревку к перилам лестницы – один узел, два, три.

– Сам же понимаешь, как только ты отойдешь, я попытаюсь сбежать, – говорю я.

– Я кажусь тебе взволнованным, смертная? – спрашивает он, резко затягивая узел.

– Трудно сказать, у тебя не все части на месте.

Вру, но он еще не видел себя в зеркале, так что не проверит.

Мор сверлит меня долгим взглядом – его неприязнь ко мне почти можно потрогать, – потом поднимается по лестнице. По всему дому эхом разносятся его шаги.

Насчет побега я не шутила. Как только он скрывается, я так набрасываюсь на путаницу узлов, как будто от этого зависит моя жизнь. Тем более, что так оно и есть.

Я отчаянно дергаю за веревки, привязывающие меня к перилам (и где только этот тип, чтоб его черт побрал, научился так вязать узлы?), но тут он возвращается, неся смену одежды. Одежда и клейкая лента.

Для полноты картины не хватает только кожаного белья и плетки. Но я сомневаюсь, что Мор, когда говорил о страданиях, подразумевал что-то в этом духе. И это к лучшему. Не думаю, что это круто, заниматься садо-мазо с парнем, которого ты пыталась убить. Хотя бы не в первую же ночь.

Мор кладет вещи на диван, не сводя с меня глаз. Снимает по частям латы. Под ними остатки рубахи, но эти ошметки не скрывают обнаженного торса.

Даже сейчас, после травм, это образец мужской красоты. Мускулы проработанные, руки одновременно крепкие и изящные, грудные мышцы красиво округлы, а пресс вообще фантастический.

Кожа на груди местами еще красная и воспаленная. Ему, наверное, было ужасно больно ехать весь день по морозу в одном одеяле, пока доспехи царапали обожженную плоть.

Я не сразу замечаю, что раны – не единственное, что пятнает кожу Мора. Его грудь, как обруч, обхватывает цепочка странных светящихся букв. Вторая такая же полоса начинается на бедрах и уходит вниз, скрываясь под одеялом. Они тускло поблескивают, как янтарь.

Я ошеломленно замираю, уставившись на них. Мне доводилось видеть разные татуировки, но таких, чтобы светились, никогда. Если бы мне не хватило возрождения из мертвых, чтобы поверить в его потустороннее происхождение, то эти письмена убедили бы наверняка.

Мор тянется к краю одеяла – не то плаща, не то набедренной повязки – и я, моргнув, отворачиваюсь, пока ненароком не увидела лишнего.

Через несколько секунд он подходит ко мне со скотчем в руке. Одежда, в которую он переоделся, – джинсы и фланелевая рубаха – совсем не похожа на то, в чем он был, когда я увидела его впервые. Впрочем, на нем все это смотрится на удивление хорошо, учитывая, что среди обычных мужиков редко встретишь такого высокого и широкоплечего, как этот всадник.

Уставившись на меня пронзительно-голубыми глазами, он начинает разматывать клейкую ленту.

– Раз уж ты любезно изложила мне свои намерения… – он обматывает скотчем веревочные узлы сначала на перилах, а потом на моих руках, лишая меня последней надежды на побег, – думаю, это хотя бы на время удержит тебя на месте.

Мор обрывает конец ленты и отшвыривает скотч в сторону.

Я сверлю его взглядом, но напрасно. Он вообще не обращает на меня внимания.

Всадник отходит к дровяной печи и принимается разжигать огонь.

– И что теперь? – спрашиваю я. – Так и будешь держать меня на привязи, пока я не сдохну от чумы?

Вообще-то я не чувствую себя больной – хотя кто его знает, может, это оно и есть. Трудно сказать наверняка, потому что я чувствую себя так, будто меня машиной переехало, причем дня три назад.

Мор поворачивает голову в мою сторону – чуть-чуть – и снова возвращается к огню. Через пару минут в печи уже бушует пламя, а еще через какое-то время я чувствую тепло.

Мор сидит у огня на корточках, спиной ко мне, и потирает лицо рукой.

– Я умолял, – говорит он. – Израненный, истекающий кровью, я молил о милосердии, но ты не сжалилась надо мной.

Внутри у меня все переворачивается.

– Тебе не заставить меня пожалеть об этом, – вру я, потому что это возможно. На самом деле, я пожалела и раскаялась в содеянном еще до того, как спустила курок, а потом снова, когда уронила спичку. Это ничего не меняет, и все равно – мне жаль. Мне правда жаль. Из-за этого во рту у меня горько-солоноватый привкус.

– Не смею даже надеяться на такое отношение от таких, как ты, – говорит он, все еще не поворачиваясь.

– А чего ты хотел, ведь ты же сам пришел убивать нас, – напоминаю я.

Как будто я вообще должна перед ним оправдываться. Сама не понимаю, зачем я это делаю.

– Люди превосходно справлялись, уничтожая друг друга сами, без моей помощи. Я здесь лишь затем, чтобы закончить дело.

– И ты еще удивляешься, что я не проявила к тебе милосердия.

– Милосердие, – он выплевывает это слово, как ругательство. – Если бы только ты была способна понять всю иронию своего положения, смертная…

Он снова поворачивается к огню, кладет подбородок на кулак, и я догадываюсь, что разговор окончен.

Я вспоминаю свою родню. Как же я надеюсь, что они достаточно далеко от всадника, чтобы избежать его заразы.

В отличие от обычных вирусов мессианская лихорадка не подчиняется законам науки. Вы можете быть очень далеко от Мора, объявить карантин, запереться в собственном доме, но каким-то образом все равно ее подхватите. Непонятно, на какое расстояние надо убежать, чтобы точно избежать заражения, известно только, если задержитесь в городе, в котором объявился Мор, то наверняка умрете. Да, все настолько просто.

Ты пока не умерла, проносится в мозгу.

Прошло уже больше суток с тех пор, как я впервые встретилась с ним один на один. Конечно, к этому времени я уже что-нибудь бы почувствовала.

Кстати, об ощущениях…

Я меняю позу. У меня болят не только ноги и запястья. Желудок урчит уже не знаю сколько времени, а мочевой пузырь того гляди лопнет.

Я прочищаю горло.

– Мне нужно в туалет.

– Можешь сделать все там, где сидишь, – Мор по-прежнему не отводит глаз от огня, словно надеется прочитать будущее.

Он ведет себя так, что мне все проще и проще не чувствовать себя виноватой из-за того, что стреляла в него и подожгла.

– Если ты рассчитываешь сохранить мне жизнь, – говорю я, – учти, что мне нужно есть и пить, а еще спать и справлять большую и малую нужду.

Ну как, ты еще не жалеешь, приятель?

Мор вздыхает, встает и подходит ко мне, уверенный, прямо командир. Он уже совсем не то чудовище, которое разбудило меня утром, и это меня злит, как ничто другое.

Надев фланелевую рубашку, джинсы и ботинки, он стал до боли похож на человека. Даже его глаза (когда я в первый раз заглянула в них, они показались мне совершенно чуждыми) сейчас полны жизни. Жизни и страдания.

Подцепив пальцами ленту на моих руках, он без усилия рвет этот «браслет» пополам.

Запомним: этот ублюдок силен.

Он срывает остатки ленты, отвязывает веревку от перил. За эту привязь он ведет меня по коридору, остановившись только перед туалетом.

Проблема в том, что он заходит вместе со мной и закрывает дверь.

Я вижу широкую грудь, перекрывшую выход.

– Вообще-то, это называют кабинетом уединения, – намекаю я.

– Мне знаком этот термин, коварная смертная, – с этими словами он складывает руки на груди. – Но почему ты решила, что этого достойна, известно лишь Высшей силе.

Фыркнув, я отворачиваюсь.

Пытаюсь расстегнуть штаны, и тут осознаю проблему номер два. Руки онемели, я их почти не чувствую, а сейчас нужно действовать быстро и точно.

Проклятье.

– Мне нужна помощь.

Мор подается назад и опирается на дверь.

– Я не склонен тебе ее оказывать.

– Ой, ради…

– Бога? – договаривает он за меня. – Ты в самом деле полагаешь, что Он тебе поможет?

Пытливый исследователь во мне тут же цепляется к этим словам, но сейчас не совсем подходящий момент для того, чтобы разгадывать тайны мироздания.

Я шумно вздыхаю.

– Слушай, если жалеешь, что оставил меня в живых, лучше убей. Но если ты зациклился на своей идее, я была бы очень благодарна, если б ты стянул с меня эти проклятые джинсы.

– Ты будешь страдать, если обделаешься? – интересуется он.

Я колеблюсь. Он и не скрывает, что вопрос с подвохом.

Как лучше ответить, чтобы не напортить себе?

– Да, – вздыхаю я наконец, решив выбрать правду, – буду.

Он снова с довольным видом опирается на дверь.

– Как я уже сказал, я не расположен тебе помогать.

Он, однако, не собирается и уходить. Но теперь я благодарна уже за то, что он отвел меня в сортир.

Стиснув зубы, я снова пробую расстегнуть джинсы. Веревка впивается в истертые запястья, и они протестующе вспыхивают болью. Я вожусь мучительно долго, но все-таки мне удается расстегнуть молнию, стянуть джинсы, а за ними следом теплые подштанники и трусы.

Мор безразлично смотрит в мою сторону, его взгляд скользит по всей этой красоте, выставленной на обозрение.

Убейте меня.

Он кривит губу.

– Уж извини, – реагирую я, – но если тебе так неприятно, можешь подождать за дверью. (И дай мне спокойно сходить в туалет, а потом удрать.)

– Справляй свою нужду, смертная. Я устал здесь стоять.

Бормоча под нос проклятия, выполняю его пожелание.

Всадник Апокалипсиса смотрит, как я писаю.

Никогда в жизни я не смогла бы догадаться, что из всех фраз на английском языке мне когда-то придет в голову именно эта. Я подавляю истерический смех. Я скоро умру, но, похоже, сначала убьют мое чувство собственного достоинства.

Вытереться, спустить воду, натянуть штаны – все это занимает даже больше времени – а потом я еще и мою руки.

Хорошо хотя бы, что здесь пока есть вода, чтобы вымыть руки. В отличие от бытового электричества водоснабжение пострадало намного меньше. Почему так – не знаю, хоть убейте, но я не жалуюсь. Это помогло нам справиться с массой пожаров с тех пор, как мир покатился к чертям.

Когда я заканчиваю, всадник ведет меня по коридору обратно и при этом так дергает за поводок, что я едва не падаю. А потом опять привязывает меня к перилам, а сам возвращается к печке.

– Значит, вот чем ты занимаешься? – спрашиваю я. – Ходишь из города в город и занимаешь чужие дома?

– Нет, – бросает он через плечо.

– Тогда почему мы здесь?

Он с шумом выдыхает, как будто я его просто дико раздражаю, – а так оно и есть, но, честно говоря, это только начало, наш паренек, считай, ничего еще не видел, – и игнорирует мой вопрос.

Это его любимый ход, как я начинаю понимать.

Я перевожу взгляд с его спины на свои израненные запястья.

– Что случилось с остальными? – спрашиваю я тихо.

– Какими остальными? – отрывисто отзывается он.

Я реально в шоке от того, что он мне ответил.

– С теми, кто тоже пытался тебя убить.

Всадник отворачивается от печи, в ледяных глазах пляшут отсветы огня.

– Я покончил с ними.

И я не вижу на его лице ни малейшего сожаления по поводу их смерти.

– Значит я у тебя первая жертва похищения? – уточняю я.

Он фыркает.

– Едва ли жертва, – говорит он. – Тебя я решил сохранить и сделать из тебя показательный пример. Возможно, тогда другие недоумки хорошенько задумаются, прежде чем захотят уничтожить меня.

Сейчас и только сейчас до меня доходит, в чем ужас моего положения.

Я не дам тебе умереть. Слишком быстро. Страдания созданы для живых. И поверь, я заставлю тебя страдать.

По спине бегут мурашки. Стертые до крови запястья и ноющие ноги, судя по всему, еще цветочки.

Худшее впереди, теперь я в этом уверена.

Глава 6

Я все еще не заболела.

И до сих пор жива. Впрочем, последнее не вызывает у меня большого энтузиазма.

На следующий день все тело болит еще сильнее. Раны на руках – сплошная острая, пульсирующая боль, плечи сводит и дергает, потому что я связана и часами сижу в одной позе, желудок уже готов переварить сам себя, а ноги ватные и ни на что не годны.

И я по-прежнему привязана к этим гадским перилам.

Единственная радость – несколько стаканов воды, принесенных мне Мором (один из которых я нечаянно вылила на себя, потому что руки связаны, а Бог явно ненавидит меня), да тот факт, что всадник любезно согласился снова отвести меня в туалет, «чтобы не пришлось чувствовать мою мерзкую вонь».

Ненавижу ублюдочного красавчика.

– Но главное, будь верен сам себе, – бормочу я себе под нос. Строчка из «Гамлета» возникает в памяти ни с того ни с сего. Ее смысл стал избитым, истерся, как речные камни, от времени и бесконечных повторений – и все равно эти слова производят на меня впечатление. – Тогда, как вслед за днем бывает ночь…[1]

Мой голос прерывается при виде Мора.

Вчера вечером он был одет в джинсы и фланелевую рубашку, зато сегодня утром облачился в черный костюм, который сидит на нем как влитой. Что ткань, что покрой его одежды выглядят, как ни странно, одновременно древними и остромодными, но я не могу объяснить, в чем тут хитрость. Может быть, дело даже не в костюме, а в этой короне на его голове или в луке с колчаном, небрежно закинутыми за плечо. В любом случае, вид у него явно нездешний.

– Я собираюсь отвязать тебя, смертная, – говорит он вместо приветствия, – но имей в виду: если попытаешься сбежать, я подстрелю тебя и снова притащу сюда.

Я смотрю в глубокий V-образный вырез его темной рубашки, где виднеется край светящейся татуировки.

– Ты слышишь меня? – спрашивает он.

Растерянно моргнув, я поднимаю глаза на его лицо.

Все зажило окончательно, не осталось и воспоминания об ожогах – даже волосы отросли до прежней длины. Всего сутки понадобились ему, чтобы полностью восстановиться. Какая досада.

– Если дам деру, мне крышка. Усекла.

Сдвинув брови, он секунду смотрит на меня, хмыкает. И тащит меня на кухню.

Ногой подталкивает ко мне стул.

– Садись.

Я корчу ему рожу, но команду выполняю.

Отойдя от меня, Мор открывает дверцы шкафа, кажется, наугад, потому что захлопывает их и двигается дальше. В конце концов, он открывает холодильник и достает из него хлеб (кто кладет хлеб в холодильник?) и бутылку вустерширского соуса.

– На, подкрепись, – говорит он, бросая их мне. Мне чудом удается поймать связанными руками бутылку соуса. Хлеб летит мне в голову.

– Есть тебе придется на бегу, – сообщает Мор. – Сегодня я не стану тратить время на перерывы.

Я все еще разглядываю бутылку соуса. Неужели он действительно думает, что я могу это пить?

Он дергает за привязь и шагает к двери. Приходится упасть на четвереньки, чтобы поднять с пола хлеб. Пока Мор привязывает меня к задней части седла, мне удается сунуть в рот два толстых ломтя хлеба и несколько распихать по карманам. А потом мы уходим, и я вынуждена бросить оставшийся хлеб и полностью сосредоточиться на том, чтобы не отстать. С самого начала я понимаю, что сегодня не будет, как вчера. Слишком болят ноги, а сама я полностью выдохлась. Каждый шаг – пытка, и никакой страх не может заставить меня бежать с такой скоростью и на такое расстояние, как требуется.

Через двадцать, может, двадцать пять километров я падаю, с размаха ударившись о дорогу.

Конь рвется вперед, почувствовав, что весу добавилось, и у меня вырывается вопль, потому что руки дергает с такой силой, что почти выбивает их из суставов. Веревка впивается в раны на запястьях, и я снова кричу от дикой, слепящей боли.

Он не останавливается. Плечи и запястья тянет невыносимо. Я хватаю ртом воздух и готова снова заорать, но даже этого не могу: боль настолько сильна, что у меня перехватывает дыхание.

Мор наверняка заметил, что я упала, он должен был почувствовать сопротивление, да и крики мои он слышал, я уверена, но он даже не смотрит на меня.

Я и раньше его ненавидела, но что-то в его беспощадности режет больнее ножа.

Он здесь, чтобы уничтожить человечество, чего еще ты ожидала?

Нужно поднять голову, чтобы не разбить ее, пока конь тащит меня за собой. Вчерашний снег почти растаял, и голый асфальт скребет спину, как наждачная бумага. Я почти чувствую, как моя толстая куртка разваливается слой за слоем. Скоро от нее ничего не останется, и тогда… не знаю, сколько смогу продержаться.

Проверить это на собственной шкуре мне не удается.

До того, как дорога разорвет мне кожу, Мор останавливает лошадь перед каким-то домом.

Я, совершенно измотанная болью, роняю голову на руки. Смутно, как в тумане, чувствую, что всадник отвязывает мою веревку от седла.

Слышу шаги, он подходит ко мне, останавливается.

– Вставай.

В ответ я могу только застонать. Черт, как же все болит.

Секунду спустя он наклоняется и поднимает меня. У меня вырывается жалкий всхлип. Больно даже от прикосновений.

Прикрываю глаза и, пока он несет меня к крыльцу, устало опускаю голову ему на грудь, прислонясь щекой к золотой броне.

Я не вижу, как Мор стучит в дверь, только слышу. Из дома доносится голос.

– Боже ты мой, – причитает женщина. – Боже ты мой, Боже.

Я заставляю себя открыть глаза. Женщина средних лет смотрит на нас затравленным, полным ужаса взглядом.

Почему она не эвакуировалась со всеми? О чем только думала?

– Мы здесь не задержимся, – бросает он, шагая мимо нее.

Она изумленно оборачивается, наблюдая за этим вторжением.

– Только не в мой дом! – пронзительно кричит она.

– Моей пленнице нужно поесть, отдохнуть и воспользоваться вашими удобствами, – продолжает Мор, будто хозяйка и не подавала голоса.

Слышу, как позади нас она захлебывается, давится словами и, наконец, говорит:

– Вы должны уйти. Сейчас же.

Слова падают в пустоту. Мор уже идет к лестнице. Поднявшись на второй этаж, он опять открывает двери пинками, и женщина ничего не может с этим поделать. Ворвавшись в скудно обставленную спальню, он так же ногой захлопывает за собой дверь.

Он кладет меня на кровать и отходит, скрестив на груди руки.

– Ты меня задерживаешь, смертная.

Лежа на кровати, я смотрю на него.

– Так отпусти меня.

Или убей. Честно, смерть может оказаться для меня лучшим выходом.

– Ты так быстро забыла мои слова? Я не намерен отпускать тебя, я собираюсь заставить тебя страдать.

– И хорошо с этим справляешься, – тихо бормочу я.

Его неодобрительный взгляд после моих слов становится еще более недовольным. Странно, я-то думала, что его это порадует.

Он кивает в сторону кровати, на которой я лежу.

– Спи, – это звучит, как приказ.

Ох, если бы это было так просто.

Даже при том, что меня замордовали до полусмерти, я не могу просто так закрыть глаза и заснуть – особенно, если в окно светит солнце, а за дверью во весь голос рыдает хозяйка дома.

– Сначала развяжи, – говорю я и поднимаю связанные руки.

Он недоверчиво прищуривается, но все же подходит ко мне и распутывает веревку.

Потом наклоняется ко мне.

– Никаких подвохов, смертная.

Да уж, сейчас я – сплошное коварство.

Теперь запястья свободны, но по рукам течет кровь, а болят они просто убийственно. У меня вырывается глухой стон.

– Если ты ждешь моей жалости, будь готова к разочарованию, – говорит Мор, отходя к двери.

Нет, этот тип совершенно невыносим – даже несмотря на то, что раздражающе хорош собой. Наоборот, от этого только хуже. Потому что Мор относится к наиболее агрессивной форме самого ненавистного для меня типа мужиков: смазливый козел.

Я кошусь на него: скрестив руки, он продолжает смотреть на меня. Видно, это доставляет ему удовольствие, но на лице легкая брезгливость.

Наши чувства взаимны.

– Я не смогу уснуть, пока ты на меня смотришь.

– Очень жаль.

Вот, значит, как теперь будет.

Я сажусь, кое-как стягиваю верхнюю одежду, которая к этому времени превратилась в сплошные лохмотья. Отбросив рванье, я забираюсь под одеяло и стараюсь не ужасаться мысли, что лежу в спальне женщины, которую вскоре поразит зараза Мора.

Все так запутано.

Под одеялом пробую коснуться запястья и едва не взвиваюсь, прикусив нижнюю губу, чтобы не заорать. До рук невозможно дотронуться. Даже прикосновение мягкого постельного белья – настоящая пытка.

Мор сидит на полу, спиной опираясь о стену, и весь его вид говорит: я никуда отсюда не уйду.

Переворачиваюсь на другой бок, чтобы хоть на пару секунд забыть о том, что он существует, и вообразить, что этого нет – ни его, ни этого дня, вообще ничего.

Так я лежу некоторое время. Достаточно долго, чтобы подумать о своих ребятах из команды – живы ли они, пережили ли лихорадку? Я заставляю себя представить, что они в порядке, прячутся в охотничьем домике моего деда и играют себе в покер, сидя у костра, как мы сиживали, бывало, когда я была совсем девчонкой.

Они думают, я умерла.

Я вспоминаю папины слезы в начале этой недели. В каком шоке были они все. Он ведь так гордился, когда я поступила в пожарную команду. Он никогда и не хотел, чтобы я шла в университет, и неважно, что с раннего детства я была помешана на английской литературе, настолько, что однажды пришла на праздник в костюме Эдгара По (вот такая я была сексапильная девица), или что по выходным я часами сидела и писала длинные поэмы. А уж когда появился всадник, университет навсегда отошел в область сладких грез.

Слишком непрактично, говорил мне папа. Да и куда ты потом подашься со своим дипломом?

Интересно, что бы он сказал сейчас…

– Всадник, – зову я.

Тишина.

– Я знаю, что ты меня слышишь.

Он не отвечает.

– Ты серьезно? Решил мне бойкот объявить?

Он недовольно вздыхает. Ура.

Я вытягиваю из покрывала торчащую нитку.

– Мы тянули жребий, – начинаю я. – Чтобы решить, кто будет тебя убивать.

Мор молчит, но я чувствую его взгляд на спине.

– Нас оставалось четверо, – продолжаю я. – Я, Люк, Бриггс и Феликс. Мы вместе работали в пожарной части, а в последние несколько дней до твоего появления помогали городским властям оповещать горожан, что им необходимо эвакуироваться. Конечно, мы не были уверены, что ты проедешь через наш городок. Уистлер не такой уж большой, зато он лежит прямо на трассе Си-ту-Скай, того самого шоссе, вдоль которого ты двигался, судя по сводкам в новостях. Когда мы затеяли историю со жребием, остальные пожарные уже уехали, вместе с семьями. А мы, у кого своих семей нет, остались.

Перед глазами у меня встает папино лицо.

У тебя была семья, как и у Феликса, Бриггса и Люка. Только своих детей не было и мужа, а у ребят жен. И в конечном итоге именно поэтому мы и остались на эту последнюю смену.

Меньше народу будет по нам тосковать.

– Нас осталось четверо, – продолжаю я, – и мы подумали, что…

– Зачем ты мне это рассказываешь? – перебивает Мор.

Я делаю паузу.

– Разве тебе не интересно узнать, почему я в тебя стреляла? – спрашиваю я.

– Я знаю, почему ты стреляла в меня, смертная, – голос всадника звучит резко. – Ты хотела остановить распространение лихорадки. Все эти оправдания нужны не мне, а тебе самой.

Это заставляет меня заткнуться.

Я пыталась спасти мир. Я не злая и не жестокая, какой ты меня считаешь, хотела я сказать. Но почему-то его слова выжигают все мои объяснения, как кислотой.

В комнате надолго становится тихо.

– Ты прав, – заговариваю я после долгой паузы, переворачиваясь, чтобы видеть его. – Так оно и есть.

Мои доводы не имеют для него никакого значения, они не меняют того факта, что я стреляла в него и подожгла. Что я не слушала, когда он умолял меня остановиться.

Всадник сидит, положив руки на согнутые в коленях ноги, уставившись на меня пронизывающим взглядом.

– Чего ты надеешься добиться, соглашаясь со мной? – спрашивает он.

– Ты тот, кого все называют Мором Завоевателем, – отвечаю я. – Разве ты можешь вспомнить хоть раз, когда ты проиграл спор?

Мор хмурится.

Я снова тяну за нитку.

– Хочешь верь, хочешь нет, но вообще-то я сожалею.

– О чем?

– О твоем убийстве – или, по крайней мере, попытке, – двойной, между прочим, потому что после того выстрела в упор Мор выжил только потому, что он бессмертный.

Он отвечает мне сухим смешком.

– Ложь. Ты говоришь так только потому, что ты моя узница и боишься того, что я собираюсь с тобой сделать.

Это верно, мне страшно при мысли об ужасных муках, которые приготовил для меня Мор, но…

– Нет, – говорю я вслух, – я сожалею не о том, что пыталась тебя убить. Я в полном ужасе от того, что именно с тобой сделала и ненавижу себя за это, но не жалею о том, что вызвалась на это. И все-таки, мне жаль.

Всадник очень долго молчит, сверля меня взглядом.

– Спи, – говорит он наконец.

И я засыпаю.

Глава 7

Я просыпаюсь посреди ночи, вырванная из сна звуками плача.

Удивленно осматриваюсь.

Думала, что все соседи успели эвакуироваться…

Только пошарив рукой вокруг кровати и не нащупав масляной лампы, я понимаю, что здесь нет лампы.

Это не моя комната. Не моя квартира.

Воспоминания последних дней окатывают меня холодным душем.

Жребий на спичках, покушение на Мора, жестокое испытание бегом, которое продолжалось, пока я не свалилась без сил. Вместе с нахлынувшими воспоминаниями возвращается боль.

Ты заварила эту дерьмовую кашу, Берн, тебе ее и расхлебывать.

Звуки плача сбивают меня с мысли, и я вспоминаю про хозяйку дома. Сколько часов назад мы остановились у ее двери?

Двенадцать? Больше? Меньше?

Я снова пытаюсь нашарить лампу. Теперь, когда с электричеством постоянные перебои, люди держат масляные лампы и фонари. Пальцы скользят по прикроватному столику, однако натыкаются не на лампу. Это стакан с водой, а рядом кувшин.

Неужели это Мор поставил?

Это не укладывается в голове. Слишком уж добрый поступок для такого, как он.

Я выбираюсь из-под одеяла, встаю и тихонько выхожу в прихожую, собираясь идти на звук, который слышится, кажется, из комнаты в глубине дома. Но останавливаюсь.

Что ты хочешь сделать, Сара? Утешить ее? Ты вторглась в ее дом, как та девочка из сказки про трех медведей. Неужели ты думаешь, что она захочет иметь с тобой дело?

Обвожу взглядом полутемный коридор один раз, другой, ищу Мора. Крадучись возвращаюсь в свою комнату. В темноте видно неважно, но уж всадника я бы точно заметила, но его здесь нет.

Он ушел.

Я не позволяю себе терять время на раздумья, куда отправился Мор. Неизвестно, много ли у меня времени до его возвращения.

Так что не будем его терять.

Усилием воли я заставляю себя не обращать внимания на рыдания женщины. Помочь я ей ничем не могу. Она умрет, как и все они – как должна была бы умереть и я – и не в моих силах это изменить.

Я пыталась, хочу я сказать ей, я пыталась, но всадника невозможно убить, и мне очень жаль, но я не думаю, что хоть кто-то из нас выберется отсюда живым.

Может, только я. Сегодня. Сейчас.

Я хватаю одежду, которая валяется на полу там же, где я вчера ее бросила. Стараясь не шуметь, натягиваю ее, трясущимися пальцами застегиваю пуговицы.

Скорей, скорей. Пока он не вернулся.

Надеваю ботинки и тихо подхожу к окну. Открываю его и морщусь от порыва ледяного ветра, мгновенно обжегшего легкие и растрепавшего волосы.

Вот дерьмо. До чего же не хочется выходить на улицу в такую ночь.

Я замираю в нерешительности. Может, все-таки остаться с Мором – в конце концов, он не собирается меня убивать.

Он хочет заставить тебя страдать.

Значит, снова бег, снова окровавленные руки, снова такие дни, как этот, когда нет сил за ним поспевать. И это если предположить, что Мор не решит, что я должна страдать еще больше. Что-то не хочется оставаться ради того, чтобы узнать, какие еще изощренные наказания он изобретет.

Приняв решение, я выбиваю из окна противомоскитную сетку. Через секунду слышится тихий удар – это она упала на землю.

Делаю глубокий вздох, набираясь смелости.

Забираюсь на подоконник. На улице снова идет снег, он уже покрыл землю тонким слоем. Эта земля внизу сильно меня беспокоит. Как бы мне, спрыгнув отсюда, со второго этажа, не переломать ноги. Может, и обойдется, но шанс неудачного приземления надо учитывать. Осторожно сползаю по стене все ниже, пока, наконец, не повисаю на вытянутых руках, благодаря судьбу за то, что работа в пожарной части помогла укрепить мышцы плечевого пояса.

Разжимаю руки.

Бесконечно долгое мгновение я словно парю в невесомости. И в следующий миг ударяюсь ногами о землю. Медленно выпрямляюсь. Ни растяжений, ни переломов – на этот раз удача на моей стороне.

Я бросаю прощальный взгляд на дом и бегу прочь.

Несусь к дороге, хотя каждая мышца восстает против этого.

Я свободна. Черт возьми, я свободна!

Сзади раздается тихое шипение или свист. Я ошибочно принимаю этот звук за ветер, но тут мне в спину, под правую лопатку, втыкается что-то острое, вроде ножа.

От боли у меня перехватывает дыхание, ноги словно натыкаются на препятствие, а место ранения теплеет.

Кровь, догадываюсь я. Ты истекаешь кровью, потому что в спине у тебя стрела.

Можно было догадаться, что так будет, но, оказавшись в пустой спальне, я не могла не предпринять эту попытку.

Надежда – ужасная вещь.

А теперь – Иисус и святые угодники, рана печет так, что перехватывает дыхание.

Даже не пытаясь оглянуться, я заставляю себя бежать. К чему, я и так знаю, что там. Гордый собой Мор, с луком в руке, смотрит на меня, как охотник на дичь.

Если я сейчас остановлюсь, он меня схватит.

Я делаю нечеловеческое усилие и рвусь вперед, к опушке леса, под ботинками хрустит снег. Если доберусь до леса, у меня еще есть шанс скрыться от него.

С каждым движением стрела проникает в тело все глубже.

Бывало и похуже, Берн. Ты оказывалась в огне, чувствовала, как пламя лижет кожу и поджаривает тело. Но ты справилась и осталась жива.

И это переживу… если только его стрела не отравлена ядом… или заразой. Я стараюсь не думать о ней. Стараюсь не фантазировать о том, что буду делать, если побег удастся. О том, что могу убежать от него только для того, чтобы тут же загнуться от лихорадки…

Я почти добегаю до подлеска, когда меня настигает вторая стрела, ее кончик впивается пониже спины.

И снова я спотыкаюсь, колени подгибаются. Вторая стрела, кажется, поразила не только мышцы. При каждом движении все тело болезненно подергивается.

Слышу топот копыт за спиной.

Пошевеливайся, – твержу я себе, а вокруг вьются снежные вихри.

Я поднимаюсь на ноги, заставляя себя идти.

Силы на исходе, я чувствую, как кровь пропитывает разорванную одежду, и ткань мгновенно становится ледяной.

Всаднику требуется меньше минуты, чтобы настичь меня. От дыхания коня в ночном воздухе клубится пар.

Взгляд Мора обжигает, но я не смею взглянуть на него. Бежать уже бесполезно, но я никак не могу остановиться.

Мор спешивается, я слышу грохот доспехов, хруст снега и сухих веток под его ботинками.

Два шага, и он нависает надо мной. Его рука сжимает пронзившую меня стрелу.

– Не надо…

Он безжалостно выдергивает ее. Я кричу, потому что, выходя, острие еще сильнее рассекает мышцы и сухожилия. Мор отбрасывает стрелу в сторону, так и не сказав ни слова. И снова меня пронзает нестерпимая боль, когда он хватается за вторую стрелу.

Умоляю. Это слово вертится на кончике языка, но мне кажется, что именно этого и добивается Мор – чтобы я молила сохранить мне жизнь так же, как он молил меня. И я скриплю зубами. Он скорее провалится в тартарары, чем получит от меня то, чего хочет.

Когда он выдергивает вторую стрелу, боль такая, словно мне отрывают ноги. По спине струйками стекает кровь, кажется, я едва не стерла себе зубы.

– Поскольку ты доказала, что так же вероломна, как и твои собратья, – голос Мора пронизывает насквозь, как и его стрелы, – отныне спать ты больше не будешь. Это роскошь, которая тебе больше не полагается.

Он грубо хватает меня за руки, разматывает притороченную к поясу веревку.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, начиная всерьез паниковать.

Только не это. Только не веревка.

Господи!

Мне становится совсем плохо при мысли, что, раз я пыталась сбежать и попалась, теперь все будет намного хуже.

Опустившись на колени прямо в снег, Мор с мрачным и злобным лицом связывает мне запястья.

Если я не вырвусь сейчас, то умру.

Собравшись с силами, я пинаю Мора, мой тяжелый ботинок с размаху бьет его в бедро. А ему хоть бы что, слегка качнулся – и только.

Он затягивает узлы на моих запястьях, и я воплю от острейшей боли. Поджав губы, всадник пропускает другой конец веревки под седло.

– Не надо. Пожалуйста! Нет-нет-нет, – бормочу я почти машинально, из глаз вытекают две слезинки.

У меня две открытые раны в спине, ночной морозный воздух проникает под одежду и обжигает кожу.

– Зачем ты это делаешь? – то ли спрашиваю, то ли всхлипываю я.

Мор смотрит на меня.

– Ты забыла, что совсем недавно сделала со мной? – он рывком дергает за веревку. – Вставай.

Я не встаю. Не могу, у меня нет сил на то, чтобы встать.

Всадник не тратит времени на то, чтобы посмотреть, подчиняюсь ли я его приказу. Он вскакивает в седло и цокает языком.

Конь трогает с места, у меня есть всего секунда, чтобы собраться и вскочить на ноги, пока он не поволок меня за собой.

И вот мы снова в пути.

Глава 8

Не знаю, как долго мы идем сквозь темную холодную ночь, но мне все это кажется бесконечным. Руки онемели, ноги не гнутся от холода, а в спине пульсирует такая боль, что раны, скорее всего, серьезные.

Но Мор, несмотря ни на что, тянет меня за собой.

Поначалу его конь идет не спеша, хотя я не думаю, что это ради сочувствия ко мне. Скорее, мне кажется, всадник решил растянуть мою агонию. Постепенно скакун набирает скорость, пока рысь не переходит в галоп, и он скачет во весь опор.

Некоторое время я держусь. Так-то вот. Несмотря ни на что, я каким-то образом умудряюсь не упасть.

Но разве хоть кто-то, кроме этого подлого бессмертного урода, может бодрствовать вечно?! Недосып, недоедание, холод, раны и усталость – все это валит меня с ног.

Я оступаюсь, падаю как подкошенная на заснеженную дорогу и больше не поднимаюсь. От мощного рывка рука выскакивает из плечевого сустава.

Вот теперь я ору. Теперь я проиграла.

Все тело горит как в огне, от такой боли люди, наверное, сходят с ума.

Я и не знала, что бывает настолько больно. Боже… Боже… Боже, прекрати это, умоляю, прекрати это. Прости меня за то, что я стреляла в Твоего Всадника, только, пожалуйста, пусть он остановится.

Но он не останавливается. Если у Бога и есть милосердие, Он не тратит его на меня.

Меня тащат по снегу, холод обжигает.

Одежда немного защищает, но ненадолго. Очень скоро я голой спиной чувствую дорожный лед, и не знаю, как долго протянется моя агония.

Знаю только одно: хуже мне никогда еще не было.

Я кричу, пока в надсаженном горле не пропадает голос. Руки вот-вот оторвутся от тела. По-другому это закончиться не может. И мне так больно, что лучше бы они уже поскорее оторвались, чтобы я могла спокойно истечь кровью и наконец подохнуть.

Этого не происходит.

Только боль, боль и боль, только сплошная проклятая боль. Я горю, как в огне, хотя огня нет. Я пылаю и умоляю: пожалуйста, остановись, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Глава 9

Я прихожу в себя от сильной пульсирующей боли в плече. Кричу, пока чужие руки освобождают меня от пут, и боль становится чуть слабее.

Мир вокруг расплывается цветными пятнами, мышцы тянет самым мучительным образом. Почему все так болит?

Постепенно пятна начинают обретать очертания, пока не совсем четкие, но я хотя бы понимаю, что вижу лицо. Надо мной склонился ангел, его лицо пока еще расплывается.

Я в раю?

Но, если я в раю, почему я чувствую боль?

Приподнявшись, я нежно глажу ангела по лицу дрожащей рукой. Рука распухла, пальцы посинели, из запястья сочится кровь. Он морщится и отстраняется.

– Я умерла? – спрашиваю я (или мне так кажется), но ангел молчит.

– Останься, не бросай меня, – шепчу я и пытаюсь найти его руку. А найдя, сжимаю ее. – Умоляю.

Нельзя произносить это слово.

Почему мне нельзя было произносить это слово?

Что-то насчет мольбы, но я не могу вспомнить…

Все уносится куда-то, дальше и дальше от меня.

Я сжимаю его руку.

– Останься со мной, – повторяю я.

Но и ангел, и весь остальной мир исчезают.

Открываю глаза и вижу облезлый потолок. На миг мне кажется, что в жизни все нормально, рассудок начисто стер все воспоминания.

Кто-то пожимает мне руку, и я поворачиваю голову, озадаченная. И вижу его.

Не могу сдержать крик.

Нет ничего – ничего – более чудовищного, чем прекрасное лицо Мора, чем обрамляющие это лицо золотые волны волос.

Только когда он выпускает мою руку, как будто обжегся, только тогда я осознаю, что ублюдок держал меня за руку. Еще секунда уходит на то, чтобы я вспомнила, почему это наполняет меня слепой яростью.

Я пытаюсь бежать от всадника. Стрелы в спину. Меня привязывают и заставляют бежать за конем. Падение. Меня волокут. Боль. Смерть.

От этих воспоминаний я ахаю, ловлю ртом воздух, и осознаю весь кошмар ситуации.

– Я… жива.

Это кажется невозможным, учитывая, через что пришлось пройти. Казалось, меня рвут на кусочки.

– Страдание – для живых, – отвечает Мор. Я осматриваю комнату. Это чья-то гостевая спальня – не иначе, Мор занял очередной дом.

Я бессильно роняю руки на ветхую простынку. Он притащил меня в эту комнату и уложил на кровать, и, судя по всему, с тех пор я так здесь и лежу.

Не могу сказать, ужасает меня это или, наоборот, притупляет страх.

Он не дал мне умереть. Он хочет, чтобы я выздоровела…

Только, чтобы снова заставить страдать.

Я сажусь в кровати, прикусив губу, чтобы не вскрикнуть от резкой боли в спине.

– Почему я здесь? – спрашиваю я.

– Я не позволю тебе умереть.

И вновь я не могу понять, что стоит за моим спасением – милосердие или проклятие.

Конечно, это проклятие, дура лопоухая. Он же не для того тебя спас, чтобы за тобой приударить.

– Ты стрелял в меня, потом связал и тащил по снегу, – даже от звука этих слов меня бросает в дрожь.

Синие глаза невозмутимы.

– Да, я это сделал.

Я шевелю плечом – как же ноет сустав!

– У меня была вывихнута рука, – говорю я, вспомнив эту муку.

Мор смотрит на меня долгим, изучающим взглядом (при этом вид у него, скотины, совершенно ангельский), затем кивает.

Я оглядываю себя. Моей рубашки нет, вместо нее чужая – с какой-то толстой тетеньки, носившей старомодные тряпки, судя по жизнерадостному цветочному рисунку.

Кто-то видел меня раздетой. Я кошусь на Мора, который бесстрастно смотрит перед собой.

Возможно, это был он – значит, видел и мою грудь, и все остальное.

Фу. За что мне это?

Я шевелю рукой, чувствую, как что-то давит. Подтянув рукав, вижу, что запястья забинтованы мягкой белой тканью. Я трогаю повязку.

Мор сжалился надо мной?

Я вспоминаю, как жестоко он выдирал из моей спины стрелы.

Это невозможно…

Меня отвлекает ужасная пульсирующая боль в спине. Я сажусь прямее, чтобы снять нагрузку, и чувствую, что в живот впивается ткань.

Приподнимаю рубашку и любуюсь своим торсом, который, как и руки, обмотан многослойной повязкой.

Я провожу по повязке пальцем.

– Кто это сделал?

Мор сидит с совершенно непроницаемым лицом.

– Ты? – спрашиваю я наконец.

И чувствую, как кровь закипает от ужаса и возмущения, и… чего-то еще при мысли о том, как он снимал с меня одежду и лечил меня. Я силюсь представить, как он промывал и обрабатывал раны на моем теле, но понимаю, что не могу. Да и не хочу.

Он поджимает губы.

– Запомни мою доброту.

– Доброту? – не веря своим ушам, переспрашиваю я. – Так ты же сам все это мне и устроил.

И будет делать это снова и снова, и снова, пока окончательно меня не сломает.

Вот дрянь, он не шутил, когда обещал мне страдания.

Верхняя губа Мора подергивается, как будто он удерживается от смеха.

Он встает, нависает надо мной – до чего же высокий.

– Больше не пытайся сбежать, смертная, – предупреждает он и выходит из комнаты.

– Мор! – зову я в тысячный раз.

Замолкаю и прислушиваюсь.

По-прежнему ничего.

Конечно, если бы я попробовала бежать, он бы в две секунды явился и поймал, зато, когда он правда нужен, не дозовешься.

– Мор!

Откуда-то издалека доносится стон, и я моментально остываю.

Здесь есть кто-то еще?

Мои размышления прерываются тяжелыми шагами. Дверь открывается, а за ней Мор собственной персоной, похожий на принца из сказки.

Его взгляд падает на кровать, где я должна быть, и только потом опускается на пол, где я лежу на самом деле.

– Почему ты не в постели, смертная? – спрашивает он подозрительно.

Потому что я мечтаю снова совершить побег.

– Мне нужна помощь, – приходится переступить через гордость, чтобы выдавить эти слова.

Хмуря брови, Мор входит в комнату и закрывает за собой дверь.

– Понимаешь ли ты, что я не имею большого желания делать это, учитывая нашу историю.

Нашу историю. Это звучит так, будто за плечами у нас целая сага.

– Знаю, – бросаю я.

Он ждет продолжения. Но сейчас, когда он здесь и выглядит, как отретушированный портрет парня-модели, я немного нервничаю.

– Видишь ли, – говорю я, ерзая по полу, потому что спина болит невыносимо, – мне нужно в туалет.

В принципе, я и раньше просила его сводить меня в туалет, и все же разница есть, потому что сейчас я не связана, а ранена, и моя слабость заставляет меня чувствовать себя беззащитной.

Вот почему я сижу на полу. Я попробовала сползти с кровати и доковылять до туалета самостоятельно. Вот только не учла, до чего я ослабла, и как при этом начнут болеть все раны.

Я прошла полдороги до двери, но сдалась.

И вот теперь валяюсь тут.

Довольно долго Мор не реагирует. Потом молча подходит. Когда он опускается рядом со мной на колени, я немного напрягаюсь. Я знаю, что сама попросила его о помощи, но не могу забыть, каким мучениям он меня подверг.

Что за кошмарный поворот судьбы – зависеть от того самого человека, из-за которого и оказалась в таком положении.

Мор снизу подводит под меня руки и легко поднимает. Я вскрикиваю от резкой боли, пронзившей меня при этом движении. Чуть не плача от бесконечного унижения, я все же обхватываю всадника за шею, чтобы немного уменьшить давление на спину.

Лицо всадника приближается, и я невольно замечаю, что верхняя губа у него, оказывается, более пухлая, чем нижняя.

Не говоря ни слова, он относит меня в туалет и сажает на унитаз, не обращая внимания на то, что на мне до сих пор штаны. Я трогаю ткань. О, да это не мои, а бабушкины джинсы: широкие, с высокой посадкой, настоящие джинсы для толстой деревенщины.

Это значит…

Фу.

Всадник снова видел мои дамские штучки.

Он нависает надо мной.

– Попытаешься снова сбежать…

– Ладно, ладно, – перебиваю я. – Никуда я не денусь.

Мор хмурится, выходит из туалета и прикрывает за собой дверь. Он, видимо, понимает, что бежать я не в состоянии, иначе вряд ли оставил бы меня здесь одну.

Или так, или он уверен, что просто снова подстрелит тебя, если опять попробуешь дать деру.

Спустив за собой воду, я плетусь в ванную.

– Мор! – зову я после того, как, не с первой попытки, тяжело навалившись на раковину, все-таки добиваюсь своего и ополаскиваю руки.

Как только он подходит, я без сил падаю ему на руки.

На этот раз, обнимая его за шею, я даже не чувствую унижения, настолько я жалкая и измученная.

– А мне казалось, ты запретил мне спать, – говорю я, когда он кладет меня на кровать.

Он так близко и смотрит в упор, а глаза у него хрустально-голубые. Цвета неба в ясный день. А на голове корона – зловещее напоминание о том, кто он такой.

Небесные глаза сужаются в щелки, а углы губ, и так-то уже недовольно надутых, ползут вниз.

– Не заставляй меня пожалеть о своей доброте.

Я не успеваю ответить, он выходит из комнаты, и я снова остаюсь одна.

Проходит два дня, прежде чем я чувствую в себе силы самостоятельно встать с кровати.

Все это время Мор кормил меня (судя по тому, какую еду он выбирал, он понятия не имеет, чем питаются люди) и водил в туалет и ванную.

Другими словами, я замечательно провела время.

Нет.

Когда рядом со мной не было всадника, я все время проводила одинаково: спала. Спала и видела странные сны. В них были мои родители, где-то рядом, но я не могла их коснуться. Они что-то шептали, порой кричали, а под конец тихо покашливали и скрывались из виду.

И вот я выползаю в коридор на дрожащих ногах, в полном восторге от того, что снова могу ходить. Не то чтобы я в норме – до этого еще как до Луны. Все болит, и вставать еще рановато, но мне нужно в туалет, а каждый раз сообщать об этом Мору мне надоело.

Мне удается успешно воспользоваться туалетом, а потом сунуть голову под кран в ванной, чтобы выпить столько воды, сколько сама вешу. После этого решаю обследовать дом.

Выйдя из ванной, я на миг замираю и прислушиваюсь. Если всадник и рядом, он ничем не выдает своего присутствия. Но я сомневаюсь, что он здесь. У нас в последние дни установилось что-то вроде ритуала: я зову и зову, выкрикивая его имя, а он никогда не появляется сразу. Я начинаю думать, что он и в доме-то появляется только, чтобы принести мне еду и питье или помочь с туалетом.

Не хочу задумываться над тем, уж не привязывается ли он ко мне. Не хочу забывать, что он стрелял мне в спину (дважды), а потом волок по снегу, пока я не отключилась от боли. Не хочу забывать, что он и сейчас ездит из города в город, сея смерть, и тащит меня за собой.

Мы враги, коротко и ясно. Сам Мор не забывает об этом с того дня, когда я в него стреляла. И мне тоже надо стараться помнить, каким бы заботливым он сейчас ни казался.

Мое внимание привлекает странное жужжание, доносящееся с потолка. Над головой мягко мерцает свет. В первый раз я замечаю, что в доме есть электричество, по нынешним временам это роскошь. Счастливчики. В квартире, где я жила, такого и в помине не было. Только масляные лампы и фонари.

Я бреду по коридору, добираюсь до комнаты, похожей на гостиную, и до кухни за ней. Теперь, когда насущные проблемы решены, я, помимо других, более сильных, болей чувствую, как крутит и сводит от голода желудок.

Не знаю, что я найду в доме, но что угодно будет лучше той странной пищи, которую пытается мне скармливать Мор – вроде горчицы или сырых невареных макарон. Ерничаю, конечно, но если бы меня спросили, я сказала бы, что всадник не слишком близко знаком с человеческой кухней.

Воздух в доме затхлый, будто он слишком долго простоял закрытым в жару и что-то скоропортящееся протухло.

Мое внимание привлекают рамки, висящие на стенах по обе стороны коридора. Семейные фотографии. Мне становится не по себе. Видно, ужасы Апокалипсиса нас разрушают, если так легко забыть, что у пострадавших людей тоже были семьи, как и у нас.

Я рассматриваю снимки, расположенные по хронологии. Сначала неловкие детские фотографии – те, на которых родители выставляют тебя напоказ голышом и думают, что это очень мило, но ты становишься старше, и тогда впору разорвать эти дерьмовые фотки, потому что твои приятели видят их и смеются над тобой.

Дальше следуют портреты очаровательных малышей, их сменяют беззубые улыбки первоклашек. Почему эти семейные фотографии кажутся старомодными, устаревшими – то ли виноват большой кружевной воротник жены, то ли гигантские бифокальные очки ее мужа, превращающие глаза в две бусинки, то ли стрижка «под битлов» у обоих их сыновей.

Я касаюсь рамки, слегка улыбаясь. Сколько лет этим двум мальчикам сейчас? Около тридцати? Или уже под сорок? Обзавелись ли они своими семьями?

В конце коридора фотографии заканчиваются, я вхожу в гостиную.

И зажимаю рот, чтобы не завизжать.

На узком диванчике лежит человек в одних трусах, и ему явно очень худо. Вся кожа, не скрытая одеждой, сплошь покрыта мелкими нарывами.

К моему ужасу, некоторые из этих нарывов лопнули, и там кровь и гной, и еще какая-то мерзость, при виде которой мой рот наполняется желчью.

Я много чего повидала, пока служила пожарной, но ничего подобного видеть не приходилось.

В воздухе стоит неприятный запах, которого я раньше не замечал. Это запах гниения.

У этого парня лихорадка.

Позорный голосок внутри меня уговаривает убежать как можно дальше от него. Он же заразный, к гадалке не ходи.

Ты сотрудник спасательной службы, Берн. А по большому счету это то и значит. Жертва, а если нужно, смерть.

Мой взгляд возвращается к лицу мужчины. Волосы тускло-рыжеватые, уже сильно поседевшие, а лицо измученное, обрюзгшее – такой кожа становится уже сильно после сорока. А глаза красные, налитые кровью, и он смотрит на меня, а грудь чуть заметно приподнимается и опадает.

Господи Иисусе, да он еще жив.

Глава 10

Мор хотел, чтобы я это увидела. Я в этом уверена, как и в том, что знаю собственное имя. Физические страдания – это только часть наказания за то, что я попыталась его прикончить. А вот и другая часть – видеть смерть во всей ее мерзости.

Нет, не просто видеть. И не просто мучиться от бессилия и невозможности положить этому конец, но еще и сопровождать Мора, как будто я его соучастница, а то и играть какую-то роль в распространении этой смертельной заразы.

Я смотрю на неподвижно лежащего человека, пытаясь припомнить все, что слышала об этой инфекции.

В новостях упоминали про нарывы. Что сначала появляются шишки, покрывающие чуть ли не каждый сантиметр тела. Что на последних стадиях болезни они лопаются, как перезрелые плоды, потому что тело разлагается изнутри.

Они называли это некрозом. Ткани умирают и гниют, хотя человек еще жив.

Волосы буквально встают дыбом. Это я должна болеть и мучиться. Нет, я должна была умереть от этой хвори. Так нет же, я до сих пор жива и достаточно здорова, чтобы наблюдать, как погибает этот несчастный.

Я снова смотрю на него, вижу язвы, открытые раны и все остальное. В современном мире никогда не было ничего подобного. Эта штука скорее напоминает о старых ужастиках или о европейских сказках из мрачного Средневековья. Но ей совсем не место здесь, где еще недавно ездили машины и летали самолеты, звонили телефоны и был интернет.

Вот только современный мир исчез, кончился. Погиб в считаные месяцы после появления всадников. И теперь мы почти всего лишились, мир кубарем катится назад, в древние века.

Хотя больше всего мне хочется сбежать отсюда, я неуверенно шагаю вперед. Я пожарный, черт побери. Я привыкла каждый день видеть всякую жуть и дерьмо. Видеть и исправлять.

Я делаю еще шаг вперед и замечаю, как безучастные глаза мужчины пытаются следить за мной.

Жив и в сознании. Я сажусь перед ним на корточки, чувствую запах аммиака и экскрементов. Мне Мор помогал с туалетом, но не оказал той же милости нашему хозяину – или кто там этот человек на самом деле.

На меня опять нападает неуверенность.

Я опять начинаю колебаться. С одной стороны, я боюсь, что, пытаясь помочь, только причиню ему боль. Не говоря уже о том, что есть большая вероятность заразиться в процессе, а этого очень не хотелось бы. Но с другой стороны, я соприкасаюсь с Мором уже намного дольше, чем этот человек. Мор связывал меня, расстреливал и тащил по снегу, а я все еще жива. Жива и не тронута лихорадкой.

Почему-то она обходит меня стороной.

Но даже если, допустим, я ошибаюсь и до сих пор мне просто случайно удавалось избежать заразы, чего я боюсь? Что будет больно? Рискну предположить, что вряд ли это будет хуже того, что я уже пережила. Что я умру? Ну, тогда, по крайней мере, меня больше не будет тошнить от присутствия проклятого всадника.

Нет худа без добра, я в это верю.

Я присаживаюсь перед больным на корточки, беру его за руку. Надо же, какая горячая.

Он пытается что-то прохрипеть и покачать головой.

– Не нааа… тро…ать… болллен… – шепчет он.

Я пожимаю ему руку.

– Все нормально, – мягко говорю я. – Я здесь, чтобы помочь.

Он закрывает глаза.

– Всеее… уме… – хрипит он с искаженным болью лицом. – Я посссслед…

У меня падает сердце. Запах разложения, возможно, исходит не от этого парня. Он может идти от других людей… ставших телами.

А я за все время, пока лежала и приходила в себя, даже не заметила присутствия других людей в доме.

Большую часть времени ты валялась без сознания или спала, – напоминаю я себе.

…К тому же, может, я и замечала. Может, мой бред совсем не был бредом, а звуками, которые просачивались в мою комнату, и я слышала их сквозь сон.

Я снова смотрю на лежащего передо мной человека. Ему, похоже, пришлось быть свидетелем болезни и смерти всех, кто жил в доме, и вот теперь он и сам умирает. Где-то в глубине души он понимал, что остается последним, а значит, некому будет о нем позаботиться.

Тыльной стороной ладони я щупаю ему лоб, потом шею. Он весь горит. Сейчас, забыв на время о нарывах и ранах, уродующих его тело, я замечаю, что у него запеклись и потрескались губы.

Я решительно встаю и иду в кухню. Схватив полотенце, я подставляю его под кран. Поискав по шкафам, нахожу пустой стакан, а потом случайно наткнувшись, прихватываю заодно и бутылку «Ред Лейбл»[2].

Налив в стакан воды, я возвращаюсь со всем этим в гостиную, пытаясь (безуспешно) не думать о том, что у меня в этом доме есть кровать, а у него нет. Что сделал Мор? Может, он уложил меня как раз на кровать этого парня?

Расставив все на журнальном столике, я беру мокрое полотенце и начинаю бережно обтирать больному лицо и шею. Потом спускаюсь ниже, стараясь по возможности не касаться нарывов и язв, чтобы не причинять ему лишней боли.

Беру со столика стакан с водой и бутылку виски. Держа перед ним то и другое, спрашиваю: «Что лучше?»

Ни секунды не потратив на размышления, мужчина глазами показывает на виски.

– И правильно.

Воду я выливаю прямо на ковер – ну и что, что лужа, какая к чертям разница, если в доме полно чумных трупов – и до половины наполняю стакан алкоголем.

Подведя руку ему под спину, я, не обращая внимания на собственные проснувшиеся боли, немного приподнимаю его, чтобы было удобнее глотать. Другой рукой подношу к его губам стакан виски.

Он опустошает его в пять глотков.

– Еще, – хрипит он, и на этот раз голос слышен лучше.

Снова наполняю стакан до половины, и он снова выпивает. А потом еще раз.

Я с такой дозы алкоголя загремела бы в больницу с отравлением, но мне кажется, что в этом есть смысл. Эту заразу не победить. Уровень смертности стопроцентный. Сейчас речь идет о том, чтобы хоть немного облегчить страдания.

Видя, что он осушил третий стакан, я снова тянусь за бутылкой, но он приподнимает руку, еле заметно. Хватит.

– Спасибо, – сипит он.

Я киваю, сглотнув ком в горле. Взяв его за горящую жаром руку, я держу ее в своей.

– Хотите, я останусь? – спрашиваю я. Я не договариваю: и пробуду здесь ваши последние часы. Хоть я не раз сталкивалась со смертью, все равно язык не поворачивается назвать ее по имени.

Мужчина закрывает глаза, сейчас он немного расслаблен, заметно, что виски начинает действовать. Потом пожимает мне руку, и я расцениваю это, как да.

Гладя его по руке большим пальцем, я тихо начинаю читать Эдгара По.

– Здесь Смерть себе воздвигла трон, здесь город, призрачный, как сон…[3]

Слова из «Города на море» сами вырываются у меня, строки, которые я прочла и выучила давным-давно. Закончив это стихотворение, я иду дальше и читаю лорда Байрона «Ты умерла и юной, и прекрасной», а потом несколько строф из «Макбета», и еще всякие стихи и прозу, которые в свое время откапывала понемногу. Мир давным-давно забыл и думать обо всех этих поэтах, но сейчас их бессмертные строки уместны больше, чем когда бы то ни было.

Мужчина, лежащий рядом, больше не открывает глаз, но время от времени чуть покачивает головой, давая мне знать, что слушает.

В какой-то момент он перестает шевелиться. Хриплое дыхание замедляется, как будто он засыпает. Присев на корточки, я беру его за руку и жду, пока его грудь не перестает подниматься. Даже после этого я держу его руку, не отпуская, пока кожа не начинает остывать.

Я так и не узнала его имени. Я держала его за руку и немного облегчила ему уход, а вид изувеченного болезнью тела будет преследовать меня до конца дней, но не узнала имени.

Чувствую, эта мысль будет долго меня мучить.

Неожиданно для себя я хватаю бутылку «Ред Лейбл» и отхлебываю прямо из горлышка. Бутылку сую под мышку. Я уже чувствую, что она мне снова понадобится, причем скоро. Не сомневаюсь, что меня ждут новые истязания.

В конце концов, мои страдания только начались.

Глава 11

Мы уезжаем меньше, чем через час после смерти безымянного человека. Мор ведет меня, придерживая за плечо, его золотой лук и колчан со стрелами все время в поле моего зрения.

Напоминание о том, что он может со мной сделать.

Конь ждет нас. Поводья отвязаны, но он не уходит, словно для него нет большего удовольствия, чем дожидаться хозяина.

Мор берется за веревку, торчащую из седельного мешка. Распутав ее, он обматывает мои забинтованные руки.

При виде веревки на запястьях боль и страх мгновенно возвращаются.

Снова бежать. Могла бы догадаться.

Однако вместо того, чтобы примотать второй конец к седлу, Мор продевает его в петлю на своем ремне.

Мои брови ползут вверх. Такого я не ожидала.

Не глядя мне в глаза, Мор поворачивается ко мне и хватает под мышки. Хотя в последние два дня он носил меня в туалет и обратно, я все равно вздрагиваю от прикосновения. Не успеваю ничего сообразить, а он сажает меня на коня. Еще секунда – и он сидит позади меня.

Мор устраивается в скрипящем седле. Я со свистом втягиваю воздух от боли, прижатая к его доспехам. Левой рукой с широко расставленными пальцами он придерживает меня за талию. Правая рука сжимает поводья.

Мор наклоняется к моему уху.

– Дернешься, – угрожающе шепчет он, обдавая ухо жарким дыханием, – я снова заставлю тебя бежать следом.

Кто бы сомневался. Но сейчас я думаю только о том, как отвратительна и в то же время интимна его близость.

Мор цокает языком, и конь трогает с места.

Я еду с одним из Всадников Апокалипсиса.

Просто чума.

Буду смотреть на конец света из первого ряда.

Хотя все тело ноет и болит, ехать на лошади все равно удобнее, чем бежать за ней со связанными руками.

– Я действительно чуть не умерла тогда? – спрашиваю я, вспоминая, как Мор тащил меня, всю израненную, по дороге.

– Неужели обязательно болтать?

Он просто само очарование.

– А тебе обязательно распространять заразу?

Мор не отвечает, но я спиной чувствую, что он размышляет.

– Почему ты меня спас? – не успокаиваюсь я.

– Я не спасал тебя, смертная. Я сохранил тебе жизнь. Это разные вещи. А в живых я тебя оставил, чтобы заставить страдать. Кажется, я уже объяснил тебе это.

Я дотрагиваюсь до своей груди. Там, под слоями чужой одежды, бинты, которыми перевязаны мои раны.

– Тебе пришлось изрядно повозиться, чтобы сохранить мне жизнь.

– Верно, – откликается он после короткой паузы. – Зато наказывать тебя снова и снова мне бесконечно приятно. Это доставляет мне огромное удовольствие.

Язвительные слова, вот только…

Я не верю. Господи, я хочу верить, потому что не могу выразить, как я его ненавижу… Но я не верю его словам. Не до конца. Сама не знаю, почему.

Некоторое время мы едем молча, наши тела покачиваются в едином ритме в такт аллюру. Вскоре я начинаю опять.

– Где ты научился очищать и обрабатывать раны?

– Какая разница? – интересуется он.

Я оглядываюсь и встречаю ледяной синий взгляд. Его волосы развеваются по ветру, и несколько прядей падают на лицо.

Столько красоты пропадает зря.

Поймав на себе мой взгляд, Мор недовольно стискивает зубы и переводит взгляд на дорогу.

– Да никакой, пожалуй. Просто я тебе благодарна, – и я не вру. Я вдруг поняла, что еще не готова умереть, даже учитывая, что это, возможно, для меня лучший выход.

– Мне все равно, – роняет он сухо.

Кажется, я застала его в хорошем настроении.

Нет.

– А еще… – я буквально чувствую, как Мор мрачнеет, но все-таки договариваю, – я не заболела.

– Тонкое наблюдение, смертная.

– Мне просто повезло или ты можешь управлять этой заразой? – спрашиваю я напрямик.

– Когда ты родилась, у тебя не было поврежденных органов? – задает он встречный вопрос.

Я не вижу его лица и поэтому трудно понять, к чему он клонит.

– Не было… – отвечаю с некоторой опаской.

– Отлично, – продолжает он. – Так попытайся воспользоваться тем, который у тебя в черепе.

Черт. Обидная подколка.

– Наверное, ты можешь управлять болезнью.

Он не отвечает.

– И ты отвел ее от меня, – добавляю я.

– Ты упорно внушаешь себе, что у меня альтруистические мотивы. Не думай, что я ценю твою жизнь. Ты жива только для того, чтобы я смог отомстить.

Ну да, конечно.

Опускаю глаза на загорелую руку всадника, которая все еще лежит на моем животе.

– Куда мы едем?

Мор так тяжко вздыхает, словно страшно устал от этого мира.

– Я имею в виду, – храбро продолжаю я, – где твой конечный пункт назначения?

Именно этот вопрос сейчас волнует людей во всем мире. Далеко ли заберется Мор.

– У меня его нет, смертная, – говорит он. – Я буду ехать вперед до тех пор, пока моя задача не будет выполнена.

Пока мы все не умрем. Он ведь это имеет в виду.

Он собирается скакать на коне по всему свету, пока не перезаражает всех.

Я чувствую под ложечкой такую тяжесть, словно желудок наполнен камнями.

Мор крепче прижимает меня к себе.

– Хватит вопросов. Твоя болтовня меня утомляет.

На это мне нечего ему возразить, да и нет желания. После его последнего ответа я поняла, что больше не хочу с ним разговаривать.

Так мы и едем в тягостном, тревожном молчании, и все это время всадник только и делает, что распространяет чуму.

К тому времени, когда Мор решает остановиться на отдых, день успевает смениться ночью. Я с опаской смотрю на одноэтажный дом, а всадник легко соскакивает с коня.

Очень надеюсь, я действительно очень надеюсь, что те, кто здесь жил, успели унести ноги.

Мор протягивает мне руки. Просидев целый день почти в обнимку с ним, я почти не вздрагиваю от его прикосновения. Пока он помогает мне слезть с лошади, я рассматриваю его в упор. Странное это чувство – полная беззащитность перед тем, кто то причиняет тебе боль, то заботится и ухаживает за тобой. У меня связаны руки, и я вынуждена принимать помощь этого сатанинского отродья, ведь самостоятельно мне не спешиться. И я замечаю, что в каждой мелочи пытаюсь увидеть его доброту, его сострадание. Это нелепо, и я сама это понимаю, ведь не надо забывать, что Мор – то самое зло, из-за которого я оказалась в этой ситуации, но это не мешает мне упорно искать в нем проявления человечности.

На миг наши взгляды встречаются, и в его глазах, впервые за все время, я не вижу обычной горечи и гнева. Но стоило мне об этом подумать, как все это возвращается.

Когда он ставит меня на землю, у меня подгибаются ноги, и я едва не падаю.

– Иисус и святые угодники, – бормочу я себе под нос. Оказывается, я основательно стерла внутреннюю поверхность бедер, а мышцы болят.

Я поднимаю глаза к небу. Судя по всему, Большой Босс, сейчас я не самый твой любимый человек.

Всадник, словно забыв обо мне, шагает к дому. Через пару секунд я чувствую рывок: это натянулась веревка, которой я все еще связана.

– Пошевеливайся, смертная, – бросает Мор через плечо.

Как же я ненавижу этого урода.

Ковыляю за ним, с неодобрением наблюдаю, как он снова выбивает дверь ногой. Он вталкивает меня внутрь.

Чтобы глаза привыкли к полумраку, мне требуется время. В доме пахнет плесенью, словно он долго простоял запертым. Это, да еще облачка пара, которые вырываются у меня при дыхании, наводит на мысль, что тех, кто здесь жил, сейчас здесь нет.

Мор шагает ко мне и грубо хватает за руку.

– Ты знаешь правила, – говорит он, развязывая узлы. – Если попытаешься бежать, моему милосердию придет конец.

Мой взгляд притягивает колчан с дюжиной золотистых стрел, который выглядывает у него из-за плеча. Я все еще помню, как стрелы впивались мне в спину. Спина в ответ на воспоминание тут же начинает болезненно пульсировать.

– Далось же тебе это слово.

Милосердие.

Милосердие – это наколоть дров для пары стариков, у которых нет ни сил, ни денег. Милосердие – это когда тебя участливо обнимают и тепло улыбаются.

А та чертовщина, которая творится со мной и вокруг – это вовсе не милосердие.

Веревка падает, и я, не сводя глаз с Мора, растираю забинтованные запястья.

Бросив последний мрачный взгляд на всадника, я бреду к камину. Хозяева позаботились о поленьях, спичках и даже старых газетах для растопки. Я укладываю поленья, потом распихиваю растопку. Все это время я старательно игнорирую всадника, хоть и чувствую спиной его взгляд.

– Ну что, доволен? – почти кричу я.

Пауза.

– Чем, смертная?

– Как же, ты столько времени пялился на мою задницу! Налюбовался, наконец? – в моем голосе звучит нескрываемое презрение.

– Этот вопрос должен был меня оскорбить? – он искренне озадачен.

Ну, раз он требует ответа, тогда…

– Да.

Мор фыркает.

– Постараюсь не забыть об этом в следующий раз, когда ты захочешь поразить меня своими убийственными словами.

Я так и чувствую, как он радуется своему язвительному ответу.

Ладно, всадник, на этот раз твоя взяла…

Я оглядываюсь на него через плечо. Доспехи и корона светятся в темноте.

– Какой же ты придурок, – с чувством говорю я.

Он хмурится.

– Да, если что – это тоже было оскорбление, – добавляю я, после чего возвращаюсь к камину и сосредотачиваюсь на огне.

Пару минут Мора не слышно, так что мне даже становится интересно, чем он там занят. Надеюсь, умирает от унижения, хотя сильно в этом сомневаюсь.

Минуту-другую спустя всадник выходит из гостиной, звяканье доспехов слышится все глуше и глуше. Дверь закрывается, и я слышу звук льющейся воды.

Я бы тоже не отказалась принять ванну. От меня несет конским потом, а уж какими грязными стали бинты, и думать не хочется. Но чтобы принять ванну пришлось бы просить о помощи, самой мне не разбинтовать рук и не наложить свежих повязок. А у меня сейчас нет никакого желания унижаться перед Мором.

Так что я поджигаю бумагу, которую засунула между поленьями, сажусь и наблюдаю, как разгорается огонь. Впервые с того момента, как я вытянула сгоревшую спичку, меня не переполняет возбуждение, страх или боль. Я стараюсь не задумываться, почему так, и что это значит. Мне легче понять свое отношение к всаднику, когда он активно пытается причинить мне боль. А когда он просто тих и скучен, все не так просто.

Довольно долго мои мысли блуждают бесцельно. Может, вы ждали, что я употреблю время с толком, например, составлю план побега или придумаю способ вывести всадника из строя, но нет. В голове странная пустота.

На каминной полке расставлена коллекция изящных фарфоровых статуэток. Одно за другим я изучаю нарисованные лица. Какое специфическое хобби – собирать миниатюрные фигурки. Лишнее напоминание о том, как много в мире разных людей. И сейчас они бегут из родных городов, пытаясь спастись.

Я представляю самые отдаленные районы Канады, медвежьи углы, в каждый из которых съехались тысячи эвакуированных, ожидающих ухода всадника. Мы играем в смертельную игру, дьявольские салочки, а нас бьют, как надоедливых мух.

Я осматриваю себя. Старомодные джинсы, поношенную рубашку. Где-то там, среди тысяч беженцев, мои родители. Сердце начинает колотиться. Не знаю, почему я так упорно мысленно возвращаюсь к ним. Наверное, я чувствую себя виноватой. План состоял в том, что мы все переберемся в охотничий домик моего деда – жалкую хижину в десятках километров к северо-западу от Уистлера.

Но в глубине души я знала, что никогда туда не приеду.

– Поезжайте вперед, – убеждала я родителей. – Я должна помочь эвакуировать город.

Мне больно вспоминать об этом.

– Не геройствуй, – сказал папа. – Все разбегаются со своих постов.

– Я должна делать свою работу.

– Если ты будешь делать свою работу, то умрешь! – выкрикнул папа (он никогда не кричал).

– Этого никто не знает.

– Проклятье, Сара, я знаю! И ты тоже. Какой процент заболевших выживает?

Не было там никакого процента выживших. Люди либо избегали заражения Мессианской лихорадкой, либо становились ее жертвой. Я знала это, и папа знал, да всем в мире это было известно.

– Кто-то должен помочь всем этим семьям, – сказала я.

Тут папа перестал меня слушать. И это был едва ли не единственный раз, когда я видела его плачущим.

Он меня уже похоронил, подумала я тогда.

А теперь он наверняка считает меня мертвой.

Машинально коснувшись щеки, я чувствую, что она мокрая.

– Какой сюрприз. Я был готов к тому, что ты снова попытаешься сбежать.

От звука голоса Мора я инстинктивно съеживаюсь.

Я прочищаю горло и незаметно вытираю глаза.

Не доставлю ему удовольствия видеть, что я расстроена.

– Понимаю, что ты невысокого мнения о людях, – я поворачиваюсь к нему, – но это просто… Господи Иисусе!

На другом конце комнаты, с мокрыми после душа волосами, с которых еще капает вода, стоит Мор, и он абсолютно голый.

Глава 12

– О боже, – я заслоняю глаза ладонью, – надень что-нибудь! Совсем не обязательно так откровенно себя демонстрировать!

Он морщится.

– У вас, смертных, нелепейшие представления о пристойности.

При всех познаниях этого чувака, у него серьезные пробелы в образовании. Например, он понятия не имеет, чем можно ужасно смутить человека.

– Это не меняет того, что в мои планы на Апокалипсис не входило разглядывание твоей голой задницы.

Не то чтобы его тело было некрасивым или еще что-то в этом роде. Я хочу сказать, что при других обстоятельствах…

– Зачем ты говоришь мне все это, неужели так трудно понять, что я хочу заставить тебя страдать, – говорит он.

– Можешь просто надеть штаны?

Это все, чего я прошу.

Мор подходит ко мне, демонстрируя каждый дюйм своего тела, я не преувеличиваю: каждый дюйм. Я снова замечаю светящиеся янтарные татуировки, такие чуждые и такие красивые. Мой взгляд скользит по его широким плечам и сужающемуся к талии торсу; потом глаза невольно опускаются ниже, к прессу, а оттуда к…

Может, я просто сижу слишком близко к огню, но внезапно мне становится жарко и хочется чем-нибудь обмахнуться.

– Пожалуйста, – умоляю я.

– Когда я умолял тебя о пощаде, ты сжалилась надо мной?

Это, наконец, просто смешно.

– Нет, но…

– Нет, – соглашается Мор. – И поэтому я тоже не стану выполнять твоих просьб.

Он не улавливает, что выстрел в упор и созерцание впечатляющего образчика мужских достоинств – это абсолютно разные категории страдания. Нет, что я несу, даже не категории. Это как слова-омофоны: звучат одинаково, но означают совершенно разное.

– А ты действительно обеими руками за правосудие по принципу «око за око», – бормочу я.

Здесь явно верховодит суровый Бог Ветхого Завета.

– И ты серьезно собираешься заставить меня смотреть на тебя голого? – спрашиваю я.

– Куда смотреть, решаешь ты сама, – он подходит к огню.

Передать не могу, как мне трудно не смотреть туда.

Очень, очень трудно.

И я не зразу понимаю, что Мор крутится перед огнем не просто так, а чтобы обсохнуть. А это значит, что он будет торчать здесь еще некоторое время.

Пора сваливать.

Но, когда я уже готова выйти, всадник меня опережает. Он поворачивается и идет к двери, литые мускулы лоснятся при движении.

– Ложись на диван и снимай рубашку, – командует он, выходя из комнаты.

Я замираю, услышав такое.

Обнажился, а теперь хочет, чтобы и я разделась…

Что за хрень?

Честно говоря, я скорее озадачена, чем что-то еще. Я не замечала, чтобы от Мора исходили сексуальные флюиды, чтобы я его хоть немного интересовала – не считая того, что сейчас он с удовольствием болтается тут в чем мать родила. И ничто не помешает мне, если надо, схватить каминную кочергу. Я вышибу из этого красавчика дурь, пусть только сунется.

Я просто… ошарашена самой идеей.

Услышав приближающиеся шаги всадника, я замираю. Еще миг, и Мор входит в гостиную. Я немного расслабляюсь, обнаружив, что он снова одет – на нем прежняя черная одежда. Даже ботинки надел. Не хватает только его золотых регалий.

Всадник не слишком последователен – грозился ведь, что будет и дальше шокировать меня наготой.

В руке он держит что-то, какой-то маленький предмет.

Увидев меня – в наглухо застегнутой рубашке, с кочергой в руке, – Мор приостанавливается.

Потом вздыхает.

– Ладно.

В несколько шагов он пересекает комнату.

Я замахиваюсь и – точно, как в идиотских триллерах – терплю поражение. Мор легко отбирает у меня кочергу и, сдавив мне шею, тащит за собой. Он бросает меня лицом вниз на диван и прижимает коленом.

– Смертные… – бурчит он под нос.

Я задыхаюсь. Пытаюсь вырваться, но безрезультатно.

Через секунду слышится треск ткани, это Мор срывает с меня рубашку.

Когда он просовывает пальцы под повязку, я дергаюсь от боли, а он начинает распарывать бинты. Ткань рвется легко, как бумага.

Это неприятно. Не думаю, что Мор специально старается причинить мне боль, но каждое движение его пальцев жжет огнем.

Наконец это заканчивается. От холодного воздуха я покрываюсь гусиной кожей.

Выждав немного, всадник кладет мне на спину теплую руку. И тут же убирает.

– Садись, – командует он.

Что?

Прижимая к груди обрывки рубашки, я делаю, как он велит.

– Убери это, – в его голосе звучит досада.

Я прерывисто вздыхаю.

Не хочу подчиняться, потому что он, может, и спокойно относится к наготе, но я вот нет. Но сейчас… вспоминаю, как Мор безжалостно волок меня по дороге, как смотрели на меня его ледяные глаза, когда я отказывалась подчиняться.

Я имею дело не с человеком. Он, не задумываясь, снова причинит мне боль, если стану сопротивляться.

Да я и устала сопротивляться. Это просто… бесполезно перед такой непреодолимой силой.

Стягиваю остатки рубашки, старательно прикрывая обеими руками грудь.

Мор проводит пальцами по моей спине. Он касается кожи довольно мягко, но я все равно вздрагиваю.

– Прижми это к животу, – раздается его голос за спиной.

Смотрю вниз на то, что он протягивает. Мне нужно время, чтобы сообразить, что это бинт.

Бинты. Он хочет сделать мне перевязку.

У меня вырывается судорожный вздох, больше похожий на плач. Ладно, я и правда всхлипнула. А плач переходит в истерический смех, который никак не получается унять. И я уже хохочу, хотя по щекам струятся слезы, и я уже сама не уверена, смеюсь я или плачу, потому что…

Потому что.

Потому что, господи ты боже мой, я стреляла в человека, я подожгла его и даже сейчас меня жестоко мутит при мысли о том, что я способна сделать такое, хоть бы даже и с Всадником Апокалипсиса. Но на этом кошмар не закончился. Меня связал и заставил бежать следом все он же – бессмертное существо, которое, как я считала, я убила, то же существо, что убивает всех нас. А потом он волоком тащил меня, и у меня рука выскочила из сустава, а спину как будто изорвали в клочья – не говоря уж о ногах, – а еще я увидела человека, умиравшего чудовищно мучительной смертью. И я была готова к тому, что надо мной надругаются, что этот кошмар не закончится, ведь Мору, этому бессердечному психопату, мало того, что он уничтожает жизнь на своем пути. Ему нужно снова и снова наказывать меня в назидание другим.

Я больше не плачу – впрочем, я даже не уверена, что могу назвать это просто плачем. Это были настоящие рыдания, как будто мой разум пытался смыть все пережитое.

– Надеюсь, тебя это радует, – выговариваю я сквозь снова хлынувшие слезы.

– Разумеется, – безрадостно отзывается Мор. – Возьми.

Он передает мне бинт. Все еще не в силах успокоиться, беру его и начинаю обматывать вокруг талии, потом возвращаю назад. Мы повторяем эти движения снова и снова, пока все раны не оказываются под свежей чистой повязкой.

Я вытираю глаза, прокашливаюсь и пытаюсь взять себя в руки.

Глубоко дышу.

Все будет хорошо – или не будет, но это тоже хорошо.

Решив, что окончательно успокоилась и смогу говорить, я обращаюсь к Мору.

– Спасибо за все, что ты делаешь, но, если раны не промыть, в них может попасть инфекция, – а может и не попасть, но все равно это риск.

Думаю, я просто должна быть благодарна ему за эту крупицу доброты.

– Это необязательно, – отвечает всадник.

– В каком смысле необязательно? – переспрашиваю я, пытаясь понять, что он имеет в виду.

– Твои раны не загноятся.

Я сильнее разворачиваюсь, чтобы увидеть его лицо.

– Откуда ты знаешь?

Он молитвенно поднимает глаза к небу, будто пытаясь найти там, среди потолочных балок, не то Бога, не то терпение, которого ему со мной не хватает.

– Я контролирую инфекции во всех формах.

Серьезно? Он может не только сделать так, что я не заболею лихорадкой, но и защитить мои раны от воспаления, даже не промывая их?

– Зачем тогда менять повязки? – ворчу я, снова отворачиваясь.

– Такие обширные повреждения необходимо обрабатывать, чтобы они нормально заживали, – объясняет Мор. Он отрывает конец бинта и завязывает. – Давай руки.

Я протягиваю ему запястья. Меня странным образом завораживает вся эта ситуация – и сам Мор, если честно.

Мор склоняется над моими руками (золотистые локоны падают ему на глаза) и начинает разматывать грязную повязку. Сейчас всадник выглядит щемяще невинным – хотя странновато говорить так о мужчине, тем более об этом, с огромным числом убийств за плечами. Наверное, это из-за того, что в кои-то веки он проявил заботу, а я уловила в нем искорку (исчезающе малую) человечности.

Я мрачнею, уставившись на его склоненную голову.

– Зачем ты это делаешь?

– Чтобы страдать, нужно жить.

Не знаю, почему в этот раз я ждала другого ответа. Вообще-то мне все ясно. Я причиняю боль ему, он причиняет боль мне. Мы оба следуем определенному сценарию. Непонятен мне только этот момент. То, что он обо мне заботится, проявляет чуткость. Это меня тревожит, и ответ «я хочу заставить тебя страдать» спокойствия не добавляет.

Но, если есть другое объяснение, я предпочитаю его не знать.

Глава 13

Мытье грозит перерасти в проблему.

На следующий день я пытаюсь испепелить Мора взглядом. У меня за спиной ванна, у него – дверь. Мы оба в тесной ванной комнате в очередном доме, выбранном им для ночлега.

Как и предыдущий, этот дом, на мое счастье, пустует. И бонус: в доме есть электричество, а это означает горячую воду, что, в свою очередь, значит, что я имею шанс, наконец, смыть с себя всю грязь.

Одна беда: этот псих, похоже, решил, что я сбегу, несмотря на тот факт, что раньше он оставлял меня в ванной одну – черт, да он оставлял меня одну и в ванных, и в гостиных, и в кухнях! Он отлично знает, что сломал мою волю к победе. И я не могу понять, с чего ему теперь приспичило торчать здесь вместе со мной.

– Слушай, тебе все равно придется выйти, – обращаюсь я к человекообразному гиганту, стоящему передо мной.

Он складывает руки и обнимает свое золотое оружие. На языке всадников это значит: попробуй меня заставить.

– Ты, видимо, не знаешь, что люди не смотрят на других людей, когда те моются, – по крайней мере, я думаю, что не смотрят. Хотя не исключено, что существует такое сексуальное отклонение, темная изнанка жизни, которая мне неизвестна. Бывают вещи и более странные, и стоящий передо мной мужчина – живое тому доказательство.

– Если хочешь поводок подлиннее, придется доказать, что ты этого достойна, – говорит он надменно.

– Как насчет всех тех случаев, когда ты уже оставлял меня в ванной одну?

– Ты была слишком слаба, чтобы ослушаться.

– Вчера ночью не ослушалась.

Мор смотрит на меня и молчит.

Я всплескиваю руками.

– Я же буду голая и в воде, а значит, мокрая. Ты разве не знаешь, какой холод на улице?

Он не отвечает.

– На таком морозе у меня грудь отвалится, – все равно говорю я.

Никакой реакции. Даже не усмехнулся. Ну и тип. Могу поспорить, что чувства юмора у него просто нет.

– Пожалуйста, – начинаю я бессовестно клянчить.

– Пожалуйста? – эхом отзывается Мор, прислоняясь к двери. – Ты забыла нашу историю? Я молил, а ты отказала. Будешь ты принимать ванну, смертная, или нет, я все равно не выйду отсюда без тебя.

Я на самом деле близка к тому, чтобы отказаться от ванны. Поверьте, я не ханжа, но меня не радует перспектива обнажаться перед существом, которое пытается устроить конец света.

Однако в конечном итоге практичность побеждает. Я вся перемазана кровью и грязью, и неизвестно чем еще. Я представляю биологическую опасность.

Одарив Мора убийственным взглядом, я поворачиваю кран горячей воды и начинаю раздеваться.

У него нет проблем с обнаженкой, убеждаю я себя, стягивая джинсы. Мне вспоминается совершенно голый Мор. Он даже не знал, что должен смутиться.

Это меня немного ободряет, совсем чуть-чуть.

Попытавшись снять повязку, я понимаю, что у меня проблема. Мор так завязал бинт, что я не могу добраться до узелка. Я безуспешно пытаюсь избавиться от бинтов до тех пор, пока всадник не отклеивается от двери.

Оттолкнув мои руки, он разворачивает меня к себе спиной. Не успеваю я возразить, как тррррр, он разрывает и сдергивает бинты.

Закончив, он наклоняется к моему уху.

– Можешь не благодарить.

Я строю рожу стене, пока Мор снова занимает место в дверном проеме.

К тому времени, как ванна наполняется почти доверху, я успеваю освободиться от остальной одежды и повязок.

Мор окидывает меня тем же отрешенным взглядом, что и раньше. Он проявляет ко мне не больше интереса, чем, скажем, к торшеру.

Мне бы радоваться. Если бы вместо этого он принялся оценивать все несовершенства моей фигуры, я бы тут же умерла от стыда.

Но почему-то его безразличие меня задевает. То ли я хочу, чтобы его потрясло мое тело (фу!), то ли меня раздражает, что он вообще ничего не испытывает при виде голой женщины. Когда речь заходит о женском теле, у людей множество разных мнений (и невозможно заставить этих засранцев держать свои мысли при себе), и полное отсутствие реакции у Мора лишний раз напоминает мне, что он совсем другой.

Я сажусь в ванну. Вода, благодарение Богу, приятно горячая. Я блаженно вздыхаю и погружаюсь в нее.

Мор откладывает в сторону лук и колчан, ставит к ближайшей стене и прислоняется затылком к двери.

Он окидывает меня взглядом, не грубым и не злым, но любопытным и умеренно заинтересованным.

Интересно, правда ли все это для него так уж незнакомо и ново? Женщины, обнаженное тело, ванны, льющаяся вода – вся эта фигня. Он же не просто человек, который родился в этом мире и воспринимает такие штуки как вполне естественные.

Я глубже опускаюсь в воду, наслаждаясь теплом.

Давненько я не принимала ванну.

Большей частью это были обливания ледяной водой, да еще вечно приходилось торопиться, чтобы выжить. Сегодня я буду лежать здесь, пока подушечки пальцев не сморщатся, как черносливины.

– Откуда ты? – спрашиваю я лениво.

Мор щурится.

– Отовсюду.

Кто бы сомневался.

Вооружившись куском самодельного туалетного мыла и махровой тряпицей, я принимаюсь оттирать с себя грязь, начиная с пальцев ног. Я прохожусь по всему телу, пока кожа не становится чистой и не начинает гореть. Запекшаяся кровь и грязь отваливаются кусками. Ни шампуня, ни кондиционера нет – неудивительно, по нашим временам это роскошь, – поэтому я намыливаю голову мылом и тщательно скребу ногтями, потому что, если не промыть, волосы будут плохо лежать, когда высохнут.

Но лучше так, чем ходить с грязными.

Только вымыв как следует все остальное, я неохотно пытаюсь дотянуться до спины. От первого же прикосновения махровой ткани к коже я буквально лезу на стенку от боли. И это, к сожалению, даже не самое худшее. До большей части спины я вообще не могу дотянуться, как ни пытаюсь.

А я стараюсь изо всех сил.

Я слышу звяканье металла, куда это Мор собрался?

Тревожно оглядываюсь и вижу, как он опускается на колени рядом с ванной. Забрав у меня махровую мочалку, он придерживает меня рукой за плечо, отчего я сжимаюсь, ожидая неизвестно чего.

Мор смотрит мне в глаза.

– Я делаю это только потому, что мне больно смотреть на твои жалкие потуги поддержать чистоту.

Я открываю рот, но у меня нет шанса заговорить: он хватает меня за загривок.

– Наклонись.

Мне не нравится его обращение и не хочется подчиняться, но приходится. Нагибаюсь и обнимаю себя за колени.

Кончиками пальцев Мор отбрасывает в сторону мои мокрые волосы – от его прикосновения руки покрываются мурашками.

Просто здесь холодно, убеждаю я себя.

Сжав зубы, я терплю, пока Мор промывает раны, касаясь их на удивление осторожно. Хотя все равно больно.

– До чего же хрупки ты и тебе подобные, – шепчет он, снова проводя махровой салфеткой по моей израненной спине.

Можно подумать, что так он извиняется. На большее он явно не способен, так что и это уже неплохо. Я имею в виду, он хотя бы сознательно не пытался меня убить, как я пыталась убить его.

Только потому, что хочет заставить тебя страдать.

Закончив, Мор отдает мне салфетку и, вернувшись на прежнее место, садится и подпирает дверь спиной. Лук он кладет себе на колени – прямо тюремный охранник при оружии.

Вода уже грязная и быстро остывает, но я не тороплюсь вылезать из ванны. Спина горит и болит там, где ее потер Мор, а с нервами дело и того хуже.

Я не понимаю, что мне думать и чего от него ждать, и поэтому чувствую себя странно. Даже не знаю, как я к нему отношусь – странно хорошо или странно плохо – скорее, странно плохо.

Подтянув колени к груди, я упираюсь в них подбородком.

– Ты до сих пор не спросил, как меня зовут, – говорю я.

– Мне не нужно твое имя, – отвечает Мор, отбрасывая со лба прядь волос. – Смертная – вполне подходит.

– Нет, не подходит.

Он подозрительно щурится.

– Сара, – говорю я. – Меня зовут Сара.

Мор мрачнеет.

– Какая разница, как тебя зовут? Тебя это не меняет.

– Ну и ну, умеешь ты сделать комплимент девушке! Я прямо почувствовала себя особенной.

Он презрительно кривит рот.

– Ты не особенная. Как и все остальные. Все вы мерзкие и жестокие.

– Сказал тот, кто тысячами убивает людей.

– Я не испытываю от этого удовольствия, – парирует он.

– Я тоже, – при воспоминании о Море, истекающем кровью на дороге, горящем и все еще живом, меня до сих пор передергивает.

– Мне так не показалось, – возражает он.

Я заставляю себя усмехнуться.

– Значит, ты совсем не разбираешься в людях, а еще берешься их судить.

Мор опускает голову.

– Возможно, – соглашается он, – но мне и не нужно в них разбираться, ты не находишь?

Ему нужно просто их убивать.

Мы умолкаем. Всадник сосредоточенно проверяет лук на гибкость, а я сижу, чувствуя, как замерзаю в остывшей воде.

– А у тебя есть имя? – приходит мне в голову вопрос. – Другое, не Мор Завоеватель?

Он откладывает лук.

– Мне никто не дал имени.

Я решаю не углубляться и не уточнять, кто мог бы его дать?

– Почему же?

Мор внимательно смотрит мне в глаза.

– Я не нуждаюсь в имени, чтобы обрести цель. Смертные – вот кто требует, чтобы у каждой травинки на этой доброй зеленой Земле непременно было собственное имя.

Потому что, называя вещи, мы облагораживаем, очеловечиваем их. И тем самым принципиально признаем их существование. Но, учитывая, что миссия всадника – массовое уничтожение людей, меня не удивляет, что у него глобальные проблемы с очеловечиванием чего-либо.

Ему никто не дал имени. Какое-то время я пытаюсь это осмыслить.

Какую бы сильную неприязнь я ни питала к этому парню, сейчас мне его даже жалко. Как же так, у него нет имени.

Ты должна радоваться, Сара. А не то ты, не приведи господи, еще попыталась бы очеловечить его.

И что, это было бы так ужасно?

– Значит… ты не против, чтобы тебя называли Мором? – уточняю я.

– Это всего лишь имя, – он опускает голову.

Всего лишь имя. Презабавно, учитывая, что минуту назад он утверждал, что имени у него нет. Хотя, если вдуматься, то, возможно, я все неправильно понимаю. Мор Завоеватель – это имя, которое дали ему мы. Это имя не было написано у него на лбу в тот день, когда он появился. И сам он не представлялся, когда выкашивал под корень город за городом.

Я пристально смотрю на Мора. Даже глазам больно. Хорошо, что я никогда не доверяла смазливым мужикам. Потому что этот – самый красивый из всех, кого я видела. Кроме, разве что, троих его собратьев, но поскольку о них ни слуху ни духу… остается он, и он самый ужасный.

Мор поднимается, вешает на плечо сначала лук, потом колчан.

– Выходи, – командует он. Снимает с крючка полотенце и бросает мне. Я не успеваю его поймать, и оно падает в воду и успевает изрядно намокнуть.

– Я знаю, ты закончила мыться, – продолжает Мор, игнорируя мои негодующие взгляды. – И мне не терпится покинуть, наконец, это отхожее место.

– Это не отхожее место, – уточняю я, вставая и заворачиваясь в полотенце. – Это ванная комната.

Качая головой, он открывает дверь.

– Ванная комната, – он выговаривает эти слова с таким презрением, словно выплевывает. – Ирония этого термина меня забавляет.

– Ты о чем?

– Только вам, смертным, кажется, что это умно – располагать туалет рядом с резервуаром для мытья.

А я вижу в этом смысл. Ну да, сначала гадишь, потом моешься, как-то так. Что может не нравиться в таком расположении?

– А как бы ты их разместил? – я наклоняю голову, чтобы вытереть волосы.

Он открывает дверь.

– Не рядом.

О да, это очень помогло.

– Конечно, лучше нудить и поливать грязью, чем искать решение, – хмыкаю я.

Мор оглядывается на меня через плечо и выходит в коридор.

– Необязательно иметь решение, чтобы выявить проблему, когда с ней сталкиваешься.

– Может, твое решение в том, чтобы жечь сортиры повсюду. Верно? Они же зловонные, мерзкие. Надо от них избавиться!

Идущий передо мной Мор досадливо вздыхает.

– Только смертному могло прийти в голову такое нелепое решение.

– Я пародировала тебя!

– Кажется, пародия – вид насмешки? – оглянувшись на ходу, он косится на меня. – Насколько я заметил, именно ты только что сравнила себе подобных с отхожими местами.

Фу. Да уж, именно это я и сделала.

– Ты не уловил сути, – обороняюсь я.

– Я вообще ее не вижу в твоих словах.

Это никогда не закончится. Мы так и будем ходить кругами до скончания века.

– Ладно, забудь, – бормочу я в спину Мору, и отправляюсь на поиски одежды.

В спальне хозяев я нахожу женскую рубашку, брюки и все остальное, что еще нужно. По большей части все коротко и тесновато, но мне все же удается подыскать штаны, в которых я не похожа на жирную сардельку, и рубашку, прикрывающую все, что нужно.

Одевшись, я возвращаюсь в гостиную. При виде всадника у меня перехватывает дыхание. В окна льется свет вечернего солнца, и в этих лучах его волосы сияют, словно жидкое золото. У меня сжимается сердце точно так же, как когда я смотрела репродукции Сикстинской капеллы.

Его красота настолько ошеломляет, что действительно чувствуешь близость Бога.

Я забыла, что мы ссорились, что он страшный враг. В этот миг я чувствую щемящую боль в груди.

Близость к Богу…

К Богу, которому угодно, чтобы все мы умерли.

Глава 14

– Попробуй.

– Ни в коем случае.

– Да брось, попробуй, – настаиваю я.

– Я сказал нет.

Учитывая, как обычно проходят утра с тех пор, как я в плену у Мора, это начинается довольно хорошо. Солнце окрасило все вокруг нежно-розовым светом. Красота невероятная. Мне ни с того ни с сего великодушно развязали руки, и я сжимаю в них термос с собственной версией божественного нектара.

Локтем я подталкиваю Мора, сидящего позади меня.

– Ты же сам знаешь, что тебе интересно.

– Думаю, мне лучше, чем тебе, известно, что я знаю.

Разве можно все понимать так буквально!

Я протягиваю термос всаднику, нисколько не напуганная его решительными отказами. Поймите, я предлагаю не что-нибудь, а горячий шоколад. А еще мне очень хочется проверить, умеет ли этот парень пить и вообще глотать. Я еще ни разу не видела, чтобы он прикасался к еде или что-то пил.

Рука, которой Мор удерживает меня в седле, сжимает мне бедро.

– Если я попробую, ты заткнешься?

– Нет, но, на самом деле, ты же сам не хочешь, чтобы я молчала.

Аккомпанементом к моим словам звучит мерное цок-цок конских копыт. Втайне от Мора я дала его лошади имя Умница Джули. Правда, я почти уверена, что это жеребец (не проверяла, потому что, в отличие от некоторых, уважаю личное пространство и стараюсь в него не вторгаться), но это неважно.

Я вообще придумала целую историю. Умница Джули, благородный скакун, когда-то влачил жалкое существование в нищете и страхе, развлекая трюками уличных зевак ради пропитания: морковки и горсти зерна, пока Мор не спас его. Теперь они неразлучная пара. Тут и сказке конец.

Мор берет у меня термос, поднимает к лицу и придирчиво осматривает.

– Если это яд, смертная, я снова привяжу тебя к конскому хвосту и заставлю бежать.

Я фыркаю.

– Мор, если бы это была отрава, у меня были бы проблемы посерьезней асфальтовой болезни.

От яда в ящик скорее сыграла бы я, чем он.

Мор мрачно смотрит на меня, потом так же мрачно на термос.

– Не понимаю, чем я провоцирую эти приставания.

Да я же вижу, что тебе это нравится, могла бы я ответить, но молчу. Я и правда более чем уверена, что какая-то часть Мора – пусть самая крошечная – начинает испытывать удовольствие от моего общества, приставаний и так далее.

Ладно, это я хватила через край. Наверное, правильнее будет сказать терпеть. Мы оба терпим друг друга, хотя и ненавидим до печенок. Необычные отношения, но, поскольку его убить невозможно, а меня он убивать не собирается, мы вроде как скованы одной цепью.

Чуть не до дыр просверлив термос «нежным» взглядом, Мор подносит его к губам.

С ума сойти, он собирается это сделать! Он все-таки что-то выпьет!

Всадник колеблется, потом переворачивает термос, выливая содержимое.

Секунду я тупо смотрю на тонкую коричневую струйку, льющуюся на снег, а потом, опомнившись, перехожу к действиям.

– Ты что делаешь, варвар! – я отнимаю у него термос. – Мог бы просто отказаться.

– Я отказывался.

– Мог бы объяснить, что ты серьезно.

– Я объяснял.

Термос теплый. Внутри еще осталось довольно много горячего шоколада.

Хорошо.

Успокоившись, я снова принимаюсь за восхитительный напиток, а Мор кладет руку мне на талию.

– Почему ты не ешь и не пьешь? – спрашиваю я.

– Мне это не нужно, – кротко отвечает он.

– И что?

– И что? – переспрашивает Мор. Он озадаченно глядит на меня, может, пытается понять, серьезна ли я. – Я не понимаю. Почему я должен есть или пить, если не нуждаюсь в этом?

– Потому что это прикольно и вкусно – ну, о фруктовом кексе моей тети Милли говорить не будем. У этого дерьма вкус просто помоечный. Но, в общем и целом, еда – это вкусно. Как, например, горячий шоколад, который ты только что извел впустую.

– Скажи мне, – говорит Мор, – если я стану потакать себе, как смертные, чем я лучше их?

Да-а, тяжелый случай.

– А мы можем не превращать все на свете в пафосную битву добра и зла? Это же всего-навсего еда.

Он так долго молчит, что я уже не жду ответа, но потом все же заговаривает.

– Я обдумаю то, что ты сейчас сказала.

На этом мы оба надолго замолкаем.

Ненавижу тишину.

Поймите меня правильно, обычно мне вполне комфортно наедине с собой и своими мыслями. Всегда найдется, о чем подумать, ведь есть же литература и философия, история и политика. А когда приедаются эти возвышенные предметы, есть масса ерунды, которой можно забить голову: например, вовремя вспомнить, что пора платить налоги, или пораскинуть мозгами на предмет того, как бы устроить прием для всей семьи в моей игрушечной квартирке, или обдумать, на какие книги спустить у букиниста следующую зарплату.

Но сейчас мой разум – уже не тот надежный старый друг, каким был когда-то. Каждый раз, стоит наступить тишине, мысли устремляются к очередным жертвам Мора или к тому факту, что чем дольше мы едем, тем больше народу вокруг нас умирает. А хуже всего, когда я начинаю думать о создании, сидящем в седле за моей спиной. Я все еще его пленница, но чем дольше нахожусь рядом с ним, тем более сложными и смешанными становятся мои чувства.

Я прижимаю руку к шее его коня. «Я стоял, во мрак вперяясь, грезам странным предаваясь, так мечтать наш смертный разум никогда не мог дерзнуть…», – шепчу я себе под нос.

– О чем ты? – спрашивает Мор.

– Я цитирую. Это «Ворон», стихотворение Эдгара Аллана По.

Мор издает странный горловой звук.

– Я мог бы догадаться, что эта краткая вспышка красноречия – не твоя работа.

– Ты вообще не можешь рта раскрыть, чтобы не оскорбить меня? – вздыхаю я.

Могу поспорить, этот пакостник специально пытается испортить мне настроение.

– Разумеется, – я ясно слышу по голосу, что он самодовольно улыбается. – Тем более, что в тебе есть множество черт, вызывающих насмешку.

Не будь горячий шоколад для меня так ценен, я бы наплевала на последствия и запустила термосом Мору в свинячью голову.

Подозреваю, что всадник ждет, что я взовьюсь и отвечу ему колкостью – положа руку на сердце, я думаю, что наши словесные перепалки ему нравятся, – но сейчас он взял и загубил Эдгара По, так что я не собираюсь снова подставляться.

Молчание затягивается, и вдруг всадник тихо говорит:

– Мне понравилось стихотворение.

Я шумно выдыхаю.

Нет, красавчик, я не проглочу твою наживку. Хотя мне и самой этого хочется – ведь это же По.

Глажу Джули по гриве – белый конский волос под пальцами мягкий, как шелк.

– Расскажи мне о себе, – требует Мор.

Тон у него такой, что я тут же ощетиниваюсь. Высокомерный, как будто я должна ему прислуживать. Я уж молчу о том, что столько раз пытаясь с ним заговорить, каждый раз нарывалась на грубость.

– Нет.

Такой ответ заставляет его замолчать. Я кожей чувствую, как он пристально смотрит мне в затылок.

– Странное ты существо, – говорит Мор. – То настолько словоохотлива, что невозможно остановить, то отказываешься отвечать на вопросы.

Как же он старается поймать меня на удочку. Не знай я, что он собой представляет, сказала бы, что он вошел во вкус нашей болтовни.

Мор вздыхает.

– Смертная, ты возбудила во мне интерес – редкое достижение. Не расточай его.

– Не расточать? Это как? – Ну и типчик! – В смысле, отвечая отказом на твои вопросы? – Какая прелесть. – Знаешь, а у тебя тоже редкое достижение: то, как ты умеешь до меня докопаться.

Он вздыхает еще громче.

– Ты хочешь сказать, что ведьмовские выходки для тебя не типичны?

Этим вопросом он пробуждает во мне самые отвратительные наклонности.

– Тебе интересно узнать обо мне побольше? – почти кричу я. – Прекрасно. Мое имя не смертная, а Сара Берн. Мне двадцать один год. И неделю назад я оказалась в плену у одного невыносимого всадника. Об этом не хочешь поговорить?

Я так и рвусь в бой – хоть бы и кулачный – с Мором.

– Хм, – вот и все, что он отвечает.

Ни уничижительных замечаний, ни ехидных комментариев. Просто хм.

Убью придурка голыми руками.

– Чем ты занимаешься, чтобы скрасить жизнь? – спрашивает он.

Мне приходится оглянуться назад и убедиться, что я разговариваю с тем же человеком, который буквально несколько секунд назад изводил меня.

Сейчас вид у него вполне бесхитростный.

– Занималась, – огрызаюсь я, скорчив злую рожу. Сейчас-то я ничем не занимаюсь, разве что (с удовольствием) обременяю всадника, тормозя его продвижение. (Должно же хоть что-нибудь радовать.)

Отвернувшись и глядя вперед, я добавляю:

– Я была пожарным.

Его пальцы барабанят по моей талии.

– Тебе это нравилось?

Я повожу плечом.

– Просто работа. Меня она никак не характеризует.

Не то что некоторые мои товарищи по команде, те всю жизнь мечтали тушить пожары. Я перевожу дыхание и добавляю:

– Я всегда хотела поступить в университет и изучать английский.

Не знаю, с чего я вдруг с ним разоткровенничалась.

– Английский? – насмешливо переспрашивает Мор. – Но ты и так хорошо на нем говоришь. Немного странное желание.

– Я не о самом английском, не о разговорном языке, – уточняю я, сделав последний глоток горячего шоколада. Потом убираю термос в седельную сумку. – Английская литература, произведения, написанные на этом языке. Я хотела изучать Шекспира, лорда Байрона и (своего любимого) Эдгара По.

– По, – повторяет всадник. Не сомневаюсь, что он узнал слышанное недавно имя. – Почему же ты не изучала этих поэтов?

Сожаление – горький привкус в горле, и больше нет горячего шоколада, чтобы его заглушить.

– На землю пришли Четыре Всадника и испохабили весь мир.

Мы входим в город Сквамиш, опустевший и заброшенный, как я и надеялась.

Заглядываем на заправочную станцию, где насосы заржавели за долгие годы бездействия, зато склад магазина забит продуктами: ряды полок с консервами, орехами и сладостями.

Идем дальше. Недавно установленные газовые фонари все еще светят, хотя солнце уже несколько часов как встало. Фонарщик, видимо, эвакуировался, не успев их погасить.

Как и лавчонка на заправочной станции, другие магазины полны товаров, явный признак того, что владельцы бежали в спешке, не тратя времени на то, чтобы спрятать свое добро. В результате кое-где двери взломаны, там успели похозяйничать мародеры.

По коже бегут мурашки, несмотря на теплую одежду. Все это происходило недавно, может, только несколько часов назад, а вокруг ни одной живой души. Тревожно, когда идешь по опустевшему городу, в котором по праву должны были быть люди. Все здесь кажется… призрачным.

Что-то сейчас творится в Квебеке, Онтарио и остальных провинциях на востоке, после того, как по ним прошел Мор? Как выглядит сейчас Восточное побережье США?

Выйду я из этой переделки живой или нет, мир уже никогда не будет прежним.

Свернув с магистрали, Мор едет по городу, и я представления не имею, что он задумал. Для того чтобы устраиваться на ночлег в доме каких-то бедолаг, еще рановато. К тому же всадник впервые за все время отклонился от маршрута.

По-настоящему не по себе мне становится, когда мы подъезжаем к городской больнице.

– Что ты хочешь сделать? – спрашиваю я.

– Твоему немощному телу нужен комфорт.

Я смотрю на больницу с возрастающим ужасом. Комфорт, например, бинты.

Сегодня утром у нас закончились льняные тряпки.

– Бинты мне больше не нужны, – поспешно говорю я.

– Нужны, нужны, – откликается Мор уже мягче. – Ты и в самом деле думаешь, что мне нужно войти в больницу для того, чтобы там все умерли? Не будь наивной, Сара. Чтобы весь город погиб, мне достаточно пройтись по его улицам.

Я оглядываюсь на него. Его слова мне еще нужно переварить, а пока я в шоке от того, что он назвал меня по имени.

А Мор все не замолкает.

– Войду я в больницу или нет, не имеет никакого значения. Люди все равно будут погибать, а там особенно.

Ничего нового я вообще-то не услышала. Просто совсем не хочу видеть лица тех, что слишком слаб и немощен, чтобы бежать от гуляющей среди них смерти во плоти.

Есть шанс, что город принял меры, чтобы увезти пациентов. Такое возможно. Но также возможно, что самые слабые просто не смогли эвакуироваться.

Я хватаю всадника за руку, пораженная мыслью.

– Универсам, – говорю я радостно, словно изобрела лекарство от рака. – Бинты наверняка найдутся в супермаркете.

Мор пристально смотрит на свою руку, которую я держу.

– Ты видела такой магазин по пути сюда?

– Видела штуки три, не меньше.

В наше время на каждом углу имеется универсам или торговый центр, и каждый выживает благодаря тому, что имеет какое-нибудь преимущество на рынке.

Всадник косится на меня.

– И ты считаешь, что лучше зайти туда?

– Уверена.

– Что ж, решено, – говорит он твердо.

Получается… его действительно легко убедить?

Целое мгновение я почти верю в это. Но Умница Джули продолжает цокать вперед, больница все ближе.

– А как же магазин? – я оглядываюсь на Мора.

Он хмурится.

– Я хочу заставить тебя страдать.

Глава 15

Больницы – всегда те места, куда бросаются в первую очередь. Это единственное, что соответствует действительности в фильмах про заражение. Когда люди стали чувствовать, что заболели, они обращались в медицинские учреждения в надежде, что современная медицина сумеет с этим справиться. Нам, конечно, повезло больше, чем беднягам, которые подхватили Черную смерть. За прошедшие века мы изучили и победили многие болезни – и теперь, уж конечно, справимся с эпидемией.

Мы ошибались.

Мор спешивается, лук и колчан за спиной, и осматривает здание. С такого близкого расстояния я различаю испуганных людей, выглядывающих из окон. Среди них женщина с четками, губы шевелятся в молитве.

Бог тебя не спасет, хочется мне сказать ей. Он хочет, чтобы ты умерла.

Вернувшись, всадник обхватывает меня за талию.

– Иди, Сара, взгляни на лица обреченных.

– Ненавижу тебя, – шиплю я, пока он ссаживает меня на землю.

– О, ненависть. Очередное исключительно человеческое чувство.

Не думаю, что это чувство исключительно человеческое – всадник, как я вижу, и сам до краев переполнен ненавистью.

Он подходит к двустворчатой двери, прямо благородный рыцарь в доспехах. Может, впервые за свою гнусную жизнь он пытается нормально открыть дверь. Створки не поддаются.

И неудивительно, в экстренных ситуациях в больницах входы блокируются.

Всадник резко разворачивается, наши взгляды встречаются, и в его глазах вспыхивает вызов. Одним стремительным движением он снова поворачивается. И его кулак врезается в дверь, словно отбойный молоток.

Обе створки со скрипом подаются внутрь, хотя, к моему удивлению, не открываются и не слетают с петель. Я наблюдаю за всадником с бешено бьющимся сердцем. Настоящий фильм ужасов, где злодей проникает в дом, чтобы перебить детей. Только с той разницей, что это реальная жизнь. Кино неживое, а всадник – монстр из плоти и крови.

Он снова с нечеловеческой силой ударяет по двери, и она с металлическим скрежетом падает.

Под оглушительный вой больничных сирен Мор делает шаг в сторону и находит меня своим пугающим взглядом.

– Прошу.

В некотором смысле посещение больницы оказывается не тем кошмаром, которого я опасалась. Но в чем-то даже хуже. Лихорадка еще не успела начать действовать, слишком мало времени прошло, так что в коридорах и палатах мы встречаем только обычных пациентов и персонал. Но выражение ужаса на их лицах… Меня мутит, когда я их вспоминаю, отъезжая от больницы. Столь обожаемая всадником чертова марля плотно увязана и уложена в мешки, висящие по обе стороны седла Джули.

Мор заставил меня посмотреть на каждого из них. Все эти люди обречены на мучительную смерть. Я бы соврала, сказав, что он радовался, заставляя меня смотреть. Нет, он был так же траурно мрачен, как и я. Да только какая, мать вашу, разница? Он же все равно вынудил меня смотреть на этих людей, потому что знал, что мне больно.

– Надеюсь, ты удовлетворен, – бросаю я, когда больница остается далеко позади.

Он прижимает меня сильнее.

– Смертная, разве ты не понимаешь? Я никогда не бываю удовлетворен, поэтому и скачу все дальше.

На это я ничего не отвечаю. Скорбь имеет свойство проникать под кожу, в кости и устраиваться надолго. И меня, по большому счету, одолевает сейчас именно она. Не гнев и негодование на Мора – хотя я испытываю к нему нечто большее, чем легкое раздражение – а скорбь по этим перепуганным людям, которым через несколько дней предстоит умереть. Меня охватывает тоска.

Я молчу так долго, что это начинает обращать на себя внимание.

– Я и не говорил, что будет приятно, смертная. Если бы это оказалось приятным, ты бы умерла.

Мне кажется, или всадник пытается найти оправдания своим действиям? Но это означало бы, что он раскаивается и сожалеет о содеянном, а я точно знаю, что такого быть не может.

Я еду молча, уставившись прямо перед собой, взгляд падает на ржавую стиральную машину на обочине дороги.

– Что, неужели для меня не нашлось ни единого язвительного слова? – спрашивает Мор спустя полчаса, так и не дождавшись, что я заговорю. – Признаюсь, я почти разочарован.

Чего он от меня хочет? Разве мало ему, что каждая, каждая такая остановка убивает что-то внутри меня?

Я продолжаю молчать, даже когда Мор подъезжает к дому, на этот раз примостившемуся среди десятков других, лепящихся друг к другу. Внутри никого, но даже это не утешает, слишком уж я подавлена.

Мор соскакивает, он кажется ужасно раздраженным. Я покорно спешиваюсь следом, не дожидаясь его помощи. Он уже подходит к крыльцу, в тусклом свете поблескивают доспехи.

Занеся ногу, Мор пинает дверь. Он входит, не дожидаясь меня, но я уже знаю: если попытаюсь бежать, вмиг догонит. Наверное, он даже хочет, чтобы это произошло.

Едва я успеваю войти в пустой дом следом за Мором, он поворачивается ко мне.

– Почему ты не разговариваешь со мной?

А ведь недавно только и мечтал, чтобы я заткнулась. Но тогда всадник еще не знал, что ехать в одиночестве – не лучший вариант.

– Не хочу с тобой говорить, – отвечаю я коротко.

В два шага он оказывается рядом и хватает меня за подбородок.

– Если мне не изменяет память, – он постукивает пальцем в такт словам по моей щеке, – я взял тебя в плен не потому, что ты этого захотела.

Я кривлю губы в горькой усмешке, но возражать у меня не хватает духу.

Злой, как черт, Мор выпускает мой подбородок.

– Ладно. Дуйся, если угодно, смертная. Но это ничего не изменит. Им все равно предстоит умереть.

Зачем он снова и снова говорит об этом?

Я тру виски.

– Ты хотел, чтобы я страдала, и я страдаю. Так что ты победил, можешь радоваться, а меня оставь в покое, – наконец говорю я.

Взгляд Мора леденеет.

– Твои страдания еще не начались, смертная. Все может быть хуже. Намного хуже.

Не сомневаюсь, что он может такое организовать, но сейчас меня это реально не волнует.

Понурившись, я иду в дом. Единственное, чего я хочу – найти пустую комнату подальше от всадника, чтобы лечь, свернуться калачиком и постараться убедить себя, что не вижу их лиц каждый раз, как закрываю глаза.

Уже почти на пороге я приостанавливаюсь.

– При всей твоей справедливости, – говорю я через плечо, – ты просто бессердечный ублюдок.

Глава 16

Я уже привыкла к необходимости красть вещи у жертв Мора. Каждый раз, когда мы вламываемся в чье-нибудь жилище, я именно этим и занимаюсь. Сплю в их кроватях, ворую их еду и воду, одежду, а если они имели несчастье задержаться дома, то и их время. Мор может забрать их жизни, а я забираю все остальное.

И я начинаю относиться к этому спокойно – словно так и должно быть.

На следующее утро я выползаю в кухню, по пути обратив внимание на лыжные ботинки и висящие на стене допотопные лыжи. На улице льет дождь, струи с силой хлещут в окна, ветер едва не ломает деревья.

Я потираю замерзшие руки, радуясь, что Мор успел развести огонь. Хоть на улице и жуть что творится, здесь тепло и даже уютно.

Шум дождя почти не слышен за доносящимся из ванной плеском льющейся воды. Красавец-чудовище не может обойтись без своих чудовищных купаний.

Купаний в ледяной воде, отмечаю я мысленно, роясь в кухонных шкафах. Здесь нет электричества – а значит, и горячей воды.

В желудке урчит – со вчерашнего дня в нем не было и маковой росинки. Я открываю шкафы один за другим. В итоге нахожу пару банок маринованных огурцов, консервированную фасоль и заплесневелую луковицу.

Объедение.

На кухне есть холодильник, но вряд ли он работает, тока-то нет. Впрочем, никогда не знаешь, чего ждать от людей – некоторые переоборудовали холодильники в старые добрые ледники.

Я открываю дверцу и…

– Ого!

Самогон. Ряды и ряды самогона. Я недоверчиво разглядываю бутылки.

Из любопытства беру с полки одну, открутив крышку, нюхаю.

И морщу нос. Это не просто самогон, а паршивая сивуха.

– И ты еще хочешь, чтобы я по доброй воле согласился пить ваши напитки.

Взвизгнув от неожиданности, я подскакиваю и роняю бутылку. Всадник, стремительно, как молния, бросается вперед и ловит ее, спасая нас обоих от душа из этой перебродившей мочи.

– Осторожнее, Сара, – он выпрямляется и ставит бутылку на ближайшую полку.

Его голос такой выразительный, низкий, раскатистый, и мое имя звучит интимно и экзотично… Ненавижу себя за это, но мне нравится, как оно звучит в его исполнении.

С мокрых волос Мора капает вода, и я ловлю себя на том, что разглядываю сначала потемневшие пшеничные пряди, потом переключаю внимание на высокие скулы, где капельки ледяной воды словно нежно целуют кожу. Опускаю глаза и вижу его рот, красиво очерченные губы.

При виде этих губ начинают гореть щеки.

Не догадываясь о моих мыслях, Мор обходит меня, с интересом осматривает кухню. Стоя босыми ногами прямо в луже (натекла, когда растаял лед), он заглядывает в холодильник.

– Выбор не слишком велик, – комментирует он, передвигая бутыли. И тут я вижу…

– Бог ты мой! Пирог!!!

От него мало что осталось, и он постарше моего дедушки, а я нарушу как минимум три правила этикета, приложившись к нему до полудня – но мне по барабану! Вы что, это же пирог!

Так что я бесцеремонно отодвигаю стоящего на пути Мора и хватаю блюдо. При ближайшем рассмотрении выясняется, что пирог яблочный (мой любимый, так что ура), и осталась от него примерно четверть. Что ж, нормально, девушка вполне может позволить себе эту порцию без зазрения совести…

Всадник внимательно наблюдает, как я ставлю пирог на кухонный стол, оставив его без присмотра лишь на несколько секунд, чтобы поискать вилку.

Мор ходит за мной по пятам. Он первым выхватывает вилку из ящика и возвращается к столу.

– Что ты задумал? – спрашиваю я, когда он садится напротив меня с вилкой в руке.

Мор всматривается в мои губы, потом отвечает.

– Ты ведь хотела, чтобы я попробовал человеческую еду.

Я перевожу взгляд с пирога на его вилку.

– Ты серьезно?

Кажется, он решил сгладить таким способом вчерашнюю размолвку. От этой мысли вся моя радость улетучивается.

Ты была готова поделиться с ним горячим шоколадом, Сара.

Но яблочный пирог даст сто очков вперед даже горячему шоколаду.

Он только попробует, один кусочек.

Пирог ему все равно не понравится, он просто пытается прояснить ситуацию.

Не говоря ни слова, я толкаю пирог на его сторону стола.

Всадник замирает на мгновение, глядя на пирог, а затем осторожно отламывает кусочек вилкой.

Он подносит его к губам так, словно делал это тысячу раз, и после недолгого колебания кладет кусок в рот.

Я наблюдаю за ним, как зачарованная. Попробовал бы кто-нибудь другой лишить меня пирога, ему бы не поздоровилось. Но Мор впервые пробует человеческую еду, а что подвернулся именно яблочный пирог – это просто совпадение. Все это время лицо Мора остается совершенно бесстрастным.

Ему не нравится. Хвала Иисусу, ему не понравилось.

Опустив вилку, всадник смотрит на меня с убийственно серьезным лицом.

– Ты была права.

Правда? В чем? Я в недоумении морщу лоб.

– Если не нуждаешься в чем-то, это еще не значит, что ты не можешь получать от этого удовольствие.

С этими словами он отправляет в рот еще кусок пирога.

– Эй, что ты делаешь? – в моем голосе столько возмущения, что даже самой становится неловко.

– Ем.

– Значит… тебе нравится? – уточняю я.

– Ты хочешь торжественных извинений? – спрашивает Мор. – Хочешь, чтобы я признал, что был неправ?

Нет, спасибо большое, я просто хочу, чтобы ты перестал наслаждаться моим краденым пирогом.

– Ты, кажется, говорил, что еда – наклонная плоскость, по которой можно скатиться к человеческой испорченности? – при этом я пытаюсь подтянуть блюдо с пирогом ближе к себе и хватаю кусок.

Он немного выдохся, лично я люблю пироги горячими, но все равно это божественно, ничего не скажешь.

Всадник возвращает блюдо на свою сторону стола.

– Я размышлял об этом, – он отламывает еще кусок. И он просто… исчезает во рту этого монстра. – Пища сама по себе не является порочной.

Я дотягиваюсь до пирога.

– Но, возможно, порочно потакание слабостям.

Теперь, когда я убедилась, что он может есть, тревога почему-то уходит. Только верните мне мой пирог. Большего я не прошу.

– Возможно, – согласно кивает Мор. Это не мешает ему налегать на десерт, причем куски он заглатывает просто пугающе огромные.

Пирог исчезает на глазах, по большей части во рту сидящего напротив типа – типа, который вообще не нуждается в пище.

Положение – дерьмовей не придумаешь.

Когда мы заканчиваем, Мор откидывается на спинку стула, непринужденно положив ногу на ногу. Есть в этой ситуации какая-то чудовищная обыденность. Мужчина и женщина завтракают вдвоем. Нетрудно вообразить себе всадника без золотой короны, без доспехов и оружия. Нетрудно представить его обычным человеком.

И это очень, очень опасно.

– Я был неправ, – негромко говорит он, заглядывая мне в глаза.

– Насчет чего? – рассеянно интересуюсь я, подбирая с тарелки последние крошки.

Да, вот такая я жалкая.

– Потребления пищи.

Я смотрю в его синие глаза.

Он не отводит взгляда. Не понимаю, что ему от меня нужно.

Я дергаю плечом.

– Клево.

Мор переводит взгляд на мои губы.

– Иногда ты используешь очень странные слова.

И это говорит парень, обозвавший ванную отхожим местом.

Я отворачиваюсь по той единственной причине, что снова обращаю внимание на то, как красив Мор, когда у него хорошее настроение.

За окном, замечаю я, по-прежнему беснуется непогода. Ливень не утихает. Знаю по опыту, что в такой холод струи дождя обжигают, как лед.

– Пожалуйста, давай сегодня останемся здесь.

Эта просьба сама собой срывается с моего языка.

– Пожалуйста? – в его глазах вспыхивает огонь.

Черт.

Он же обожает это слово.

Он со скрипом отодвигает стул.

– Полагаю, смертная, ты только что определила, каким будет наш сегодняшний день.

Глава 17

Чтоб он провалился, этот холод, и всадник вместе с ним.

Зубы выстукивают непрерывную дробь, а Джули мерно цокает копытами ей в такт. Несмотря на все слои одежды и шерстяное одеяло, в которое я кутаюсь, дрожь не унимается.

Возможно, я единственная канадка, которая не переносит холода. Все остальные вокруг такие: Ой, солнышко, какая прелесть! Оно такое холодное, что может воду заморозить? Нормально, пойду гулять в футболке! Но я не похожа на этих морозоустойчивых гибридов человека и ледяной сосульки.

Подозреваю, что меня подменили в роддоме.

– С-сколько ещ-ще ех-хать? – с трудом выговариваю я, заикаясь из-за дрожи.

Долго я не выдержу, умру от переохлаждения. Какая ирония судьбы. Заложница Мора умирает не от лихорадки, а от природного явления.

Всадник смотрит на меня сверху вниз и крепче прижимает к своей несокрушимой металлической броне.

– Точно не знаю, – наконец удостаивает он меня ответом. – Ты можешь спросить повежливее и помочь мне решить.

Подразумевается, что если я снова скажу пожалуйста, то сама же и испорчу все дело.

– А можешь молчать, и мы будем скакать всю ночь напролет.

Я изворачиваюсь, чтобы заглянуть ему в лицо.

– Т-ты – с-самый н-надменный п-придурок, к-которого я встречала!

Снова повернувшись вперед, я туже натягиваю влажное одеяло.

Решено: как только все это закончится, переезжаю в Мексику. Могу поспорить, в Мексике еще никто не умирал от холода.

Тот, кто думал, что Мор отреагирует на мою вспышку, ошибся.

Мы продолжаем ехать, время томительно тянется. Минуем несколько поселков, таких маленьких, что можно не разглядеть. Ветер ненадолго стихает, но почти сразу же бросается на нас с удвоенной силой.

В какой-то момент дрожь тоже стихает, но не потому, что мне удалось согреться. Я понимаю, что это плохой признак. Пальцы онемели и не слушаются, а глаза слипаются.

Только когда шерстяное одеяло соскальзывает и падает на дорогу, Мор обращает на меня внимание.

– Я не стану возвращаться за ним, – говорит он.

Я покачиваюсь в седле с полуприкрытыми глазами.

Мне все равно. Не знаю, сказала я это вслух или подумала, замечаю только, что рука всадника – идеально удобное место, куда можно приклонить голову.

Я закрываю глаза, едва замечая, как насторожился Мор.

– Сара?

– М-м, – глаза слипаются.

– Сара.

Он разворачивает мою голову лицом к себе.

Сонно моргая, я приоткрываю глаза. Он внимательно смотрит на меня, задерживая взгляд на моих губах.

Вид у него встревоженный.

– Ты не в порядке.

Неужели?

Кажется, я слышу, как он ругается себе под нос, затем, цокнув языком, обхватывает меня крепче.

Джули пускается в галоп, из-под копыт мне на ноги летят ледяные брызги.

– Почему ты мне ничего не сказала? – рычит на меня Мор. А может, это не он, а ветер и дождь…

– Я д-должна страдать.

Он фыркает, и, клянусь, я ясно слышу его слова: «Но не так». И это кажется мне смешным, поскольку именно так я и должна страдать.

На ближайшем повороте всадник дергает поводья, и конь сворачивает на узкую грязную дорожку. Стоило красавчику принимать накануне ледяной душ.

– К-куда мы едем? – спрашиваю я. Язык стал толстым и еле ворочается во рту.

– Видимо, я снова недооценил, насколько ты хрупкое создание.

Очень точный ответ на мой вопрос.

Примерно через километр я вижу впереди обшарпанный желтый дом, знававший лучшие времена. Мор скачет к нему напрямик и не сбавляет темпа, пока мы не оказываемся почти у самого порога.

Спрыгнув с лошади, он подхватывает меня на руки. Три широких шага, и он у двери. Нога в ботинке привычно бьет в дверь, и та послушно отворяется.

В доме раздаются крики и визг.

Только не это, не надо больше людей.

– Прочь с дороги! – рычит всадник.

Мельком замечаю семейную пару средних лет и две любопытные детские мордашки за их спинами.

Нет.

Мор устраивает меня перед натопленной дровяной печью и прижимает к себе до тех пор, пока я не перестаю дрожать.

Вцепившись в его руку, я заставляю себя открыть глаза.

– Нам нельзя здесь оставаться, – еле слышно шепчу я.

– Мне нужны одеяла, – распоряжается всадник. А на меня даже не смотрит.

Веки сами закрываются.

Тело кажется тяжелым. Ужасно тяжелым.

– Пожалуйста, – я знаю, что это неправильное слово, но я ничего не могу поделать. А как еще вымолить чью-то жизнь?

– Т-ш-ш. Одеяла! И еще дров.

Рука гладит меня по волосам. Мне хочется посмотреть и понять, чья она, но веки словно свинцовые, я не в силах их поднять. Наконец-то мне хорошо, тепло, и обо мне заботятся, а больше сейчас ничего не нужно. Я начинаю расслабляться, голова снова устраивается в изгибе чужой руки.

Какое удивительно удобное место для сна.

Дети!

Я пытаюсь выпрямиться, заставляю себя подняться.

– Т-ш-ш, Сара. Я здесь, рядом.

Кто это?

Только не дети.

Только не дети!

Постепенно, мало-помалу я прихожу в себя. На мне целая гора одеял, а передо мной в печи весело потрескивает огонь. Я, не отрываясь, долго смотрю на него, словно в нем таятся ответы на все мои вопросы.

Малейшее движение дается с трудом, будто я выпила лошадиную дозу самогонки, потом решила пробежать марафон, да еще и попала под товарный поезд. Вчера был не лучший мой день.

Обессилев, я со стоном откидываюсь назад.

Стоило шевельнуться, как я почувствовала прикосновение воздуха к обнаженной коже.

Что за чертовщина?

Я голая?

Мой живот железной хваткой сжимает чья-то рука.

Стопминуточкучтозахрень.

Я чувствую, как у меня вскипают мозги.

Быть того не может.

Нетнетнетнетнетнетнетнет.

Неееееееет.

Оборачиваюсь назад – так и есть. Мор, собственной персоной, прижался ко мне, словно мы любовники. Насколько я понимаю, рубашки на нем нет.

Дыши глубже, Берн.

– Мы с тобой?.. – я даже не могу договорить этого.

– Ты сильно переохладилась.

Ах, ну да. Разумеется. Вполне логичный ход событий. Только бы не оказалось, что я трахалась с самым ненавистным созданием в мире. Потому что это уж настолько немыслимо, настолько за пределами добра и зла, что…

С чего мне такое в голову пришло?

Я подтягиваю одеяла, кутаюсь в них как можно плотнее, и сажусь, прикрыв все, что могу.

– Где мы?

Мор садится рядом со мной, и теперь это действительно выглядит так, как будто у нас с ним шуры-муры.

– В доме, – отвечает он.

Каков вопрос…

Издали слышны приглушенные голоса.

– Нет, вам туда нельзя.

– Но я есть хочу.

– Это правда всадник?

– Я хочу погладить его лошадку!

– А ну-ка марш в свои комнаты, оба!

По полу топочут маленькие ножки.

У меня екает сердце. Дети. Точно. Я тру глаза, мечтая, чтобы последних часов просто не было.

Дети. Под одной крышей с Мором.

– Не дай им умереть, – шепчу я.

– Все умирают, Сара.

Я закрываю глаза. Как же все болит. Тело, сердце, душа.

Они умрут.

Я поворачиваюсь к всаднику лицом, прижимая к груди одеяло. На нем рисунок – гоночные машинки. Это одеяло маленького мальчика, отданное, чтобы я согрелась. Иногда мелочи ранят сильнее всего.

– Если честно, – говорю я, – большей гнусности я от тебя не слышала.

Он щурится.

– Все люди смертны, – добавляет он, игнорируя мою реплику.

– Это не значит, что им обязательно умирать именно сегодня! – кричу я шепотом, стараясь понизить голос ради семьи.

– Сегодня они и не умрут. У них есть еще несколько дней.

Внезапно я понимаю, что мне тошно на него смотреть и находиться с ним рядом.

Он собирается убить детей. Детей.

Я знаю, что он уже убивал детей. Тысячами. Но сейчас все это слишком близко, слишком реально, и я не могу этого вынести.

Не говоря ни слова, Мор протягивает мне груду одежды – явно прошелся по хозяйским шкафам. И это, пожалуй, самое отвратительное.

Всадник так заботлив, он не забыл подобрать для меня одежду, но при этом позволяет своей проклятой заразе убивать детей.

Откинувшись назад, Мор наблюдает, как я одеваюсь, и взгляд, которым он скользит по моему телу, далеко не так равнодушен, как раньше.

Впрочем, скорее всего, мне это просто кажется.

Я нахожу в себе силы посмотреть ему в глаза.

– Измени свое решение.

– Нет.

Стиснув зубы, я пристально смотрю на него с осуждением. Но его этим не проймешь.

– Я здесь не для того, чтобы потакать твоим прихотям, – у него совершенно ровный, бесстрастный голос. – А для того, чтобы покончить с этим миром.

Глава 18

Лихорадка уносит человека за три дня. Иногда за четыре, если кому-то особенно не повезло.

Как этой семье.

Не пойму, то ли это зависит от свойств организма, то ли Мор как-то управляет течением болезни (либо наказывает меня за то, что постоянно вывожу его из себя, либо, наоборот, решил со мной помириться и позволил этим людям пожить подольше).

Прошло четыре долгих, мучительных дня болезни, прежде чем все члены семьи умерли. Мать, отец, сын и дочь. Всех четверых унесла эта тупая, бессмысленная зараза.

Четыре дня я оставалась в их доме по настоянию Мора, который заявил, что мне необходимо восстановить силы. Четыре дня, в течение которых сам всадник появлялся редко, а я ухаживала за семьей – вопреки их желанию. Они требовали, чтобы я ушла. По крайней мере, пока не ослабели настолько, что уже не могли заботиться о себе сами.

– Почему он это делает? – спросила меня женщина, Хелен, за день до смерти.

Я стояла на коленях у ее кровати.

– Я не знаю.

– Почему он спас тебя? – настаивала она.

– Я попыталась его убить, – объяснила я. – Он оставил меня в живых, чтобы наказать.

Она покачала головой.

– Вряд ли, – пробормотала она. – У него могут быть свои причины, но я сомневаюсь, что наказание – одна из них.

От этих слов я похолодела, и впервые за все время, подумав о своем положении, почувствовала неуверенность.

Зачем еще всаднику держать меня при себе, если не для наказания?

Я вспомнила пытки, которым он меня подвергал, и неуверенность улетучилась. Хелен просто не знает, через что Мор заставил меня пройти. Все дело в этом.

Первым умер отец. Это был рослый детина, здоровенный, как танк. Я была уверена, что он продержится дольше остальных. И вот, поди ж ты, в самом начале четвертых суток он в последний раз хрипло закашлялся и скончался на широкой кровати, которую делил с женой.

К этому времени у Хелен уже не осталось сил, чтобы переложить его. Я как-то умудрилась стянуть на пол его покрытое язвами тело, но вытащить его из комнаты Хелен мне не позволила.

– Дети не должны видеть его… таким, – слабо протестовала она.

Так что я дотащила его до ванной комнаты, а Хелен вынуждена была лежать в нескольких метрах от его остывающего, гниющего трупа. И, хотя ее собственная смерть уже была близка, она прожила достаточно долго, чтобы осознать весь ужас происходящего.

Следующим был сын. Перед тем, как он умер, я принесла его в родительскую спальню, чтобы Хелен могла обнять его.

Она последовала за ним через два часа.

Последней уходила Стейси, их маленькая дочурка. Она умирала в пижамке с единорогами, лежа под потолком с наклеенными звездочками, светящимися в темноте. В горячечном бреду она звала маму, плача, просила о помощи папу, когда вскрывающиеся нарывы причиняли ей невыносимые страдания.

Я все время держала ее за руку, гладила по волосам, делая вид, что я ее мама – эта ложь приносила ей хотя бы небольшое утешение. Наконец и она отправилась вслед за родными. Тихо и мирно, словно вышла из одной комнаты и вошла в другую. Ее грудь поднималась и опускалась все реже и тише, пока не замерла совсем.

Это было двадцать минут назад. Или, может быть, час. Время насмехается над нами, когда этого меньше всего ждешь.

Я сижу рядом со Стейси и держу ее за руку, хотя знаю, что она умерла. Я многое повидала, служа пожарным, и, казалось, стала толстокожей, но это… это что-то совсем другое.

Она была ребенком. И умерла последней, и никто, кроме бывшего пожарного, не провожал ее в мир иной.

У меня за спиной со скрипом отворяется дверь.

– Пора ехать, – говорит Мор.

Я вытираю мокрые от слез щеки. Перекладываю руку Стейси ей на грудь, встаю и иду к двери.

Я прохожу так близко от него, что чувствую тепло его тела.

– Разве так необходимо забирать детей? – хриплым шепотом спрашиваю я.

Опустив руку мне на плечо, Мор выводит меня из комнаты.

– Хочешь, чтобы они умирали медленно?

– Хочу, чтобы они не умирали.

– Что, по-твоему, произойдет с ними, смертная, когда умрут все их родные? Когда эти дети останутся совсем одни? Думаешь, они смогут охотиться? Добывать себе пропитание?

Все заготовленные возражения камнями застревают в глотке. Я стою и молча смотрю на него.

– Видишь, – говорит он, – ты и сама понимаешь, что я прав, как бы ты меня ни презирала.

– Почему тебе вообще нужно убивать? – спрашиваю я, когда он выводит меня в коридор.

– Почему тебе нужно было разрушать этот мир? – парирует всадник.

– Я его не разрушала.

– Разрушала. Как я не должен дотрагиваться до каждого человека, чтобы его убить, так и ты не обязательно должна была собственноручно поджигать этот мир, чтобы стать причиной, по которой он горит.

Я тру глаза. Каждый раз, разговаривая с всадником, я словно бьюсь головой о стену и, как ни стараюсь, ничего не могу добиться.

– Но почему все это должно быть таким кошмаром? – шепчу я. – Язвы, нарывы…

– Это чума. Она не должна приносить удовольствия.

Он выводит меня из дома. Там уже ждет Джули. Седельные мешки набиты добром, взятым из этого дома. Я чувствую себя осквернительницей могил, мародером, обирающим мертвецов. Знаю, знаю, им больше не нужны ни еда, ни теплые куртки – но все равно не могу отделаться от мысли, что все это неправильно.

Я безучастно забираюсь на коня, следом за мной в седло вскакивает Мор. И, как ни в чем не бывало, мы покидаем дом и бывших его обитателей.

Проехав всего с километр, всадник извлекает из седельного мешка завернутый в бумагу сэндвич и протягивает мне.

– Ты не позавтракала, – объясняет он.

Я сжимаю сверток в руке.

– Ты что… приготовил его для меня?

– Мне понравился вкус джема. Я подумал, что и тебе, может быть, он нравится.

Значит, так и есть, он приготовил для меня завтрак. Тот, кто сеет смерть, сделал для меня сэндвич с джемом, потому что заметил, что я не поела.

Я жмурюсь и протяжно вздыхаю. Почему все так запутано? Почему он не может сидеть в аккуратном ящичке с надписью «Зло» – и дело с концом? Эти короткие вспышки, когда он становится заботливым, даже нежным, постепенно меня ломают.

Открыв глаза, я разворачиваю обертку, а внутри – кто бы сомневался, два увесистых ломтя домашнего хлеба, сдобренных щедрой порцией джема. И все.

От меня не укрывается, что эта конструкция отдаленно напоминает пирог: два слоя хлеба и сладкая фруктовая начинка. Подношу ее ко рту и откусываю.

Недурно. И почему я решила, что это должно быть невкусно. Просто показалось почему-то, что сэндвич с вареньем – это неправильно. А может, думала, что после дня, который мне пришлось пережить, кусок в горло не полезет.

А он, наоборот, кажется сладким, как отпущение грехов. Я жую и представляю себе, как Мор в тесной кухоньке мажет для меня хлеб джемом, упираясь в неработающий холодильник с магнитным алфавитом и детскими рисунками. А я в это время смотрю из коридора на маленькую девочку, которая заканчивает свой последний рисунок.

Приторный сэндвич вдруг становится кислым. Я делаю несколько глубоких вдохов, прежде чем откусить еще раз.

– Мне не нравится смотреть, как они умирают, – говорит Мор у меня за спиной.

Я опускаю сэндвич.

Он почти не появлялся все четыре дня, пока я оставалась с семьей. Я была уверена, что у него на это были иные причины.

– Почему же тогда мы не уехали раньше? – этого можно было бы избежать, а он решил застрять в одном месте так надолго.

– Тебе требовался отдых, – слышу я в ответ.

Машинально трогаю бинт на запястье.

Он таскает меня с собой для того, чтобы наказать, сказала я Хелен.

Сомневаюсь, ответила она. У него могут быть свои причины, но вряд ли наказание – одна из них.

Я не делюсь с ним этими воспоминаниями.

– И все же ты их заражаешь, – говорю вместо этого.

– И все же я их заражаю, – соглашается он. – И буду это делать, пока не окончится мое время. Но я не люблю смотреть, как они умирают.

Остаток дня мы проводим в пути, оставив позади череду маленьких заброшенных поселков. Со временем я привыкла к седлу и больше не натираю им бедра, а там, где постепенно заживают раны от стрел, спина чешется.

Погода тоже решила дать мне передышку, и в чистом небе светит холодное зимнее солнце. Холод все равно собачий, но хоть не льет. Уже хорошо.

Слева от дороги тянется живая изгородь, а справа открывается живописный вид на залив Хау. Пестреют многочисленные острова, а за ними вдалеке – берег. При виде такой красоты можно было бы задохнуться от восторга, если бы не множество ржавых машин, рядами громоздящихся между нами и чудесным пейзажем.

Кладбище мертвых автомобилей раскинулось по обе стороны шоссе. Видимо, этот городок так и не дождался, пока правительство изыщет средства на ликвидацию свалки и очистку территории. Явление всадников лишило нас не только электроэнергии. Многие тысячи автомобилистов были захвачены врасплох, в машинах посреди дороги.

Стоит только прикрыть глаза, и я до сих пор вижу ужасные картины: машины теряли управление, сталкивались и разбивались вдребезги, а внутри были беспомощные водители и пассажиры. Когда Мор явился снова, мы старались не упоминать эту первую волну, но тогда смерть унесла очень много людей – они гибли в автокатастрофах, падали с неба в самолетах, умирали от отказа систем жизнеобеспечения, много было и совсем неожиданных и странных ситуаций, которые и предугадать невозможно.

Для меня ржавые машины вокруг – скорбное напоминание о том дне, когда мир изменился. Мор не удостаивает их взглядом. Что он, что Джули – оба смотрят только на горизонт.

Мы едем весь день, не останавливаясь даже, чтобы перекусить. Подозреваю, что Мор это предвидел: ведь он сделал мне не один, а целых три бутерброда с джемом, да еще и прихватил стеклянную банку артишоков и жестянку с анчоусами. Я не обязана его предупреждать, что если открою банку с рыбой, то он вряд ли сможет находиться со мной рядом.

С другой стороны, можно уговорить его попробовать рыбу… тогда и увидим, действительно ли он умеет наслаждаться человеческой едой.

Только к вечеру, когда из голубого небо становится темно-синим, мы сворачиваем с шоссе. Мор, не останавливаясь, минует несколько домов, в одних темно, в других тускло мерцают масляные лампы. Наконец, мы направляемся по подъездной дорожке к дому каких-то несчастных.

Сетчатая створка двери с пронзительным скрипом мотается на ветру. Присмотревшись (я первым делом обращаю на это внимание), вижу, что окна заколочены. Ясно, что обитатели, кем бы они ни были, съехали давным-давно. Такие дома теперь не редкость. Может, колодец на участке иссяк или насос перестал работать, или дом оказался оторванным от цивилизации, когда не стало машин. Жильцов дома могли приютить у себя родственники… А может, все давно умерли, а на дом в глуши не нашлось покупателей. Истории таких домов могут быть разными, но все они ведут к одному – запустению и забвению.

Я слышала, есть целые города-призраки, где когда-то жили люди, но больше не живут. Лас-Вегас, Дубай…

Мысль об этих некогда процветавших городах, со множеством удивительных достопримечательностей, пришедших в упадок и запорошенных пылью, заставляет меня поежиться.

– Здесь Смерть себе воздвигла трон, здесь город, призрачный, как сон, стоит в уединеньи странном… – звучат в ушах слова Эдгара По.

Я снова обращаю внимание на дом перед нами. Не люблю смотреть, как они умирают, сказал Мор. Что-то мне подсказывает, что, возможно, именно поэтому он и выбрал это заброшенное место.

Всадник занимается Джули, а я вхожу в дом. Внутри я первым делом начинаю хлопать в темноте по стенам, пока не нащупываю выключатель. А найдя, сразу нажимаю, в вечной надежде, что в этом доме есть электричество.

На одно ослепительное мгновение прихожая освещается ярким светом. Затем раздается громкий хлопок, и свет гаснет так же внезапно, как и появился.

– Хреново.

Хотя, пожалуй, следует благодарить судьбу, что все обошлось, и мы легко отделались.

За последние несколько лет мне пришлось потушить намного больше пожаров от коротких замыканий, чем горящих лесов. Вечно эти земные блага барахлят и выходят из строя.

Сзади подходит Мор, на ходу снимая тяжелые латы. Он бросает лук и колчан на ближайший столик, туда же одна за другой отправляются части доспехов. Последней он снимает корону и проводит рукой по волосам.

Очень человеческие движения. Интересно, осознает ли он это?

– Что со светом? – интересуется он.

– Не работает, – подойдя к другому выключателю, я несколько раз щелкаю им. Ничего не происходит. – Нет, определенно нет.

Я брожу по гостиной в поисках свечей, ламп, фитилей, спичек – чего угодно, что может осветить это место после захода солнца.

Мор снова выходит на улицу, оставив меня в одиночестве.

Через несколько минут он возвращается с охапкой каких-то вещей. Пройдя мимо меня, он со своими трофеями скрывается, как я думаю, в кухне.

Чиркает спичка, и через мгновение Мор зажигает фонарь – наверное, прихватил его в одном из домов, где мы останавливались.

Фонарь он отдает мне, а сам идет по темному коридору. Я смотрю ему вслед, слушаю, как он открывает и закрывает одну дверь за другой. Приглушенный звук гаражных ворот, поднимаемых вручную, равномерный стук копыт по цементу – Мор привел Джули под кров.

Я поднимаю фонарь повыше и оправляюсь осматривать дом. Половина мебели укутана грязными простынями, а то, что не закрыли, покрыто толстым слоем пыли.

Подхожу к камину. На полке остались фотографии в рамках. Беру одну, стираю пальцем пыль. Это портрет молодой женщины лет двадцати с небольшим, волосы обесцвечены и тщательно уложены.

Выбираю наугад другое фото, стряхиваю пыль и вижу группу детей с прищуренными от солнца глазами. Все они в пляжной одежде и с надувными манжетами на руках.

Возвращаю снимок на место, и мне становится не по себе. Жизнь здесь замерла, внезапно остановилась. И, в конечном счете, не так уж важно, что унесло этих людей – смерть или поспешное бегство.

В недалеком будущем так будут выглядеть целые города.

И не только Вегас и Дубай. Так будет в любом месте, которое посетит Мор. И в этом зловещем будущем кто-то вроде меня будет ходить из дома в дом, старательно обходя разложившиеся трупы, оставленные непогребенными.

Представив себе это, я вздрагиваю.

Дверь в гараж открывается, хлопает, и я слышу тяжелые шаги возвращающегося в гостиную Мора. Вскоре он появляется с несколькими сухими поленьями. Сначала он находит меня глазами, потом подходит к камину и начинает складывать дрова.

Час спустя в камине полыхает огонь, в гостиной мерцает с полдюжины свечей, из шкафа извлечен матрас и несколько траченных молью одеял. Все это положено в гостиной, так что я могу спать в тепле.

Я сижу на матрасе, обхватив колени, и, уставившись на огонь, потягиваю кипяток из старой глиняной кружки (колодец пока еще в порядке). Рядом на матрасе сидит Мор, вытянув скрещенные ноги.

– Зачем ты им помогаешь? – спрашивает он.

Он смотрит на меня, в его глазах пляшут языки огня. Даже освещенный огнем он похож на ангела.

Сатана тоже был ангелом.

– Кому помогаю? – спрашиваю я.

– Той семье. И раньше, мужчине.

Он это серьезно?

Я всматриваюсь в его черты. Сердце неохотно набирает обороты. Меня бесит, что мое собственное тело ведет себя, как идиот, не способный отличить злобных негодяев от жгучих сексуальных красавцев.

– Как я могла не помочь им? – отвечаю я вопросом.

– Ты знала, что они все равно умрут.

Какие холодные, прагматичные рассуждения. Как будто важна лишь цель и не имеет никакого значения, какими средствами она будет достигнута.

– И что это меняет? – я снова смотрю на огонь. – Если я могу хоть немного облегчить их страдания, я это делаю.

Чувствую на себе его взгляд, жарче огня.

– Ты же делаешь это не только чтобы облегчить их боль? – говорит Мор. – Но еще и затем, чтобы заглушить свою собственную.

Какой догадливый всадник.

Я сжимаю губы, хмурюсь, думаю.

– Да, ты прав, – киваю я. – Страдания – для живых, и ты заставил меня страдать.

Заставляя смотреть на этих детей, умирающих, тонущих в собственных выделениях, вынуждая слушать их крики…

– И знал бы ты, как я тебя за это ненавижу.

– Что ж, я и не ожидал другого отношения от смертной, которая сожгла меня заживо.

Я резко разворачиваюсь в его сторону, меня трясет от ярости.

– Ах, так все дело, значит, в твоих мучениях? Ты стираешь с лица земли целые города, и вдруг кто-то обидел тебя самого. А знаешь что? Я охотилась на тебя, выслеживала, как долбаного зверя, потому что ты это заслужил. И я буду делать это снова и снова, и снова.

Правда ли это? Где-то внутри меня шевелится предательское сомнение.

Решительно отогнав неуверенность, я продолжаю:

– Ты убиваешь нас всех, жестоко, и нас же за это ненавидишь.

Мор ничего не отвечает на эту вспышку, просто сидит и молча меня рассматривает.

– Часть жизни, – говорю я, – состоит в том, чтобы чувствовать боль, бессмысленную боль.

Я могла бы рассказать ему тысячу историй о том, как несправедлив этот мир. Но зачем? Его же не волнуют наши проблемы.

– Я тот, кто я есть, – твердо говорит он. Он кажется почти… сломленным. – На меня возложена миссия, и я должен ее выполнить.

– Кто поручил тебе миссию? Бог? Дьявол? – я машу руками. – Или пасхальный кролик? Я думала, ты – Мор Завоеватель, а не долбаный мальчик на побегушках!

– Осторожнее, смертная, – предупреждает он, в его голосе звучит угроза.

– Осторожнее? Если мои слова тебя так оскорбили, заставь меня замолчать.

Я зашла слишком далеко. И понимаю это, едва успев открыть рот.

От такой наглости Мор молча поднимает брови. Секунду спустя он отрывает кусок пыльной простыни, которой накрыт соседний диван. Поднявшись, он крутит тряпку в руках. Выглядит это зловеще.

Он приседает передо мной на корточки, глядя мне прямо в глаза. А потом запихивает пыльную тряпку мне в рот.

Никогда в жизни никто еще не пытался заткнуть мне рот.

В первый момент я теряюсь, но затем шок проходит, и я, уронив кружку с водой, бросаюсь на Мора, как бык на корриде. Но это не помогает: он завязывает концы тряпки на моем затылке. Мне мало что удается – успеваю только съездить ему по физиономии, после чего он хватает меня за плечо и опрокидывает лицом в матрас. Он удерживает меня, давя коленом на спину.

Я безумно бьюсь, сопротивляюсь, пытаюсь стряхнуть его, но Мор крепче, чем обычная женщина из плоти и крови, так что мои усилия ни к чему не приводят.

Позади я опять слышу треск рвущейся ткани, Мор хватает меня за руки и полосой материи связывает запястья.

Я кричу в импровизированный кляп.

– Ыыыыыы гааааад! – рычу я.

Он крепко затягивает повязку на руках. Закончив, он сажает меня на диван и сам садится напротив на корточки.

Это он зря.

Я поднимаю ногу и наношу удар красавчику в лицо.

Он успевает откинуть голову назад и поймать меня за щиколотку.

– Ты хочешь, чтобы я связал и ноги?

– Эээааавиииуууу!!!!

Он держит мою ступню с таким терпеливым видом, будто я ребенок, ни с того ни с сего впавший в истерику.

Я дергаюсь, пытаясь высвободить ногу, но вынуждена сдаться. Этот парень зря не угрожает, а мне не улыбается быть связанной по рукам и ногам.

Как только я перестаю вырываться, Мор отпускает мою ногу и потирает щеку там, куда пришелся удар.

– А ты сильно бьешь, совсем неплохо для человека.

– Аааиии еееяяя, уууааа.

– Я не понимаю, почему ты так сердишься, ведь ты сама предложила заставить тебя замолчать.

Я снова начинаю визжать.

– Успокойся, маленькая смертная. Возможно, тогда я тебя освобожу.

Маленькая?

Мор отходит к камину и замолкает, глядя на пламя.

Я сижу неподалеку, вне себя от гнева, прерывисто дыша сквозь душный обрывок.

В следующий раз, когда подвернется возможность, лягну его прямо в поганые яйца.

Так проходит сколько-то времени. Мы сидим вроде бы рядом, но между нами бездонная пропасть.

Наконец Мор поворачивается ко мне.

– Ты согласна вести себя прилично?

– Ииии аааа ууу!

– Нет? Гм, пожалуй, нужно дать тебе побольше времени.

Гордость – одинокий солдат, несущий вахту, когда всем остальным нет дела. Я-то считала, что тренировки в пожарной части давно выжгли из меня горячность, а вот и нет. Откуда что берется.

Мало-помалу я остываю. Злиться на Всадника Апокалипсиса за то, что он несет людям смерть – все равно, что злиться на лед за то, что холодный.

Я ложусь на бок, не обращая внимания на боль в связанных руках.

Мор подходит молча, освобождает меня от пут – сначала убирает кляп, а затем, видя, что я не начинаю тут же осыпать его проклятиями, освобождает и руки.

Он возвращается к камину. Я тоже смотрю на огонь из-за его плеча, потом отворачиваюсь, ложусь на матрас и укрываюсь потрепанным одеялом.

Еще совсем рано, но для меня день окончен. Хватит с меня Мора с его зловещей миссией. Хватит скорби и гнева, и прочих эмоций, от которых на душе такая тяжесть, словно камень.

Я чувствую на себе взгляд Мора так же явно, как если бы он положил руку мне на спину, но не подаю вида. Закрываю глаза и уговариваю себя заснуть.

И отключаюсь через несколько минут. Я даже не подозревала, как сильно устала.

Глава 19

«ВАНКУВЕР 18 КМ».

Я смотрю на этот дорожный указатель с нарастающим ужасом.

До сих пор я наблюдала, как всадник проезжает по поселкам и маленьким городкам. Но Ванкувер – это совершенно другое дело, особая статья.

Там сотни тысяч жителей. Наверняка все они уже получили уведомления об эвакуации. И город наверняка почти полностью опустел…

Мы едем по шоссе, и с каждым часом я нервничаю все больше и больше.

Дикая местность сменяется фешенебельными кварталами. Дома по обе стороны дороги частично скрыты за высокими деревьями и кустами, но заросли не настолько густы, чтобы скрыть воду залива по правую руку от нас.

Вокруг не видно ни души.

Чем ближе к городу, тем скромнее дома, и тем теснее они стоят. Здесь, в ближнем пригороде, я замечаю первые признаки жизни. Неподалеку от нас по дороге проносится велосипедист, где-то вдалеке слышны голоса.

Цоканье копыт Джули по асфальту начинает казаться оглушительным. Оно слишком остро напоминает мне то мгновение, когда Мор повернул по шоссе туда, где я поджидала его в засаде.

Так что звук ружейного выстрела не должен был застать меня врасплох.

Но застает. От неожиданности я едва не вываливаюсь из седла.

Всадник крепче обхватывает меня.

– Держись.

Он цокает языком, и Джули мгновенно переходит на галоп.

Мы скачем по шоссе на головокружительной скорости. За первым выстрелом следует второй, потом еще несколько. Горстка обреченных пытается вершить расправу.

Ни одна из пуль, однако, в цель не попадает. Даже когда звуки стрельбы стихают, оставшись позади, Мор продолжает гнать.

На шоссе развилка, на две магистрали, девяносто девятую и первую. Всадник направляется на запад, оставаясь на девяносто девятой. Не знаю, обдумал ли он это или выбор случаен, но это хорошее решение.

Мы мчимся по шоссе, пересекаем мост и оказываемся в парке Стенли. Здесь городская застройка прерывается полосой густого леса. Но я все равно напряженно жду новой атаки. В городе с таким количеством жителей их должно быть немало.

Нас обступает парк, ветви деревьев образуют зеленый полог. По другую сторону лесопарка – впереди и правее нас – кварталы многоэтажек. Стекло и сталь сверкают под полуденным солнцем. В просветах между домами мне удается мельком увидеть океан.

Вот и все, что я успеваю заметить до того, как опять начинается стрельба.

Резко дернув Джули за поводья, Мор направляет коня прочь от шоссе, в переулок, ведущий к воде. По обе стороны от нас, словно часовые, высятся небоскребы.

Из-за стука копыт я почти ничего не слышу, кроме выстрелов. А они все ближе. Маневр с отступлением не помог.

Как и я, другие люди – причем их, судя по выстрелам, много – решили пожертвовать собой, чтобы уничтожить всадника. Интересно, верят ли они (как я в свое время), что Всадник Апокалипсиса может умереть?

Мимо со свистом пролетает пуля. Если так пойдет дальше, меня они точно подстрелят.

Я вижу стрелков. Одни стоят в дверях домов, другие целятся из окон. Третьи, не скрываясь, бегут к нам с ружьями наперевес.

Серьезно подготовленная атака.

Без предупреждения Мор сталкивает меня с коня. Я так потрясена, что не успеваю сгруппироваться и даже вскрикнуть, так молча и лечу вниз.

От сильного удара об асфальт у меня темнеет в глазах. Старые раны протестуют против такого обращения, и меня пронзает острая боль.

А впереди снова стреляют.

Несколько человек мчатся по улице, пытаясь на ходу целиться во всадника.

Мор, не теряя времени, стремительно вскидывает лук. Теперь, когда его руки свободны, он посылает в нападающих стрелу за стрелой.

Я вижу, как человек летит вниз из окна третьего этажа. Еще один, тот, что прятался за деревом, оседает на землю.

Отдалившись от меня, всадник убирает противников, иногда поворачиваясь в седле, чтобы выстрелить за спину.

Некоторое время, приходя в себя, я завороженно смотрю на него.

Ты боец пожарной команды, Берн. Встань и делай, что должна.

Я заставляю себя подняться и ощупываю ноги.

Насколько я могу судить, ничего не сломано, хотя синяк на бедре, на которое я приземлилась, мне обеспечен.

Я начинаю двигаться, едва ковыляю, бежать не могу, а потом уже и не пытаюсь. По пути внимательно осматриваю улицу в поисках раненых.

Я подхожу к ближайшему пострадавшему, жилистому мужчине с редкими седыми волосами.

– Сэр, вы?.. – голос срывается, когда я вижу открытую кровавую рану на его шее. И подстрелил его вовсе не всадник. Одна из пуль, не задев Мора, нашла другую жертву.

Он пытается заговорить, открывает и закрывает рот, зрачки расширены от шока.

Вместо слов выходят лишь красные пузыри, которые скапливаются вокруг раны.

Ему уже ничем не помочь.

Беру его за руку, отбросив в сторону пистолет, который ему больше не нужен.

– Все будет хорошо, – успокаивающе говорю я. Мы оба знаем, что это ложь. – Я здесь, с вами. Я вас не брошу.

Его рука крепче сжимает мою, а губы продолжают шевелиться. Я наклоняюсь, чтобы его услышать, но слышу лишь влажное клокотание из горла.

Я все равно киваю, уверенно, как бы соглашаясь с тем, что он говорит. Его губы шевелятся все медленнее, пока не смыкаются. Ему больше нечего сказать.

Он все еще сжимает мою руку, но его взгляд поднимается вверх, и рука обвисает.

Черт бы побрал смерть. Эту жуткую, отвратительную штуку, которой никому не избежать.

Выпустив его руку, я встаю и ищу глазами следующего.

Вижу, как женщина пытается подняться на ноги, в груди у нее золотая стрела всадника. Я подбегаю к ней, не обращая внимания на боль в бедре.

Забыв о времени, перехожу от человека к человеку, оказывая посильную помощь. Возможностей у меня не так много, но ко мне подключается один из стрелков, оказавшийся фельдшером. Поначалу он один присоединяется ко мне, но наши общие усилия, в свою очередь, привлекают внимание врача.

Чем дальше мы идем, тем больше людей, которые раньше прятались по домам, выходят из своих убежищ, готовые протянуть руку помощи. При виде их у меня перехватывает горло.

Вот что упускает Мор в своем стремлении уничтожить нас. Он не знает, что в людях бок о бок с самыми худшими чертами соседствуют прекрасные.

Мы работаем вместе, хмурые и угрюмые. Никто не говорит этого вслух, но я буквально слышу их мысли.

Я заразился?

Уже слишком поздно?

Сколько мне еще осталось?

Когда я почувствую себя плохо?

Наше молчание прерывают пронзительные вопли.

Я поднимаю голову от раненого, рядом с которым опустилась на колени, от доктора рядом со мной.

Мор скачет в нашу сторону на белом коне, доспехи и лицо залито кровью.

Что он делает?

Он держит свой лук с зазубренной стрелой, готовый убить любого, кто осмелится восстать против него.

При виде его я цепенею. Я почти поверила, что наша эпопея закончилась.

Размечталась. Мор Завоеватель явился забрать свой пирог и съесть его.

– Что за черт? – бормочет рядом со мной фельдшер. – Он вернулся?

Я встаю, привлекая к себе взгляды.

Желваки играют на скулах Мора, глаза обшаривают улицу. Когда всадник видит меня, выражение его лица не меняется, но клянусь, он расслабляется.

Зачем я ему так уж нужна?

Он устремляется вперед, конь скачет все быстрее, стремительно приближаясь ко мне.

Бежать, мелькает безумная мысль – но какой прок от этого сейчас, когда Мор уже совсем близко. Так что вместо этого я выхожу на середину улицы, подальше от того места, где собрались люди.

– Что ты делаешь? – кричит мне доктор.

Не обращая на него внимания, я не отвожу глаз от всадника. Мор, в свою очередь, полностью игнорирует противников. Да и что они для него сейчас – выстрелы, сколько бы их ни было, уже отзвучали, теперь все тихо.

Сердце тревожно замирает от наступившей тишины. Всадник без труда поразил столько людей. Разве может кто-то противостоять его мощи? Он слишком могуществен, остановить его невозможно. Поравнявшись со мной, Мор на всем скаку съезжает в седле на сторону. Я не понимаю, что он задумал, пока не вижу, что он тянет ко мне руку.

И тогда я, хоть и понимаю, что далеко не уйду, бросаюсь прочь. Не знаю, что заставляет меня бежать. То ли неумолимая иноходь коня, то ли зловещий блеск в глазах всадника. Или, может быть, то, что и всадник, и скакун под ним залиты кровью врагов.

Выжимая из больных ног все, на что они способны, я бегу по улице назад к шоссе. Все громче и громче цокот копыт, всадник неумолимо приближается. Я что есть сил машу руками, заставляя ноги двигаться быстрее.

Далеко убежать я не успеваю. Чувствую, как рука Мора хватает меня сзади. Рывком, от которого мои почти излеченные раны протестующе вопят, он поднимает меня с земли и плавно сажает в седло лицом к себе.

– Будь осторожна, Сара, – командует он, не сбавляя скорости.

Мы движемся так быстро, что повернуться просто невозможно. Приходится двумя руками обнять Мора за талию, чтобы не упасть. Направив Джули в сторону океана, Мор одной рукой обнимает и крепко прижимает меня к себе жестом собственника.

Мы снова проносимся мимо небоскребов, и по дороге я вижу еще нескольких подбитых стрелков, лежащих в лужах собственной крови, с телами, пронзенными стрелами. Среди них я замечаю того, которому золотая стрела попала прямо в глаз. Я отворачиваюсь и больше не смотрю. Все это ужасно, жестоко и грустно.

Мор никого не пощадил. Как, в общем-то, не пощадил и меня. И хотя он может считать, что уготовил мне худшую участь, чем им, но все-таки мне повезло: я жива, сижу в седле рядом со всадником, а не выясняю, что там, по другую сторону смерти.

Дома и асфальт заканчиваются, уступая место песку, и передо мной открывается то, что до этого было видно лишь фрагментами. Я вижу воду, а дальше – остров Ванкувер.

Песок заглушает звук шагов Джули, из-под копыт на меня летят песчинки. Много лет я не бывала у моря, но и сейчас мне не дают шанса полюбоваться им.

Сухой песок сменяется влажным, но конь не останавливается.

– Что ты делаешь? – кричу я Мору, не в силах оторвать взгляд от воды.

Мор не отвечает, лишь крепче притискивает меня к себе.

От ужаса я не могу дышать: пляж заканчивается, и мы на полном скаку ухаем в воду.

Погодите, это не совсем так…

Я опускаю взгляд.

– Бог ты мой, – шепчу я, глядя на водную рябь. – Боже мой!

Конь не бредет по колено в воде, он во весь опор скачет по ее поверхности.

Вода плещется вокруг копыт, словно Джули бежит по мелкой лужице.

Копыта Джули с плеском ударяют о поверхность воды, как будто это и вправду всего лишь лужа, на меня и всадника попадает только несколько мелких капель морской пены.

Мы скачем по воде.

Я зажмуриваюсь и снова открываю глаза.

Все еще движемся по поверхности.

Сама не знаю, почему меня это так удивляет. Мор может распространять чуму, просто передвигаясь по городу, его невозможно убить. Одной непостижимой силой больше, одной меньше…

Как только мы оказываемся достаточно далеко от берега, конь переходит на более спокойный аллюр. Только теперь у меня получается – довольно неуклюже – перекинуть ногу через седло и повернуться лицом вперед. (При этом я едва не падаю.)

Земля окружает нас со всех сторон, а мы едем по воде. Холодные, как лед, капли обдают мне ноги.

Мор склоняется ко мне, его золотые латы давят на меня с такой силой, что я не могу выпрямиться.

Черт, какой он тяжелый.

– Может, отодвинешься немного? – говорю я.

Врезать бы ему локтем под дых.

Он игнорирует мою просьбу.

Как обычно.

Проходит несколько минут, и я замечаю, что он навалился на меня еще сильнее. Под весом его тела я уже совсем согнулась и не сразу, но все же осознаю, что здесь что-то не так.

– Мор?

Нет ответа.

– Мор? – повторяю я более настойчиво.

Тишина.

Черт побери, как же тревожно.

Пытаюсь снова повернуться к нему и замечаю, что по руке, сжимающей поводья, стекает кровь.

С ним что-то не в порядке. Очень сильно не в порядке.

Извернувшись, я всматриваюсь в Мора. Глаза закрыты, лицо бледное, корона сидит набекрень. Из-за этой короны он – как ни странно – выглядит более разбитным и одновременно более невинным.

Я дотягиваюсь до его шеи, пытаюсь нащупать пульс, но ничего не выходит, мы же трясемся на лошади.

– Мор, ты слышишь меня? – я пытаюсь хоть немного приподнять его, чтобы добиться ответа.

Его голова безвольно запрокидывается назад, так что кажется, будто он смотрит в небо, и я в последний момент едва успеваю поймать соскользнувшую корону.

Безвольно, как кукла, Мор покачивается в седле, потом снова наклоняется вперед и утыкается лицом мне в шею. Мне приходится обхватить его, чтобы не дать сползти.

Что будет с Мором, если он упадет? Останется плавать на поверхности воды или пойдет ко дну? А с Джули что будет, если всадник свалится? А со мной?

Мне не очень хочется это узнать.

И я неуклюже удерживаю его двумя руками, кое-как направляя коня к острову.

Конечно, стоит нам настолько приблизиться к суше, чтобы я начала различать детали, я вижу улицы и дома – и их очень много.

Дело дрянь.

Я дергаю за поводья, изменяя направление движения, при этом все время пытаясь придержать Мора, который то ли без сознания, то ли мертв. Временно мертв, но это мало что меняет.

Почему же я раньше не заметила? Я же слышала выстрелы, а когда он вернулся за мной, видела, что он весь в крови. Теперь, приглядевшись, я вижу, что он весь изрешечен пулями, и кровь хлещет из дюжины ран не только на него, но и на меня.

Бог ты мой, он истекал кровью прямо на меня, а я ничего не почувствовала. Меня убаюкал ровный ход скакуна и отвлекло то, что мы скакали по воде.

Наконец, Джули направляется к другому, не столь плотно заселенному участку берега. К этому времени мои руки дрожат от напряжения – удерживать Мора в седле непросто.

Только убедившись, что конь уверенно идет по твердой суше, я позволяю себе расслабиться. Тело всадника съезжает на сторону, и мы оба мягко валимся на песок, переплетаясь руками и ногами.

От удара Мор слабо стонет.

Жив.

Я облегченно выдыхаю, словно сбросив тяжкий груз. Не знаю, чего еще я ожидала от бессмертного создания.

И совсем не понимаю, почему вообще в этой ситуации я чувствую облегчение.

С трудом, но я все же вылезаю из-под Мора, удобнее укладываю его на песке, стаскиваю и отбрасываю в сторону лук и колчан. Всаднику досталось даже больше, чем я думала: вся одежда под латами пропитана кровью. Кровь сочится из-под доспехов и капает на песок. А сами доспехи…

Многие пули прошили металл насквозь, и золотой нагрудник стал похож на кусок швейцарского сыра.

Я по одной открепляю и стаскиваю с Мора отдельные части доспехов, морщась, когда кровь с них капает на песок. Перевожу взгляд на лицо всадника. Его кожа, обычно загорелая, стала болезненно-бледной.

Провожу пальцами по его щеке и чувствую холод.

Грудь поднимается и опускается, но дышит он часто и поверхностно. Ладно, хорошо хотя бы, что дышит.

С каких это пор тебя радует, что он дышит?

Бережно, насколько могу, я отлепляю и снимаю с Мора набухшую от крови одежду. Руки, ноги, грудь – все в пулевых ранениях. Только лицо осталось нетронутым. Вот почему я не сразу заметила. Была зачарована его красотой и напряженностью – напряженностью, которую он сосредоточил на мне – и не заметила.

Медлю, глядя, как на песке кровь растекается вокруг его головы.

Осмелюсь ли?

Не вдаваясь в размышления, я приподнимаю его голову и ощупываю затылок. Пальцы натыкаются на что-то мягкое, и я с трудом подавляю рвотный позыв. От моего прикосновения всадник страдальчески стонет. Ему явно больно.

Конечно, больно, идиотка, ты же тычешь пальцем в рану на голове.

– Извини, – шепчу я, не совсем понимая, почему я это говорю.

Я решаю осмотреться. Джули пасется поблизости. Бедная лошадка тоже, как и всадник, усеяна пулевыми ранениями.

И при этом лошадь перенесла по воде двух седоков.

Судорожно вздохнув, я осматриваюсь. По обе стороны от меня тянется берег, густо поросший деревьями. Вдалеке слева стоит одинокий дом.

Там можно будет остановиться, если потребуется.

Я поднимаю голову Мора и кладу себе на колени. Не знаю, почему я это делаю, почему снимаю с него корону и глажу спутанные волосы. Даже слипшиеся от крови и морской воды светлые пряди непозволительно мягки и нежны на ощупь.

Большим пальцем я провожу по одной из его до отвращения правильных бровей. Сейчас, когда он вот такой – беспомощный и искалеченный, – мое дурацкое сердце обливается кровью от жалости.

Это только потому, что он красавчик, а я такая дура.

Провожу пальцами по его лбу.

– Мне жаль, что с тобой сделали такое, – признаюсь я. Но точно так же мне жаль, что он сделал такое с ними. Типичная «уловка двадцать два».

Я продолжаю гладить его по волосам, дожидаясь, когда он начнет исцеляться.

А ведь сейчас ты можешь сбежать. Очень удобный момент – исчезнуть, пока он не пришел в себя. И больше никакой кабалы у всадника.

Мои ноги скрещены на песке, на них лежит его голова.

Я торможу продвижение Мора, размышляю я. Даю людям больше времени для бегства. Весь мир захвачен безнадежной игрой в кошки-мышки, и я сознаю, что, в конце концов, всадник обойдет его целиком и убьет всех, но я замедляю его продвижение. Это что-нибудь да значит, верно?

К тому времени, как тени становятся длинными, из тела Мора вылетает первая пуля. Она словно вывинчивается из его ноги и падает на песок.

Спустя еще несколько минут всадник со стоном шевелится.

– Я здесь, – шепчу я, продолжая гладить его по волосам. – Я с тобой.

Мор замирает.

– …Сара? – он с усилием разлепляет глаза. С трудом фокусируя взгляд, он смотрит на меня. – Привет.

Подняв руку, он окровавленными пальцами касается моей щеки.

– Ты не сбежала.

В ответ я усмехаюсь, но смешок выходит таким неуверенным, что я собой недовольна.

– А надо было, – добавляю я.

– Пожалуй, – соглашается он.

Он роняет руку и снова закрывает глаза.

– Мор? Мор! – но он уже снова отключился.

Глава 20

После того, как еще две пули вылетают из его тела, как пробки из бутылок, я решаю, что нам пора двигаться. Солнце уже двадцать минут назад скрылось за горизонтом, и моя задница онемела от холода.

Я опасливо смотрю в сторону пляжного домика, но различаю лишь темный силуэт. Отсутствие света, возможно, хороший знак, ведь еще предстоит каким-то образом туда добраться.

Кряхтя, я выбираюсь из-под Мора, поднимаю пробитый золотой нагрудник и кое-как прилаживаю на себя. Даже не глядя в зеркало могу сказать, что выгляжу нелепо. Я тону в этой громадной жестянке и кажусь малышкой. А ведь на самом деле я довольно крупная – просто дело в том, что всадник чудовищно огромный.

Остатки его лат и оружие я решаю оставить здесь же, на песке. Пусть заберет их сам, когда поправится.

Нахлобучив на голову корону всадника (вы только полюбуйтесь на эту чертову королеву), я просовываю руки ему под мышки.

Собираясь с духом, делаю несколько глубоких вдохов.

– Потерпи, наверное, будет больно, – предупреждаю я его – хотя он вряд ли это слышит.

Маленькими шажками я начинаю двигаться к дому, таща его по песку. Мор стонет и слабо сопротивляется.

– Если хочешь идти сам – ради Бога, – говорю я. – Но если не можешь, перестань дергаться, а то уроню.

Он не перестает, но мне и без его сопротивления чертовски трудно. Кажется, проходит вечность, пока мы добираемся до домика на берегу. Умница Джули, верный боевой конь, покорно плетется сзади.

Подойдя к дому, я кладу Мора на землю и отправляюсь на разведку. Света внутри нет, а крыльцо усыпано сосновыми иголками. Кому бы ни принадлежал этот дом, хозяева не бывали здесь уже давно.

Возможно, это чей-то летний домик.

Я иду к застекленной двери. Четыре квадратных стекла позволяют заглянуть внутрь. Кажется, там уютно.

Жаль, но когда мы покинем домик, все в нем будет напоминать место массовой резни.

Я нажимаю на ручку – ну а что, никогда не знаешь наверняка. В моих краях люди редко запирают двери. Но эта не подается.

Смотрю на стекла.

Что же, пойдем трудным путем.

Сняв куртку, я обматываю ее вокруг кулака. Хоть бы стекло оказалось обычным, не закаленным. Иначе моя светлая идея пойдет псу под хвост.

Прицельным ударом я бью в стекло.

– Скотина! – трясу рукой. Даже несмотря на куртку в качестве буфера, кулак пульсирует от удара. С ненавистью смотрю на стекло, на котором ни трещинки.

Ну и дрянь эти ваши закаленные стекла.

А больно-то как, просто ужасно.

Слышу за спиной тяжелое дыхание и неровные шаги.

– Посторонись, Сара.

Я вздрагиваю и, вытаращив глаза, смотрю на подошедшего всадника. Сама не знаю, что чувствую – шок или облегчение, когда понимаю, что он очнулся и держится на ногах. Я отхожу в сторону, а Мор ковыляет к двери, всей тяжестью наваливаясь на стену и оставляя на досках кровавые метки.

Протянув руку, он хватается за дверную ручку. Неуловимым движением крушит замок, и дверь распахивается.

Бесит, как легко он его сломал – как нечего делать.

Я помогаю Мору войти внутрь и, позволив ему всем немалым весом навалиться на меня, дотаскиваю до клетчатого дивана. Следом за нами, цокая копытами, входит и Джули.

Уложив всадника на диван, я стаскиваю с себя нагрудник и корону, и они, звякнув, падают на пол. Тем временем я замечаю, что глаза Мора снова закрыты, а по дыханию понимаю, что он опять без сознания.

Подцепляя пальцами мокрую ткань его рубашки, я рву ее в клочья и старательно отдираю от кожи. Весь торс Мора даже сейчас – сплошное месиво кровоподтеков и пулевых отверстий. Пули не пощадили и светящихся надписей, опоясывающих его тело. Нахожу глазами и другие следы пуль. Они изрешетили его плечи, грудь, шею, руки, ноги, а одна прошла прямо над ключицей. Я трогаю пальцем кожу под ней.

От касания Мор распахивает глаза и смотрит на меня.

– Что ты делаешь? – спрашивает он. На лице смесь непонимания и сомнения.

Ну как его не разыграть?

– Я за тобой ухаживаю.

Стоп. Я ухаживаю за всадником и помогаю ему поправиться. Помогаю ему, хотя совсем недавно сама нажимала на спусковой крючок. Мне трудно в это поверить.

Изумление на его лице, должно быть, как в зеркале отражает мое собственное.

Мор ловит мою руку и смотрит на меня сияющими глазами.

– Со мной все хорошо, Сара.

Он не хочет, чтобы я ему помогала. Вот уж не ожидала.

– Нет, не хорошо. В тебя засадили столько пуль, что хватило бы вооружить небольшую армию.

Он пытается сесть.

– Я переживал и худшее.

Да, знаю. Я при этом присутствовала. Быть сожженным заживо – первое место в номинации «Самая поганая ситуация года».

Я отхожу от него к Джули и, щелкнув выключателем (ура, свет есть), начинаю рыться в седельных сумках. Пока я неспешно этим занимаюсь, из конского бока выпадает пуля и, глухо звякнув, падает на пол. Бедная лошадка.

В конце концов, рука нащупывает горлышко бутылки. Это «Ред Лейбл», я прихватила его на одной из наших стоянок. Немного больше времени уходит на то, чтобы найти бинт. Со всем этим я возвращаюсь к дивану, на котором лежит всадник.

Мор смотрит на то, что я принесла.

– Это твое, – последнее слово он выделяет так, будто не хочет иметь с моим барахлом ничего общего.

Не удивлюсь, если Мор боится моего внимания и помощи, даже больше, чем я – его.

– Мне захотелось с тобой поделиться, – разматывая бинт, я подхожу к нему.

Он пытается привстать, но я не позволяю зайти слишком далеко. Хватаю за плечо и принудительно укладываю на диван.

– Я сам исцелюсь, – настаивает он, хмуро переводя глаза с бинта на бутылку виски, которую я поставила на журнальный столик.

– Да, конечно, сам, – соглашаюсь я и приношу с кухни стул.

Сажусь и откручиваю крышечку с бутылки, пристально рассматривая раны всадника.

– Я против, – говорит Мор, но больше не пытается уклониться. Хотя, на самом деле, не знай я точно, что это невозможно, сказала бы, что в его глазах появилось любопытство.

Никто никогда о нем не заботился.

– А я твоего согласия и не спрашивала, – я смачиваю бинт щедрой порцией виски.

– Раздражаешь.

Я удивленно поднимаю брови, потом киваю, соглашаясь с ним. Я могу быть ух какой раздражающей.

– Ты ведь не хочешь заставить меня страдать? – печально спрашивает он, внимательно следя за моими действиями.

– Я никогда не хотела, чтобы ты страдал, – отвечаю я. – Даже когда стреляла в тебя.

Подношу смоченную спиртным марлю к первой ране.

Когда ткань касается открытой раны, Мор громко шипит.

– Ты лжешь, смертная. Это – страдание.

Получить десятки пуль и жаловаться, когда в рану попало немного спирта?

– Это дезинфекция.

– Я прекрасно могу очистить свои раны и без твоих жестоких методов.

Да ведь он прав.

– Отлично, – я встаю, иду в кухню и роюсь в шкафах, пока не нахожу пару стаканов. Возвращаюсь и, налив на палец виски в каждый стакан, один протягиваю Мору.

Он принимает его из моих рук, принюхивается и морщится от запаха.

– Это поможет унять боль, – объясняю я.

– Какая разница? – он опускает стакан. – В конце концов я все равно восстановлюсь.

– Ой, да ради… – плеснув себе двойную дозу, я залпом выпиваю виски и отставляю стакан.

Пациент из Мора просто ужасный.

Я снова берусь за бинт, собираясь хотя бы перевязать ему раны.

Но он ловит меня за руку.

– Сара, – тихо говорит он, – прекрати это. Я ценю твой порыв, но он напрасен.

Он еще говорит, когда из его шеи выскакивает пуля.

Смотреть неприятно.

Наши взгляды встречаются.

– Как скажешь.

Не собираюсь его уламывать – нет так нет.

Я встаю, прихватив бутылку «Ред Лейбл» и свой стакан.

Уже на середине комнаты меня настигает его вопрос.

– Куда ты?

– Хочу принять ванну.

Мне, черт тебя дери, просто необходимо побыть одной.

Я закрываю глаза и вытягиваюсь в ванне, держась за край и лениво покачивая стакан с виски. Мне почти удается начисто забыть, что жизнь целиком и полностью пошла под откос, и за нее не дадут даже коровьей лепешки.

В коридоре слышится топот и возня – это Мор пытается до меня добраться. Минуту спустя дверь, скрипнув, отворяется. Я чуть заметно приоткрываю глаза – только щелка, но достаточно широкая, чтобы увидеть, как он, хромая, пробирается в ванную, держась за живот, и сжимая в руке стакан с нетронутым виски.

– Я хочу остаться одна, – говорю я, снова закрывая глаза. Прикрыться? Не собираюсь тратить на это силы. Он уже видел меня голой. Не один раз. К тому же, вряд ли он воспылает ко мне страстью именно сейчас, когда едва не разваливается на куски.

– Смертная, ты определенно забыла, что являешься моей пленницей.

Была когда-то. И ему приходилось как следует меня стеречь, чтобы не убежала. Но что-то мне подсказывает, что теперь все иначе. Это должно меня беспокоить, но не сейчас. Думать мне больше не о чем.

Я фыркаю.

– Ты серьезно думаешь, что я собираюсь удрать?

– Ты пыталась в Ванкувере.

Все равно не открою глаза и не дам ему испортить этот редкий момент удовольствия от ванны.

– И ты бы попытался, если бы тебя хотел растоптать всадник.

Мор хмыкает, но потом погружается в молчание.

– У этого напитка чудовищный вкус, – неожиданно замечает он.

Значит, все-таки попробовал, когда я не смотрела. Хитрец.

– Считается, что крепкое спиртное пьют не из-за вкуса.

Я отпиваю из своего стакана.

Мор недовольно мычит.

Немного приоткрыв глаза, успеваю увидеть, как он быстро расправляется со своей порцией виски.

Взяв стоящую рядом бутылку, протягиваю ее в знак примирения.

Помедлив (наверное, взвесив, насколько греховен алкоголь и как стремительно он пятнает свою непорочную душу), Мор берет у меня бутылку и наполняет свой стакан. Двигается он неуклюже – возможно, недооценил крепость напитка.

Налив себе виски, он обращает внимание на этикетку.

– «Джонни Уокер Ред Лейбл», – читает он. – Я видел, как ты поила этим умирающего.

Он о том безымянном мужчине, умершем от лихорадки – первом, которого я встретила. Мор видел, как я давала ему спиртное?

– Если выпьешь, становится не так больно, – говорю я.

– Люди пьют не затем, чтобы унять боль, – возражает Мор. Это утверждение, но в нем мне слышится завуалированный вопрос.

– Иногда для этого, – и потом, не всегда же боль бывает телесной. – Но не всегда, ты прав, – я стучу себя указательным пальцем по виску. – Бывает, что пьют просто, чтобы изменить настроение.

Мор долго молчит. Я прикрываю веки, притворяясь, что наслаждаюсь ванной и не обращаю внимания на его присутствие.

– Ты ухаживала за мной так же, как за смертными, – наконец подает он голос. И в этом голосе слышится что-то…

Я открываю глаза.

Мор, которого я застала врасплох, изучает мое лицо, а в его глазах отражается нечто, похожее на… желание. При виде этого у меня учащается дыхание.

Откуда такая реакция? Он мне не нравится – не нравится. Конечно, он очень красив, и вот уже сто лет никто на меня так не смотрел.

Но и только.

Ну, еще не забудем, что рубашка у него распахнута от шеи до пупка, так что видны светящиеся татуировки и мускулистый торс. Нужно быть трупом, чтобы на такое не отреагировать.

Отведя от меня взгляд, Мор гипнотизирует свой стакан.

– Я не знаю, как мне к этому относиться.

У него красивые ресницы. Густые, темные и длинные. Я не уверена, что видела хоть у кого-нибудь такие ресницы.

Почему я обращаю внимание на ресницы Мора?

Я заставляю себя перестать думать о ресницах и красоте исчадия рая.

– Я и сама не знаю, как мне к этому относиться, – эхом повторяю я. О чем мы вообще сейчас говорим?

Он понимающе кивает, подносит стакан к губам, делает два больших глотка и морщится.

– Но вкус все-таки отвратительный.

Мор смотрит мне в глаза. Тяжелым взглядом.

– Ты уже изменила мое настроение. Я бы хотел изменить его обратно.

Такова жизнь, хочу я сказать.

Вместо этого выпиваю еще.

– Я понимаю, о чем ты.

Мор щурится, перекатывает янтарную жидкость в стакане.

– Ты должна была меня убить, а не помогать.

Приятное послевкусие от виски становится противно-кислым, и я смываю его последним глотком.

– Это ничего не изменит, ты же знаешь, – продолжает он.

– Знаю, – роняю я так тихо, что сама еле слышу.

Он по-прежнему потащит меня за собой и будет заражать город за городом.

Вода остывает, а я еще и не начинала мыться. Отставив пустой стакан, я принимаюсь отскребать с кожи кровь и копоть, постоянно чувствуя на себе взгляд Мора. На этот раз он не предлагает потереть мне спину, а я не прошу.

Украдкой взглянув на Мора, обнаруживаю, что у него не такой отрешенный вид, как раньше. На самом деле, сейчас он похож на человека.

Вот так, наверное, выглядит воплощенная страсть.

Ужасно, но у меня от этого голова идет кругом. Так же я себя чувствовала, случайно узнав, что Том Беккер, в которого я была влюблена в школе, собирается пригласить меня на свидание. Потом, правда, оказалось, что пригласить он хотел не меня, а другую Сару (такова жизнь – вечно норовит ударить ниже пояса), но целые блаженные сутки я чувствовала, как в животе у меня порхают крошечные ангелы.

Точно так же, как сейчас.

Я выпила довольно много, но этого недостаточно, и я вполне трезво осознаю, что это не совсем правильная реакция – любоваться тем, как Мор смотрит на мое обнаженное тело.

Он устало трет лицо, видно, что ему больно. Так и полагается выглядеть человеку, который только что оправился от огнестрельных ранений. Подняв стакан, он допивает вторую порцию, которую щедро плеснул себе сам (она как минимум раза в три больше нормальной порции). Прихватив бутылку с красной этикеткой и свой пустой стакан, Мор встает, не слишком уверенно держась на ногах.

Он хватается за дверную ручку, но медлит, стоя спиной ко мне.

– Не пытайся бежать. Мне не хочется за тобой гоняться. Сегодня пролилось достаточно крови.

Глава 21

Я напоила Мора в хлам.

К моменту, когда я выхожу из ванной, это становится очевидным. Я обнаруживаю, что он валяется на диване, в руке у него бутылка – теперь уже почти пустая, а стакана нигде не видно.

Видимо, если уж всадника рубит, то всерьез.

Он с трудом поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня.

– Ты была права, – говорит он, едва ворочая языком, и поднимает бутылку. – Мое настроение изменилось.

Ну что ж, хорошо хотя бы, что он все еще в сознании.

Мор разглядывает этикетку.

– Даже вкус уже не кажется таким скверным.

Сколько же гребаных очков я только что набрала, напоив этого чувака?

Мор отвлекается от изучения бутылки, и его взгляд падает на мою одежду. Выражение, с которым он ее рассматривает, никак не назовешь восхищенным.

Я успела покопаться в хозяйском платяном шкафу и подыскала, что надеть. Судя по всему, дом принадлежал пожилой состоятельной паре. Мужчина предпочитал брюки цвета хаки, отутюженные, со стрелками. А женщине явно нравились складки, драпировки и блестки.

В ее изящном черном топе я буквально тону, а усеянные стразами лиловые джинсы мне пришлось обернуть вокруг талии чуть не в два раза, чтобы они не свалились.

Это было лучшее, что я могла сделать.

Проскользнув мимо Мора, я иду в кухню. Желудок громко урчит от голода. По дороге натыкаюсь на Джули: бедняжка исхитрилась улечься в боковой комнатушке, перемазав кровью светлый ковер.

Да, после нашего ухода дом будет похож на сцену кровавого побоища.

Плитки пола в кухне кажутся моим босым ногам ледяными.

Посмотрим, найдется ли тут что-нибудь съестное.

Открываю дверь кладовки и вижу, что еды тут полно. Глубокие полки до отказа набиты консервами в жестяных и стеклянных банках и крупами, а запасы спиртного поражают воображение. Мы вдвоем могли бы прожить здесь припеваючи не одну неделю. Но Мор нигде не задерживается так надолго.

Когда я выныриваю из кладовой с пачкой макарон и банкой томатного соуса, всадник успевает с трудом доковылять до кухни и опуститься на стул. Он быстро выздоравливает, раны от пуль уже больше напоминают бугристые розовые шрамы, чем кровавые дыры. Рваную рубаху он снял, открыв моему взору мускулистый, идеальной формы торс.

Не говоря ни слова, он смотрит, как я варю макароны и разогреваю соус (здесь есть электричество, какое облегчение!). Только закончив возиться с готовкой и сбегав за бутылочкой (на этот раз бурбона), я присоединяюсь к Мору за столом.

Он не обращает внимания на тарелку спагетти, которую я перед ним ставлю, а вместо этого наливает себе изрядную порцию бурбона и отпивает сразу половину.

Как усердно парень набрасывается на алкоголь. Совсем себя не щадит!

Мор пристально смотрит на меня.

– Почему ты меня не бросила? – спрашивает он едва ли не с отчаянием. – Ты же могла.

У меня тревожно тянет в животе, и я забываю о дымящейся тарелке спагетти, стоящей передо мной на столе.

Почему-то он снова и снова возвращается к этой щекотливой теме. А я надеялась, что мы ее проехали.

– Ты боялась, что я найду тебя и причиню тебе боль? – настаивает Мор.

Я могла бы соврать. Мор и не понял бы, что ему навешали лапши на уши. Единственная проблема в том, что мне в голову не приходит ни одного подходящего объяснения.

Я открываю рот, потом закрываю, а потом решаю, что лучше выпить. Какого черта, я вам не трезвенница – вон как всадник налегает, а я чем хуже.

Сделав несколько больших глотков, я приканчиваю бурбон и ставлю пустой стакан на стол.

– Не знаю, – отвечаю я, налив себе еще порцию и отставив бутылку в сторону. – И это правда, – я разглядываю свои израненные запястья. – В Ванкувере я ни о чем не думала, кроме помощи людям, пострадавшим в перестрелке, – я вздыхаю, не отводя взгляда от его ярко-голубых глаз. – А когда мы выбрались на берег, я могла думать только о том, как помочь тебе.

Он мрачнеет и хмурится. Если в моем объяснении он надеялся найти утешение, то я ему ничем не помогла.

– Почему ты вернулся за мной? – спрашиваю я. – Там, в Ванкувере.

Похоже, мой вопрос приводит его в замешательство.

– Ты моя пленница. Я не намерен тебя отпускать.

– Ты столкнул меня с лошади, – напоминаю я.

Его лицо остается непроницаемым.

– Ты это сделал, чтобы меня не подстрелили, да? – я смотрю на него в упор.

Если Мора взволновал тот факт, что я осталась с ним и обрабатывала его раны (или только пыталась, хотя сейчас это не имеет значения), то меня ужасно нервирует другой факт – то, что он избавил меня от боли.

– Мертвая ты мне неинтересна, Сара.

– Почему? – я всматриваюсь в его лицо. – Почему я жива и здесь, с тобой; а другие напавшие на тебя лежат мертвые на улицах Ванкувера?

Лицо Мора каменеет.

– Потому что я так решил.

Я делаю еще глоток бурбона.

– Это не ответ.

– Другого ты не дождешься.

Проклятье, этот вопрос сводит меня с ума.

Я наконец обращаю внимание на спагетти, накручиваю немного на вилку и кладу в рот. М-м, до чего же вкусно!

Господь Всемогущий, я и забыла, какое наслаждение может доставить еда, если сначала влить в себя немного горячительного. Боюсь, если не возьму себя в руки, то к концу вечера смогу смести весь двухнедельный запас – особенно если все окажется таким же вкусным, как эта паста.

Всадник, сидящий напротив, переводит взгляд на мой рот. Потом на свою тарелку. Подняв вилку, он пытается подцепить ей спагетти, но тонкие макаронины скользят между стальных зубьев.

Я не могу удержаться и смеюсь. Встаю и, обойдя стул, подхожу к Мору. Он смотрит на меня – глаза яркие и, пожалуй, слегка беспомощные. Должно быть, алкоголь действует на нас обоих.

Наклонившись над его плечом и стараясь не думать о том, какое у него красивое тело (фу, как не стыдно, Сара, у него даже раны еще не зажили), я кладу пальцы на его руку с вилкой.

– Что ты делаешь? – Мор удивленно косится на наши сплетенные руки. В его голосе проскользнула какая-то нотка…

– Поворачивай вилку, вот так, – я медленно вращаю кистью. – Теперь поднимай.

Я поднимаю вилку с намотанными на нее макаронами.

– Вот так это едят.

Его лица мне не видно, а он молчит. Поэтому я возвращаюсь на свое место с ощущением, что преступила границу. Это странно, если вспомнить все, через что нам с ним пришлось пройти вместе.

Мор осторожно кладет в рот немного спагетти. Если бы ждала удивления или хоть какой-то реакции, то была бы разочарована. Он просто хмуро жует, опустив глаза в тарелку.

– Я не должен есть это.

Я даже не пытаюсь спросить почему. И так понятно – очередной задвиг на тему «человеческих пороков». Думаю, он выбирает трудный путь, доказывает себе, что дух всадника силен, даже если плоть немощна.

Кстати о всадниках…

– А где трое других? – спрашиваю я. Это один из проклятых вопросов, которые мучают человечество – где остальные три всадника. Предположить, что они куда-то сгинули, было бы глупо – если существует Мор, значит, есть и другие.

Мор долго сверлит пасту взглядом и начинает, наконец, крутить вилку в тарелке.

– Мои братья пока спят, – говорит он, сосредоточенно поднося ко рту очередную порцию.

Спят?

– Хм, а когда они проснутся?

Он не поднимает глаз.

– Когда придет время.

И как это понимать? Даже нетрезвым, Мор все равно умудряется давать уклончивые ответы.

Несмотря на чувство вины за то, что попробовал еду и выпивку, всадник даром времени не теряет и быстро уписывает спагетти вместе с большей частью бурбона.

В плане выпивки я заметно отстаю от Мора. Кто-то презрительно назвал бы меня слабым звеном. Да, мне много не нужно, предпочитаю растягивать удовольствие.

Я откидываюсь на спинку стула.

– После того, как вы пришли сюда, на Землю, ты тоже спал?

Как ни крути, он пропадал где-то целых пять лет.

Мор кивает, отодвигая тарелку.

Мне хочется спросить, где же это он дрых целых пять лет так, что никто его не заметил?

– Зачем вообще было спать?

Зачем вообще было выжидать?

– Была вероятность… – он смолкает, погружаясь в свои мысли.

– Что за вероятность? – тороплю я.

Мор встает.

– Вероятность, что человечество исправится, – он поднимает стакан и задумчиво покачивает им перед глазами. – Но, увы, даже конец света не может изменить развращенной природы вашего проклятого рода.

Ну, завел свою шарманку. Только я подумала, что всадник давно не распинался насчет этого и не ругал смертных.

– Это яд, – ни с того ни с сего заявляет он.

– Хм, – соглашаюсь я. Да, в каком-то смысле.

Господи, теперь я отравительница. Неужели он принимает меня за полную идиотку – кем надо быть, чтобы пытаться отравить бессмертного?

– Ты сам себе наливаешь, – замечаю я.

В этом есть логика, и он явно смягчается. В некотором смысле.

Внезапно Мор вскакивает, хватает стул и, обогнув стол, подскакивает ко мне. С размаху поставив стул спинкой к столу, он садится на него верхом – не догадываясь, что моим глазам-предателям эта поза кажется очень чувственной. Обхватив спинку стула, он устремляет на меня один из этих своих пронзительных взглядов.

Я нервно отодвигаюсь.

– Ты что?

– Не знаю, – признается он неожиданно. – Я чувствую… что-то, когда смотрю на тебя.

Память переносит меня в ванную – я вспоминаю странное выражение его лица. Я заливаюсь румянцем, еще более жарким под действием алкоголя. Будь я трезвой, кровь ни за что так не бросилась бы мне в голову. Я напрягаю волю, чтобы смотреть ему в глаза, хотя глаза сами собой опускаются ниже, к его телу.

– Я не понимаю, что это, Сара, – продолжает он. – И это, пойми, Сара, это сводит меня с ума.

Добро пожаловать в наш долбаный клуб. Заявки принимаются.

– Ты смертная, – говорит Мор. – Мне не нравятся такие, как ты. И ты не должна мне нравиться.

На секунду я замираю не дыша.

Не спрашивай его, Берн. Не…

– Но нравлюсь? – спрашиваю я.

Мор смотрит на мой рот. Большим пальцем прикасается к моей нижней губе и гладит.

– Боже, прости меня – да, нравишься.

Глава 22

Я сглатываю, чувствуя пугающую пустоту в груди. Мор так близко, что загораживает мне обзор. Вижу след от пули у него над ключицей, густые золотые волосы, до сих пор спутанные и слипшиеся от крови и морской воды. Но эти мелочи не умаляют его великолепия. Мне видится океан в его глазах, синих-синих, опушенных густыми ресницами.

Я рассматриваю его рот, пухлую верхнюю губу, придающую ему вечно обиженный вид.

Он и не подозревает, как привлекателен. Нет, не так: привлекательность – это слово подходит смертным, которые могут быть симпатичными, близкими к идеалу и все такое. А он – бессмертное создание с ангельскими чертами – не привлекателен, он ослепителен, умопомрачителен. Воплощенное совершенство. И разве нет в этом чудовищной, космической несправедливости? Он провозвестник Апокалипсиса. Ему нет нужды быть привлекательным, но он совершенен.

Мор продолжает пожирать глазами мои губы. В его лице появилось что-то хищное и властное, словно алкоголь пробудил в нем голод и по другим запретным вещам. Вполне человеческим.

Мор снова проводит пальцем по моей нижней губе, но я почему-то чувствую это простое прикосновение везде.

Опустив руку, он наклоняется вперед. Я не уверена, что он понимает, что делает – просто придвигается ближе к губам, которые его чем-то заворожили.

За время нашего вынужденного общения я уже оказывалась близко к Мору, но не так.

Не так.

Сейчас он настолько близко, что наше дыхание смешивается.

У меня так колотится сердце, что я слышу только его.

Ту-тук, ту-тук, ту-тук.

Он собирается меня поцеловать.

Чувствую, как изнутри поднимается жаркая волна.

Он не должен этого делать.

Он не посмеет.

Он этого не сделает.

Скользнув рукой по моей шее, он приподнимает мой подбородок, взгляд все еще прикован к губам.

Наши губы сейчас совсем близко.

Только разок попробовать, думаю я. Что в этом плохого? Всего один раз. Никто не сможет упрекнуть меня, мне же просто любопытно. Предположительно это не просто Всадник, а Божий суд и возмездие. Как же я могу запретить Его Всаднику коснуться меня?

Отчасти я даже верю своим безумным домыслам. Сейчас, когда бурбон согревает меня и колеблет мою решимость, я готова погрешить против любых доводов, лишь бы дать этому совершиться.

Мор колеблется. В отличие от меня он, полагаю, сохранил способность мыслить здраво и может убедить себя не делать – или, наоборот, сделать это.

В эту секунду я прихожу в себя.

Опустив веки, смотрю на его губы.

– Пожалуйста, – шепчу я.

Рука на моей шее на миг сжимается, и вот ее уже нет.

Чары рассеялись.

– Пожалуйста? – Мор отшатывается от меня, в его взгляде презрение. – И ты говоришь мне это сейчас?

Он проводит рукой по своему лицу и озирается, словно очнувшись от сна.

Мор встает, а я смотрю на него и молчу. Мне нечего сказать.

Нет слов, которые могли бы исправить ситуацию, ведь я сознательно привела все к такому исходу.

Я тоже хочу подняться, но Мор удерживает меня, положив руку мне на плечо, как будто это я теперь собираюсь его преследовать.

Он вздыхает, и вдруг я замечаю, что он буквально на пределе, устал, выдохся – как и следовало ожидать, после такого-то дня.

– Поздно, Сара, – говорит он. – Тебе лучше лечь спать, завтра мы уедем на рассвете.

Выйдя, он оставляет меня с остатками бурбона и гнетущим, тревожным чувством, которое я бы назвала сожалением.

Я понимаю, что должна испытывать облегчение – даже триумф. Но, как говорится в Священном Писании, хотя дух и бодр, плоть, однако, все же немощна.

Глава 23

Нет ничего хуже похмелья.

Наутро я пытаюсь позавтракать, давлюсь собственноручно приготовленными оладьями и горько сожалею, что тошнота не позволяет насладиться любимым блюдом.

Именно поэтому я пью не так уж часто.

Ну, еще из-за того, что денег, как правило, хватало только на дешевую сивуху. А этой кислятины много и не нужно, даже с пары глотков похмелье наутро обеспечено.

Я поглаживаю лошадь Мора, которая провела ночь в доме, и теперь стоит в кухне и так принюхивается к оладьям, будто что-то понимает в такой еде.

Отставив тарелку, я встаю и решаю осмотреть коня.

Провожу рукой по конской шее.

– Я уверена, что под твоей грозной наружностью скрывается кобылка, которая ищет любви и сочувствия, – шепчу я Джули.

– Мой конь мужского пола, – Мор входит в кухню.

При звуке его голоса я цепенею. После вчерашнего мы с ним еще не встречались.

Мор подходит, с явным осуждением кладет руку на коня – будь проклято мое тело, но у меня не выходит вести себя так, будто мне безразлично его присутствие.

– Не слушай его, Джули, – ласково шепчу я коню, игнорируя того, кто стоит рядом.

– Ты зовешь его по имени? – недоверчиво спрашивает Мор.

На меня он не смотрит. Я тоже не смотрю на него, но это же он ушел от меня прошлой ночью, так что…

Это я первая на него не смотрю!

М-да, определенно в состоянии похмелья я делаюсь инфантильной.

Я треплю Джули по белой холке. Удивительно чистый цвет, словно свежевыпавший снег.

– Ему это необходимо, как же без имени.

– Жулик? – в голосе Мора сквозит неодобрение. – Мой конь не жулик. Он благородный, верный скакун.

Это… ерунда какая-то. Я назвала его Джули совсем не поэтому.

– Не тебе судить, хорошо ли я его назвала, ты-то вообще не дал ему клички.

Всадник оборачивается ко мне, и – что ты будешь делать – при одной мысли, что он смотрит, в животе снова порхают крошки-ангелы.

Я собираю волю в кулак и поднимаю взгляд на Мора. Он опять во всей красе, на черной одежде ни дырочки, ни пятнышка. Доспехи блестят, как новые. За спиной висит лук, колчан полон стрел, а ведь вчера я видела, как он почти опустел. Ловкий трюк, почище того, как собирается из кусков его тело. Ловкий – и зловещий.

Мор окидывает глазами мой наряд – лимонно-желтый топ и свободные штаны в цветочек, в которых я выгляжу как дитя любви опереточной дивы и цыгана – но потом его взгляд скользит вверх и останавливается на уровне моего рта.

Вспомним прошлую ночь.

Я словно заново чувствую его палец на губе, вспоминаю последовавший за этим без пяти минут поцелуй. Нам не раз приходилось переживать вместе разные ситуации, оказываться очень близко, и каждый из таких моментов порождал разные эмоции. Но то, что произошло между нами прошлой ночью… (я чувствую, как теплеют щеки). Похоже, что это останется со мной надолго.

Вид у Мора подавленный, словно он сожалеет о чем-то, но мне не узнать, о чем именно.

– Ты поела? – спрашивает он.

Я прочищаю горло.

– Ага, – я рада возможности переключиться на что-то кроме нас двоих.

Опомнись, Берн, нет никаких «нас двоих».

– Я набрала еды с собой, – добавляю я.

Седельные мешки полны разного добра. Я прихватила еще и спиртного, вопреки маленькой вчерашней вечеринке.

– Хорошо, тогда мы можем выезжать.

Мы покидаем дом и возвращаемся на берег, Джули бредет за нами. Не могу удержаться, и невольно ищу глазами то место, где я пыталась поддержать раненого Мора. Отсюда мне, конечно, не видно, но так и кажется, что капли крови, окрасившие песок, до сих пор там и никуда не делись.

Я кошусь на всадника, его жеребец тычется мордой мне в спину.

– Поговорим о вчерашнем вечере? – спрашиваю я.

У него ходят желваки по скулам. Так проходит секунда, вторая, третья, четвертая…

– О чем ты хочешь поговорить, смертная? – наконец произносит он.

Ясно. Значит, утром произошла перезагрузка. В беспощадном свете дня я снова стала заклятым врагом Мора, а он – моим.

С минуту я изучаю его, потом вздыхаю. Не знаю, чего я хотела, но вряд ли этого.

Я решаю отстать и поравняться с Джули, но Мор хватает меня за руку. За какое-то мгновение мое воображение успевает буйно разыграться. Я даже снова чувствую предательское порхание в животе.

Выходит, возвращаться к тому, что было раньше, всадник тоже не хочет?

Но вместо того, чтобы заключить меня в объятия, он закидывает меня на коня и через секунду вскакивает сам.

Не успев взмыть до небес, мое сердце ухает вниз.

Почему я так реагирую? Будь он проклят, и будь проклято то малодушное, гаденькое нечто, которое я к нему испытываю. Поверить трудно, что вчера я имела глупость пожалеть его, как будто он жертва, а не зачинщик.

Как обычно, Мор придерживает меня одной рукой, но даже это касание сегодня кажется неправильным. Безликим и холодным. Даже когда он терпеть меня не мог, то буквально кипел от ненависти. А сейчас его прикосновение – холодное, совершенно безразличное. Да я скорее глаза себе выколю, чем оставлю все как есть.

Всадник цокает языком, и Джули резвой рысью направляется по берегу к воде. Не успеваю я сообразить, что обратный путь нам тоже предстоит по волнам, как мы уже над водой.

Попытка посмотреть вниз оканчивается приступом морской болезни при виде ряби на воде. Но я, подавив тошноту, продолжаю смотреть на океан, ожидая, что он вот-вот решит подчиниться законам физики и поглотить нас. Впрочем, вода неуклонно остается твердой, как камень.

Только когда мы минуем полосу прибоя, я начинаю догадываться, что тошнит меня не от морской болезни.

Бог мой, конская рысь и похмелье не сочетаются.

Джули качается подо мной, и все, что у меня в желудке, бултыхается вместе с ней, вправо, потом влево и снова вправо.

Не подниматься, мысленно приказываю я оладьям в желудке.

Дышу через нос. Сейчас все пройдет, сейчас пройдет…

Нетнепройдетстойстойстой…

Я свешиваюсь набок. Внезапно все тело сотрясает судорога, но вместо рвоты – падение. Я соскальзываю с Джули и лечу вниз.

– Сара!

Я с шумным всплеском погружаюсь в соленую воду, и первое, что приходит мне на ум – какой же ледяной, оказывается, Тихий океан. Кошмарно холодный. Вода не должна быть такой холодной. По сравнению с ней все ледяные омовения, которые мне приходилось совершать после наступления конца света, не более чем приятные теплые ванны.

Начав погружаться в темные глубины океана, я, парализованная холодом, наконец понимаю, что я тону. Вода больше не повинуется той неведомой сверхъестественной силе, что позволяет всаднику скакать по ней, как по тверди.

Если на то пошло, кажется, вода заглатывает меня с жадностью, как жертву за то, чтобы всадник добрался до суши невредимым.

Только придя в себя на суше, я осознаю, что всадник меня спас. Да и нет у меня времени сосредоточиться на этой незначительной детали: торопливо перевернувшись на бок, я извергаю на песок содержимое желудка вместе с соленой водой, которой успела наглотаться.

Прощайте, оладушки.

Меня тошнит до тех пор, пока я не чувствую, что желудок полностью опустошен.

– Не смей пытаться убить себя! – Мор грозен, как туча, с мокрых волос капает морская вода. Он, кажется, обезумел от ярости, а глаза… ах, какие же синие у него глаза!

Я растираю шею, горло саднит.

– Я и не пыталась, – скрежещу я ответ.

– Ложь! – гремит он. – Я видел, как ты бросилась с коня.

– Меня затошнило, – выходит очень хрипло. – Только и всего. И вообще, какая тебе разница? – уставившись на него, я морщусь и пытаюсь подняться на дрожащих ногах. – Ты сегодня ясно показал, что тебе нет до меня дела.

Предполагалось, что последние слова я только подумаю. Про себя.

Всадник пристально смотрит на меня и хмурится.

– Страдание…

Я поникаю, опустив голову.

– …для живых. Да запомнила я, запомнила.

Мор хватает меня за подбородок, заставляя поднять на него взгляд. Его глаза гневно сверкают.

Совершенно неожиданно он рывком притягивает меня и целует.

Глава 24

Поцелуй жесткий. Сердитый. Почти властный. Подозреваю, что это единственный тип поцелуев, который может нам подойти.

Только после этой мысли меня ошарашивает другая: Мор целует меня, его губы прижаты к моим, он лихорадочно прижимает меня к себе.

Я невольно хватаюсь за него заледеневшими руками, пытаясь удержать равновесие.

Он целует меня.

И я не нахожу сил оттолкнуть его и, снова выкрикнув пожалуйста, заставить прекратить это.

Я не хочу, чтобы это прекращалось.

Проходят первые секунды, и я понимаю, что Мор ничего не знает о поцелуях. Он взялся за дело со всем пылом (ненависти, но все же), а рот застыл в суровой неподвижности.

Мне приходится вести, скользнув губами по его губам. Он повторяет мои движения, продолжая кипеть от гнева, так что получается грубо, почти до синяков.

Я будто снова тону, его прикосновения, его вкус тянут меня на глубину. Все жестко и грубо – моя ледяная кожа, саднящее горло, дикие прикосновения его губ к моим. Капли соленой воды на наших лицах, вкус моря, перемешанный с поцелуем.

Не знаю, сколько мы простояли вот так, вцепившись друг в друга, пока я не начинаю ясно чувствовать, что насквозь промокла и промерзла до костей, что меня только что вырвало (хотя, честно говоря, он, кажется, и не заметил). И что – вот именно – я целуюсь с Мором.

Несмотря на все эти обстоятельства, мне приходится напрячь всю волю, чтобы оторваться от него. Пошатнувшись, я делаю вид, что в этом виноват неровный песок, а не дрожащие колени.

Мор тяжело дышит, его грудь поднимается и опадает, как после длинного забега. Не отрывая глаз от моего рта, он шагает вперед.

Хочет продолжить с того места, где мы остановились.

В последнюю секунду, он, явно опомнившись, останавливается. Мрачно хмурит брови, ледяные глаза смотрят пронзительно.

– Больше не пытайся убить себя.

– Я и не пыталась…

– Не спорь, Сара! – рычит он. И продолжает, уже тише: – Я не позволю тебе умереть.

Объяснять и оправдываться бесполезно. Когда Мор подумал, что я хотела отравить его спиртным, он даже не пытался осмыслить тот очевидный факт, что тем же пойлом я травила и себя.

– Ладно, – мой голос дрожит. – Такого больше не повторится.

Он кивает, а взгляд возвращается к моим губам.

– Хорошо… хорошо.

Вторая попытка выбраться с острова оказывается успешнее первой. Сначала, конечно, мы вернулись в дом, я согрелась в горячей ванне, переоделась в сухое – на этом настоял Мор.

То, что всадник заботится о моем самочувствии, оказывается для меня особенно неприятным открытием. То есть, с того самого момента, как попала в плен, я знала, что нужна ему живой, но тут… другое. И я не уверена, что мне это нравится.

Кончиками пальцев трогаю губы. Их до сих пор покалывает от воспоминания о его прижимающихся губах. Хотя мы еще не поговорили о Том, Что Случилось, оно все равно присутствует между нами, мнется и медлит, как непрошеный гость.

Покинув дом на пляже, мы снова пускаемся в путь по воде. Мор нарочито крепко держит меня, обхватив за талию. Это смешно и нелепо.

Если бы я даже захотела еще раз «убить себя», то наверное выбрала бы какой-то другой способ, понадежнее.

Очень ветрено, и холод умудряется пробраться под множество слоев теплой одежды. Положение ухудшается еще и тем, что на мне больше нет бинтов – раны на спине зажили настолько, что можно их не перевязывать. До этого я не догадывалась, что марля хорошо согревает.

Я вздрагиваю, и это движение побуждает Мора крепче прижать меня к себе.

– Ты скажешь мне, если будет слишком холодно, – командует он, согревая мне ухо дыханием.

Кивнув, я поднимаю большие пальцы.

– Конечно.

Не собираюсь спорить с ним по этому поводу.

Направляясь на юг, мы держимся на расстоянии от суши, чтобы избежать встреч с людьми, но достаточно близко, чтобы видеть детали береговой линии слева от нас. Время от времени в море появляется парусник или гребная лодка, но и они от нас далеко.

Ближе к вечеру тучи расходятся, и появляется солнце. Оно ласково согревает мне голову, отражается от воды, и скоро у меня начинает пылать лицо. Не удивлюсь, если к вечеру стану красной, как рак. Но меня беспокоит не только это.

Я неловко ерзаю.

– Эй, Мор, – решаюсь я наконец. – Мне нужен сортир.

Рука сжимается.

– Смертная, ты говоришь непонятно.

– Туалет, – уточню я с издевкой в голосе.

– Ясно, – тот факт, что я над ним насмехаюсь, он полностью игнорирует.

Тронув поводья, Мор поворачивает коня к суше. Еще двадцать минут спустя рябь воды под копытами Джули сменяется твердой почвой. Я с облегчением вздыхаю при виде земли.

Вокруг, насколько хватает глаз, тянутся хвойные заросли. Не знаю где мы, но человечьим духом здесь не пахнет.

Я как раз успеваю смириться с тем, что придется мне писать в лесу, как мы выезжаем на мощеную дорогу, а она вскоре выводит нас к небольшому строению – судя по всему, сторожке.

Женщине у дома хватает одного взгляда на нас, чтобы так переполошиться, что она едва не падает, пытаясь оседлать велосипед.

Я торопливо прошу разрешения воспользоваться туалетом за домиком и иду туда. Вернувшись, обнаруживаю, что Мор привязывает к седлу одеяла и что-то, похожее на колышки для палатки.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, глядя на коня. Сейчас он похож не на мистическое создание, несущее на себе Мора, Всадника Апокалипсиса, а на обычную вьючную лошадку.

– Собираю вещи.

Я оглядываюсь на сторожку. Там должно быть полно всякой всячины для выживания, от бутылок с питьевой водой и набора для разжигания костра до пищевых концентратов и крема от солнечных ожогов.

Ладно.

– А зачем?

– На случай, если мы не найдем крова, – отвечает он, подтягивая подпругу.

Раньше такой проблемы у нас не было, но до сегодняшнего дня мы двигались вдоль шоссе. А сейчас явно отклонились от маршрута.

Взглянув на горизонт, вижу, как на солнце наползают тяжелые тучи.

Не лучшее время для ночевки в палатке.

Мор направляется к кордону, а точнее, к магазину. Кроме прочего, в нем есть и отдел для охотников, отдельная витрина заполнена ружьями и боеприпасами.

Всадник идет прямо к ней. Спокойно берет винтовку, осматривает. Одна рука сжимает ствол, другая – основание деревянного приклада.

При виде оружия в его руках я каменею. Не знаю, что именно я чувствую. Но, кажется, не страх. Мору не нужно оружие, чтобы убивать. Он сам по себе смерть. Возможно, меня просто поразило то, как отстраненно он рассматривает винтовку, как непроницаемо его лицо.

Он сильнее сжимает винтовку, напрягает мышцы, и раздается скрежет металла, потому что Мор сгибает ствол, сложив его почти пополам.

Я смотрю на это в полной прострации, мозгу требуется на удивление много времени, чтобы вспомнить: это всадник, и он достаточно силен, чтобы гнуть металл.

Небрежно отбросив винтовку, он тянется за следующей. Мор останавливается, только расправившись со всеми стволами, выставленными здесь на продажу – черт, он умудрился найти даже последний, припрятанный под прилавком, и его разломал тоже.

Хозяин готов наложить в штаны, глядя, как некто сложил каждое ружье пополам.

Закончив, Мор все так же невозмутимо покидает магазин.

– Ты готова выезжать? – спрашивает он.

Я бросаю последний взгляд на груду грозного оружия, превращенного в мусор.

– Э-э… конечно.

Мы отъезжаем от кордона, Джули долго петляет по частому прибрежному лесу, и только тогда Мор снова заговаривает.

– С моим прибытием на Землю многие вещи вышли из строя. Мне жаль, что среди них не оказалось оружия.

От этих слов мои брови лезут на лоб.

– Удивительно.

– Что именно тебя удивило в моих словах?

Я, насколько могу, поворачиваю к нему голову.

– Разве ты не хочешь, чтобы люди поубивали друг друга?

Долго я жду ответа, а он все молчит.

– Хм, – фыркает он в конце концов. – Я должен поразмыслить над этим.

И, видимо, принимается размышлять, потому что следующий отрезок пути мы молчим.

Небо делается зловеще лиловым, тени – очень длинными, а нам все еще не подворачивается никакого жилища. Всадник направляет Джули в сторону от дороги, на относительно ровный участок, поросший мхом.

– Здесь мы устроим ночлег, – объявляет Мор, останавливая коня.

Следующий час мы занимаемся устройством лагеря. Разводим худосочный костерок, который только светит, но не очень греет, потому что дерево на растопку влажное, кроме дыма и шипения мало на что годное. А жаль, потому что, как только огонь все же немного разгорается, с неба падают первые капли дождя.

Мы беремся за палатку, и сразу становится ясно, что она видала виды. Материал – водонепроницаемая синтетика, давно снятая с производства, ветхая и выцветшая. Алюминиевые шесты погнуты и исцарапаны.

И все же я почти уверена, что на кордоне это была одна из самых ценных вещей. Жаль, что мы не сможем ее вернуть, а, скорее всего, выбросим в ближайшем городе.

Сборка закончена, и я смотрю на палатку с горестным недоумением.

Эта штука не только старая, она еще и маленькая. А значит, нам с Мором придется ютиться в ней, прижавшись.

Сердце при этой мысли совершает неописуемый кульбит.

– Ты специально это сделал, – обвиняю я.

– Сделал что? – всадник поднимается на ноги с другой стороны палатки и отряхивает руки.

– Выбрал такую маленькую палатку.

Он подходит ко мне и окидывает палатку оценивающим взглядом, мускулистые руки сложены на груди. Латы и оружие сбились на сторону, так что видна шелковистая черная рубашка, плотно облегающая широкие плечи и грудь.

– Могла бы быть и побольше, – соглашается Мор. И идет прочь, по дороге снимая с себя доспехи.

В смысле?

Я кусаю нижнюю губу. К этому времени дождь усиливается, и ясно, что он зарядил надолго. Спать в такую ночь снаружи я точно не смогу. Кроме прочего, для этого просто недостаточно одеял.

То есть, действительно придется прижиматься к Мору. Эта мысль меня нервирует, особенно, когда я вспоминаю наш вчерашний поцелуй.

Я украдкой кошусь на всадника, который присел на корточки у чадящего костерка.

Почему он так спокоен, его это не волнует?

Почувствовав на себе мой взгляд – а я смотрю уже не таясь, – он оглядывается. Выпрямившись, замечает выражение моего лица.

– Что случилось, Сара?

Сара. В том, как он произносит мое имя, слышится мольба.

– Ничего, – говорю я, растирая руки. Меня знобит, несмотря на теплую одежду.

Заметив это, всадник морщит лоб.

– Это не ничего, – Мор встает и оглядывается. – Что тебя напугало?

Не буду я говорить с ним на эту тему. Не буду.

Я отбрасываю волосы с лица.

– Просто… что-то послышалось.

Мор хмурится.

– Любой, кто попытается к нам приблизиться, обречен. Ты в безопасности, Сара.

Нет, я как раз в опасности. И исходит она не от него, а от моего собственного сердца.

Глава 25

Плотнее кутаясь в куртку, я смотрю на чадящий костерок между мной и Мором. Ночь принесла с собой такой кусачий мороз, от которого не защитит даже настоящий жаркий костер.

А нашему чахлому костерку до настоящего далеко.

Дождь не прекращается, но пока не разошелся до того, чтобы загнать меня в Палатку Обреченных.

Наш ужин уютно разместился в желудке.

Не наш ужин, мысленно поправляю я себя. Твой ужин.

Мор отказался есть то, что мы привезли с собой, и пить ничего не стал, даже воду.

У меня нет в этом потребности, Сара, сказал он, когда я стала угощать его. А тебе нужна еда.

Потребности, может, и нет, но он провожает глазами каждый кусок, который я отправляю в рот.

Возможно, эти вещи ему не нужны, но он их распробовал и вошел во вкус.

Я сжимаю в ладонях металлическую кружку с чаем, грею об нее пальцы.

Взгляд Мора поверх костра ласков, как прикосновения любовника. Я буквально чувствую, как он нежно гладит меня по обнаженной коже.

Я встречаюсь с ним глазами.

Дым костра смазывает и искажает черты всадника, но я все же различаю его волевой подбородок и золотые локоны. Одну ногу он вытянул перед собой, вторую, согнутую, подтянул к груди.

Даже если холод ему и неприятен, он этого не показывает.

Всадник смотрит на меня, выражение его лица одновременно и знакомое, и необычное. Этот взгляд заставляет меня опустить голову и нервно заправить за ухо прядь, словно я кокетливая вертихвостка. Этот взгляд напоминает мне, что, какими бы ни были его намерения, Мор все-таки мужчина, к тому же очень привлекательный.

– Что? – спрашиваю я, не переставая покачивать в руках кружку.

Это же не вино, а чай, Берн, идиотка. Его не нужно крутить, чтобы раскрылся аромат.

– Не понимаю вопроса, – говорит он.

Конечно, где ему понять.

– Ты на меня смотришь, – поясняю я. – Я хочу знать, почему.

– Разве я не могу смотреть на тебя без объяснения причин?

– Пялиться на человека неприлично, – буркаю я, отводя взгляд.

– Ты обижена? – надо же, заинтересовался.

Я польщена. И это меня обижает.

– Мне неловко, – отвечаю я. – Я чувствую неловкость.

– Меня это не удивляет, – говорит он, как бы сам себе. – Ты хочешь, чтобы я понял тебе подобных, но стоит мне проявить интерес, обвиняешь меня в любопытстве.

Мне нечего возразить. Я даже не знаю, прав он или просто нашел подходящие слова, благодаря которым кажется, что он прав.

Но я не собираюсь заниматься психоанализом.

– Уговорил, – я делаю глоток из кружки и поднимаю на Мора глаза. – Смотри, сколько влезет.

Его взгляд остается невозмутимым.

– Ладно.

Я уже хочу отвернуться, потому что это жутко странное ощущение, когда кто-то откровенно тебя оценивает, но – нет, постой-ка. Если он на меня пялится, почему мне нельзя? Я тоже буду.

И я разглядываю – начинаю с изогнутых зубцов золотой короны, перехожу к темной рубашке и дальше, к мягким кожаным ботинкам. Перевожу взгляд на кисти рук – у него на редкость изящные для мужчины руки.

Ну, разумеется, Сара. Все в нем изящно и привлекательно. Это ты, ворона, только сейчас начинаешь различать детали.

Заметив мой испытующий взгляд, Мор улыбается и – чем хотите поклянусь – слегка расправляет плечи.

– Ну и как, нравится тебе то, что ты видишь? – спрашиваю я. Предполагалось, что вопрос прозвучит вызывающе, но выходит больше похоже на то, что я напрашиваюсь на комплимент.

– Твоя внешность странно радует глаз.

Как и все сентенции Мора, эта тоже вызывает противоположные чувства. У меня закипает кровь, и все же это… радует глаз? Радовать глаз может картина. Да еще и странно?

Женщине не полагается странно радовать глаз. Она должна быть сногсшибательной, взрывающей мозг, потрясающей стервой, которую невозможно выбросить из головы.

Мор хмурит брови.

– Я не ожидал, что… что буду получать удовольствие, глядя на тебя – так же, как не ожидал, что могу увлечься вашей едой или пристраститься к спиртным напиткам.

Я делаю еще глоток чая.

– А чего ты ожидал?

– Что останусь непоколебимым и безразличным ко всему человеческому.

Это должно бы наполнить меня надеждой, что Мора все же тронули эти вещи, и в самом деле наполняет, но… я прикусываю губу. Подвох в том, что это двусторонний процесс. Я влияю на его отношение к смертным, но и он в той же мере влияет на мое отношение к всадникам.

– Ты еще ни разу не упомянул Бога, – говорю я.

Мор определенно озадачен.

– Ты постоянно твердишь, как ненавидишь нас, людей, что твоя работа – всех уничтожить, как это стыдно полюбить то же, что любят они, – но за все время ты ни в одном разговоре не упомянул Бога.

Мор хмурится сильнее.

– А зачем мне это?

Я пожимаю плечами.

– Разве ты не поэтому здесь? Божья кара?

– Дело не в Боге, – спокойно отвечает Мор. – Виной всему лишь сами люди и их вредоносная натура.

Подняв ветку, я рассеянно ворошу дрова, так что огонь шипит и выбрасывает снопы искр.

– Просто я думала, что за твоим существованием стоит Он.

Всадник прищуривается.

– Мне не следует обсуждать с тобой причины, по которым я здесь.

– Так Бог точно существует? – не унимаюсь я. – И он мужчина? И он отправил тебя сюда?

Он ничего такого не говорил, но и не стал отрицать, когда я это сказала.

– Сара, – в голосе Мора слышится раздражение, – ты и сама, конечно, знаешь, что существует нечто помимо этого смертного мира. Разве я – не достаточное тому доказательство?

Ну, да, конечно, но он мог бы подтвердить это – как говорится, для протокола.

– Что же касается пола, – продолжает Мор, – то лишь слабый смертный разум мог измыслить высшее существо, а затем набраться наглости изобразить его себе подобным, да еще и наделить его полом.

На этом Мор не заканчивает.

– Бог не мужчина и не женщина. Он – нечто совершенно иное.

– Тогда почему ты используешь местоимение мужского рода? – спрашиваю я.

– Потому что так делаешь ты.

Я бросаю на него насмешливый взгляд.

– Откуда я знаю английский? – продолжает он. – Почему вооружен луком и стрелами? Почему ношу доспехи и выгляжу, как человек? Мне, как и Богу, была придана некая форма, которую вы в силах постичь.

– Но это, – он показывает на свое тело, – совсем не то, что я есть на самом деле.

– Не… то? – это у меня в голове никак не укладывается.

– Я – мор, Сара, – тихо говорит он, – не человек, не мужчина. Я наделен телом, голосом и разумом не потому, что мне это нужно, а ради вас.

Не буду врать, это – самый странный разговор, какой у меня случался в жизни.

– Значит, – делаю я окончательный вывод, – Бог – не мужчина.

Мор кивает.

– Тебя это, кажется, удивляет.

Правда?

Я неловко ерзаю.

– Да нет, не удивляет. Просто это как-то…

– Как-то что? – спрашивает Мор, когда неоконченная фраза повисает в воздухе. Редкий случай: в кои-то веки он хоть в чем-то готов мне открыться.

– Не знаю, – честно говорю я, поворошив угли веткой, которую все еще держу в руке. – Бог – Он или Она, а может, Оно – даже христианский?

В конце концов, Четыре Всадника упомянуты в Библии.

Мор одаривает меня уничижительным, сверху вниз, взглядом.

– Вечно вы, смертные, со своими ярлыками. Бог не христианин – точно так же, как он не иудей, не мусульманин, не буддист и не кто-либо еще. Бог есть Бог.

И кого, скажите, удовлетворит такой ответ?

Откинувшись назад, всадник смотрит на меня оценивающе.

– Во что веришь ты, Сара?

Я роняю ветку и делаю глоток остывшего чая.

– Пока вы не явились на Землю, я ни во что не верила.

– Не верила ни во что? – Мор глядит недоуменно, словно хочет объяснений.

Зная, как он относится к Прежнему Миру, я не очень-то хочу знакомить его с собой прежней.

– У нас была наука, а это своего рода религия, – начинаю я. – По крайней мере, для меня было так. Наука объясняла, как и почему все происходит в мире – и раскрывала все его тайны.

– Я достаточно знаю о вашей науке, Сара. Она так никогда и не смогла раскрыть самые важные тайны, как ты их называешь. Что такое душа, куда она попадает после смерти, что лежит за…

Я вскидываю руку.

– Все-все, я поняла, дружище.

Услышав такое обращение, Мор хмурится.

– Мне не нужны были ответы на эти вопросы. Я считала, что у человека есть только жизнь, и мы обманываем друг друга рассуждениями о том, что за гробом есть продолжение.

– Но ты одумалась? – настойчиво интересуется он.

Я грустно улыбаюсь.

– Сложно не одуматься, когда появляются Четыре Всадника, и весь мир катится в тартарары.

По телевизору в пожарной части круглосуточно шли выпуски новостей. Я вспоминаю, как политики уступили место религиозным деятелям и ученым, каждый из которых на свой лад комментировал Библию, Коран и сутры, Веды, Танах, Мишну, Талмуд и Мидраш, а также множество других священных текстов, внезапно открывших Путь к искуплению. Я краем уха слушала всех этих проповедников и священников, раввинов и имамов, призывавших мир обрести Бога, пока еще не совсем поздно.

– Просто… до сих пор религия была вопросом веры. А теперь, когда появились доказательства, я не понимаю, какая может быть религия, какая вера.

Кое-чего я не произношу вслух: нелегко поверить в религию сейчас, когда доказательство веры является в форме четырех созданий, намеренных нас уничтожить. Если мы все вдруг превратились в ягнят на заклание, в чем смысл жизни? И еще одна мысль, поважнее первой: если в этой жизни мне грозит только безвременная и мучительная смерть, то чего хорошего можно ждать от жизни загробной?

Я жду, что Мор начнет меня просвещать, миссионерствовать, но нет. Он просто продолжает смотреть, и от этого взгляда мне делается не по себе.

Но я тоже смотрю ему в глаза и выдерживаю его взгляд. Между нами тонкими лентами вьется дым, дождь уже промочил одежду. Даже при свете костра я ясно вижу его голубые глаза. Подходящий цвет: я чувствую, что тону в них, в нем.

По телу разливается щекочущее, приятное тепло.

Я слышала, что можно влюбиться в кого-то, если просто достаточно долго смотреть ему в глаза. Здесь, конечно, не то (пожалуйста, Господи, пусть это будет не то!), но определенно что-то.

Меня молнией пронзает осознание: несмотря на все травмы и вред, который мы причинили друг другу, несмотря на его попытки покончить с нашим миром и попытки мира покончить с ним, его тянет ко мне…

А меня к нему.

Не знаю, кто делает первый шаг, понимаю только, что отставляю в сторону кружку, а он встает на ноги. В наших движениях нет спешки.

В моем прошлом полно таких ночей, когда торопишься и суетишься изо всех сил, потому что стоит сделать паузу, и сразу поймешь, что просто бестолково мечешься. Да и человек этот, на самом деле, тебе вовсе не нравится, ты просто хочешь почувствовать, как его кожа прикасается к твоей, вот и решаешь забыть обо всем до утра.

У нас с Мором достаточно времени, чтобы пойти на попятный. Чтобы провести по песку черту между нами, по одну сторону которой будет он – библейское существо, пришедшее положить конец миру, а с другой – я, простой человек, пытающийся его остановить. Но прямо сейчас он не испытывает к людям такой ненависти, в которую ему хочется верить, а я не так сильно хочу бросать ему вызов, как хочется верить мне.

Я не успеваю воспользоваться шансом и подняться – Мор опускается передо мной на колени. Огонь, который был барьером между нами, сейчас верным стражем расположился рядом.

– Я не могу решить, что ты – яд или лекарство, – говорит он, поднеся руку к моей щеке. – Понимаю только, что ты меня изводишь, заполняешь мои мысли и проникаешь в кровь.

Мору следует еще поработать над своими комплиментами.

Он проводит по моей коже пальцем.

– Скажи, ты ведь чувствуешь то же самое?

– Я твоя пленница, – отвечаю я уклончиво.

– Это наименьшая из совершенных нами ошибок, – Мор наклоняется ко мне. – Скажи мне, – повторяет он.

Недолго думая, я накрываю его рот губами.

На одно бесконечно долгое, мучительное мгновение он замирает.

Я жду, что он вот-вот брезгливо отстранится, но тут он издает тихий возглас, в котором смешалось все – желание, страх, удивление, радость. А потом его губы жадно прижимаются к моим.

Его рука нерешительно ерошит мне волосы. Он гладит меня по лицу, а его поцелуй так нежен, так невероятно нежен.

Не давая ему заговорить, я прижимаю к его щеке ладонь.

Он отстраняется, глаза пылают жаром.

– Сара…

Когда наши глаза встречаются, по моей коже бегут мурашки.

Я этого не хотела. Вот что мне следовало бы сказать.

Но эти слова не находят выхода.

Мор опять переводит взгляд на мои губы, и это рушит последнее сопротивление, какое у меня оставалось. Его губы снова касаются моих, сильнее и увереннее, чем раньше.

Предыдущий поцелуй можно было бы назвать ошибкой, но этот – нет.

Он целует меня страстно, придвигаясь все ближе, пока не прижимается ко мне. Я не могу удержаться и скольжу руками по его лицу, словно пытаясь запомнить его на ощупь. Пальцы касаются его прикрытых глаз и восхитительных ресниц, скользят по его вискам и скулам.

Мой нос наполняют запахи земли, дыма и сосновых иголок, на лицо капает ледяной дождь. Мы сейчас бесконечно далеки от людей и вообще от человечества, а Мор похож скорее на волшебника, чем на какую-то древнюю болезнь.

Не прерывая поцелуя, он подхватывает меня на руки и несет в палатку. Я даже не успеваю испугаться ее тесноты, а он уже откидывает полог и кладет меня на одеяла. Опустившись рядом со мной на колени, он на миг отвлекается, чтобы снять корону, а взгляд по-прежнему прикован к моему лицу.

Медленно, как во сне, он накрывает меня своим телом и снова находит губами мой рот. Когда он опускается на меня всем весом, я готова застонать. Этого у меня не было долго – слишком долго – и я понимаю, как мне не хватало прикосновений, ласки, поддержки, утешения.

Всадник касается меня осторожно, трепетно – у него слегка дрожат руки. Интересно, ему это запрещено – касаться женщины, жертвы, которую он пощадил? Я хочу знать, что он об этом думает, что чувствует по этому поводу.

Мне вообще интересно, как он воспринимает мир вокруг. Как думает. Не помню, когда именно мне это стало небезразлично, но сейчас, когда Мор так близко, это кажется особенно важным.

Своими губами я раздвигаю его губы и начинаю знакомиться с его ртом.

У него вырывается вскрик, на этот раз не удивленный, а скорее животный. Он впивается в меня, поцелуй из ласкового становится буйным, безудержным, голодным. Наши бедра соприкасаются, и, прервав поцелуй, я шумно вздыхаю от охватившего меня желания.

– Сара, – задыхаясь говорит он, – я чувствую… я чувствую, что теряюсь в этом чувстве… в тебе, – он заглядывает мне в глаза. – Это… это и есть любовь?

Это мгновенно отрезвляет меня.

Обхватив его руками за поясницу, я прижимаю его тело к своему и – это получается само собой – обхватываю обеими ногами…

Кажется, я слишком увлеклась…

Я резко сажусь и сталкиваю с себя Мора. Он неохотно отодвигается. Я облизываю губы, чувствую во рту его вкус.

Остатки окутывавшего меня дурмана полностью рассеялись, оставив по себе неприятный холодок. Я целовалась с Мором – и была готова зайти дальше.

Я качаю головой.

– Нет, это не любовь.

Вид у него… разочарованный. Кажется.

Но я не могу понять, что чувствую я сама. Идиотское сочетание: что-то между желанием и глубокой уверенностью, что это неправильно. Очень, очень неправильно.

– Тогда что это?

– Похоть, – отвечаю я коротко.

Не могу уснуть. Невозможно спать в этом лесу, где дождь со снегом сыплет на палатку. У холода есть когти, и я чувствую, как они все сильнее царапают кожу, пробравшись под все одеяла и все слои одежды.

Я лежу на импровизированной замене кровати, дрожу всем телом и чувствую себя глубоко несчастной.

Уж я заставлю тебя страдать. Я ясно слышу эти слова Мора. Мора, который ушел в ночь несколько часов назад и до сих пор не вернулся. Мора, которому не понравилось то, что я сказала, то ли потому, что похоть не столь благородна, как любовь, то ли потому, что для него вообще проблема чувствовать хоть что-то.

Уже несколько часов, как он ушел… наверное, просто пережидает там, где я не мозолю ему глаза, и замышляет для меня какую-нибудь новую жестокую кару, которая поможет вернуть все на исходные позиции.

Думаю, для нас обоих было бы лучше, чтобы все стало, как раньше. Но не представляю, каким образом это можно сделать. Невозможно отменить поцелуй или взгляд. Нам обоим сейчас очень скверно.

Мор возвращается ближе к вечеру, а дождь и не думает стихать. Слышно, как под ботинками хрустят сосновые иголки. Он не делает тайны из своего появления.

Спустя мгновение полог палатки откидывается, и Мор заполняет собой все ее тесное пространство. Несколько долгих секунд он не двигается.

Наконец, всадник встает на колени и поворачивается ко мне. Он с трудом стягивает с себя доспехи, во второй раз за сегодняшний день снимает корону. А потом вытягивается рядом со мной.

– А я думала, ты не спишь, – невпопад замечаю я. Мой голос разрывает напряженную тишину.

Ответа долго нет. Потом Мор заговаривает.

– Я не нуждаюсь во сне, но могу спать.

Всадник придвигается ко мне и после минутной нерешительности обнимает и подтягивает меня ближе.

Закрыв глаза, я разрываюсь между удовольствием от его прикосновений и пониманием, что не должна его испытывать. Меня бьет озноб, сильная дрожь, как при высокой температуре.

– Ты холодная, – удивленно замечает Мор.

Я не просто замерзла, я сейчас не человек, а настоящее эскимо на палочке.

– Все в порядке.

Он еще сильнее притягивает меня к себе и даже закидывает на меня одну ногу. Ублюдок, вот ублюдок чертов. У меня даже не остается сил протестовать, потому что Мор согревает меня своим телом, и за это я ему чертовски благодарна.

А еще тебе нравится к нему прижиматься…

– Постарайся уснуть, – говорит он своим бархатным голосом. – Завтра мы уйдем на рассвете.

Потрясающе.

Что за гадство – вставать затемно, в такой-то холод.

Когда все кончится, уеду в Мексику и буду спать, сколько захочу.

Прижавшись к печке в облике человека, известной также под именем Мор, я мало-помалу отогреваюсь. Глаза слипаются.

Я уже почти сплю, когда слышу шепот Мора: «То, что я чувствую – не похоть, милая Сара. И надеюсь, что тебя это пугает не меньше, чем меня».

Но это, наверное, мне просто снится.

Глава 26

Я просыпаюсь медленно, неохотно, окутанная блаженным теплом. Потянувшись, я выгибаюсь так, что хрустит позвоночник. Обнимающая меня рука крепче обхватывает талию, вторая рука гладит меня по спине.

Разом проснувшись, я упираюсь взглядом в пару синих глаз.

Я напрягаюсь так, что тело едва не сводит судорогой. Лицо Мора в какой-то паре дюймов от моего, а сам он лежит, прижавшись ко мне. Он еще сонный, волосы всклокочены. Он так хорош, что у меня щемит сердце.

В отличие от меня всадник не выглядит удивленным от того, что мы спали так близко. Он всматривается в меня, взгляд одновременно настороженный и восхищенный. Потом медленно ослабляет объятия.

Сначала поцелуи, потом объятия, а теперь уже и спим вместе.

Не слишком ли быстро развиваются события, Берн?

Строго говоря, это не первый раз, когда мы спим рядом. Такое было уже однажды, когда я сильно переохладилась.

Немного ободренная этой мыслью, я отталкиваю его и провожу рукой по своим волосам. На Мора я не смотрю, хочу сначала взять себя в руки – но вот черт, все равно чувствую спиной его присутствие.

Надо выбраться из этой палатки.

Натянув башмаки, я выскальзываю из тесной конуры, так и не взглянув на всадника.

Оказывается, солнце уже высоко.

А говорил, что выйдем на рассвете…

За моей спиной хлопает полог, и выходит Мор. Его рот сурово сжат, а в глазах печаль. Кто бы мог подумать, что это чудище, Всадник Апокалипсиса, оказывается, склонен к меланхолии.

Он подбирает латы и принимается их надевать, отвернувшись от меня туда, где ждет Джули.

– Идем, Сара, – зовет он, оглянувшись. – Мы слишком задержались с отъездом.

Взлянув на палатку, я понимаю, что Мор не собирается брать с собой ничего из распакованных нами припасов. Поэтому торопливо хватаю те несколько вещей, с которыми не хочу расставаться, и иду за ним.

Мор, не глядя на меня, закидывает на плечо лук и колчан. Не смотрит, пока я прячу свои пожитки, взятые из палатки. И даже когда подсаживает меня на Джули.

Он демонстративно игнорирует меня, так же, как я проигнорировала его, выскочив из палатки. Я получаю удар своим же оружием, и это меня бесит. Взгляд – это поддержка, общение. То, что он не смотрит в мою сторону, приводит лишь к одному: мне хочется встретиться с ним взглядом.

– Ты уверен, что палатку не надо брать с собой? – спрашиваю я, в последний раз глядя на нее. Она кажется такой маленькой и одинокой у потухшего костра. Как знать, не окажемся ли мы снова в безлюдном месте, когда остановимся вечером на ночлег.

Мор тоже угрюмо смотрит в сторону нашего лагеря.

– Она нам больше не потребуется. К вечеру мы найдем дом, где проведем ночь – или не будем спать вовсе.

Причинить боль можно разными способами. На сей раз для этого мне не потребовалось стрелять во всадника или поджигать его. Всего-то и нужно было – вести себя так, словно последняя ночь была ошибкой.

А была ли?

Я хочу, чтобы она была ошибкой, и видит Бог, мне сейчас плохо, но не от того, что я целовалась с Мором. И не потому, что обнималась с ним. Мне сейчас на редкость паршиво, потому что он до сих пор продолжает играть со мной в молчанку, и это меня реально выбивает из колеи.

Сводит меня с ума.

Я уже пробовала рассказывать ему истории из моего детства – например, как наступила на собственный шнурок, упала, и у меня откололся кусочек зуба. А еще про то, что у нас с друзьями была традиция каждый год, как только сойдет лед, прыгать в озеро Чекамус. Я даже призналась ему, что боюсь выступать, и объяснила, почему. (Я однажды, выйдя на сцену, упала на глазах у всей школы – и потом не смогла произнести ни слова.)

Всадник никак не реагировал на мою болтовню, хотя я точно знаю, что он внимательно слушал – по тому, как то сжималась, то расслаблялась рука, которой он меня держит.

Тогда для разнообразия я перехожу к поэзии.

– «Мрачной полночью бессонной, беспредельно утомленный…», – начинаю я с «Ворона» По. Я дочитываю стихотворение до конца и снова только по косвенным признакам могу догадаться, что Мор меня слушает.

Но, как и на мои истории, он не отвечает ни слова, когда я заканчиваю.

Тогда от «Ворона» я перехожу к «Гамлету». «Быть или не быть, вот в чем вопрос…»

Читаю все, что помню, пока, наконец, строчки в памяти не начинают путаться, и мне не приходится замолчать.

От Мора по-прежнему ни звука.

Я декламирую лорда Байрона («Тьма») и Эмили Дикинсон («Я не могла остановиться ради смерти»), и снова По («Аннабель Ли»), и за все это время всадник не проронил ни слова. Даже для того, чтобы велеть мне заткнуться.

Я сдаюсь.

– О чем задумался? – спрашиваю я, наконец.

Он не отвечает.

Я кладу руку поверх той, что придерживает меня, не давая упасть.

– Мор?

Он немного отодвигается.

– Прошлой ночью я не мог решить, что ты такое – яд или лекарство, – произносит он. – Сегодня я понял, что ты и то, и другое.

Я слегка морщусь от этих слов.

– Ты пробудила во мне что-то такое, о существовании чего я не догадывался, – продолжает он. – Теперь я знаю об этих вещах и не могу игнорировать их. Я боюсь, что становлюсь… похожим на тебя. Смертным и полным желаний. Мне необходимо, чтобы это вожделение оставило меня.

– Вожделение? – переспрашиваю я, поперхнувшись на этом слове.

– Не говори, что я снова ошибся, – горько бросает Мор. – Любовь, похоть, вожделение – слова не могут изменить моего чувства. Я знаю свое сердце, Сара, пусть даже для тебя оно чуждо.

Во что я вляпалась?

– Чего ты от меня хочешь? – интересуюсь я.

– Ничего! Всего! Мать твою, – ругань в его устах шокирует. – Все это так сложно.

Я уже хочу ответить, но он продолжает.

– Я хочу снова почувствовать вкус твоих губ. Хочу обнимать тебя, как ночью в палатке. Я не понимаю, почему хочу всего этого, но это так.

У меня пылают щеки. Наверное, это неправильно – чувствовать себя польщенной, когда у Мора налицо явный экзистенциальный кризис?

Нет?

Ладно.

– Любовь, нежность, сострадание – вот те немногие искупительные качества, присущие твоему роду, – говорит всадник, – и вот сейчас они искушают меня, и это раздирает меня на части.

Бывали когда-нибудь в ситуации, когда отчаянно хочется сбежать, но некуда? Это тот самый случай: сидеть верхом на Умнице Джули и слушать признания Мора.

– Я чувствую, как ты отдаляешься от меня, – продолжает он. – Чем большего я от тебя хочу, тем неохотнее ты этим делишься. И я не знаю, что делать.

Зато я знаю.

– Прекрати распространять заразу.

Он безрадостно усмехается.

– Я ничего не могу поделать со своей природой, как и ты не можешь ничего поделать со своей.

Почему я не могу в это поверить? Меня он избавил от лихорадки, а значит, хоть немного, да может управлять своим смертоносным даром.

– Мы – заложники, вынужденные играть свои роли, ты и я, – говорит Мор, – и я не знаю, что делать с этим проклятьем.

У него такой горестный, такой безнадежный вид.

Я пожимаю его руку.

А сердце снова начинает ныть. Это человек – самый ужасный из всех, кого я встречала в жизни, и все-таки мне до смерти его жаль.

Подняв руку, я притягиваю его голову к своей и торопливо целую в губы.

В его ответном поцелуе – сладкая мука. Он склоняет голову ниже и прижимается ко мне лбом.

– Это несчастье, – повторяет он. – Но это самое прекрасное несчастье, какое мне доводилось испытывать. И я не хочу, чтобы оно заканчивалось.

Немного ненавидя себя за это, я тихо отвечаю: «Оно не закончится».

Глубокой ночью мы, наконец, находим дом. Мы уже проехали через город, так что были и другие варианты, но Мор, повинуясь каким-то, ему одному ведомым сверхъестественным силам, гнал вперед без остановки.

Спешившись, я вглядываюсь в даль. Может, это только мое воображение, но готова поклясться, что впереди тускло мерцают огоньки. Еще один город? При этой мысли во мне поднимается страх – я вспоминаю сопротивление жителей Ванкувера. Я до сих пор слышу ружейную канонаду, вижу панику, чувствую горячую кровь Мора на своей коже.

Всадник проходит мимо меня и, глухо позвякивая доспехами и оружием, направляется к входной двери.

Взявшись за дверную ручку, он с силой поворачивает ее, явно сломав замок. Дверь распахивается с жалобным скрипом.

– Вообще-то можно бы сначала постучаться, – говорю я.

– И дать твоим смертным сородичам время взяться за оружие? Едва ли это мне подходит, милая Сара.

Мор входит в дом, не пытаясь маскироваться.

Внутри слышится перешептывание, потом шаркающие шаги.

– Кем бы ты ни был, – кричит мужчина, – даю тебе одну минуту, чтобы убраться из моего дома к чертовой бабушке. Иначе я продырявлю твою дурью башку.

Я поворачиваюсь к силуэту Мора.

– Похоже, ребята все равно готовы взяться за оружие.

В потемках мне не разглядеть всадника, но я и так знаю, что вид у него хмурый. Я скорее слышу, чем вижу, что Мор снимает лук и вкладывает в него стрелу.

Шаги становятся громче – мужчина приближается. Кажется, он несет масляную лампу, потому что вокруг становится немного светлее. Я даже, кажется, могу различить комнату, забитую всяким хламом.

Как только мужчина с масляной лампой в вытянутой руке выходит в прихожую, лук Мора издает тихий звенящий звук. Секунда – и человек, вскрикнув, роняет что-то тяжелое, подозрительно похожее на ружье.

– Что за хрень! – вопит он.

А тетива лука уже снова натянута, на ней лежит вторая стрела.

– Если попытаешься взять оружие, я прицелюсь более тщательно.

Мужчина поднимает лампу выше, чтобы разглядеть всадника. Он чертыхается, явно поняв, кто перед ним.

– Убирайся из моего дома! – кричит хозяин.

Я пячусь назад. В его голосе столько ненависти, что я уже готова скрыться в ночи. Мор ловит меня за плечо, принуждая оставаться на месте.

– Мы намерены остаться, – говорит всадник.

– Черта с два!

В коридоре слышатся другие голоса. Я прикрываю глаза, поняв, что там целая семья. Снова дети, и мне снова придется смотреть, как они умирают. В нашу сторону направляется еще кто-то.

– Пусть у меня на могиле сатана спляшет, если я пущу в дом тебя, – говорит человек Мору. А потом косится в мою сторону. Взгляд у него злой, презрительный, как будто он видит грязь на своих сапогах. – Тебя и твою шлюху.

В следующий миг Мор в два прыжка оказывается рядом с мужчиной. Схватив за шею, он прижимает его к стене, так что гипсокартон прогибается.

В прихожую выходит женщина – явно жена хозяина. Из ее горла вырывается сдавленный крик, это она увидела Мора и мужа в его лапищах. Зажав ладонью рот, она оглядывается назад, на детей.

– Одно дело, когда ты оскорбляешь меня, – рычит Мор, не обращая на женщину внимания, – но совсем другое, если оскорбляешь ее, – он кивает головой в мою сторону. – Первое повлечет за собой мой гнев, второе – мучительную смерть, – он сдавливает мужчине шею настолько, что тот начинает хрипеть. – Ты понял?

– Убирайся… вон, – хрипит хозяин.

Мор слегка его встряхивает.

– Ты понял? – повторяет он с угрозой в голосе.

Мужчина смотрит на Мора, по лицу видно, что он кипит от негодования, но решает придержать язык и кивает.

Всадник выпускает его, и человек мешком оседает на пол.

– А теперь, – Мор поворачивается к женщине, которая смотрит на происходящее, так и не отняв рук ото рта, – моей спутнице нужны пища и постель.

– Нет у нас лишней еды и кровати лишней нет, – неприветливо ворчит мужчина, сидя на полу и растирая шею.

Я понимаю, что не хочу оставаться здесь. Выходя, слышу за спиной новые угрозы всадника. Но с меня хватит – нет больше сил смотреть, как мы рушим жизнь очередной семьи.

Во дворе я вижу большой валун и сижу на нем, пока руки и нос не начинают неметь.

Отвратительно, что во мне видят союзницу Мора. Всадник, конечно, меня привлекает, но я никогда не смогу принять то, что он творит.

Спустя какое-то время я слышу за спиной тяжелые шаги.

– В доме тебя ждут постель и горячая еда, – говорит Мор.

– Мне и тут неплохо, – я ковыряю башмаком мерзлую траву.

– Ты хочешь остаться здесь на всю ночь? – он поднимает лицо к звездам.

И осталась бы, будь только мое тело таким же железным, как моя воля.

– Почему тебе нужно вторгаться к людям? – спрашиваю я вместо ответа.

Еще не договорив, я уже и сама понимаю, что всадник делает это не из-за себя, ему не нужны отдых и пища. Он окружает заботой меня, хотя и за счет своих жертв.

– Весь мир принадлежит мне, – бросает Мор. – Даже дом этого невежи.

Сдвинув брови, он смотрит на дом.

Может, это тошнотворное чувство – вина выжившего? Или это угрызения совести за изменившиеся отношения? Так или иначе, слова всадника въедаются мне под кожу, как черви.

Весь мир принадлежит мне. Конечно, Мор Завоеватель должен считать именно так.

– Разве недостаточно того, что они умрут из-за тебя? Неужели надо еще поцеловать тебя на прощанье?

Потому что, по сути, именно этого хочет всадник, заставляя этих людей унижаться и выполнять его приказы.

– Насколько я помню, тебе это, кажается, нравилось, – тихо говорит он, глядя на мои губы.

Как хорошо, что Мор не видит румянца на моих щеках. Я отворачиваюсь.

– Ты сердишься на меня? – Ну и вопросы он задает!

Я вздыхаю.

– Нет. Я просто… все это беда, – говорю я, возвращая всаднику его же слова.

Долгие несколько секунд Мор изучает меня.

– Иди в дом, – мягко просит он.

Я медленно перевожу на него взгляд. Теперь, когда он смотрит на меня, я замечаю нечто большее, чем просто красивое лицо. В его глазах я впервые вижу проблески сочувствия.

Это что-то новое.

Вся моя решимость рассасывается под теплым взглядом всадника. Никто и никогда еще так на меня не смотрел. Я стою, завороженная его взглядом. Уголки его рта трогает намек на улыбку, когда я позволяю ему отвести себя в дом.

Всадник научился чувствовать. Ничего хорошего из этого не получится.

Ничего.

Глава 27

Ник Джеймсон – подлый тип. И стал он таким не потому, что в двери его дома вошел всадник.

Единственное его положительное качество, насколько я могу судить – это любовь к семье, пусть даже любовь эгоистичная, любовь собственника. Несколько раз я замечала блестящие в темноте глаза его сыновей, когда мальчики украдкой обменивались быстрыми взглядами, но чаще при виде отца они, да и их мать, прячут глаза и ходят с опущенными головами, глядя в пол.

Весь следующий день Ник смотрит на меня с нескрываемой ненавистью, поджав тонкие губы. На Море, положим, действительно лежит ответственность за распространение смертоносной заразы, но очевидно, что Ник Джеймсон винит не его.

Ничего кроме ненависти, целый день. Ближе к вечеру жена Ника – кажется, ее зовут Амелия – находит меня во дворе, когда я стою около их ледника и глажу Джули.

– Сара, – зовет она, подходя ближе.

Я перестаю поглаживать Джули по белоснежной гриве.

– Что? – я недоверчиво смотрю на женщину. Щеки Амелии горят – первые признаки лихорадки. Зараза уже вонзила в нее когти, как и в остальных членов семьи.

– Как ты… как ты оказалась в его обществе? – спрашивает она, подходя ближе.

Я отворачиваюсь и еще раз провожу рукой по лошадиной шее.

– Я пыталась его убить, – говорю я бесстрастно. – Ничего не вышло, он не может умереть, – это я добавляю на случай, если у Амелии или Ника есть такие мысли.

Амелия подвигается ближе.

– Давно это было?

– Несколько недель назад.

А кажется, что миновала сотня лет.

– Как же ты до сих пор жива? – спрашивает она почти восхищенно.

Я ерошу пальцами гриву Джули.

– Это его способ меня наказать.

После короткой паузы она снова заговаривает.

– Значит, ты хотела его убить?

Я слышу по голосу, что в ее голове зреет план.

Я поворачиваюсь к ней. Ее глаза покраснели и опухли, а щеки такие яркие, словно ей только что надавали пощечин.

– Это не сработает, – говорю я.

– Что не…

– Попытка избавиться от него, чтобы спасти свою семью. Если ты думаешь, что он и вас избавит потом от смерти, как сделал со мной, я тебе повторяю, это не сработает. Меня он взял с собой, но убивает всех, кто тоже пытается с ним покончить.

Она заглядывает мне в глаза.

– Но почему он пощадил тебя?

Я развожу руками.

– Не знаю.

В смысле, он продолжает твердить, что я должна страдать, но прошла уйма времени с тех пор, как он действительно заставлял меня страдать.

– Значит, надежды нет? – настаивает она. – Нет никакого способа помочь моей семье?

– Он не знает пощады, – отвечаю я.

Но так ли это? Он чувствует ненависть и вожделение, возможно, он даже раз-другой чувствовал сострадание…

Амелия трет глаза.

– Я не могу смотреть, как мои дети умирают. Разве ты не понимаешь? Я дала им жизнь. Я носила их внутри, потом на руках. Все эти годы я их защищала, оберегала – поэтому, если есть хоть какой-то способ спасти их, хоть какой-нибудь, умоляю, скажи мне.

И снова скорбь охватывает меня, вонзается острыми когтями. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь с ней справиться, стану ли бесчувственной к боли и страданиям других.

Ее глаза ищут мои.

– Что ты сделала, чтобы… заключила какую-то сделку или?..

Я сглатываю. Думаю, я понимаю, каково ей сейчас.

– Амелия, если бы я могла хоть что-то сделать, я бы сделала, – если бы я могла своим телом заплатить всаднику за жизни, то сделала бы это с радостью. Но это не сработает.

Из одного ее глаза скатывается слеза.

Я беру ее за руку.

– Тебе лучше пойти в дом…

– Да какая разница? – резко говорит она, и теперь в ее голосе слышится отчаяние.

И то верно, хотя вслух я этого не скажу. Вместо этого, приобняв Амелию за плечи, я веду ее в дом, в спальню.

– Отдохни, – говорю я ей в дверях. Ника нигде не видно. – Я принесу тебе и мальчикам воды.

По пути в кухню я вдруг обращаю внимание на зловещую тишину в доме. Не знай я, что это не так, могла бы подумать, что я здесь одна. Только проходя мимо спальни одного из сыновей я слышу за закрытой дверью отрывистые мужские рыдания. Мне не нужно заглядывать в комнату, чтобы понять, что плачет Ник, сломленный горем.

Едва я успеваю добраться до кухни, хлопает входная дверь, и слышатся тяжелые шаги Мора во всей амуниции. При этом звуке мое идиотское сердце замирает. Не нашедший выхода гнев на всадника – это мука. Мучительная, кровоточащая боль.

Мор входит, когда я вынимаю из шкафа стаканы. Подойдя сзади, он откидывает мои волосы, нежно целует меня в затылок и не сразу отстраняется.

На мгновение я забываю обо всем. На долгое мгновение.

– Ты позволяешь ему себя лапать?

Вздрогнув от голоса Ника, я едва не роняю стаканы. Резко поворачиваюсь к двери, не глядя на всадника.

Ник стоит на другом конце кухни, у него блестят глаза – признак начинающейся лихорадки. Ох, сколько же отвращения в его взгляде!

Я неохотно перевожу глаза на Мора, на лице которого (редкий случай) нет обычного отрешенного выражения. Всадник кажется ранимым, бесхитростным и даже немного неуверенным в себе.

Мы переглядываемся, и я понимаю: он думает, что сделал что-то не так.

Это трогает меня.

Я касаюсь его лица.

Все нормально, хочется мне сказать ему.

– Блин, поверить не могу.

Я снова смотрю на Ника. Он болен и слаб, но в здравом уме, а в глазах чистая, незамутненная ненависть.

– Я думал, может, ты просто двинутая, – говорит он, – это, конечно, тоже хреново, но…

Мор встает между нами.

– Не искушай судьбу, Ник, – говорит он, перебивая мужчину. – Надеюсь, ты помнишь, что я тебе сказал.

Ник пронзает меня взглядом, показывающим, что этим дело между нами не кончено, но молча ретируется в коридор.

Я перевожу дыхание. Мне надо идти, отнести воды его жене и сыновьям, а это означает неизбежную встречу с Ником.

– Всякий раз, когда тебе удается пошатнуть мою уверенность в человеческой порочности, находится человек, который напоминает мне, почему я должен истребить ваш род, – говорит всадник.

На это у меня есть сотня возражений, но я не собираюсь их перечислять.

– Нам надо уходить, Мор, – говорю я вместо этого. – Нам здесь не место.

Не тебе здесь не место, а нам.

– Нет, Сара. Мы останемся здесь, пока дело не будет сделано.

Он хочет, чтобы ты мучилась и страдала, даже теперь, когда ты показала ему расположение, обнимала его, целовала.

– Вот, значит, как?

– Ты моя пленница.

Ну и дура же ты, Берн – заботилась о нем, а ему-то на тебя наплевать.

Мои чувства к этому человеку и есть мучение. Страшное, убийственное мучение.

Поворачиваюсь к Мору:

– Если так, держись тогда от меня подальше.

Мор – враг. Мне нельзя ни на минуту забывать об этом.

Глава 28

На третью ночь обжигающе горячая рука зажимает мне рот, и я мгновенно просыпаюсь.

– Молчи, ни слова, – хрипло командует грубый голос.

Я приоткрываю сонные глаза.

Что происходит?

Щурясь, всматриваюсь во тьму, ожидая увидеть прекрасные черты Мора. Но сверху на меня смотрит совсем другой мужчина, его лицо грубое, мясистое и, если честно, по сравнению с Мором он просто урод.

Чувствую холодное прикосновение металла к шее.

– Вставай, – требует Ник, приглушив голос.

В голове сумбур, я пытаюсь понять, что же все-таки происходит. Ружье. Ник. Он тащит меня куда-то среди ночи.

Откинув вытертое шерстяное одеяло, я тихонько слезаю с дивана.

Он толкает меня перед собой, гонит через гостиную к двери, а оттуда во двор.

– Выходи, только тихо.

Где-то в глубинах сознания шевелится страх, но совсем слабый. Уж слишком во многих пожарах я побывала и выжила, чтобы бояться смерти. Единственное, что заставляет меня двигаться вперед, это глупое опасение, что сыновья и жена Ника могут оказаться втянутыми в эту историю – или что им придется стать свидетелями.

Из дальней комнаты доносится надсадный кашель.

Им и своих забот хватает.

Я позволяю Нику вытолкать себя во двор. На свежевыпавшем снегу босые ноги сразу немеют. Снежинки продолжают падать, кружат в воздухе, целуют мое лицо и запутываются в волосах.

Двор Ника сзади не огорожен, а прямо переходит в густой лес. Я с трудом различаю очертания ледника и того места, где был привязан Джули. Сейчас коня здесь нет. Нет, вероятно, и всадника – после ужина я его не видела.

Ник толкает меня в спину дулом ружья.

– Не останавливайся.

Если все получится, как задумал этот тип, я понимаю, чем все закончится. Мы с Ником прогуляемся по лесу, а выйдет оттуда только один из нас.

Но я этого не допущу.

– Где Мор? – спрашиваю я.

– Это ты о своем парне? – сколько же ненависти в его голосе, яд так и капает. Ничто и никто на свете не заставит этого человека избыть свою злобу.

– Он не мой парень.

Нужно только добраться до леса. Трудно попасть в цель среди деревьев.

– Неужели? – спрашивает Ник с притворным удивлением. – Значит, ты просто платишь ему своим телом, чтобы пожить подольше?

Семья этого типа на грани смерти, а его волнует моя сексуальная жизнь?

– Знаешь, я его даже особо и не виню, – продолжает Ник за моей спиной. – Кто бы отказался оттрахать телку, раз уж подвернулся такой шанс? Но ты, – его голос звенит от негодования, – ты предала своих, отказалась от собственного рода, когда начала ублажать этого, сука, монстра.

Я даже не пытаюсь объяснять, что не ублажаю этого монстра. Правда меня не спасет.

– Чего ты хочешь добиться, убив меня? – спрашиваю я, поравнявшись с первыми деревьями на границе его участка. К этому времени я уже почти не чувствую ног.

Нужно что-то делать и побыстрее.

– Отомстить за свою семью.

Я поднимаю брови, хотя он не может этого видеть. Да, знаю, всаднику нравится меня целовать, но сомневаюсь, что моя смерть сильно его огорчит.

– Мору на это наплевать, – говорю я. – Убив меня, ты просто убьешь меня. И только.

Ник пинает меня ногой в спину, и я падаю в снег.

Если у меня и была возможность сбежать, то теперь она испарилась. Ноги закоченели, а сама я лежу на земле. Я растратила время на болтовню с этим злобным мужиком.

– Одной смертью меньше, одной больше, – цедит он, глядя на меня сверху вниз. – Мы тут всё равно все, сука, помираем. А я буду рад избавить мир от шлюхи-предательницы.

Честно говоря, до этого момента ни всадник, ни лихорадка, ни отказ электроники – ничто не воспринималось мной как настоящий Апокалипсис. Даже все эти опустевшие, покинутые жителями города, по которым я проезжала вместе с Мором.

И лишь в эту минуту, когда я лежу в снегу и чувствую, как в спину упирается ружье… Только теперь меня пробивает. Настал реальный Конец Света. Потому что в том мире, где я выросла, какой бы трудной ни была жизнь, при всей нужде и лишениях, мы никогда не восставали друг на друга. Ничего похожего на то, что происходит сейчас.

Я переворачиваюсь и смотрю на ружье.

Ник передергивает затвор.

Вот дерьмо, он действительно собирается это сделать.

Бывает смерть и похуже, чем от пули, думаю я, не сводя глаз с ружейного ствола.

– Опусти оружие, – властный голос доносится из леса позади меня.

Мы с Ником смотрим туда.

Мор стоит в луче лунного света с луком на изготовку, словно какое-то божество. Корона тускло поблескивает.

Ник крепче сжимает приклад.

– Спаси мою семью, и я отпущу ее.

– Я не вступаю в сделки со смертными.

Мор делает шаг вперед, не опуская лука.

– Стой! – кричит Ник. – Если хочешь, чтобы она жила, держись подальше, всадник!

Все это как-то глупо, неправильно.

– И не подумаю, поверь мне.

Я глубоко вздыхаю. Своим хладнокровием и всем своим видом всадник действует на меня успокаивающе.

– Я ее пристрелю! – угрожает Ник, его ярость сменяется паникой: он чувствует, что возможность мести от него ускользает.

– Попробуй, рискни.

Наши с Ником взгляды скрещиваются, и я вижу, как в нем зреет решение все же стрелять.

И тут же его палец жмет на спусковой крючок.

Воздух рядом с моим ухом словно вздрагивает, затем…

Бабах – БУМ!

Я всем телом дергаюсь в такт звуку.

Господи Боже.

Рука сама тянется к груди. Но боли, которую я ждала, нет. Только сделав несколько испуганных, прерывистых вдохов, я понимаю, что не ранена.

Бабах. Бабах – бабах – бабах.

Быстрее, чем я успеваю среагировать и понять, что происходит, Ник дергается, словно приплясывая, пронзенный несколькими стрелами. Он рычит, со стоном бросает ружье и падает на колени. Ощупывает пробитую стрелами грудь.

Я оглядываюсь назад, на Мора, который идет к нам. На его лице – мрачная решимость.

– Она не твоя, и не тебе ее убивать, – говорит он.

Снова повернувшись к Нику, я подползаю к нему и отталкиваю ружье подальше, чтобы не достал. Не могу отвести взгляда от его ран, я как-никак обучена помогать людям. Несмотря на то, что Ника я терпеть не могу, все равно начинаю оценивать тяжесть ранений.

– Не… трогай меня… шалава чумная, – хрипит Ник между тяжелыми вдохами. – Ты самая… настоящая… чертова шлюха.

Услышав скрип дерева, я поднимаю голову и вижу, что Мор уже зарядил лук и снова прицелился в Ника.

– В первый раз я оставил без внимания твои ядовитые слова, – говорит всадник, – но не спущу тебе второго раза.

Ник сипло, надсадно дышит.

– Ты и я… мы оба знаем… это правда. Сколько раз… она тебе… отсосала… чтобы…

Стрела пробивает ему плечо. У Ника вырывается крик, он бормочет что-то бессвязное.

– Скажи еще что-нибудь, смертный.

– Валяй, прикончи меня, – провоцирует Ник. – Эта смерть… быстрее… чем та… которой ты наградил… мою семью.

– Не надо, – прошу я всадника. Он не дал Нику подстрелить меня. Теперь этот тип не является угрозой.

Мор подходит к мужчине, смотрит на него, по-прежнему держа под прицелом.

– Если я и знаю что-то о милосердии, – говорит он, – то лишь благодаря Саре.

Если я и знаю что-то о милосердии, то лишь благодаря Саре.

Всего пару дней назад я сказала Амелии, что всадник на это неспособен.

Ты меняешь его, но и он меняет тебя.

Ник, должно быть, действительно хочет умереть, потому что из последних сил хрипит.

– Будь проклят ты и эта дрянь…

Стрела срывается с тетивы, пробивает Нику горло, и он давится своими словами, тонет в них.

– Гнусный смертный, – бросает Мор, нависнув над умирающим. – Ты мог бы потратить последнее дыхание на мольбы о своих родных, но я вижу в твоем сердце одну лишь ненависть.

Ответ Ника мне не слышен, но сомневаюсь, что он попытался сказать всаднику что-то хорошее. Меньше, чем через минуту Ник истекает кровью и покидает этот мир с недобрым блеском в глазах.

В изнеможении я оседаю на снег.

Мор, забросив лук за спину, падает передо мной на одно колено, готовый подхватить меня на руки.

– Ты ранена? – беспокоится он.

Покачав головой, я заставляю себя встать на ноги.

– Я в порядке.

Всадник берет меня за руку.

– Я был неправ, Сара, этот проклятый дом не место даже для моего гнева. Едем.

Он подводит меня к Джули.

Я смотрю на коня, потом на свои заледеневшие ноги.

– Но… мне нужна обувь… и моя куртка… и лифчик. И все остальное.

Мор окидывает меня взглядом – от пижамы с чужого плеча до босых ступней. Я понимаю, что он только сейчас начинает осознавать, что случилось – как меня сонную вытащили из постели и поволокли в лес на ночную расправу.

Осознает ли Мор, что Ник хотел меня убить только для того, чтобы досадить ему? Достаточно ли хорошо он разбирается в человеческих мотивах, чтобы это понять? Ну, а если бы Нику удалось задуманное, расстроился бы всадник, что я умерла?

Не говоря ни слова, Мор поднимает меня и несет. Я вскрикиваю, покачиваясь в его объятиях.

– Что ты делаешь?

– Помогаю тебе, – и он несет меня назад в дом, ставит на пол, где в остывающем камине тлеет несколько угольков. Опустившись передо мной на колени, он берет в ладони мои ноги, одну за другой, и растирает ступни, пока они не начинают гореть.

– Почему ты это делаешь? – спрашиваю я, опасливо следя за его действиями.

Он качает головой, но не отвечает.

Согревшись, я хватаю свои тряпки и одеваюсь. Все это время в доме совершенно тихо.

Вскоре мы выезжаем. И, хотя это происходит глухой ночью, а снегопад все усиливается, я чертовски рада и чувствую невероятное облегчение. Потому что жива, потому что покидаю этот дом, потому что за спиной Мор, и его рука крепко держит меня за талию.

Мы почти у шоссе, когда Мор резко дергает поводья, заставляя Джули остановиться.

Я в недоумении оглядываюсь.

– Что мы…

Мор хватает меня за подбородок, больно сдавив челюсть, и губами впивается в мой рот, а другой рукой прижимает меня к себе. Это поцелуй отчаявшегося человека. Он словно пытается впитать, вдохнуть меня в себя. Может, сначала у него и плохо получалось, но сейчас прежняя неловкость исчезла, сменившись неистовой жаждой.

Наконец, Мор отрывается и смотрит на меня.

Губы распухли.

Синие глаза горят.

– Ты подошла… слишком близко к смерти, мне это не нравится.

Как будто только он может сеять смерть. И, кстати, вот и ответ на мой вопрос – моя смерть всаднику небезразлична.

Задумчиво я прикладываю руку к бешено бьющемуся сердцу. Я для него что-то значу. Я потрясена.

Мор смотрит на темный горизонт, цокает языком, и мы снова отправляемся в трудный путь.

– Как долго ты собираешься держать меня в плену?

Нелепый и смешной вопрос, учитывая, как все перепуталось в наших отношениях.

Мор молчит.

Взглянув на него, вижу, что и он смотрит на меня ввалившимися глазами.

– Пока я не выполню свою задачу, мы будем вместе.

Звучит очень просто. Но на самом деле это огромная, почти непредставимая задача. Объехать весь мир на коне и смотреть, смотреть, как миллионы людей умирают от неизлечимой болезни. Сколько времени на это уйдет? Сколько еще умирающих я увижу, пока не сойду с ума? Сколько раз сама окажусь на волосок от гибели?

Это просто невыносимо.

– Значит, это кругосветное путешествие?

– Да, – кажется, он доволен.

Я умру.

Не от руки Мора, скорее всего. Но где-то, в каком-нибудь городке найдется человек, который сумеет довести до конца то, что не удалось Нику.

Так и планировалось с самого начала, Сара. С того самого момента, как ты вытянула горелую спичку, тебе было ясно, что ты – ходячий мертвец. И нечего теперь себя жалеть.

Хотя, конечно, мое затянувшееся существование тяготит меня почти так же, как и неизбежная смерть.

В темноте я изучаю его лицо.

– Почему из всех людей, которые выступили против тебя, ты выбрал именно меня?

Он долго молчит. Слишком долго. И я уже думаю, что не дождусь ответа. И хочу отвернуться от него, когда он все же отвечает.

– Я почувствовал руку Бога, который велел мне пощадить тебя.

Ничего себе. Я-то приготовилась услышать историю о том, как он хотел сделать из меня пример, чтоб другим неповадно было. Но такое…

Бог повелел ему пощадить меня. И я не знаю, как к этому относиться.

Мор хмурится.

– Я думал… что пришел в этот мир как орудие Его гнева, чтобы вершить Его суд, но в ту ночь, и в каждую последующую я задаю себе вопрос…

Я жду, пока он закончит фразу, но на этот раз молчание так затягивается, что я понимаю: больше ничего не услышу. Он и так наговорил намного больше, чем бывало раньше, так что спасибо и на том.

– Бог – он какой? – спрашиваю я.

– Я не могу обсуждать эту тему с людьми.

Конечно, кто бы сомневался.

– Ну, тогда можешь хоть сказать, каково это? – не отстаю я.

– Каково что? – Мор меняет положение, и держит меня, обхватив мою руку, и круговыми движениями водит по ней большим пальцем.

– Ну, я не знаю – смерть. Что там – по ту сторону, – я взмахиваю рукой, пытаясь поймать снежинку.

– Проще объяснить слепому, что видит зрячий, – отвечает Мор. – По описанию понять этого невозможно, это нужно пережить.

Какой прок от всадника, если он неспособен ответить ни на один из дурацких вопросов?

Я снова опускаю руку на колено.

– Можешь хотя бы сказать, есть у людей душа или нет?

– Конечно, у людей есть души, Сара, – в его голосе слышится улыбка. – Если бы не это, меня бы здесь не было.

Рука Мора возвращается на свое привычное место – обхватывает мою талию. Так мне видно кольцо с круглым темным камнем, которое он носит на указательном пальце.

Уже не в первый раз я понимаю, что в этом человеке есть масса всего, о чем я совершенно не догадываюсь, несмотря на то, что целуюсь с ним, сплю бок о бок, живу и путешествую с ним рядом.

Очень бережно я провожу рукой по кольцу. Его пальцы сгибаются, отвечая на прикосновение.

– Расскажи мне о своей жизни, – прошу я рассеянно, все еще сосредоточившись на кольце и руке.

– Что в ней такого, чтобы рассказывать? – слышится за спиной голос Мора.

– Откуда мне знать. Расскажи, что ты помнишь, – что угодно, только бы узнать его поближе, чтобы это был он, а не просто какой-то безликий потусторонний всадник.

– Мои воспоминания тебя встревожат, – коротко говорит он.

Сильнее, чем моя реальность, где люди умирают мучительной, мученической смертью?

– Все равно расскажи, я хочу послушать.

Мор тяжело вздыхает. Не знаю, как он умудряется это делать, но в воздухе ясно, будто нарисованное, повисает его нежелание.

– Что ты хочешь узнать? Рассказать тебе о первых городах смертных? Я бодрствовал тогда и помню, как мое внимание привлекли их попытки возвысить себя над прочими созданиями. Я видел, как они отводили воду из рек и сажали первые растения. Я смотрел, как они строят простые дома и приручают диких зверей. Признаюсь, я был поражен, увидев, как человек превращает природу во что-то благодатное, в нечто, что он может использовать.

Потом появились деревни и города, цари и законы. Мир развивался быстрее, когда человек строил, создавал, обновлял и завоевывал. Я был в мире до этого и во все времена после.

Я стоял на древних базарах, ходил по центральным улицам городов, задерживался в замках, переулках, словом, везде. Я останавливался в тысячах разных домов, целовал в лоб несчетное число смертных и ложился в их постели.

Я приходил на землю, и прикасался, и мир познавал ужас.

Господи Иисусе.

– Я – Мор, и моя память простирается дальше, чем летописи – дальше существования самого человека. Я пришел на землю раньше него, милая Сара, и останусь после него.

Глава 29

Еще до того, как начнет светать, Мор останавливает Джули у очередного дома. У меня падает сердце. Так скоро? Я не хочу встретиться лицом к лицу с новой семьей.

Всадник спешивается.

– Жди здесь, – командует он.

Он идет к темнеющему впереди дому, открывает калитку и скрывается из виду.

Потрепав Джули по шее, я принимаюсь ждать. Что еще он задумал?

Через минуту открывается входная дверь, и Мор спешит ко мне.

– Мы останемся здесь на ночь, – говорит он.

Я спрыгиваю с Джули и неуверенно иду в дом следом за Мором. Только почувствовав запах мусора, который давно следовало бы вынести, я понимаю, что дом пуст, и расслабляюсь.

Щелкаю выключателем. Над головой вспыхивает лампочка.

Электричество есть. Отлично.

Я отправляюсь осматривать дом, включая свет во всех помещениях. Дом забит барахлом, всюду буквально кучи всякой ерунды. Старые бутылочки из-под лекарств, журналы, потрепанные книжки в бумажных обложках, траченная молью одежда – все это кое-как свалено в готовые осыпаться груды.

Могу поспорить, когда объявили приказ об эвакуации, жильцов из этого дома буквально вытащили. Никто не стал бы тратить столько времени на сбор пожитков, чтобы потом все бросить.

Я морщу нос от вони. Пахнет не просто старым тряпьем, это запах животных. Обнаруживаю на кухонном полу пару алюминиевых мисок, одна из них с водой, другая пуста.

Вот и разгадка.

У хозяев дома есть собака или собаки.

Мор – он стоял на коленях перед камином – встает и отряхивает руки, в камине разгорается огонь. Подсвеченный пламенем, Мор выглядит сейчас грозно и слегка зловеще. Он поднимает лук и колчан, которые перед тем, видимо, бросил на пол, и идет куда-то мимо меня.

– Спи, Сара, – бросает он через плечо. Это сказано таким резким тоном, что, если бы совсем недавно он не зацеловывал меня чуть не до смерти, я бы решила, что чем-то его раздражила.

– А ты куда? – спрашиваю я, забеспокоившись при мысли, что он уходит.

Он останавливается и поворачивается ко мне.

– Патрулировать местность, – отвечает он. – Везде есть смертные, которые охотятся на меня. Они дожидаются ночи, чтобы расставить свои ловушки.

– Вот куда ты уходил раньше, когда Ник…

Лицо Мора мрачнеет от напоминания.

– К несчастью, той ночью я не заметил опасности прямо рядом с нами.

Наверное, это его способ извиниться.

Прикусив губу, я киваю.

– Ладно… Будь осторожен.

Это звучит ужасно неловко. Почему у меня вообще возникает мысль о том, чтобы мой похититель, бессмертный и вообще не человек, был осторожен? Что с ним может случиться?

Выражение лица Мора смягчается.

– Я не могу умереть, Сара, – тихо напоминает он.

– Тебя могут ранить.

Нет, в самом деле, что это за сентиментальность, откуда?

Уголки его рта слегка подрагивают.

– Обещаю, я сделаю все возможное, чтобы не пострадать. А теперь отдыхай. Я знаю, тебе это нужно.

Тут он прав. Такое чувство, будто тело налито свинцом, словно из него выпустили последние капли адреналина.

Как только Мор уходит, я заглядываю в каждую из спален. Есть две кровати, можно спать на любой, но они какие-то отталкивающие. Может быть, дело в исходящем от них запахе псины или в наваленных на них кучах затхлой одежды, битых тарелок и неопрятных кукол. Мне не хочется ложиться спать ни в одной из двух комнат.

На диване я обнаруживаю стопку сложенных одеял, подхватываю их и устраиваюсь на полу перед горящим камином.

Можно подумать, что после случившегося я буду часами напролет лежать без сна, вспоминая роковые минуты в лесу за домом Ника. Но нет, я засыпаю мгновенно, не успев лечь.

Не знаю, долго ли я спала, но будит меня звук мужских шагов.

Он идет, чтобы убить тебя. Он собирается тебя убить.

Волна страха захлестывает меня, накрывает с головой. Я в панике сажусь, пытаясь сфокусировать взгляд и рассмотреть источник звука.

Ко мне подходит Мор с намотанным вокруг бедер полотенцем.

– Успокойся, – он опускается на колени рядом со мной и заправляет мне за ухо упавшую на грудь прядь каштановых волос. – Это я.

Это всего лишь Мор, существо, которого панически боится весь остальной мир. А я при его появлении чувствую неописуемое облегчение.

Я делаю глубокий, судорожный вдох.

– День был долгим.

Вода капает с мокрых волос всадника, струится по его груди. При виде его обнаженного тела я краснею. Красноватый свет огня в камине ласково обтекает каждую линию, и я не впервые отмечаю совершенство его форм. Высокие скулы и четко очерченные губы кажутся особенно неотразимыми, когда на них пляшут тени. Да и весь он хорош, воплощенная мужественность, от могучих мускулистых плеч до округлых бицепсов.

Мой взгляд скользит по рельефным кубикам его груди. Невозможно рассматривать это тело и не заметить странных, светящихся в полутьме знаков, подсвечивающих кожу.

Я протягиваю руку и провожу пальцем по буквам, вьющимся по его ключицам, словно цепь. Они светятся золотым огнем, очертания незнакомы и прекрасны.

Мор вздрагивает от моего прикосновения. Но сидит очень тихо, неподвижно, позволяя мне исследовать себя.

– Что это за знаки? – спрашиваю я. Ясно, что это письмена, но язык не похож ни на один из хотя бы отдаленно мне знакомых.

Он смотрит на меня сверху вниз, глаза блестят.

– Это мое предназначение, написанное на плоти.

Всадник кладет свою руку поверх моей и слегка нажимает на один из символов. Направляя мою руку, он ведет по надписи.

– Вот эта надпись означает «предопределенный свыше», – объясняет Мор, отнимая руку.

Я поднимаю брови, но снова переключаю внимание на его грудь. Веду рукой по символам-буквам, остановившись на той надписи, что слева от сердца.

– А это что значит?

– «Дыхание Бога».

Я обвожу надпись. Кожа Мора пружинит под пальцами.

– Что это за язык? – спрашиваю я.

– Священный, – он не сводит с меня глаз, следит за каждым движением.

Мне бы немного больше решительности, и можно было бы переместить ладонь ниже, где его бедра пересекает еще одна надпись, нижние буквы сбегают под полотенце.

Но увы, решимость меня покинула.

– Ты умеешь на нем говорить? – спрашиваю я.

И снова его рука накрывает мою, и Мор прижимает мою ладонь к своему сердцу.

– Сара, это мой родной язык.

Я ошарашенно всматриваюсь в письмена. Здесь, в темной комнате, я ощущаю Божественное присутствие. Оно совсем рядом. Я вижу его в глубине пристального взгляда всадника, чувствую в биении его сердца.

Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза.

– Скажи на нем что-нибудь, для меня.

– Не могу, – тихо отвечает он. – Заговорить на священном языке значило бы навязать миру Божью волю.

Я отдергиваю руку и отодвигаюсь от него.

– А разве ты не этим занимаешься?

Как иначе я могу истолковать то, что Мор разъезжает по миру и сеет заразу?

Всадник подается вперед, сейчас он напоминает мне дикого зверя.

– Что произнесено, не может быть неуслышанным. Это не для ушей смертных. Но… я не против того, чтобы поделиться словом-другим с тобой.

Я забываю, что надо дышать, когда его дыхание касается моей щеки, а его губы – и его почти обнаженное тело – совсем, совсем близко.

И, когда я уже думаю, что он собрался произнести для меня священное слово, Мор шепчет: «Ложись и спи спокойно. Я буду охранять тебя».

Мне не до сна теперь, когда пальцы все еще помнят, как касались его податливой кожи, отмеченной непонятными священными буквами. Я чувствую себя невыносимо одинокой, все тело изнывает от того, что рядом со мной никого нет, и – черт меня побери – оно хочет, чтобы рядом был именно он. Мне он нужен. Он весь, целиком. Во мне, рядом со мной, вокруг меня, заполняя мои мысли, мое тело, мою жизнь – а я столько всего уже испортила и теперь все так хреново, что кажется, будто меня разрывает на части.

Мор встает и уходит в темную глубину дома. Я почти готова его окликнуть, позвать. Было бы совсем не сложно уговорить его остаться со мной, потом сорвать полотенце, притянуть его к себе и почувствовать на себе его тяжесть.

К своему стыду признаюсь, что меня удерживает от этого шага вовсе не преданность человеческому роду. Просто в глубине души я боюсь, что он мне откажет.

А еще и этого я не переживу – есть же какой-то предел тому, что человек, а тем более девушка, может вынести за один день.

Глава 30

Хорошая новость: дом набит разнообразной едой, какую только можно себе представить. Плохая новость: срок годности всей этой снеди истек лет семь назад.

Вот что рискуешь обнаружить, когда вламываешься в дом к барахольщику.

Хорошо, по крайней мере, что есть кофе и сухие сливки. Я жадно пью, усевшись за кухонный стол и пристроив кружку среди немытой посуды, почты и пузырьков из-под лекарств.

Глядя в окно на занесенный снегом двор, я грею о кружку замерзшие руки. Взгляд скользит от окна к куче почтовой макулатуры на столе. Поверх конвертов и рекламных проспектов я вижу листовку с портретом Мора.

ВНИМАНИЕ! МОР ПРИБЛИЖАЕТСЯ!

Ярко-красный текст режет глаз. Ниже, более мелким шрифтом, идет абзац с описанием наших перемещений и призывом к жителям срочно эвакуироваться.

Перевернув страницу, я едва не падаю со стула. С рисунка на меня смотрит мое лицо. Портрет не очень похож, это что-то вроде полицейского фоторобота. Мое лицо шире, щеки круглее, а подбородок острее, но все-таки это я.

ЕГО ТАИНСТВЕННАЯ СПУТНИЦА!

Текст под картинкой сообщает, что я, скорее всего, не заложница Мора, как предполагали раньше, а его пособница. Людей призывают держаться от меня подальше.

Внизу страницы – карта Северной Америки, по которой проходит красная линия. Она тянется вверх вдоль восточного побережья, прорезает Канаду насквозь и оканчивается неопределенным завитком – это означает, видимо, что мы с Мором движемся по западному побережью. Что ж, достаточно точно.

Позади меня открывается дверь, и я, вздрогнув, оглядываюсь, отодвинув листовку.

Скорее всего, пособница всадника. Эти слова снова и снова прокручиваются в голове, и с каждым витком я все сильнее ощущаю себя предательницей, продажной шкурой. Потому что листовка вскрыла реальную проблему, не так ли?

– Сара! – зовет Мор, и я слышу тяжелые шаги, направляющиеся от входа сюда, в кухню.

При виде меня он улыбается, а глаза у него до того нездешние и до того прекрасные, что, как мне сейчас ни хреново, мое сердце замирает.

– Я знал, что найду тебя здесь, – говорит он.

Я слабо улыбаюсь ему в ответ.

Мору требуется пара секунд, чтобы заметить, что мне скверно.

Его лицо вытягивается.

– Что случилось?

Нам полагается враждовать, но, несмотря ни на что, ты мне, кажется, нравишься. А, да, и остальная часть человечества тоже это заметила.

Я качаю головой.

– Ничего… просто устала.

Всадник, в полном облачении, подходит ко мне. Девушки, если вам хочется почувствовать себя облезлой дохлятиной – просто взгляните на Мора, великолепного и безукоризненного.

Он наклоняется и, всмотревшись в мое лицо, тычет большим пальцем мне прямо под глаз.

– Ты очень устала.

Вносим поправку: протухшей облезлой дохлятиной. Расплющенной на асфальте после того, как ее переехала машина – неделю назад.

– Такие путешествия не проходят даром, – признаю я.

Стресс, долгие дни, проведенные в седле, травмы, которых у меня все больше, неумолимый зимний холод, ненадежная еда – я изо всех сил старалась со всем этим справляться. Но достаточно одного замечания Мора, и все это разом наваливается на меня.

Усталость – это не смертельно, убеждаю я себя.

Но Мор хмурится.

– Тебе нужен отдых. Мы задержимся здесь, – он выглядывает в окно, оценивающе смотрит на тусклое зимнее солнце, – на пару дней.

У меня не хватает духу сказать ему, что два дня мало что изменят. Мы иной раз останавливались и на больший срок. Но и это мало что изменило.

Рядом с Мором мне не может стать легче. Никогда не станет. Как бы он обо мне ни заботился, как бы ни сдувал пылинки, моей природы он не понимает и никогда не поймет. Он глух к вещам, которые меня убивают, а значит, всегда будет требовать от меня больше, чем я в силах дать.

Но вслух я этого не говорю. Наоборот, киваю и слабо улыбаюсь ему.

Он хмурится сильнее.

– Мне не нравится, как ты выглядишь, – он внимательно вглядывается в мои черты. – Ты лжешь, но твое лицо не может меня обмануть. Тебе нужно больше времени? Три дня? Четыре? Ты их получишь – только не смотри на меня так печально. Я не могу этого вынести.

Не припомню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь говорил мне подобное, да еще так серьезно и искренне.

Повинуясь порыву, я крепко обнимаю Мора и прижимаю к себе. Он замирает в моих объятиях, но проходит несколько секунд, и он нерешительно обхватывает меня руками, так что я чувствую себя полностью под его защитой.

– Хороший ты человек, Мор, – говорю я.

И в этом моя проблема. Его не назовешь добрым парнем. Славный, спокойный, мирный – это тоже не про него, но он хороший человек.

Прикрыв глаза, я втягиваю в себя его запах. Он пахнет дешевым мылом, а еще – божеством. (Никогда не думала, что кто-то может пахнуть божеством. Но вот – факт налицо.)

Он прикасается к моему уху губами.

– Ты забыла, Сара, я не человек.

У меня вырывается смешок.

– Отлично. Тогда ты хороший вестник Апокалипсиса.

Он обнимает меня крепче, прижимается щекой к моему виску.

– А ты полна сострадания, – я чувствую, как он наматывает на палец прядь моих волос. – Сострадания в тебе даже слишком много, честно говоря, – договаривает он еле слышно.

Меня немного утешает то обстоятельство, что, как ни назови чувства, которые я начинаю осознавать, Мор, судя по всему, испытывает что-то очень похожее. И пусть каждый из нас гнет свою линию, разрушая друг в друге боевой дух – по крайней мере, мы делаем это вместе.

Два дня спустя мы уезжаем. Больше я бы и не выдержала в этой дыре. Я и сама не образец чистоплотности, но этот дом… Даже сейчас, когда мы отъехали довольно далеко, меня передергивает от воспоминаний о нем.

При виде дорожного указателя у меня вылетают из головы все мысли. После бегства из Ванкувера мы ехали в основном по задворкам, придерживались проселочных дорог, но теперь Мор вернулся на шоссе. И теперь я вижу то, чего не заметила раньше.

Я ахаю, прижав ко рту ладонь.

Сиэтл 54 мили.

– Что случилось? – спрашивает всадник.

– Мы в Америке.

Между нападением на Мора в Ванкувере и тем, как я сама несколько дней назад была на волоске от смерти я и не заметила, как мы оказались в другой стране.

– Ах, Америка, – с неудовольствием тянет Мор, возвращая меня к действительности. – В этих местах люди особенно подлые.

От его слов меня накрывает волной страха, вот нелепость.

– Мор, нам нужно поскорее убраться с главного шоссе.

– Почему? – в его голосе слышится неподдельное любопытство.

А у меня перед глазами его развороченная голова, лежащая у меня на коленях.

– Впереди большой город, – я стараюсь, чтобы голос не дрожал. – Больше, чем тот, последний, – если в Ванкувере Мора поджидали десятки стрелков, сколько же их будет в Сиэтле? – Давай объедем.

– Я не сойду с пути из-за людей.

И больше мы об этом не говорим.

Чем ближе мы к мегаполису, тем мне страшнее. Вот-вот произойдет нечто ужасное. Я это чувствую, как чувствуют приближение грозы, когда сам воздух напитан этим предчувствием.

Как и Ванкувер, Сиэтл начинается не сразу. Мы сначала проезжаем по сонному предместью, оно уступает место другому, заселенному немного плотнее. Потом еще одному. Меня охватывает дежавю – полное ощущение, что это все те же пригороды Ванкувера.

Мор крепче обхватывает меня за талию. Тоже что-то почувствовал? Воздух наэлектризован, напоен запахом насилия.

Я кутаюсь в куртку. Чем дальше на юг, тем ситуация все более угрожающая. Будет только хуже. Портленд, Сан-Франциско, Лос-Анджелес… Кошмар Ванкувера будет повторяться снова и снова. Возможно, что мы когда-нибудь доберемся до западного побережья, но для этого придется пересечь всю страну.

Тени уже начинают тянуть по земле свои тонкие пальцы, когда Мор сворачивает с шоссе, направляя коня в район, застроенный обшарпанными домиками. Вид у этих домишек такой, словно они, обессилев, расположились здесь доживать последние дни.

По безмолвной команде Мора Джули трусит по аллее к неосвещенному дому, стуча копытами по растрескавшемуся бетону. Стены дома покрыты выцветшей и облупившейся бледно-зеленой краской.

Мы подъезжаем к двери, и Мор с грохотом соскакивает на землю. Он небрежно дергает дверную ручку и распахивает дверь.

Не успев спешиться, я замечаю тусклый свет масляной лампы. Свет идет изнутри, и источник его расположен низко. Сквозь дверной проем виднеется диван, на нем лежит старушка с коротко остриженными седыми волосами. В руках у нее книга, очки забавно сидят на кончике носа. Забыв о книге, она смотрит на нас.

Жуть, теперь мы вломились в дом к чьей-то бабушке. Стоило понадеяться, что ужасы позади, как вот вам – еще один.

– У нас нет ничего ценного, уверяю вас, – голос старушки звучит на удивление ровно, учитывая, что в ее жилище только что было совершено вторжение.

– Мне не нужны ваши вещи, – говорит Мор, – Я нуждаюсь в вашем гостеприимстве.

Женщина с любопытством щурится, рассматривая всадника. Отложив книгу, она поднимается на ноги. Возраст придал ей мягкость и округлость, но при этом чувствуется внутренняя сила, таящаяся в ней.

– Рут, – раздается в глубине дома слабый, с хрипотцой голос, – кто там?

Э-э, он пропустил самое интересное и не заметил, как мы ворвались в дом?

Рут долго не отрывает глаз от Мора, переводя взгляд с лука и колчана на его корону, и останавливается, наконец, на его лице.

– Мне кажется, что это один из Четырех Всадников, дорогой, – Рут смотрит на меня. – И он привел к нам свою подругу.

– Что? О чем ты?.. – слышатся дребезжащие восклицания.

Рут быстро оправляется от шока, произведенного нашим появлением, и начинает суетиться.

– Сейчас, сейчас, вы же, наверное, замерзли. Входите скорее – и ради Бога, закройте за собой дверь.

Мор в недоумении таращится то на Рут, то на оторванную дверную ручку у себя в кулаке. Я толкаю дверь, и она закрывается.

Рут уже хлопочет вокруг меня, помогая снять куртку. Она сжимает мои пальцы в своих сухих ладонях.

– Батюшки, девочка моя! – восклицает старушка. – Холодная, как ледышка. Так и умереть недолго. – Рут поворачивается к Мору и укоризненно цокает. – Стыдитесь, разве можно было так ее морозить.

Шокированный всадник не находится, что сказать, а я пытаюсь не хихикать. Ему точно еще никогда не доводилось встречать милых заботливых старушек.

К этому времени до нас успевает добраться и старик. Выйдя из коридора и увидев нас, он останавливается, как вкопанный.

– Господь всемогущий! – он прижимает руку к сердцу, глядя на Мора. – Так ты не шутила, Рути.

Он опасливо шагает вперед, жадно устремив глаза на всадника.

– Это правда, вы настоящий?

Мор вздергивает подбородок, но выражение его лица не вызывающее, а скорее озадаченное.

– Разумеется, я настоящий, – спокойно отвечает он.

Старик испускает хриплый торжествующий вопль.

– Вот это да! Будь я проклят! Входите, садитесь, Mi casa es su casa, – говорит он.

Более дикой ситуации я и представить не могу. А учитывая несколько последних недель моей жизни, это кое о чем говорит.

Мы оба послушно проходим за радушными хозяевами в кухню, причем Мор – значительно более неохотно, чем я. Он поглядывает на стариков с подозрением, не снимая руки с лука. Он явно не ожидал подобного радушия и не знает, как себя вести. Признать честно, я и сама растеряна.

Рут торопится к плите, ставит чайник, а ее муж жестом приглашает нас к расшатанному деревянному столу.

– Прошу, вы, наверное, устали с дороги, – он выглядывает в окно. – Скверная погода для путешествий.

Опускаясь на предложенный стул, я чуть не плачу. Как же давно я не видела от людей ничего похожего на искреннюю заботу. Надо же, я, кажется, успела забыть, что так бывает.

Старик, прихрамывая, спешит в другой конец кухни, где Рут достает нам кружки.

– Садись, дорогая, я сам, – говорит он.

Рут негодующе фыркает.

– Это тебе нужно посидеть, – ворчливо отвечает она. – Перетрудишь колено, и ночью оно будет тебя мучить.

– Ох, да у меня теперь все – сплошное мучение, – и он вдруг подмигивает мне, а Мор, заметив это, неуверенно поглядывает на нас обоих, пытаясь понять.

Рут с напускным гневом замахивается деревянной лопаткой на мужа, который пытается плечом оттеснить ее.

– Так, ясно. А теперь перестань меня позорить перед гостями и сядь.

– Любит она меня, и все тут, – негромко объясняет нам старик, садясь напротив.

Жена через плечо бросает на него ласковый взгляд.

Всадник, как завороженный, наблюдает за происходящим между супругами.

– Я Роб, а ее зовут Рут, – представляется старик, устроившись на стуле.

Мор наклоняет голову.

– Я Мор, а она – Сара, – говорит он, указывая на меня.

– Мор, – повторяет Роб, в его глазах и страх, и восхищение. Опомнившись, он поворачивается ко мне и учтиво кивает. – И Сара. Очень рад познакомиться с вами обоими.

Я почти так же потрясена и шокирована, как всадник. Мы привыкли к совершенно иным репликам хозяев, а этот диалог сильно отличается от сценария.

– Вы говорите правду? – Мор смотрит на Роба оценивающе. – Вам приятно познакомиться с нами?

– Ну, конечно, а вы как думали! – В подтверждение своих слов Роб громко хлопает ладонью по столешнице. – Часто к вашему порогу подъезжает один из Четырех Всадников Апокалипсиса?

Рут ставит перед каждым из нас по кружке обжигающе горячего ароматного чая.

Я бормочу слова благодарности, обеими ладонями обхватывая кружку.

Мор сосредоточенно склоняется над своим чаем и вдыхает запах, его ноздри трепещут.

Рут садится рядом с Робом, который ласково похлопывает ее по бедру.

– Спасибо за чай.

Они переглядываются, и в их взглядах есть что-то настолько интимное, что я отвожу глаза.

Отставив в сторону кружку, Мор откидывается на спинку стула. На его лице нечто среднее между тревогой и надеждой.

– Большинство смертных принимают меня куда менее любезно.

– Я похож на человека, который боится смерти? – лукаво спрашивает Роб.

Всадник внимательно слушает, прищурив глаза.

– Я одряхлел, все тело ломит, память уж не та, да и ум подрастерял. – Он смотрит на Рут. – Наши дети выросли и оставили нас, а теперь и внуки уже почти взрослые. Если это конец, я рад, что встречу его вместе с женой.

Лоб Мора прорезают глубокие морщины.

– Это не легкая смерть, – признается он.

Не понимаю, почему он старается выставить себя в дурном свете. Эти люди готовы полюбить его.

– Это гораздо лучше, чем мало-помалу выживать из ума и терять память, – подает голос Рут и вздрагивает. – Моя мама так умирала. Терять близких ужасно, но наблюдать, как смерть забирает их по частям, по кусочкам, пока от человека не останется лишь оболочка… – Она качает головой. – Нет, это намного хуже чумы.

– Мы хотели бы остановиться здесь на несколько дней, – говорит Мор. – Саре нужны постель, пища и вода.

Вот опять. Мор будто нарочно старается испортить впечатление этой симпатичной пожилой пары о нас. Но из этого снова ничего не получается. Старички смотрят на меня все так же ласково и сочувственно.

– Это не проблема, – отвечает Роб. – Как я уже сказал, mi casa es su casa.

Обратившись к чеканному профилю Мора, я вдруг понимаю, в чем дело. Раньше он никому не нравился, никому и никогда. До сих пор. Вот он и не верит ни Рут, ни Робу. Да и как тут поверить? Люди ненавидят Мора, распространителя смертельной заразы.

Я хватаю всадника за руку так резко, что привлекаю внимание хозяев.

Не обращая на это внимания, я говорю Мору:

– Мы можем поговорить? С глазу на глаз?

Он останавливает взгляд на наших сомкнутых руках, поднимает глаза и смотрит мне в лицо. Без лишних слов он поднимается во все свои шесть с лишним футов, так резко, что падает стул.

Следом за мной Мор выходит в прихожую. Когда я поворачиваюсь к нему, он оказывается совсем рядом, края одежды соприкасаются.

– В чем дело, Сара? – задавая этот вопрос, он дотрагивается до моих волос, словно не может с собой совладать.

– Эти люди не пытаются тебя обмануть, Мор. Они искренне тебе рады. Это полное безумие, на мой взгляд, но мое мнение ничего не значит, так что…

– Откуда ты знаешь? – перебивает он, не соизволив, хотя бы из вежливости, отрицать тот факт, что не верит старикам.

Я беспомощно развожу руками.

– Просто знаю.

Он смотрит на меня изучающе, рассеянно потирая подбородок, обдумывает мои слова. Я стараюсь не фиксироваться на том, как сексуально это выглядит.

Наконец, Мор кивает.

– Хорошо. Я… постараюсь научиться доверять этим людям, на том основании, что ты просто знаешь.

Я снова хватаю руку и пожимаю. А когда хочу выпустить, он вдруг отвечает на пожатие.

– Сара, – выдыхает он. К руке присоединяется вторая. Он держит мою руку в ладонях, бережно, как драгоценный подарок.

Глаза у него такие бездонные, что взглянув в них, я вздрагиваю. Взгляд слишком глубокий, лицо слишком искреннее… что бы он ни говорил, мое сердце к этому не готово.

Отняв руку, я возвращаюсь в кухню, не дожидаясь, что он пойдет следом.

Проходят несколько долгих секунд (я успеваю сесть за стол), прежде чем раздаются его тяжелые шаги. Он садится, не сводя с меня глаз. Я жду слов, тех самых, от которых сейчас сбежала, я уже почти слышу их.

Взгляд Мора, однако, ненадолго задерживается на мне и скользит дальше, а тело расслабляется. Он небрежно опускает руку на спинку моего стула. Клянусь, эта рука не остается без внимания – о нет, каждая частичка моего тела реагирует на ее присутствие.

Все это время Рут и Роб бесстрастно наблюдают за нами. При одной мысли о том, что они о нас думают, ладони становятся влажными.

– Итак, что же привело вас в наш дом? – весело спрашивает Рут.

– Саре нужен отдых, чтобы восстановить силы, – говорит Мор. Я чувствую на себе его взгляд, даже отвернувшись. – Долгое путешествие сказывается на ней.

– Ясно, – Рут кивает, принимая его слова к сведению. – А ты как? Тебе понадобится кровать?

Мор непринужденно устраивается на стуле, расставив длинные ноги.

– Я – Мор Завоеватель, первый из Четырех Всадников, пришедших, чтобы покорить мир. Я вечен, и мои силы не иссякают. Мне ничего не нужно, чтобы поддерживать их.

Вот, значит, как.

Рут приветливо поднимает брови.

– Если передумаешь, свободная кровать у нас есть. А теперь, – старушка поудобнее устраивается в своем кресле, – рассказывайте. Как вы, интересно, познакомились?

Она с любопытством смотрит на меня, на всадника и делает глоток чая.

Хитрюга она, эта Рут. Притворяется, будто не замечает, какие странные у нас с Мором отношения.

– Я попыталась его убить, – отвечаю я.

Рут со стуком ставит кружку на стол. Мой ответ ее, конечно, шокировал.

– Я застрелила его из дедушкиного ружья, – продолжаю я, – а потом подожгла.

Хозяева теряют дар речи.

Пожалуй, не стоило углубляться в такие детали…

Похоже, Мор не единственный, кто неправильно отвечает на гостеприимство пожилых супругов.

– Теперь она моя пленница, – объясняет всадник.

Я наклоняюсь к кружке, чтобы не видно было гримасы. Слишком явно его слова отдают ложью.

– А что, если не секрет, вы планируете с ней сделать? – голос Роба звучит приветливо и вежливо, но я чувствую, что, если ответ ему не понравится, он выгонит Мора за дверь.

Я крепче обхватываю кружку. Вот уж не ждала, что чужие станут за меня заступаться, тем более эти люди, которых так искренне порадовало появление всадника.

– Я держу ее при себе, – расплывчато поясняет Мор.

И снова этот взгляд всадника. У меня внутри все переворачивается (я пытаюсь убедить себя, что это от страха, но нельзя обманывать себя до бесконечности).

Ты чувствуешь, к чему идет дело, Берн.

Ни Рут, ни Роб не обсуждают ответ Мора, но я вижу, что он им не очень-то пришелся по нраву. Если бы я совершила покушение на жизнь человека – ответила бы по закону, у нас, смертных, предусмотрены наказания за такие преступления. Но наказывать меня, держа в плену… это просто недопустимо.

Всадник встает, резко отодвинув стул.

– Я должен позаботиться о коне. Не скучайте, я не надолго.

И так он это сказал, так царственно взглянул – будто он тут не незваный гость, а какой-нибудь чертов король.

Не произнося больше ни слова, Мор выходит. Без него в кухне становится очень, очень тихо.

Наконец, Рут прерывает молчание.

– Как ты, дорогая?

– Все в порядке, спасибо, – я провожу пальцем по краю кружки, глядя на Рут. – Ну, то есть, все относительно, но я жива и не умираю, а в наши дни мало о ком это можно сказать.

Голос предательски срывается. Я не забыла, что сижу за столом с двумя жертвами Мора.

Рут протягивает руку, кладет ее поверх моей и пожимает.

– С тобой все будет хорошо, – уверяет она.

Я и не догадывалась, как нуждаюсь в этих словах. Глаза тут же начинает подозрительно щипать. Я киваю, ее слова придают мне сил.

Неправильно, недостойно пользоваться ее добротой и мужеством, когда именно ей они действительно нужны.

– Простите меня, – хрипло шепчу я. – За… все.

Я прошу у нее прощения не только за наше бесцеремонное вторжение в их с Робом жизнь. Но и за все те семьи, чьи жизни мы уже растоптали. За то, что не сумела прикончить всадника, и за то, что мне все больше нравится этот монстр. Я прошу прощения за каждую мелочь, за каждую чертову глупость, которую я совершила с тех пор, как Бог решил, что всем нам настало время платить по счетам.

Роб отмахивается от моих слов.

– Мы получили приказ об эвакуации. И знали, чем грозит неподчинение, – говорит он, явно пытаясь снять с меня груз вины.

– Всадник, – начинает Рут, – он же не… – она шевелит пальцами, подыскивая верные слова, – не принуждает тебя делать что-то против твоей воли?

Насилует, хочет она сказать. Она боится, что Мор меня насилует.

– Нет! Нет, что вы! – я даже машу руками. Мор может быть жестким, но в то же время он галантен на свой необычный манер. Он скорее руку себе отрубит, чем возьмет меня силой.

– Он воспринимает наш мир иначе, – говорю я. – Его понимание человеческой природы ограничено тем, что он видит вокруг, да еще тем, что узнает от меня.

Но так ли это на самом деле? Я сама до сих пор еще многого не знаю о Море.

– Извини, если скажу резко, – продолжает Рут, – всадник может говорить, что он держит тебя в плену, но обращается он с тобой не как с пленницей.

У меня перехватывает дыхание. Не хочу слышать, что она скажет дальше.

– Он обращается с тобой, как… ну, как будто ты его интересуешь.

Желудок сводит.

– Знаю, – тихо говорю я. Но признаться, что этот интерес взаимен, у меня кишка тонка.

В этот момент дверь открывается, и входит Мор. Он первым делом находит меня глазами, и его взгляд красноречиво говорит, что он прямо-таки истосковался по мне!

Когда мы успели дойти до такого от взаимной ненависти?

Подвинув стул, Мор садится рядом.

– Хочешь есть? – все его внимание сосредоточено на мне.

– Все в порядке.

– Ответ неверный.

– Другого не получишь, – звучит немного резко.

Конечно, Рут этого хватает, чтобы вскочить и начать собирать на стол: орехи, фрукты, сыр.

Роб подается вперед.

– Не могли бы вы хоть немного нам рассказать о своей природе? – просит он, меняя тему разговора.

Мор нехотя отводит от меня взгляд.

– На ваш вопрос есть несколько ответов, – начинает всадник. Говоря, он снимает с плеча лук и отстегивает колчан.

– Но скажите, вы – христианская сущность? – не отстает Роб.

Вот уж никак не ожидала подобных вопросов от простоватого старичка, балагурившего за кухонным столом.

Мор небрежно кладет ноги в ботинках прямо на стол, закинув одну на другую. Не представляю, понимает ли он, насколько груб этот жест, но вид у него вполне безмятежный. Руку он снова кладет на спинку моего стула.

– Христиане, мусульмане, иудеи, буддисты – все они ошибаются и все правы, – говорит он. – Важны не детали. А общая идея.

Я чувствую, как всадник перебирает пальцами мои волосы, и с трудом подавляю желание придвинуться к нему поближе и замурлыкать. (Честно, я просто таю, когда меня гладят по голове.)

– Моральные устои и любовь, а не религия, – продолжает он, – вот что важно для Бога.

Глаза Роба радостно загораются.

– Конечно, – кивает он. И даже посмеивается, как будто весь этот разговор так уж удивителен (и ведь так оно и есть, да, Берн, без дураков). – Ах, не думал я, никогда не думал, что этот день настанет. Я счастливейший человек, сижу тут и вижу живое подтверждение Его существования. А что вам известно о Библии?

– Библия – творение человека, а не Бога. Какая польза мне от того, в чем больше ошибок, чем истин?

Я напрягаюсь, ожидая, что Роб и Рут воспримут это в штыки, но нет, они смотрят на него благосклонно. Мне кажется, что Мор мог бы сейчас сделать что угодно, даже испортить воздух – они нашли бы это очаровательным.

– А что же тогда истина? – спрашивает Рут, подходя к нам с полным подносом закусок и усаживаясь в кресло.

– Что я и мои братья явились на эту землю, чтобы занять ее, и если люди не изменятся, все будет обращено в прах, и наступит день суда над вами.

Мог бы подготовить нас помягче, а не тыкать носом в дерьмо.

Роб вытягивает шею.

– Как же мы должны измениться?

– Ваша природа порочна, – отвечает Мор. – Сердца черствы, а помыслы эгоистичны и направлены на разрушение. Вы убивали и продолжаете убивать себе подобных и других, надругались над природой, враждуете друг с другом. Если ваше поведение не изменится, человек будет истреблен с лица Земли.

Хрупкой рукой Роб проводит по поредевшим седым волосам.

– Это задача не из легких, – печально отвечает он.

– Поэтому человечество и будет уничтожено, – Мор констатирует это с такой уверенностью, что меня передергивает.

Он не верит, что мы способны измениться.

Роб весь обратился в слух.

– Но есть хоть какой-то шанс, что этого не произойдет?

Мор колеблется.

– Да, – отвечает он, наконец. – Шанс есть. Пока Смерть не проскачет по земле и окончательно не признает смертных негодными – пока Сам Господь не отдаст нам окончательный приказ, – шанс есть.

Этой ночью я лежу без сна. Мысли мечутся и отказываются уняться. Даже когда мне кое-как удается успокоить их, сон все равно не идет. Поэтому, услышав смех на другом конце дома, я тут же просыпаюсь окончательно.

Мор все еще сидит в обществе пожилой пары, разговор идет о вещах, которые не укладываются в моей голове. Судя по отдельным словам и обрывкам фраз, доносящимся до меня, я догадываюсь, что они говорят о Боге и религии. Складывается впечатление, что с этими старичками всадник беседует куда откровеннее, чем со мной.

Поразительно, но я чувствую укол ревности. Я даже и не хочу обсуждать с Мором Бога, так что непонятно, что меня так задевает.

Ты хочешь, чтобы самыми сокровенными мыслями он делился с тобой и только с тобой.

Мысль о том, что он доверяет этой паре вещи, которые отказался рассказывать мне, вызывает… не только ревность и зависть. Это по-настоящему больно.

Ты просто его пленница, хотя постоянно забываешь об этом.

Покрутившись в кровати без сна, кажется, целую вечность, я слышу, как скрипят отодвигаемые стулья, следом раздается шарканье ног в мягких тапочках – Рут и Роб побрели в спальню. Напрягаю слух, чтобы различить еще что-нибудь, с каждой секундой все бесповоротнее стряхивая с себя сон. Нет, ничего.

Мор остался там и сидит один в темноте?

Намного позже, когда скрип стула будит меня уже в сотый раз, слышится, наконец, тяжелая поступь всадника. Он выходит в коридор, шаги приближаются.

Сердце колотится.

Он идет ко мне?

Мысль, от которой раньше мне становилось тошно и страшно, теперь наполняет радостным волнением.

Я слышу, как он останавливается перед дверью моей комнаты, тишина затягивается.

Чем он там занят?

Поворачивается дверная ручка, и он входит. Я едва различаю в темноте его силуэт. Или, скорее, тень, очень большую и темную среди других теней. Она выглядит зловеще, заполняя дверной проем.

Мор подходит к кровати и садится на пол, прислонившись спиной к стене.

Не знаю, как мне себя вести, что делать – предполагается, что я давно уснула, но на самом деле все не так, и это кажется мне серьезным, ужасным обманом. Должен же Мор понять, что я не сплю, разве нет? Мне кажется, для спящей я слишком громко дышу и слишком неподвижно лежу.

– В число растущего списка моих пороков входит и трусость, – говорит Мор в темноту. – Вот и сейчас я явился к тебе украдкой, как тать в нощи, потому что боюсь, что днем ты ни за что не станешь меня слушать, – какой же у него сейчас тихий голос, – а я должен признаться тебе во всем, что лежит у меня на сердце.

Вот оно как. Это становится интересным. И уж теперь-то чертов сон слетает с меня окончательно.

– Ты кажешься мне прекрасной, милая Сара, такой прекрасной. Но твоя красота ранит – как ранят мои стрелы, – потому что я помню, что ты не такая, как я. Рано или поздно ты умрешь, и это все сильнее тревожит меня день ото дня.

Я заставляю себя дышать ровно, сдерживая готовый сорваться приглушенный всхлип. Никто еще не говорил со мной так.

– Признаюсь, – продолжает Мор, – я не понимаю, что со мной происходит. Никогда за все свое долгое существование я не испытывал ничего подобного. Никогда, до тех пор, пока не пришел в твой мир в этом теле, позволяющем мне испытывать чувства. Но до того, как я встретил тебя, все эти чувства ограничивались яростью, пылавшей во мне. Я хотел только одного – скорее покончить с этим проклятым человечеством. И лишь после того, как я встретил и узнал тебя (причем сначала я и тебя возненавидел), я смог постичь слова Господа. О милосердии, – он произносит это так, что мне ясно: это слово имеет первостепенную важность. – И теперь я понимаю, почему для твоего рода еще существует надежда. Потому что наряду с дурным, в вас есть это.

Ладно. Одно хорошо – парень не догадывается, что я не сплю и слушаю его. В этом я уверена на сто процентов.

– Я даже не в силах понять, что это такое, – продолжает он, – знаю только, что чувствую это, когда вижу тебя и когда думаю о тебе. Когда мы вместе скачем по дороге и я обнимаю тебя, я тоже ощущаю это. А когда ты смеешься, мне кажется, что я могу умереть. Это странное, мучительное наслаждение, и все это неимоверно трудно для понимания. Я не понимаю, как боль и нежность могут жить бок о бок.

Он вздыхает и, подняв голову, смотрит в потолок.

– Если ты не обращаешь на меня внимания, я не нахожу себе места от беспокойства. Мне кажется, что солнце перестало освещать мир. А когда ты мне улыбаешься – когда смотришь на меня так, словно видишь мою душу, – о, тогда я чувствую… тогда мне кажется, будто я охвачен пламенем, будто это ты призвана Богом сровнять с землей мой мир.

Он добивает меня, по полной программе. Ни один человек никогда не разговаривал со мной так, как он, – никто даже и не думал обо мне так – и я этим абсолютно обезоружена.

Мор встает и тихо идет к двери. У выхода он задерживается.

– Сам не знаю, к добру или к худу, – говорит он, оглянувшись, – но ты изменила меня, бесповоротно и неизгладимо.

Только когда шаги Мора стихают в конце коридора, я всхлипываю.

Скверно уже то, что меня так тянет к нему физически. Но если бы влечение этим ограничивалось. От слов Мора мое сердце дрогнуло, и боюсь, рано или поздно всадник-завоеватель покорит и его.

Глава 31

На следующее утро я выползаю в кухню и вижу на столе остывшую яичницу с ветчиной, а рядом пустую чашку, чайный пакетик и термос, полный горячей воды.

Рассеянно водя пальцем по ободку чашки, смотрю в окно. Солнце уже высоко в небе. Я массирую лоб, ерошу волосы.

Слишком долго спала – так долго, что наши умирающие хозяева успели приготовить мне завтрак.

От звука тяжелых шагов Мора я вдруг теряюсь, чувствую себя полной дурой. Мне хочется завизжать или броситься бежать – даже не знаю, что предпочесть.

– Доброе утро, Сара.

Я заставляю себя обернуться и держаться естественно, а не так, словно я не спала, а подслушивала.

– А, привет.

Взгляд всадника серьезен, в его глазах – все то, о чем он так поэтично говорил ночью.

Не делай вид, что ты не сохранила в памяти каждый из тех комплиментов, чтобы потом смаковать снова и снова.

– Где Роб и Рут? – небрежно спрашиваю я и, схватив термос, начинаю возиться с чаем.

Лицо Мора мрачнеет.

– Лихорадка уже сказывается.

Я краснею от острого чувства вины. Меня лихорадит так же, как наших чудесных хозяев. Я завтракаю и сплю в их постели, как Златовласка, а они тем временем умирают от болезни, которую я же и принесла в их дом.

Всадник подходит ближе, наблюдает, как я завариваю чай.

Когда ты смеешься, мне кажется, что я могу умереть.

– Я понял, что такое алкоголь, но не могу понять кофе и совсем не понимаю чая, – говорит он, не догадываясь о моих мыслях.

Я пожимаю плечами.

– У него слишком резкий вкус и запах.

– А ты что, пил его? – я удивленно поднимаю брови и подношу к губам чашку.

Он морщится.

– Прошлой ночью, когда ты пошла спать, Рут и Роб настояли, чтобы я попробовал.

Я возмущенно хмыкаю.

– Им, значит, ты позволил уговорить себя на чай, а от меня даже горячего шоколада не принял?

Вот гад.

Мор хмурится.

Я делаю еще глоток чая, чтобы скрыть улыбку. Разговор совершенно обычный, но рука с чашкой подрагивает.

Ты кажешься мне прекрасной, милая Сара, такой прекрасной.

Слова, сказанные им ночью, словно окутывают меня, окружают. Я просто не могу сейчас держаться с ним как ни в чем не бывало. Ох. Нервничаю.

Смотрю на приготовленный для меня завтрак. Болезнь Роба и Рут с одной стороны и внимание Мора с другой… От одной мысли о еде сводит желудок.

Тогда мне кажется, будто я охвачен пламенем, будто это ты призвана Богом сровнять с землей мой мир.

Повинуясь импульсу, я подбегаю к нему и целую в губы.

Мор обнимает меня за талию, привлекает к себе, и мой легкий и быстрый поцелуй превращается в долгий и страстный.

Не хочу бороться с собой и на несколько долгих секунд полностью растворяюсь в поцелуе. Но на середине пути прихожу в себя.

Я отстраняюсь, сгорая от стыда. Кончится ли это когда-нибудь, или так и будет тлеть день за днем, город за городом, пока весь мир не сгорит дотла, и не останусь только я?

Все еще глядя на мои губы, всадник подходит ближе, готовый продолжить.

Я кладу ладонь ему на грудь.

Он смотрит вниз, на мою руку.

– Следует ли понимать это так, что ты больше не хочешь моей любви, которой добивалась минуту назад?

Стоит ли ответить честно?

– Мор, я… я не могу делать это здесь. Сейчас, когда в соседней комнате умирает пара стариков. И умирают они из-за тебя. – Я откашливаюсь. – Мне пора, надо позаботиться о Робе и Рут.

Мор смотрит в сторону их комнаты, его лицо искажает боль. Не говоря ни слова, он выходит из дома. Звук захлопнувшейся за ним двери еще долго висит в воздухе.

Глава 32

На этот раз, когда я ухаживаю за пожилой парой, Мор решается мне помочь. Он трогательно неловок и больше мешает, чем помогает, но очень старается, и этого мне достаточно.

Конечно, дело не только в том, что Мор плохо справляется с поручениями. Он ходит за мной хмурый, угрюмый, и с таким же видом помогает старичкам сесть в постели, чтобы они могли хоть немного поесть. Всякий раз, когда Роб его благодарит, а Рут ласково касается его руки, всадник мрачнеет еще больше.

Не знай я, что такое вряд ли возможно, сказала бы, что всаднику неприятно наблюдать, как чума уносит эту пару.

Под вечер второго дня (вот уже несколько часов, как Мор ушел из дома и до сих пор не вернулся) я слоняюсь по дому и захожу в комнату Роба и Рут. Они лежат рядышком, повернувшись друг к другу и взявшись за руки. Глаза у обоих закрыты. Судя по их коже – и по запаху – нарывы на их телах уже начали вскрываться.

– Господи, мы молим Тебя, даруй всаднику хоть немного душевного покоя, он так страдает от своей жестокой миссии, – говорит Роб слабым надтреснутым голосом. – И еще молим Тебя дать сил Саре, девушке, которую Ты привел к нему и сделал его соратницей. Она стойко несет служение, доверенное ей Тобой, и исполняет это с достоинством, но все же ей очень непросто в этих обстоятельствах…

Дальше я не слушаю. Струсив, выскальзываю потихоньку за дверь. Их доброты и так было слишком много, но это уже чересчур.

Я не могу этого вынести. Они молятся, а я сбегаю. Потому что не могу так больше, черт возьми. Не могу есть их еду, спать под их крышей и смотреть, как они умирают ужасной смертью и при этом еще молятся за нас с Мором.

Молятся за Мора. Это же просто смешно. Они молятся за единственного из всех, кому не страшен гнев Божий.

Но так ли это? Маленькая, тайная мыслишка, которую так легко отбросить.

Слышу, как открывается входная дверь и входит Мор. Ведь мог же он вернуться в другое время, но нет же, словно подгадал – ни раньше, ни позже.

Он тихо входит в комнату для гостей и видит меня сидящей на краю кровати. Мои плечи дрожат, лицо закрыто руками.

– Сара? – неуверенно окликает он.

Я отнимаю руки от глаз и смотрю в пол.

– Не дай им умереть, – голос дрожит, срывается. Я не могу взглянуть на Мора.

Он прикрывает дверь и подходит ко мне.

– Что случилось?

– Они хорошие люди, – говорю я сбивчиво, – они не заслужили такой смерти.

– Жизнь не принимает заслуг в расчет, – отвечает Мор. – Мне казалось, смертным это хорошо известно.

– Проклятье, но меня же ты спас, Мор! – во мне вспыхивает негодование. – И их можешь спасти, ведь можешь же!

Долгая пауза. И потом:

– Я не стану.

Я заставляю себя посмотреть ему в глаза. И встречаюсь с мукой в его глазах.

– Пожалуйста.

Мор отворачивается.

– Снова это проклятое слово.

Я успела забыть, как он его ненавидит. Меня охватывает вина и душевная боль. Что я наделала, Мор же убьет их просто за то, что я произнесла это слово. Да еще и удовольствие получит.

Но этого, как ни странно, не происходит. Наоборот, может быть, впервые за все время нашего знакомства, он кажется расстроенным.

Я вижу, как он с усилием берет себя в руки.

– Нет, – говорит он решительно. – Не проси меня больше об этом.

Я встаю. Отчаяние уступает место чему-то более злому, агрессивному, когда я смотрю на него, на это мыслящее животное, которое могло бы их исцелить.

– Или что? – наступаю я. И толкаю его кулаками в грудь. – Ты снова меня свяжешь? Привяжешь к лошади и будешь тащить, пока я не окажусь при смерти? Или выставишь на мороз и будешь держать, пока не промерзну до костей?

Мор угрожающе прищуривается.

– Прекрасные предложения.

– Почему ты спасаешь меня, а не их?

– Я намерен заставить тебя…

– Страдать. Знаю. Господи, мне ли не знать.

Я пячусь от него и снова в изнеможении сажусь на кровать.

Он долго молча смотрит на меня, делает шаг в мою сторону. Я вздрагиваю, и Мор замечает это, потому что останавливается. Потом, вызывающе подняв голову, шагает, сократив расстояние между нами.

Мор тоже садится. Рядом с ним я кажусь себе крошечной. Хочу встать, но он кладет руку мне на плечи.

Надо бы оттолкнуть его, вскочить. Надо бы закричать и выбежать из комнаты. Я могла бы сделать сотню разных вещей. Вместо этого я прижимаюсь к нему и кладу голову ему на плечо. И горько плачу, подвывая и сотрясаясь всем телом. Он обнимает меня второй рукой, баюкает, прижав к широкой груди. Парадокс, но я нахожу в этом утешение, несмотря на то, что именно он – причина моего горя.

Прижавшись щекой к моему виску, Мор так крепко обнимает меня, что я думаю, уж не ищет ли и он утешения в этих объятиях.

– Не грусти, – просит он, прикасаясь губами к моей коже.

Я качаю головой, уткнувшись лицом ему в грудь. Он просит невозможного. И все же, чем дольше он меня вот так держит, тем мне легче.

– Мне этого всего не пережить, – шепотом делюсь я с Мором своим самым большим страхом.

Он каменеет.

– Ты выживешь, – твердо говорит он, – ты должна.

Отстраняюсь настолько, чтобы видеть его глаза.

– Я не справлюсь, – говорю я. – Я умру раньше, чем ты покончишь с этим миром.

И тогда он, Мор, будет единственным, кто останется страдать.

Глава 33

Конец близится так, словно волна накатывает. Она надвигается, нависает над тобой, проникает в легкие, ползет к сердцу и, наконец, проникает в разум. Это ужасное, страшное нечто под названием смерть из отдаленной перспективы вдруг оказывается близкой и неотвратимой реальностью.

К вечеру Рут и Робу становится хуже, на уход за ними требуется больше времени, и вот тогда я чувствую, как к нашей маленькой компании присоединяется Смерть. Она прячется в тенях, выжидая подходящего момента, чтобы забрать их души. Старики, наверное, тоже ее чувствуют, потому что, несмотря на слабость и приступы нестерпимой боли, умудряются обняться.

Мор смотрит на них с любопытством, словно никогда не видел ничего подобного.

Их кожа износилась, кости и сердца обветшали. И они любили друг друга долго, очень долго. Однако видно, что даже несмотря на все эти годы, проведенные вместе, им не хочется расставаться. Разлука наступает слишком рано.

Слишком рано.

Я чувствую комок в горле. Это… личное. Очень, очень личное. И надрывает сердце, и не предназначено для чужих глаз. Я опускаю голову и тихо выхожу из комнаты.

Мор не идет за мной, он предпочитает остаться непрошеным свидетелем. Проходит пять минут, десять.

Что у них там происходит?

Кажется, что прошла целая вечность. Не выдержав, я приоткрываю дверь и заглядываю. Мор, сгорбившись, сидит у кровати в кресле с высокой спинкой. Он не сводит глаз с супружеской пары, на лице замешательство.

Ох, я совсем забыла, что этого парня никто не учил правилам поведения в обществе.

Бесшумно подкравшись, я беру его за руку и тяну за собой из комнаты. Такой поворот событий озадачивает его не меньше, чем пара, на которую он столько времени смотрел с опасливым интересом.

– В чем дело, Сара? – спрашивает он, когда я плотно закрываю за нами дверь.

– Это их последние часы. Я уверена, что они хотят побыть в одиночестве.

Мор оглядывается на закрытую дверь.

– Откуда ты знаешь, что они хотят остаться… в одиночестве?

Я догадываюсь, в чем дело. Ему кажется странным выбранное мной слово. Одиночество – это когда неделями едешь по чужой земле и не с кем перекинуться словом. В его представлении оно никак не может относиться к двоим, лежащим друг у друга в объятиях и нежно шепчущим друг другу слова, известные только влюбленным.

Мор смотрит на меня, дожидаясь ответа.

Как ему это объяснить? Никогда не думала, что так трудно объяснить кому-то очевидные вещи.

– Я хотела сказать, что они хотят остаться вдвоем, наедине. Они хотят провести остаток жизни в обществе друг друга, а не в нашем.

Всадник продолжает смотреть на меня с тем же выражением, поэтому я продолжаю.

– У нас, смертных, в запасе не так уж много времени – считаные минуты, в принципе. Когда находишь кого-то, с кем тебе хочется провести это время вместе, то обидно тратить эти минуты на кого-то другого.

И уж тем более, если это последние минуты жизни.

Мор долго обдумывает услышанное. И наконец, согласно кивает.

– В таком случае я оставлю их… одних.

Теперь моя очередь задавать вопросы.

– А почему ты смотрел на них?

Обычно Мор не любит смотреть на то, как умирают люди, он старается избегать этого, даром, что сам же сеет смерть вокруг.

Он отвечает не сразу.

– Они любят друг друга.

Ну вот, на сей раз я чего-то не понимаю.

Заметив это, Мор объясняет:

– Я впервые вижу людей, которые любят. Это… непривычно, необычно, это интригует, видеть ту сторону человеческой натуры, которая прежде была от меня скрыта.

Даже не знаю, как на это реагировать.

– Но ты же был свидетелем тысячелетий истории человечества! Не мог же ты за все это время ни разу не видеть любви!

В конце концов, это же он мне постоянно напоминает, какой он древний.

– Да, – медленно произносит Мор. – Но такой не видел.

Такой – живой, дышащей, проникновенной. И каким-то непостижимым образом это полностью меняет дело.

Глава 34

Роб умирает первым. День выдался холодным и пасмурным.

На рассвете меня будит тихий плач Рут. Хотя звук еле слышен, он проникает мне в самую душу, и я сразу понимаю, что Роба больше нет. Ушла любовь всей ее жизни.

Я спешу к ней, хотя могла бы и не торопиться. Мор уже там, держит на руках исхудавшее, обезображенное болезнью тело старика.

Взгляд всадника полон скорби, сам он выглядит безнадежно потерянным. Я не могу понять, откуда такие эмоции, ведь сам же решил, что они должны умереть.

Пройдя мимо него, я опускаюсь на колени рядом с Рут. Хотя она и сама охвачена лихорадкой, все же тихонько плачет. Я просто касаюсь руки Рут, а потом снова ухожу, не мешая ей предаваться горю.

Можно предположить, что потеряв того, с кем провела всю жизнь, Рут будет безутешна. Но, заглянув в ее комнату через час, обнаруживаю, что ее тоска прошла, как пролетает над городом гроза.

– Совсем скоро я буду с ним, – говорит она, увидев меня. – Это настоящее благословение, что мы покидаем этот мир вместе. Да еще и в такое время, когда я знаю, без тени сомнения, что мы увидимся снова – совсем скоро. Я почти могу притвориться перед собой, что Роб просто вышел из дома по делам.

Только он не вернется.

Взгляд Рут становится далеким, полным печали.

– Поверить не могу, что все кончено…

В комнату возвращается Мор. Он похож на Мрачного Жнеца. Но, может, таким он видится лишь мне, потому что Рут встречает его улыбкой.

Не отвечая на ее взгляд, Мор косится в мою сторону, озабоченно морща лоб. Не дойдя до кровати, он останавливается.

– Не веди себя, как чужак, не сейчас, – с мягким укором просит Рут. – Подойди поближе.

Мор подходит к ней с таким видом, будто она кобра и вот-вот на него бросится. Не будь момент таким печальным, я бы усмехнулась при виде грозного воина Мора, робеющего перед нежной, любящей Рут.

Она хлопает ладонью по краю кровати, приглашая его присесть. Я морщусь, представляя, какую боль причиняет ей даже такое маленькое движение.

Мор подходит и садится.

Старушка тянется и гладит его по щеке.

– Я прощаю тебя, милый.

Кажется, что Мор потрясен.

– За что?

Но он понимает. Я вижу это по его лицу. Всадник знает, за что она его простила, и скрывает тот факт, что он – да-да, потрясен.

– Перед тобой непростая задача, – продолжает Рут. – По какой-то одному Ему известной причине, Господь счел необходимым, чтобы ты прочувствовал, что такое стать человеком. Это значит – чувствовать утраты, сердечную боль, все это.

Мор вдруг из всадника превращается в мальчишку, совсем юного.

Только теперь я замечаю в нем то, что уже давно увидела Рут: он – один из нас, хотя и старается держаться особняком. Он вовсе не защищен от нашей боли и страданий, как мне хотелось верить. Он вынужден нести это, как некую кару.

Когда я понимаю это, все переворачивается, смещается сама ось моего мира.

Мор – такая же жертва Апокалипсиса, как и я.

Благородный, доблестный Мор вынужден наблюдать, как все мы умираем, вынужден привести всех нас к смерти, хотя смерть его, мягко говоря, не радует. Неудивительно, что он так сильно нас ненавидит. Он вынужден ненавидеть. Ведь иначе получалось бы, что он бесстрастно убивает тысячи и тысячи людей исключительно по той простой причине, что ему велели это сделать.

– С тобой все будет хорошо. Ты ходишь в Его свете, – говорит Рут. Она говорит с Мором, как близкий друг. Черт возьми, эта женщина вот-вот умрет, и она утешает чувака, который ей все это устроил. Это фантастика, дикость какая-то, ну, или я не знаю, что это такое.

Ноздри Мора раздуваются, словно он едва сдерживается.

– Роба уже нет с нами, чтобы сказать тебе это, – продолжает Рут, – но я скажу за него: позаботься об этой юной леди, договорились?

Мор смотрит на нее точно так, как в первую нашу ночь здесь. Так, как будто никогда ее раньше не видел.

Помедлив, он торжественно склоняет голову.

– Клянусь жизнью.

В груди разливается тепло, и становится не по себе.

Рут дарит Мору еще одну нежную улыбку.

– А теперь, если тебя не затруднит, я ужасно хочу пить.

Ей достаточно сказать это, чтобы Мор тут же бросился выполнять ее желание. Мы смотрим ему вслед, и только дождавшись, когда он закроет за собой дверь, Рут зовет меня.

– Подойди ближе, Сара.

Оказывается, мне трудно это сделать. Теперь, когда настала моя очередь сидеть на краешке кровати и слушать последние слова Рут, я понимаю, что категорически не хочу этого. Ребенок в моей душе верит, что если я сумею этого избежать, Рут продержится подольше, словно лихорадка – чары, которые можно развеять.

Я неохотно сажусь рядом и беру ее руку в свою.

Она пристально смотрит на меня и качает головой.

– Какая же ты еще молоденькая.

Стоило нам остаться одним, и она на глазах слабеет. Уж скольких умирающих я проводила, а все забываю, как быстро и страшно наступает конец от этой заразы.

– Только снаружи, – отвечаю я Рут. Мне кажется, что я прожила сотню разных жизней, и каждая была жестокой и кровавой. Видимо, так на человека действует горе – от него на душе появляются шрамы.

Рут грустно улыбается.

– Истинная правда… – Она на миг отводит взгляд, потом снова смотрит на меня. И сжимает мою руку, на удивление крепко.

– То, что ты делаешь… – начинает Рут.

Сердце бешено колотится. Кажется, я понимаю, к чему она клонит.

– Это… правильно, – договаривает она.

– Я не понимаю, о чем вы, – так же, как Мор, я пытаюсь спрятаться от правды. И так же, как Мор, я потрясена ее проницательностью.

Рут смотрит на меня лукаво.

– Мне почему-то кажется, что все ты понимаешь.

Под ее взглядом я чувствую себя неуютно.

– Я здесь уже так долго, что умею видеть приметы, – продолжает старушка.

Приметы чего?

– Это правильно, что ты заботишься о нем – и даже любить его тоже правильно, – говорит Рут.

– Вовсе я его не люблю, – протестую я, слишком быстро, слишком жарко. Даже сама слышу фальшь в собственных словах, и не понимаю, почему так. Я же действительно не влюблена в него.

Она треплет меня по руке.

– Ну, на тот случай, если я все-таки права, ты должна знать, что в этом нет ничего дурного, и уж точно тут нечего стыдиться.

Так ли? Любить странную сущность, которая явилась погубить мир? В лучшем случае это дурной вкус, в худшем – непростительное преступление.

– Любовь – величайший дар, лучшее, чем мы можем поделиться или принять, – продолжает Рут, не догадываясь о том, какой разброд царит в моих мыслях, – и я догадываюсь, – ее голос звучит все тише, – что любовь – это единственное, что может вытащить нас из этой беды.

Она прищуривается.

– Ты меня понимаешь?

Еще бы я ее не понимала. Только ленивый не орал об этом во всю глотку с самого первого дня Появления Всадников. Но есть разница. Когда это говорит Рут, женщина, которая не вещает о любви, а живет ею, я, наконец, воспринимаю ее слова более-менее всерьез.

Она кивком показывает на дверь.

– Этот мальчик, – кто кроме Рут может походя назвать неподвластного годам Мора мальчиком, – видел много разных проявлений человеческого естества, по большей части неприглядных и безобразных. Только сейчас ему дано увидеть красоту человека – и в основном благодаря тебе.

Она снова пожимает мне руку.

– Покажи ему человека во всем блеске и великолепии. Пусть он убедится, что человечество достойно искупления.

Глава 35

Меньше чем через два часа после нашего разговора Рут испускает последний вздох. Она встречает смерть почти радостно, как долгожданного друга.

Без нее дом кажется холодным и пустым, словно вместе с душой хозяйки отлетела и его душа.

В отличие от того, что было с другими семьями, в чьих домах мы жили, Мор не оставляет тела Роба и Рут гнить в доме. Он выходит с лопатой на задний двор и выкапывает большую двойную могилу.

Я тоже выхожу и помогаю ему предать тела земле. Дотрагиваться до них не то чтобы противно, но мне от этого не по себе. В покойниках есть что-то неправильное, даже извращенное. Сейчас, когда то (чем бы это ни было), что делало Роба и Рут живыми, исчезло, оказывается, что мне трудно, почти невыносимо прикасаться к ним.

– Все в порядке, Сара, – говорит Мор, замечая мое смущение. – Иди в дом. Я позабочусь о них.

Я скольжу взглядом по телам, лежащим рядом. Мне бы подумать о том, как хорошо, что они вместе, но меня подташнивает и во рту горчит.

На плечо ложится рука Мора.

– Иди в дом, – повторяет он, мягче, чем в первый раз.

Теперь я – слабое звено, я не могу выносить их вида, а Мор – сильный и выносливый.

Делаю, как мне говорят, без возражений ухожу в дом и решаю приготовить себе ванну в большой хозяйской ванной комнате. Процесс занимает немало времени, так как, чтобы наполнить ванну, сначала мне приходится накипятить воды. С другой стороны, у отсутствия электричества есть и свои плюсы: я с чистой совестью собираю все свечи и масляные лампы, какие только нахожу, и расставляю в ванной.

Забираюсь в ванну, и у меня вырывается вздох. Вода такая горячая, что еще немного, и я бы обварилась. Я наполнила этот просторный резервуар почти до краев, сегодня мне необходимо как следует себя побаловать.

Купание в самом разгаре, когда возвращается Мор. Видно, он меня всюду искал, и, в конце концов, заглянул и сюда, в хозяйскую ванную.

Первая моя мысль при виде его – о том, что нельзя, просто нечестно быть таким красивым. Даже сейчас, весь в грязи, он невероятно хорош собой – я в жизни не видела никого лучше.

Он видит меня, и его взгляд смягчается.

– Тебе лучше?

Я пожимаю плечами. Это движение заставляет его опустить глаза. В первый раз, когда он увидел меня голой, его взгляд был бесстрастным, отрешенным, как у врача.

Сейчас все иначе. Чем дольше он смотрит, тем больше желания в этом неспокойном взгляде.

Черт.

– Хочешь составить мне компанию? – спрашиваю я, потому что… хочу себя порадовать.

Не отвечая, он начинает отстегивать латы.

Будем считать, что это знак согласия.

Наверное, за все время это моя лучшая – или худшая – идея.

Не отрывая от меня взгляда, Мор освобождается от одежды. Он – само совершенство, плавные линии тела как бы переливаются одна в другую. И теперь – я уверена – и мой неспокойный взгляд полон желания.

Мор шагает в ванну, и вода тут же темнеет от грязи.

До сих пор я думала, что здесь хватит места и для двоих, но стоит Мору сесть, и я осознаю, какой он громадный.

Ногой я упираюсь ему в бедро, а его колени пригвоздили меня к месту. Мы соприкасаемся в самых неожиданных местах, и это ужасно… отвлекает. Мор рассеянно водит рукой по моей ноге, вверх… вниз, и эти медленные движения заставляют меня гореть, как в огне. Когда костяшки его пальцев касаются пятки, моя ступня дергается.

– О чем ты думаешь, милая Сара? – заговаривает, наконец, Мор.

О том, что с трудом удерживаюсь, чтобы не наброситься на тебя.

– Почему ты их похоронил? – спрашиваю я вместо этого.

Мор поднимает мою ногу, внимательно рассматривает и кладет себе на колено.

– Давай не будет говорить об этом сейчас, – он проводит, теперь уже не случайно, по моей пятке и слегка улыбается, когда нога снова вздрагивает. – Все вы, смертные, вместе принимаете ванну?

Только самые тупые.

– Нет.

Он сжимает мою пятку.

– Тогда почему ты пригласила меня?

– Потому что мне нравится быть с тобой рядом, – приглушенно буркаю я.

Его брови вопросительно поднимаются. Думаю, сейчас мы оба в шоке от моей честности.

– Завтра утром ты об этом пожалеешь?

– Возможно, – отвечаю я.

Его взгляд возвращается к моей ноге. Долго, не меньше минуты, он задумчиво водит по ней пальцем вверх-вниз. Каждый раз, когда его рука поднимается по бедру до самого верха, я цепенею.

– Как люди выбирают себе партнера? – ни с того ни с сего интересуется Мор.

Роб и Рут явно произвели на него неизгладимое впечатление.

– Ну, для начала, – говорю я, – у нас их не называют партнерами – разве что в отдельных случаях. У нас есть много разных названий для близких людей: возлюбленный, друг, подружка, жених, невеста, муж, жена, вторая половинка.

По его серьезному, напряженному взгляду я догадываюсь, что он ловит каждое мое слово.

А рука все гладит мою ногу. Вверх-вниз. К седьмому разу мне кажется, что моими сосками можно резать стекло, а внутри полыхает настоящий пожар.

Интересно, он хоть понимает, до чего довел меня своими прикосновениями?

– Как вы находите… близкого человека?

Чтобы хоть как-то отвлечься, я плещу на Мора водой. Для моих гормонов достаточно и того, что есть… но в свете того, о чем мы ведем разговор… м-да, он напоминает мне о том, что наш мир полон одиночества, и у одной девушки такого человека не было уже очень давно.

– Не знаю, как объяснить, – мнусь я, – пожалуй, как угодно. В сущности, это неважно, как или где, или почему вы встречаетесь. Намного важнее, какие чувства человек вызывает.

– И какие чувства он должен вызывать?

От его интонации я вся покрываюсь мурашками, и это заставляет меня поднять на него глаза.

Зря я это сделала.

Его глаза блестят так, что это не помогает мне успокоиться. Заодно я замечаю его обнаженный торс… вид этого мускулистого тела так приятен для глаз…

Сосредоточься, Берн.

– Ну… тебе должно быть хорошо с ним рядом, – я вожу рукой по поверхности воды. – Но, опять же, встречаться с кем-то, бегать на свидания – это еще не то же самое, что было у Рут и Роба. У них было родство душ, а такие родственные души, две половинки целого, насколько я понимаю, помогают раскрыть друг в друге все самое лучшее.

Чего нельзя сказать о моих бывших, которые выявляли во мне лишь самые худшие черты.

– Это тот, с кем хочешь провести все дни до последней минуты, – добавляет Мор, связывая этот разговор с тем, который был у нас раньше. Он смотрит на меня с таким видом, как будто его посетило озарение.

– Хм, пожалуй, – соглашаюсь я. Надо же, я не думала, что он так внимателен к моим словам. – Думаю, если находишь своего единственного, то хочешь провести с ним всю жизнь.

– Как люди узнают, что нашли… этого своего единственного? – допытывается Мор, пожирая меня глазами.

Я безнадежно развожу руками.

– Вот хоть убей, не скажу. Я никогда не встречала мужчину, рядом с которым у меня возникло бы такое желание.

Лгунья, шепчет мне предатель-разум. Этот разговор опасно приближает нас к Вещам, от которых Саре Берн Становится Дико Неуютно.

Этот ответ заставляет Мора сдвинуть брови.

Я резко меняю положение тела, так что моя нога выскальзывает из руки всадника. Зато в этот момент его взгляд падает на мою обнаженную грудь.

Вид у него при этом, мягко говоря, потрясенный.

Знаете, не так уж это и плохо, что я первая женщина, с которой встретился этот парень. Мое тело далеко от совершенства, изъянов в нем выше крыши, а он смотрит на него, как на нечто безупречное.

Что будет, если я дрогну, поддавшись этому взгляду?

Правильно, что ты заботишься о нем – и даже любить его тоже правильно. Вспоминаю я слова Рут.

Может, это не любовь, но что-то же есть.

Не раздумывая, я снова меняю позу и сажусь к нему на колени.

Главное, не зацикливайся на этом.

Выпрямившись, я быстро целую его в губы. Его руки скользят по моему мокрому телу, пальцы касаются груди. Но на этом все заканчивается, он не идет дальше. Я сдерживаю стон нетерпения. Ведь я села ему на колени – это говорит само за себя. Это значит, я хочу продолжения, но Мор не понимает подсказки. А если бы и понял, я далеко не уверена, что он стал бы активно действовать, наш благородный всадник.

Придется брать инициативу в свои руки.

Беру его руки и кладу себе на грудь.

Мор замирает.

– Сара…

– Можешь дотронуться до меня, – говорю я. – Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне.

Его руки остаются неподвижными.

М-да. Если в ближайшие секунды он так и не шевельнется, я умру от унижения.

– Пожалуйста, – это вырывается совершенно случайно.

Вот черт.

Мор стонет.

– Я не должен, – говорит он, не отрывая взгляда от моей груди, – тем более, когда ты бросаешь мне это слово. Тем более, когда ты предлагаешь мне свое тело. Но я чувствую… я не нахожу в себе… сил противиться этой просьбе.

Боже правый, пока он рассуждал, я уже почти достигла верха блаженства от ощущения его рук на своей груди.

– Не ожидал, что они окажутся такими мягкими, – бормочет он, продолжая пялиться на мою грудь так, будто ему лет тринадцать, и он впервые нашел порнографический журнал своего папаши.

Вдруг, словно по наитию, он наклоняется и трогает губами мой сосок. Ощущение такое острое, что у меня вырывается сдавленный вскрик. Под водой меня касается его член, твердый, как камень. В голове проносится ураган непристойных мыслей.

А если сейчас он навалится на меня всем своим весом? Каково это будет? Я почти теряю рассудок от желания немедленно это проверить. Мы играем в опасную игру. Нет, не так – это я играю в опасную игру. Мор, скорее всего, даже не подозревает, что здесь играют в какую-то игру.

Успокойся и не спеши, если не ради самой себя, то ради него.

Я отстраняюсь и возвращаюсь в свой угол ванны, оставив Мора с повисшими в воздухе руками. Глаза всадника горят, и он, похоже, пытается решить, бросаться ему за мной следом или нет.

– Мы не должны этого делать, – говорю я, полностью осознавая, насколько непоследовательно себя веду. – Во всяком случае, здесь, – добавляю я, как будто это место – какое-то святилище, хотя минуту назад мне было на это наплевать.

– Мертвым нет до нас дела, – возражает Мор. – Они за пределами этого мира.

Хорошая точка зрения.

Но, тем не менее, нам некуда спешить.

Взяв Мора за руку, я прижимаю ее к своей щеке. Лихорадочный блеск в его глазах немного смягчается. Он хватает меня за руку, тянет к себе. Но вместо того, чтобы продолжить с того, на чем остановились, он просто обнимает меня. Почему-то, несмотря на то, чем мы занимались всего несколько секунд назад, это объятие оказывается целомудренным и нежным.

Ему тоже трудно. Ему предстоит продолжить выполнять свой долг, но теперь он осознает весь ужас происходящего, а недавно узнал, что значит терять.

И, несмотря ни на что, рядом с ним мне хорошо. Он дает мне утешение. Я прислоняюсь к Мору. Он прижимает к груди мою голову, легко целует меня в волосы. Кто бы мог подумать, что именно этого мне все время не хватало. Я не догадывалась, но так оно и есть.

– Не беспокойся, Сара.

И весь ужас положения в том, что сейчас, в его руках, таких надежных, я действительно спокойна.

Глава 36

Мы покидаем жилище Рут и Роба. Вокруг стоит нежилая тишина, в воздухе чувствуется слабый всепроникающий запах. Смерть расположилась здесь надолго. И это, признаться, меня сильно нервирует.

Выезжаем мы в дождь. В сущности, в этом нет ничего удивительного, ведь Тихоокеанский Северо-Запад считается колыбелью ливней.

Пока мы с Мором наедине, можно притворяться. Он – мой доблестный благородный рыцарь, а я – его необычная спутница, может, даже оруженосец. Но стоит выехать на открытую дорогу, где игнорировать признаки Апокалипсиса невозможно, мы оба вспоминаем, как обстоят дела на самом деле.

В который раз я с надеждой вспоминаю о родителях. Как я хочу, чтобы с ними все было в порядке. Я давно смирилась с реальностью и знаю, что никогда больше их не увижу, но теперь, став свидетельницей того, как умерли Рут и Роб, я не могу не думать о том, что моих маму и папу могла постичь та же участь. И эта вероятность так меня ужасает, что я предпочитаю воображать, что они невредимы и избежали лихорадки.

Мор гонит Умницу Джули в галоп, заставляя неутомимого скакуна мчаться часами напролет. Так мы добираемся до Сиэтла. Город с его домами и уличными фонарями, недавно оставленным жильем и давно погасшими витринами, проносится мимо одним смазанным пятном.

Я ценю такую скорость. Мое внимание по большей части сосредоточено на том, чтобы удержаться на коне, и некогда задумываться о том, какой прием ожидает нас в одном из крупнейших городов США. И все же, как я ни стараюсь отвлечься, обмануть себя и расслабиться не удается. Тело напряжено так, что ноют сведенные мышцы, руки и ноги дрожат – не только от пронизывающего холода, но и от нарастающей тревоги.

Чем дольше с нами ничего – пусть бы случилось хоть что-нибудь – не происходит в дороге, тем мучительнее ожидание. Вокруг не видно ни души. Ни единой, до смерти перепуганной, души.

К тому времени, как приземистые, запущенные жилые постройки и бездействующие торговые центры уступают место пустым небоскребам, до меня начинает доходить, что это странно. Очень, очень странно. Города, даже после эвакуации, обычно куда живее, особенно такие огромные, как этот. Хоть кто-то должен был попасться нам на пути.

– А где все? – спрашиваю я вслух.

Наверное, устроили тебе засаду, Берн.

Мор за моей спиной молчит, такой весь из себя молчаливый созерцатель. Меня охватывает настоящее смятение. Что изменилось за время, пока мы оставались у Рут и Роба? Неужели Господь потерял-таки терпение и решил, что никто из нас не стоит спасения?

Если бы это было правдой, умная голова, тебя самой уже не было бы в живых.

В конце концов, я замечаю человека с бородой и грязными рыжеватыми волосами. Он сидит, привалившись к стене высотного здания. Я чувствую такое облегчение от того, что вижу, наконец, человеческое существо, что мне требуется минута, чтобы понять, что с ним что-то не так. На лице несколько открытых язв, взгляд безучастный.

– Останови лошадь, – я даже сама удивлена горячности своего требования.

Мор натягивает поводья, Джули останавливается. Я спешиваюсь и бегу к человеку.

Запах гнили и выделений чувствуется за несколько шагов. Он не отрывает взгляда от улицы.

Мертв. Такова моя профессиональная оценка.

Но, приложив два пальца к его шее, обнаруживаю слабый пульс.

Я вскакиваю на ноги.

Не может быть, он жив!

Правда, это ненадолго.

Воспаленные глаза медленно находят меня, а потрескавшиеся губы шепчут «помогите».

От этой мольбы у меня внутри все сжимается. И не хватает мужества сказать ему, что все кончено, и я мало что могу для него сделать.

Вместо этого я подбегаю к Джули, достаю обезболивающее, которое взяла в доме Рут и Роба, и флягу с водой.

Вернувшись, показываю мужчине таблетки.

– Они вас не вылечат, – объясняю ему, – но немного снимут боль.

Несчастный приоткрывает рот, у него нет сил даже взять у меня из рук лекарство. Я сама кладу таблетку ему на язык, подношу к его губам свою фляжку. Слышу, как за спиной нетерпеливо ржет Джули, и чувствую спиной прожигающий взгляд Мора.

Человек делает несколько глотков, чуть не захлебнувшись. Я уже собираюсь встать, но он с неожиданной силой хватает меня за рукав. Красные воспаленные глаза устремлены на меня.

– Я его вижу, – хрипит он.

Не понимаю, о чем он.

– Кого?

Не следовало спрашивать. Скорее всего, у него лихорадочный бред, видения – а судя по внешнему виду, можно предположить, что и до лихорадки он был не вполне здоровым.

– Смерть с крыльями, – хрипит он.

Я стараюсь не поддаться испугу, но по коже все равно бегут мурашки. Сейчас Пятый год от явления Всадников. Сверхъестественное существует, и это страшно.

Смерть пока спит.

Пожав умирающему руку на прощание, я возвращаюсь к Мору. Он так и сидит верхом, терпеливо дожидаясь меня.

– Он идет за мной! – кричит мне вдогонку мужчина. – Он придет за всеми нами…

Его крик переходит в мучительный кашель. Это агония.

Я смотрю Мору в глаза.

– Ты уже побывал здесь.

Нетрудно было догадаться, увидев этого человека.

Всадник склоняет голову.

– Я приезжал сюда несколько ночей назад, – признает он, – потому что не хотел повторения Ванкувера.

Даже не знаю, что я чувствую по этому поводу. Благодарность, наверное. Потому что понимаю, что он сделал это больше для моего блага, чем для собственного. Но что же я в таком случае за человек? Во что он меня превратил, если я чувствую благодарность за безвременную смерть этих людей?

Ошеломленная, я снова сажусь на коня.

Мы скачем через весь Сиэтл, и зловещая тишина города пронизывает меня до костей. Ветер подхватывает какие-то бумаги, шуршит ими. Я успеваю заметить на одном листе жирную красную надпись – Срочная эвакуация, – и ветер уносит его дальше.

Это зловещее место выбивает меня из колеи. Здесь на самом деле можно ощутить присутствие Смерти, чья рука касалась этих стен, чья тень затмевала солнце. Я вижу еще людей – одни полусидят, прислонившись к стенам, как тот бродяга, другие, обессилев, лежат посреди дороги, не успев добраться, куда хотели. Ветер бьет в лицо, и я чувствую запах тления.

Каждый раз, когда мы видим людей, я заставляю Мора остановить лошадь, чтобы я могла оказать помощь – если они еще живы и могут ее принять. Большинство не могут.

Мы едем по обезлюдевшим пустынным улицам. Цокают копыта Джули, этот звук отдается эхом от стен домов.

– Я почему-то думала, что будет больше… тел, – нарушаю я молчание.

Это ужасно, что я так зловеще настроена, но теперь, зная, что Мор уже прошелся по Сиэтлу, я по-прежнему ищу глазами мертвецов. В таком большом городе должны были остаться сотни, может, даже тысячи людей. Где их тела?

– Смертные предпочитают умирать в уединенных уголках, – говорит Мор.

От его слов у меня встают дыбом волоски на затылке, а взгляд невольно начинает шарить по верхним этажам возвышающихся вокруг зданий. По логике там вряд ли кто-то остался – я же знаю, что, когда отказали лифты, люди перестали селиться так высоко. Но все равно задаюсь вопросом, сколько трупов поглотили эти циклопические постройки. Трупов, которые будут разлагаться, гнить, смердеть и долго – никто даже не знает, как долго – заражать живых.

Мор натягивает поводья и цокает языком. Ровная рысь Джули вновь переходит в галоп, и небоскребы сливаются в расплывчатую полосу.

Далеко впереди я замечаю еще одного человека, лежащего ничком, но всадник не намерен останавливаться.

– Мо…

– Хватит, Сара. Ты не можешь помочь всем.

Очевидно, не могу. Я уже пыталась пойти по этому пути, и он привел меня сюда, в компании с чертовой лошадью и ее жутким, чудовищным хозяином.

Внутри все сжимается, когда мы проезжаем мимо лежащего. Это пожилая женщина.

Она, кажется, уже мертва, успокаиваю я себя.

Но не все успели умереть. Некоторые, когда мы проезжаем, плачут, моля о помощи или смерти – в зависимости от того, кто что предпочитает. То, что я ничего не делаю и не откликаюсь на их призывы, глубоко меня ранит, разбивает сердце.

Со временем, однако, проходит и это. Мы едем дальше до тех пор, пока Сиэтл и этот ужасный, ледяной дождь не остаются лишь мрачной тенью за нашими спинами.

Глава 37

Вся следующая неделя – унылая череда дней. Мы движемся на юг от Сиэтла, через Такому к Олимпии, и слившиеся в нескончаемую полосу безжизненные городские ландшафты постепенно начинают сводить меня с ума.

Дома, в которых мы с Мором останавливаемся ночевать, по большей части пусты, лишь иногда в постели обнаруживается изъязвленное тело недавно умершего хозяина.

По мере того как мы с Мором проезжаем по центральным улицам бесчисленных городов и поселков, на улицах вновь и вновь попадаются люди, мертвые и умирающие. Я давно уже поняла, что всадник завел привычку покидать меня и, пока я сплю, скакать вперед, сея свою проклятую заразу. Сам он об этом больше не заговаривает, да это и не нужно, вот они, доказательства – прямо передо мной.

Только, когда Олимпия остается далеко позади и на смену разрушенным домам приходят леса и поля, я чувствую, что снова могу дышать нормально.

На ночь мы останавливаемся в небольшой халупе, явно принадлежавшей холостяку. По стенам развешаны постеры со спортивными командами и полуголыми женщинами и реклама разных производителей пива. Древний хлам, еще со времен до Появления Всадников.

Подборочка сделана со вкусом.

Мор глазеет на все это великолепие с любопытством и брезгливостью.

Я рада тому, что хозяин дома исчез. Может, ему и нравились сиськи величиной с небольшие арбузы, но главное, чуваку хватило здравого смысла унести ноги до того, как в дверь постучит смерть. В буквальном смысле.

Зажигаю все свечи и масляные лампы, какие удалось найти, и захожу в кухню. К сожалению, из еды наш друг холостяк оставил нам только баночку маринованной свеклы (Серьезно? Свекла?). Еще в холодильнике обнаруживаются какие-то протухшие объедки (скорее выбросить, пока не отравилась), соус Табаско и пиво. Много, много пива. Тут и дешевая бурда, и дорогие эли, светлый и темный лагер в бутылках и даже алюминиевые банки из прежних, до Появления Всадников, времен.

Ну что ж, кажется, я знаю, что у меня сегодня на ужин.

Пока я роюсь в припасах, Мор, вместо того чтобы развести огонь, выходит через заднюю дверь на довольно большую веранду, с которой открывается вид на окружающие участок хвойные заросли.

Забирая с кухни все, что нашла, я слежу за всадником. За весь сегодняшний день он не сказал ни слова. Вообще, если бы я не знала его, то сказала бы, что Мор немного… затосковал.

Казалось бы, невозможно испытывать жалость и сочувствие к той самой силе, которая разрушает ваш мир, однако сейчас я испытываю именно это. Он садится на перила, свесив длинные ноги вниз. Трудно понять по его широкой спине, о чем думает Мор, сидя вот так. Но что-то мне подсказывает, что он чем-то не на шутку встревожен.

Взяв все, что отобрала, я выхожу на террасу. Холодный ветер, подхвативший мои волосы, пахнет сосновыми иголками и смолой. Я сажусь рядом с Мором и протягиваю ему открытую бутылку пива. Долгий был день. В таких ситуациях пиво – то, что нужно.

– Тебе неприятно убивать людей, да? – спрашиваю я.

Странная мысль, почти недоступная пониманию, но что делать, если Мор кажется мне, даже не знаю, немного… расстроенным.

Он хмуро рассматривает верхушки деревьев.

– Дело не в том, что мне приятно или неприятно.

Это он о долге, который призван исполнить.

– Ты не обязан это делать, – говорю я, очень, очень тихо.

– Что ты знаешь о моем выборе? – он оборачивается ко мне, взбудораженный.

– Я знаю только, что он у тебя есть, – отвечаю я.

У всех есть выбор. Даже у меня. Именно поэтому я чувствую вину и несу ее, несмотря на то, что вся эта ситуация мне навязана против воли. Потому что я расслабилась и проявила беспечность, когда не нужно.

– У меня? – с вызовом переспрашивает Мор, как бы давая понять, что я ни черта не смыслю в том, есть ли у него действительно выбор. Он вертит в руках бутылку, смотрит на нее так, будто только сейчас ее заметил. – И что я должен с этим делать?

Я пожимаю плечами.

– Выпей, вылей, играй, как на гребаной дудке. Делай, что хочешь, мне, вообще-то, без разницы, – и я подношу свою бутылку к губам.

Мне надо завязывать с советами Мору, все равно от этого одни неприятности.

С его лица исчезает гнев, сейчас всадник кажется просто уставшим. Он долго смотрит на меня печальными синими глазищами, и опять отворачивается к лесу. Потом подносит ко рту бутылку и делает большой глоток. Вкус пива заставляет его поморщиться, но за этим следует новый глоток, даже более долгий.

Он опускает бутылку.

– Я не могу допустить, чтобы мои чувства помешали выполнению долга.

Еще бы, конечно, не можешь.

– Но с твоей стороны очень любезно проявить заботу о моих чувствах, чем бы она ни была продиктована.

За этим следует молчание, слышно только, как в кронах деревьев гудит ветер.

Я вожу пальцем по бутылке.

– Кто же ты такой, на самом деле? – поднимаю я глаза на Мора.

Всадник прав, мне не наплевать на его чувства. Мне не наплевать на него самого, и я хочу узнать его и понять, почему он не может отказаться от своего задания. Возможно, если пойму, все это перестанет казаться мне такой бессмыслицей. Может, тогда я перестану его донимать.

Мор мрачнеет.

– Странный вопрос, Сара.

Мое имя он всегда произносит с такой странной интонацией, что от этого у меня по спине бежит холодок.

– Я – Мор, – отвечает он, подумав.

– Нет, это же не о том, кто ты, это только… – я пытаюсь подобрать нужное слово, – твоя функция.

Уголки его красивых губ ползут вниз.

– Все не так, как ты думаешь, это не просто моя работа, – явно волнуясь, возражает он. – Мое прошлое – это лишь серия ощущений, воспоминаний, никак не связанных ни с этим телом, ни с этим опытом. И, раз я явился на Землю в этом виде, что ж, я и есть мое дело, это и есть я – сумма, итог всего моего существования.

Но нет, это не так, и раньше, во все долгие века, так не было. Возможно, никогда не было, до тех самых пор, пока всадник не посадил меня рядом с собой на коня и не начал узнавать вкус тех самых вещей, которые он разрушает.

И это заставляет меня ломать голову вот над чем: может ли обратиться Божий гнев на самого Мора?

С того момента, как Рут заговорила об этом, я снова и снова задаю себе этот вопрос. В смысле, пока Мор исполняет поручение Господа, все идет, как идет, а если не подчинится… тогда вина за отступничество должна лечь на него. Сейчас я вижу это ясно как никогда. Здесь возникает неопределенность, потому что он больше не может быть уверен, что то, что он делает – правильно. Даже если Бог сообщил ему Свою волю, даже если она запечатлена на его коже, Мор все равно колеблется.

Не раздумывая больше, я хватаю его за руку и пожимаю, сплетая пальцы.

Мор смотрит на наши руки и вздыхает.

Он заглядывает мне в глаза.

– Моя любимая вещь – мой конь. Это лучшее, что у меня есть.

Сначала я не понимаю, о чем он. Но потом в голове щелкает.

Я тронута. Он сделал попытку. Попытался рассказать мне о себе.

– Конь, которому ты даже имени не дал?

– Конь, которого ты уже назвала, – поправляет он. – И дала ему совершенно постыдную кличку, если на то пошло.

Он отпивает свое пиво, несколько выбитый из колеи необходимостью иметь свое мнение и высказать его.

– Чем тебе так не нравится Умница Джули? – интересуюсь я.

Мор отставляет бутылку.

– Тем, что он верный, надежный и преданный товарищ.

– Веские причины, – киваю я.

– Ты разговариваешь со мной свысока, как с ребенком, – Мор смотрит прямо на меня.

– Ничего подобного! – Правда, даже в мыслях не было.

Видимо, он понимает, что это правда, потому что снова отворачивается к лесу и продолжает.

– Я люблю рассвет – рождение нового дня. Когда выпадает снег, все выглядит красивее. Человеческая еда либо на удивление ужасна, либо на удивление хороша, – он поднимает пиво, – хотя иногда, признаю, в ней может сочетаться и то, и другое. Человеческая одежда кажется мне грубой. Я люблю разводить костер. Засыпать – неприятное ощущение, но в то же время это приятно, если рядом есть кто-то, кого ты обнимаешь…

Краска заливает мне щеки.

…а мой любимый человек – это ты.

Теперь мое пылающее лицо, наверное, светится в темноте.

– Я – единственный человек, которого ты знаешь, – отвечаю я. Я могла бы оказаться самым дерьмовым человеком из всех, и он все равно полюбил бы меня.

– Я видел множество людей. Уверяю тебя, я выбрал тебя не потому, что не с кем было сравнить.

Не знаю, что можно ответить на такую неприкрытую лесть. Не говоря о том, что каждый раз, когда я слышу от Мора нечто подобное, весь мой организм идет вразнос.

Ненавижу влюбляться.

Но здесь больше чем простая влюбленность, и нечего обманывать себя, прикидываться, будто это не так. Мне нравится, как Мор разговаривает, как он размышляет. Мне приятны его комплименты и то, какой он предупредительный. А какой он мужественный и в то же время мягкий… Он нравится мне, даже несмотря на то, что несет конец нашему миру, – и все это меня просто добивает.

Мор рассматривает свое пиво.

– Я больше не хочу говорить о себе.

Взгляд его с бутылки перемещается на меня.

– Что?

– Твоя очередь рассказать что-нибудь о себе.

Черт, в хорошенькое положение я попала.

В задумчивости я обвожу бутылочное горлышко пальцем.

– Обо мне ты и так уже знаешь порядочно, – я же все время болтаю, что-то рассказываю, пока мы трясемся в седле, просто, чтобы не молчать. – Неужели осталось еще что-то, что ты хотел бы узнать?

– Почитай мне еще стихи, которые ты любишь. Расскажи больше о своей жизни. Все это замечательно.

Ну, надо же, вот вам и доказательство того, что Мор стал проявлять больше интереса к миру.

– Что тут замечательного. Во мне уж точно ничего замечательного нет.

Даже в темноте видно, как вспыхивают глаза Мора, обращенные на меня.

– Ты действительно в это веришь?

Верю ли я?

Конечно, у меня была крутая работа – не так уж много есть женщин-пожарных, но что еще было в моей жизни такого удивительного, не считая работы и скудной подборки книг?

Я невесело усмехаюсь.

– Представь себе, верю.

– В таком случае ты ошибаешься, – с полной уверенностью заявляет Мор. – Ты сочувствуешь даже самым худшим представителям своего рода. Ты помогаешь умирающим. Ты заботишься о каждом, отчаянно и неистово. Это необычно. И это не считая того, что ты значишь для меня, какие струны во мне задеваешь.

У меня перехватывает дыхание.

– Ты смогла сделать то, что не удалось никому: пробудила мое сердце. Так что нет, Сара, среди всех слов, которые я мог бы употребить, описывая тебя, замечательная должно стоять среди первых.

Глава 38

Ты пробудила мое сердце.

Вот оно, причем открыто высказанное. То, от чего я так отчаянно пыталась убежать.

Когда я повторяю про себя слова Мора, меня начинает бить крупная дрожь. Он не единственный, кто начал меняться под воздействием другого.

Я хочу прижаться к нему, соглашаясь на всяческие глупости и опрометчивые поступки, и уже начинаю движение, потому что устала бороться с собой.

Но не успеваю воспользоваться случаем, потому что всадник проводит пальцами по моей руке.

– Тебе холодно, – говорит он. – Прости, что не заметил раньше, Сара, силы природы влияют на нас по-разному.

Он поднимается и протягивает мне руку.

Не выпуская из рук бутылку пива, я позволяю Мору помочь мне подняться и следом за ним бреду в дом – а тело уже на взводе, в нетерпеливом ожидании.

Напряжение не исчезает – ни когда Мор отходит от меня, чтобы разжечь огонь, ни когда я переношу в гостиную свечи и лампы.

Кажется, с моими взбесившимися нервами ничего нельзя поделать, единственное, что на них действует – это пиво (но я не уверена, что такого рода воздействие разряжает ситуацию).

Это не мешает мне взять из холодильника еще пару бутылок – себе и Мору.

К тому времени, когда я возвращаюсь в гостиную, огонь только начинает разгораться.

Я передаю всаднику бутылку, ощутив укол вины за то, что открыла для него вкус пива. Но мы встречаемся глазами, и нервы снова начинают играть в чехарду – и я возношу хвалу Господу во всей Его гневной славе за то, что на свете есть алкоголь.

Как следует отхлебнув, я подсаживаюсь к камину. Мор устраивается на полу напротив меня, опираясь на локоть. Нетронутая бутылка стоит рядом с ним. Он переводит взгляд с меня на огонь и обратно, в его глазах пляшут отблески.

– Тебе хотелось когда-нибудь, чтобы все сложилось иначе? – спрашиваю я. – Чтобы нам с тобой не пришлось быть заклятыми врагами?

– Что толку в пустых мечтах, Сара? – отвечает он.

Я хочу сказать ему, что в мечтах очень даже много толку, что от нашего желания может измениться ВСЕ, но это звучит слишком наивно, по-детски, похоже на то, о чем болтали люди до Появления Всадников, когда в мире еще все имело смысл. Желанием не будешь сыт, им не погасишь пожар в доме. Оно не приведет в движение автомобиль и не излечит от чумы.

– Я не знаю, – говорю я наконец. – Мне просто хочется перестать себя так чувствовать, – я ненавижу это чувство вины, которое меня гложет, – раньше, когда я смотрела на тебя, то видела монстра, – прекрасного, но тем не менее монстра, – но теперь это не так.

– Что ты видишь теперь, глядя на меня?

Вместо ответа я наклоняюсь и нежно целую его. Похоже, этот ответ его удовлетворяет, и он гладит меня по щеке.

Я осторожно подталкиваю его в плечо до тех пор, пока он не ложится на пол. Мор тянет меня вниз, к себе, и мы прижимаемся друг к другу.

Я нахожу его губы, и мне кажется, что огонь не только у меня за спиной, в камине. Он бушует во мне, несется по моим кровеносным сосудам.

Отстранившись от всадника, я прикасаюсь пальцем к его лицу. Он и в самом деле непозволительно красив, с этими высокими скулами, красиво очерченным подбородком и бесхитростными глазами.

– Вот прямо сейчас, – говорю я, собравшись с мыслями, – я вижу перед собой мужчину.

Мужчину, которого хочется поцеловать, обнять, в котором хочется утонуть с головой.

– Я вечен, Сара.

Если в этой фразе и есть какой-то смысл, от меня он ускользает. Возможно, это такой способ возразить мне? Какая разница.

Я снова тянусь к его губам и целую. Он может быть вечным, бессмертным, может быть не человеком, а природной стихией, мне по большому счету нет до этого дела. Мор – это Мор, и прямо сейчас ничто больше не имеет для меня значения.

Впадины и выпуклости его твердого тела идеально соответствуют моим, и вообще весь он словно специально создан для меня. Я тяну за ремни его амуниции, позорно не понимая, как все это снять. Его широкая ладонь накрывает мою, и на долю секунды меня охватывает паника.

Он хочет меня остановить.

Вместо этого Мор, отстранив мою руку, сам расстегивает металлический нагрудник. Быстрыми движениями он сбрасывает латы, и они с лязгом падают на пол.

Но это не все, под железками у него еще и одежда.

С другой стороны, чем больше времени требуется на раздевание, тем прекраснее предвкушение…

Мор в изумлении следит за мной, а я хватаю подол его рубашки и пытаюсь снять ее через голову.

Он великолепен. Я могла бы часами просто любоваться им, пытаясь запомнить каждый дюйм этой необычной, удивительно красивой кожи.

Мор осторожно тянется к моей куртке, и я помогаю избавиться от нее. Вместе мы довольно быстро разделываемся с моей одеждой, пока не остаются только джинсы и лифчик. Я спускаю с плеч бретельки, потом, потянувшись, расстегиваю на спине крючки.

Мор смотрит на мою обнаженную грудь. Вот бы узнать, что он при этом думает. Протянув руку, он осторожно проводит пальцами по моей груди. Краска бросается ему в лицо. Всадник может сколько угодно твердить, что не человек и не мужчина, но возбудился он, тем не менее, совсем как смертный.

Наклонившись, я целую его грудь, одну из ангельских отметин.

– А здесь что написано? – спрашиваю я, подув на незнакомое слово.

Он смотрит на меня как-то странно.

– Мор.

Его имя.

Я перевожу взгляд вниз, другая полоса золотых меток опускается ниже его талии. Раньше я уже видела мельком эти знаки, но никогда не было возможности как следует их рассмотреть, особенно те, что внизу. Даже сейчас они скрыты от глаз.

Недолго думая, я тянусь к его штанам. Мор, тяжело дыша, ловит меня за запястье.

Думаю, он понимает, что это другое. Сегодня у нас все по-другому.

Одно дело целовать и восхищенно ахать – даже обнимать, но совсем другое – целеустремленно идти до конца.

Он смотрит на меня, кажется, целую вечность. Потом, придя к какому-то решению, встает на ноги.

Вот оно, думаю я, конечно, он все-таки отвергает меня.

Но нет, не тут-то было.

Один за другим он снимает свои ботинки. Потом берется за пояс. После мимолетного колебания расстегивает штаны. И все это время смотрит на меня, не отрываясь.

Перешагнув через последнюю деталь одежды, он предстает во всем блеске своей наготы, как в день своего рождения… хм, сотворения.

Мне физически больно смотреть на это совершенство. В тусклом свете камина его кожа отливает золотом, а письмена на ней светятся, горят все ярче.

Мор напряженно всматривается в меня.

– Я до сих пор скрывал от тебя правду, Сара.

Я озадаченно почесываю затылок.

– Ты о чем?

Какое-то время слышно только потрескивание дров.

Вздернув подбородок так, будто решаясь на что-то, Мор делает глубокий вдох.

– В тот день в лесу, в день, когда я встретил тебя, я собирался тебя убить.

Львиная доля моего желания улетучивается от этих слов. Ничто так не портит настроение, как признание пост-апокалиптического бойфренда в том, что он хотел вас прикончить.

Я сажусь на корточки.

– И что заставило тебя передумать?

Он опускается передо мной на колени.

– Свет, пробивавшийся сквозь полог леса, отбрасывал странные тени на твою палатку, и одна из них была такой. – Мор берет мою руку и опускает на свою поясницу, прямо над одной из меток. Требуется огромное усилие, чтобы сконцентрироваться на светящемся слове и не позволить глазам опускаться ниже.

Я легко провожу ладонью по его коже.

– И что это значит?

– Милосердие, – чуть слышно выдыхает Мор.

От охватившего меня суеверного ужаса я мгновенно покрываюсь мурашками.

– И поэтому ты не убил меня, – я заглядываю ему в глаза.

– И поэтому я не убил тебя, – подтверждает Мор, в его глазах пляшут отблески пламени.

Все это время я роптала на Бога, а оказывается, это Он (или, может, Она – пол в данном случае неважен) удержал всадника от того, чтобы убить меня тогда.

И вот, теперь мы здесь.

Его руки ложатся на мои джинсы.

Он медлит – ждет, наверное, что я могу передумать. А может, мне и надо бы передумать, после такого признания.

Но я не меняю решения.

Я приподнимаюсь, чтобы ему удобнее было освободить меня от одежды.

Мор справляется с этой задачей, благоговейно рассматривает открывающуюся его глазам кожу. Потом проводит пальцем по границе моих нелепых, не по размеру, трусов.

– Я искал подтверждения тому, что смертные мерзки и порочны… – шепчет он себе под нос, – а вместо этого… такое.

Двумя пальцами он стягивает с меня трусы. И мы оба остаемся совсем без одежды.

Медленно, мучительно медленно Мор накрывает меня своим телом. Я тихо ахаю, почувствовав его вес, его тепло. Я обнимаю его спину, ощупываю и глажу выпуклости мускулов. Прижимаю его к себе сильнее, чувствую его член, оказавшийся между нами, как зверек в западне.

Мор Завоеватель еще не изведал вкуса этого завоевания – высшей степени плотской любви. Пока еще нет.

Схватив мою ногу, он непристойно задирает ее вверх. Опускает глаза и смотрит вниз, между нами. Я решаю, что он просто хочет изучить анатомические различия между нами, но Мор, уставившись на самое сокровенное мое место, замирает, не отводя глаз.

Не знаю, что он там обнаружил, но его член в ответ начинает подрагивать.

Протягиваю руку и сжимаю его, исторгнув у Мора стон.

– Сара, это… невыразимо.

А мы ведь еще не дошли до самой лучшей части.

И я веду его, направляю к тому, что он только что так внимательно изучал. На несколько мучительных секунд он остается там, неподвижно, упиваясь моментом.

– Пожалуйста, – тихо прошу я. Обнимаю его за поясницу и подталкиваю.

– Пожалуйста, – повторяет он со страдальческим смешком. – Я должен бы отказать тебе, но не могу.

Его дыхание учащается, голубые глаза пронзают меня насквозь даже когда член начинает мощно толкаться внутрь.

Я прерывисто вздыхаю и отдаюсь наполняющему меня ощущению.

Это… грандиозно.

Приостановившись, но не выходя, Мор упирается лбом мне в плечо.

Судорожно вздохнув, снова поднимает голову, смотрит мне в лицо – и с восторженным выражением снова энергично принимается за дело.

– Это пытка, – говорит он, – Изощренная, сладостная пытка.

Бог мой, он прав. Это то место, где встречаются боль и наслаждение.

Я тянусь к нему. Пальцы нащупывают корону, которая все это время каким-то образом удерживалась на его голове. Осторожно снимаю ее и откладываю в сторону.

Мор следит за каждым моим движением, но не протестует.

Поверить не могу, что я с ним.

У меня и раньше захватывало дух от его красоты, а сейчас, когда он так близко, смотреть на него почти невыносимо – как смотреть на солнце.

Медленно, словно нехотя, он останавливается – и тут же со стоном набрасывается на меня снова.

Это невозможно забыть… это ощущение наверняка будет преследовать меня до конца дней.

Он начинает медленно, смакуя каждое движение, как я, бывает, смакую хороший шоколад. Но, как и с хорошим шоколадом, смакование уступает место безудержному наслаждению. Набирая обороты, Мор движется все быстрее, мощнее, и вот он уже не нежно гладит меня, а берет неистово, бешено, хватает меня за бедра и вжимается в них сильнее.

И смотрит на меня – так, словно никогда не испытывал ничего столь прекрасного.

– Сара, я… я в тебе. Часть тебя.

Я сглатываю.

По идее, мысль о том, что Мор может проникнуть внутрь меня и коснуться чего-то потаенного и интимного – хотя бы в самом простом, физическом смысле, – должна бы меня беспокоить, но я ничуть не обеспокоена, серьезно.

На самом деле, все это кажется совершенно правильным, как будто именно так все и должно было быть.

Я глажу его по щеке.

– Да, это так.

Я сдерживаю стон, когда его мощный поршень снова начинает свою работу, наши скользкие тела движутся в едином ритме.

Щекой Мор касается моей щеки.

– Я давно хотел быть к тебе ближе, – говорит он. – Так близко, чтобы слышать биение твоего сердца.

Я кладу руку ему на грудь, туда, где стучит сердце. И чувствую, как оно громко бьется прямо у меня в ладони.

Мор прикрывает глаза. А когда открывает, в них настоящий водоворот эмоций.

– Я не хочу, чтобы это закончилось. Не хочу уходить от тебя.

И я тоже этого не хочу.

Я улыбаюсь ему ласково.

– Пока и не нужно.

Отвечая на мои движения под ним, Мор смотрит на меня с восторгом. Я все крепче обхватываю его, заставляя с каждым разом входить еще, еще глубже.

Мор громко стонет, и этот низкий, протяжный звук усиливает мое наслаждение.

Я чувствую, что апогей близко. Близко…

– Боже мой, – выдыхаю я. Надеялась, что продержусь дольше. – Боже мой, Боже мой.

Всадник замирает, озабоченно смотрит на меня.

– Не… останавливайся, – прошу я.

Он возобновляет свои ожесточенные – один мощнее другого – толчки, и…

Боже. Мой.

Я кричу во весь голос, оргазм застает меня врасплох. Выгибаю спину, как от удара бичом, на какой-то миг мне кажется, что я ослепла.

Движения Мора усиливаются, но вот и он достигает вершины. Его брови взлетают вверх, он потрясенно глядит на меня и в последний раз со стоном входит в меня. Все мое тело содрогается.

– Это было… – он произносит слово, которое скользит по моей коже, и на краткий миг кажется, что здесь с нами, в этой комнате – сам Бог.

Ангельское – что бы ни значило это слово, оно было произнесено на языке ангелов.

– Что это значит? – спрашиваю я, зная, как неохотно он делится со мной тайнами своего родного языка.

Взгляд Мора становится бездонным.

– Божественно. Это было божественно.

Глава 39

Узелок на память: Мор, оказывается, не из тех, кого интересуют случайные связи.

Перепихнуться по-быстрому – это точно не для него. Вообще, секс как таковой, в любой своей форме – не для него. По крайней мере, так было, пока я его вероломно не соблазнила. Никак не могу решить, гордиться мне этим или каяться и посыпать голову пеплом.

Пожалуй, и то, и другое.

Сам всадник, кажется, отнесся к этому нормально, но и не собирается оставлять все как есть.

Прошлой ночью, после того, как мы окончательно выдохлись, он отнес меня в постель. Я уже засыпала и помню только, как он нес меня, прижимая к своему теплому плечу. Дважды за ночь меня будили его жадные губы, а потом он снова трахал меня, пока я не взмолилась о пощаде.

Не то, чтобы это было плохо. У меня никаких претензий, не подумайте, я не против покувыркаться.

Вот и все, больше с тех пор ничего особенного не происходило.

Ах, нет, еще мне подали завтрак в постель – завтрак, который он явно притащил из соседнего дома, потому что в «нашем» не было ни бекона, ни яиц. И еще – до сих пор я не догадывалась, что Мор умеет готовить.

Или он мог заставить кого-нибудь приготовить для тебя эту яичницу.

Я гоню от себя эту мысль – лучше не задумываться о том, что должно было случиться для достижения такого результата.

Все утро Мор не давал мне ни на чем сосредоточиться, приставая то с поцелуями, то с откровенными разговорами – он признался мне во всем, что я уже однажды слышала, когда притворялась спящей в доме Роба и Рут.

Поймите меня правильно, все это очень приятно – ласковые слова, милые жесты, от которых в животе порхают идиотские пресловутые бабочки. Но будем честны – то, что было между нами прошлой ночью, иначе как жестким разнузданным сексом не назовешь.

Абсолютно.

Мы давно покинули берлогу холостяка, нежданно превратившуюся в любовное гнездышко, в дороге я долго читала Мору стихи По (Ужели все, чем я живу, мечта – во сне – не наяву?[4]) и уже начала надеяться, что худшее позади, и волна его обожания пошла на спад.

Так я думаю, до тех пор, пока конь не останавливается у… церкви.

Я непонимающе смотрю на строгое здание церкви со шпилем и плакатом, гласящим «Избранные Божии не увидят смерти вовек».

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Сара, ты отдалась мне целиком и полностью. И я хочу доказать тебе свою преданность.

Я морщу лоб, пытаясь понять, к чему он клонит. И требуется несколько до смешного долгих секунд, чтобы части головоломки встали на место. Но вот, наконец, начинает брезжить догадка…

Он хочет… он хочет… жениться на мне? После вчерашнего?!

Вот дерьмо, ну и придурок! То есть, я, конечно, девушка честная, но не до такой же степени.

Я оглядываюсь на всадника.

– Ты что, делаешь мне предложение из жалости?

Мор щурится.

– Я не совсем понимаю.

Со вздохом я поворачиваю голову в сторону церкви. Сомневаюсь, что внутри кто-то есть, тем более, рукоположенный священник для проведения таинства…

Почему я позволяю себе об этом думать?

– Я не собираюсь за тебя замуж, – говорю я.

Несколько секунд мы молчим.

Наконец, Мор нарушает тишину.

– Почему ты отказываешься? – в его голосе звучит поистине детская обида. – Ты стыдишься меня?

– Что? – ему удалось сбить меня с толку. Я поворачиваюсь к Мору лицом. – Понимаешь, люди просто так не…

Не женятся.

Если не считать того, что множество народа все-таки женится просто так – люди, которые знают друг друга куда меньше, чем мы, и по причинам еще менее веским, чем я с тобой переспал, теперь ты моя.

Дело, выходит, не в них, а лишь в том, что мне, Саре Берн, требуется немного более веская причина, чтобы решиться выйти замуж за ополоумевшего Всадника Апокалипсиса.

– С чего тебе вдруг пришла мысль жениться? – пытаюсь выяснить я.

Могла ли я когда-либо вообразить, что мне придется вести такой разговор.

– Ты отдалась мне так же, как я тебе, – повторяет Мор. – Ты моя – разумом, духом и плотью.

Хм. Сказывается работа бок о бок с Богом Ветхого Завета. Возможно, даже, Мор ожидает от моего отца приданого – двух коров и четырех коз.

– Получается, только потому, что я первая женщина, которая раздвинула для тебя ноги, ты решил меня окольцевать? – переспрашиваю я, чтобы убедиться, что все правильно поняла.

– Не говори об этом так.

– Ты про выражение «раздвинуть ноги»? – (я, тем не менее, продолжаю смотреть на церковь без малейшей неловкости.) – А что в нем такого?

– Оно непристойно, а то, что было между нами ночью, не было непристойным.

– Если ты затрудняешься с терминологией, подскажу. Ты хочешь сказать «занимались любовью», – подсказываю я.

– Занимались любовью, – повторяет Мор с видимым удовольствием.

– Любезный Мор, – продолжаю я, – не хочу тебя разочаровывать, но то, чем мы занимались прошлой ночью, нельзя так назвать. Мы не занимались любовью, а банально трахались.

Враки, враки, врушку съели раки.

Это неправда – я в жизни не испытывала ничего более похожего на любовь, страстную и нежную. Но Мору об этом знать необязательно.

Покосившись на него, вижу, что всадник погрузился в мрачные раздумья.

Вдруг он резко вскидывает голову, будто его посетила неожиданная мысль.

– Ты делала это раньше? – он сверлит меня глазами.

– Что делала? – знаю я, отлично знаю, что он имеет в виду.

– Занималась когда-нибудь любовью с другим?

– Э-э… это не было занятием любовью.

Не в буквальном смысле.

– Трахалась, – кивает Мор, кривя при этом губы. – Было такое?

Почему у меня такое чувство, что я жонглирую гранатой с выдернутой чекой? А, знаю, потому что после того, как я лишила Мора невинности, наступил этап Разговора о бывших.

Пропади все пропадом.

Или нет. Не хочу желать такого, мир и без меня рушится.

И еще, мне надо перестать думать об этом слове. Трахаться. Фу.

– Да-а… – тяну я неуверенно.

Скверное настроение всадника только ухудшается.

– Разумеется, я так и думал. А если и надеялся услышать другой ответ, виной этому только мой проклятый идеализм.

– Поговори еще со мной вот так, Мор, и я тебя столкну с лошади.

Он смеется.

– Тебе не удалось бы выбить меня из седла, смертная, при всем старании.

Ага, так мы вернулись к смертной.

– Не будь занудой.

– Для тебя нет ничего святого? – рычит Мор. – Я был в тебе. Внутри тебя. Я чувствовал тебя вокруг себя. Я отдал тебе свои соки. И после всего этого ты ведешь себя так, после всего этого, словно мы всего лишь потанцевали вместе.

Не так я представляла себе этот разговор. Чувствую, как у меня горят щеки.

Мор прочищает горло.

– Ты больше не будешь делать этого с другими, – объявляет он.

– Да ты что, шутишь? – взвиваюсь я.

Черт, спокойнее, Сара, спокойнее.

– Я не стану делиться тобой ни с кем – это означало бы, что то, чем мы занимались, не имеет смысла. А это не так. Даже если ты, как я вижу, придерживаешься другого мнения.

Удавить хочется этого мужлана.

– Не тебе решать, с кем я буду заниматься сексом.

– Я не буду делиться тобой! – рычит он, как зверь. – Не буду, даже если для этого мне придется сковать нас цепью!

– А я не выйду за тебя замуж, тупой осел! – ору я в ответ. – Даже если ты меня свяжешь и будешь таскать за своей дурацкой клячей, пока я не подохну!

Он крепче вцепляется в меня.

– Не испытывай мое терпение, смертная.

– И прекрати называть меня смертной! – гневно добавляю я. – У меня есть имя!

– Имя, которое мне нравится произносить лишь когда ты мне мила, но отнюдь не сейчас.

– Какой сюрприз, Капитан Очевидность! Я, знаешь ли, сейчас от тебя тоже не в восторге.

За спиной раздается тяжкий вздох.

– Хорошо, – заговаривает Мор после долгого молчания. – Я не женюсь на тебе сегодня. Но наш спор не окончен.

– Черта с два он не окончен!

Мне хочется разбить что-нибудь о его башку.

Мы долго едем молча. И хорошо, а то он совсем вытрахал мне мозги.

Хм. Сколько можно, Берн, перестань уже употреблять это слово.

Глава 40

Мы не отъехали от церкви и километра, когда я слышу ружейный выстрел.

У меня нет времени обдумать то, что накануне всадник вряд ли отлучался ради ночного рейда. Я припадаю к лошадиной шее, а в воздухе у левого виска что-то свистит. В следующее мгновение тело Мора отбрасывает назад, рука, которой он меня держал, разжимается, на меня фонтаном брызжет его кровь.

Кто-то застрелил моего всадника. Господи, его кто-то подстрелил.

Я неловко разворачиваюсь в седле.

– Мор?

Он качается, оседает, и я едва успеваю уцепиться за Мора, сползающего с коня.

Мор бессильно роняет голову, я вижу кровь, кровь и…

О Боже, о Боже, о Боже. Там, где была левая часть его лица, теперь глубокий бесформенный кратер.

Меня сейчас стошнит…

Кровь повсюду.

Нас начинают окружать люди в противогазах. Джули пятится, встает на дыбы. Я кричу в голос, чувствуя, что не могу удержать всадника, и он выскальзывает из моих рук. Вылетев из седла, он с глухим и в то же время влажным, чавкающим звуком ударяется оземь. От этого звука я едва не расстаюсь с завтраком, которым Мор меня угощал.

Я растерянно смотрю на его обмякшее, безжизненное тело, и не могу заставить себя отвести глаза.

– Порядок, уложили его.

– Больше он никому не навредит.

Голоса плохо слышны из-за противогазов, слова можно разобрать с трудом. Они подходят ближе, у них странный, зловещий вид.

Они причинили ему боль.

Обступив Джули со всех сторон, они стаскивают меня с коня. Я бросаюсь к Мору, но меня тащат прочь.

Мои последние слова всаднику были злобной руганью.

Я рвусь назад, к его изуродованному телу, но они не пускают меня.

Вы думаете, наверное, что я должна была привыкнуть видеть его таким, но нет. Как я себя ни утешаю, как ни твержу себе, что все будет в порядке, глаза говорят об обратном.

Он стонет, лежа на земле.

Господи Иисусе. Хотя ему снесло полголовы, он все еще в сознании. Я начинаю рыдать. Он все чувствует.

Боль, должно быть, невыносима.

Кто-то стреляет в него снова – и еще, и еще, – желая прикончить того, кого нельзя убить.

Каждый выстрел заставляет меня вскрикивать, я в ужасе смотрю, как его тело пляшет под ружейным огнем.

Я продолжаю кричать, когда меня стаскивают с дороги и волокут в какое-то здание. Только когда кто-то толкает меня на скамью со спинкой, я понимаю, что оказалась в церкви.

Этот идиот хотел на мне жениться!

Я с силой зажмуриваюсь. Возможно, сегодня утром все сложилось бы иначе, прими я предложение Мора. Он говорил так искренне, а я выкрикнула ему в лицо, что наша прошлая ночь ничего не значит – хотя она значит! Еще как значит.

Всхлипнув, я оглядываюсь. Один за другим, люди, которые притащили меня сюда, скрываются в соседнем помещении. Когда они возвращаются, сняв противогазы, вид у них уже не такой угрожающий.

Мужчины и женщины, заполнившие церковь, штатские. Обычные люди, решившие пожертвовать собой, чтобы убить всадника. Люди, которые несут мне одеяла и кофе – люди, которые помогают мне, бывшему пожарному, всем, чем могут.

Это не меняет того факта, что они причинили ему ужасную боль. А возможно, еще и сейчас продолжают мучить его.

Я встаю, роняя наброшенное на плечи шерстяное одеяло. Чувствую себя так, будто меня пропустили через мясорубку.

– Где он?

– Им займутся другие, – отвечает кто-то, и только тогда я понимаю, что задала вопрос вслух.

– Знаете, мы слышали о вас, – это одна из снующих вокруг меня женщин. – Сообщали, что он захватил заложницу.

– Что-то не похожа она на заложницу, – ворчливо замечает другая.

– Тише! – шипит третья.

Вытерев глаза, я рассматриваю их. Восемь женщин и трое мужчин, возраст примерно от двадцати до шестидесяти. Все они обречены на смерть. (Противогазы, конечно, смотрятся мило, но даже они не защитят их от Мора.)

Когда уже средства массовой информации сообщат, наконец, что всадника нельзя убить? Когда люди перестанут жертвовать собой, чтобы умертвить бессмертного?

Бессмертного, который – так уж вышло – мне небезразличен.

Мне необходимо до него добраться.

Я должна спасти его.

Я начинаю пробираться вдоль ряда к центральному проходу, а оттуда к выходу.

Не успеваю пройти даже нескольких футов, как один из мужчин меня задерживает. Это крупный, коренастый детина с длинными подкрученными вверх усами и кобурой на поясном ремне.

– Давайте-ка вернемся, и вы присядете, – говорит он мерзким покровительственным тоном, от которого у меня поднимается тошнота.

Стиснув мое плечо, он водворяет меня на скамью.

– Я арестована? – спрашиваю.

– Разумеется, нет, – наигранно ужасается он, – но у вас было трудное утро. Почему бы не отдохнуть немного?

Я смотрю на него, на остальных.

Меня отсюда не выпустят. Это ясно написано на их лицах.

Не понимаю, зачем я им нужна. Потом в мозгу начинает брезжить догадка…

Я не умерла от лихорадки. Это им наверняка известно.

Кто же откажется поближе пообщаться с такой? А вдруг я знаю лекарство, а вдруг я сама – лекарство?

Покорно, как послушная девочка (тьфу!) я возвращаюсь на свое место и сажусь на скамью, давая понять, что готова слушаться.

Мучительно медленно проходят пять минут.

Издалека до меня доносится слабое ржание.

Джули.

Я настраивалась на то, чтобы выжидать дольше, но, услышав голос его лошади, теряю остатки терпения. Невозможно сидеть здесь сложа руки, ведь я ничего не знаю о судьбе своего всадника.

И я опять встаю со скамьи.

Усы Штопором, заметив мое движение, вскакивает. Я не успеваю дойти до конца ряда, а он уже тут как тут.

Не смотри на его ремень.

– Вам что-то нужно? – интересуется он, скрестив руки на груди.

– Да, именно так.

Не давая ему шанса ответить, я выхватываю его ствол из кобуры. Чувствую тяжесть холодного металла в руке, и одновременно раздается его удивленный вскрик. Я наставляю пистолет на него и снимаю с предохранителя.

– Уйди с дороги.

Вокруг слышатся изумленные вздохи. Детина поднимает руки.

– Ладно, только не спеши. Давай обойдемся без резких движений. Мы просто пытаемся тебе помочь.

Видимо, я выгляжу не так устрашающе, как мне самой кажется, потому что с разных сторон начинают подкрадываться люди.

Надо как следует припугнуть их, пока не поздно.

Я вскидываю ствол и палю в воздух. Под гулкими сводами церкви звук выстрела кажется почти оглушительным.

Раздаются крики, люди вжимают головы в плечи. С потолка сыплется штукатурка.

Я вновь навожу пистолет на усача.

– Я ухожу, – говорю я. – И вы очень мне поможете, если уберетесь с дороги.

Должно быть, Усы Штопором видит безумие в моих глазах и решает не рисковать. Он отходит в сторону.

Я размахиваю пистолетом, угрожая людям, стоящим между мной и выходом. Они отступают с поднятыми руками.

В церкви висит напряженная тишина, единственные звуки – это мои приглушенные шаги по потертому ковру.

Когда я уже почти на пороге, Усы Штопором обращается ко мне.

– Почему ты отвернулась от своего рода ради этого изверга?

Хватило же смелости задавать такой вопрос в стенах церкви.

Я поворачиваюсь к нему, мой взгляд скользит по лицам остальных мужчин и женщин, которые смотрят на меня широко распахнутыми глазами.

– Я не отворачивалась от вас, – отвечаю я. – Бог отвернулся.

Глава 41

Джули бродит у выхода из церкви. Завидев меня, конь Мора, встрепенувшись, подходит и носом тычется мне в щеку. Я почти верю, что он нежно приветствует меня.

Я глажу коня по морде и хмурюсь, заметив на боку темное пятно.

Кровь всадника.

Вскочив в седло, я треплю белоснежную гриву.

– Отвези меня к Мору.

Нас обстреляли практически за углом церкви, так что ехать недалеко. И тем не менее, Мора уже успели наполовину закопать, бросив его в неглубокую могилу на обочине дороги.

Вокруг могилы стоят люди в противогазах и лопатами бросают в нее грязь.

Украденный пистолет все еще у меня в руке. Когда первый из могильщиков поднимает голову, заслышав нас, я уже целюсь в него. Удивленно крякнув, он роняет лопату. Остальные глядят на него, потом начинают непонимающе крутить головами. Они пугаются, увидев меня верхом на скакуне Мора, с оружием в руке.

Ну, раз вы обратили на меня внимание…

– У вас есть пять секунд на то, чтобы скрыться с моих глаз. Потом начинаю стрелять.

Никто не двигается.

– Один…

Они начинают разбредаться.

– Два…

Один из мужчин хватается за ружье.

Даю предупредительный выстрел, пистолет пляшет в руке.

Побросав лопаты, народ бежит прочь от могилы. Точнее, одни бегут во всю прыть, а некоторые медлят, они не готовы пасовать перед женщиной.

– Три…

Мужчины в противогазах удаляются по улице, отступают, пара человек держит руки поднятыми.

Как будто это меня утешит.

– Четыре…

Они прибавляют шагу.

– Пять.

Я цокаю языком, пытаясь подражать звуку, которым общается с конем Мор. Джули подо мной берет с места и скачет по улице.

Теперь уже все несутся опрометью. Ничто так не придает сил, как скачущий за вами конь – не то зомби, не то еще какая нежить. Я стреляю еще раз – чтобы напугать их посильнее.

Проскакав до середины улицы, я натягиваю поводья. Я не преследую их, просто смотрю, как стремительно уменьшаются их фигуры.

Эти люди знали, что я еду вместе с Мором. Они знали это еще до того, как меня увидели.

Меня охватывает недоброе предчувствие.

Если это просочится в прессу, мир узнает, что я не заложница.

Глядя на яму, которую едва не превратили в могилу для Мора, я с трудом сдерживаю слезы. Его почти невозможно узнать, сплошь вывалянного в грязи, покрытого кровью и какими-то бесформенными ошметками.

Я боюсь двигать его, даже дотрагиваться, чтобы не сделать больно.

Они вернутся. У тебя несколько минут, не больше.

Отложив ствол, я присаживаюсь на корточки у края ямы и подвожу руки Мору под мышки.

– Прости меня, прости, – шепчу я.

И начинаю его вытаскивать.

Раздается страдальческий крик, звук слышится из разорванного рта Мора, когда я тащу его наверх из могилы. В ответ у меня из уголка глаза скатывается одна-единственная слеза.

Эх, если бы я прежняя могла увидеть себя нынешнюю. Как все изменилось, я оплакиваю существо, не знающее смерти. Плачу от жалости над тем, кого сама пыталась убить. Посмотрите на меня теперь – я грожу пистолетом каждому, кто пытается забрать его у меня.

Потихоньку, понемногу я вытаскиваю Мора из ямы. Подходит Джули, опускается на землю – верное животное чувствует, что нужно всаднику. Я затаскиваю Мора на коня и устраиваю поперек седла.

Будет не очень удобно, но потерпи, нам надо убираться отсюда.

Пристроившись позади, я снова цокаю языком. Джули поднимается на ноги – мы оба надежно держимся в седле, – и конь берет с места в карьер.

Тут же раздаются выстрелы, я, под свист пуль, закрываю всадника своим телом. Оглядываюсь через плечо. Люди, которых я совсем недавно прогнала, выбрались из своих убежищ и отовсюду бегут к нам с оружием, оттачивая на нас свою меткость.

Дерьмово.

Я дергаю за поводья с одной стороны, Джули резко сворачивает, уводя нас с линии огня. Тело всадника немного съезжает, и мне приходится приложить немало сил, чтобы удержать его на лошади. Зато, по крайней мере, пули, предназначенные мне и Джули, пролетают мимо.

Дернув поводья с другой стороны, я снова вынуждаю коня сменить траекторию, он бежит зигзагами, пока выстрелы не затихают вдали. Оглядываюсь – люди в противогазах отстали, мы вне досягаемости.

Безопасность. Мы в безопасности – до поры до времени.

Я не решаюсь притормозить, пока город не остается далеко позади. А когда делаю это, то лишь для того, чтобы найти нам ночлег. Учитывая мое сегодняшнее невезение, я, скорее всего, наткнусь на дом, в котором живет самый гнусный придурок. В отсутствие Мора, способного вселить в него страх Божий, неизвестно, какими пакостями может быть чревата такая встреча.

Я тяжело вздыхаю. Но вздохами проблему не решить.

В итоге я выбираю дом, стоящий прямо у дороги, в надежде, что те, кто там жил, давно унесли ноги. На то, чтобы попасть внутрь, у меня уходит чудовищно много времени, но – из положительного – место давно пустует.

Осторожно, чтобы не потревожить Мора, я спешиваюсь и, взяв под уздцы Джули, веду к самому входу и дальше, в дверь. Только подведя коня вплотную к кушетке, я стаскиваю всадника. Он безвольно соскальзывает мне на руки, я теряю равновесие, и мы вместе падаем на кровать.

Аккуратнее, Берн.

Я ерзаю, пытаясь осторожно выбраться из-под Мора, и чувствую, как моя одежда намокает от крови из его многочисленных ран.

Обняв Мора, я вдруг понимаю, что не могу его отпустить. Его лицо все еще страшно изуродовано и покрыто грязью.

Дрожащей рукой я провожу по его неповрежденной щеке.

Ну и дура же ты. Нашла в кого влюбиться.

Мор шевелится у меня в руках, и я едва не вскрикиваю. Я чуть не забыла, что он в сознании. И чувствует все, что с ним происходит. От этой мысли становится горько во рту.

А потом я думаю, что в свое время навредила Мору еще хуже, чем эти люди.

– Тс-с, – шепчу я, осторожно выбираясь из-под него. Потом устраиваю его на кушетке – огромный Мор с трудом на ней помещается.

Подношу его руку к губам и целую покрытые грязью костяшки пальцев.

– Постарайся уснуть, – говорю я. – Я буду рядом.

Мор что-то бормочет – я даже не могу понять, как ему удается издавать звуки.

Я снова что-то шепчу, баюкаю, и он успокаивается, погружаясь если не в сон, то в дрему.

Как и обещала, я остаюсь рядом с ним, отхожу только, чтобы разжечь огонь в очаге, раздобыть воду и тряпки – они нужны, чтобы как следует обтереть его и себя. Закончив, я снова беру его за руку и прижимаю к себе.

Проходят часы – и я начинаю замечать, как всадник меняется – медленно, но поразительно. Изувеченный мертвец начинает превращаться в прекрасного спящего мужчину.

Он словно пришел к нам из волшебной сказки.

С металлическим скрежетом нагрудник Мора изгибается, и золотая броня очень медленно, постепенно возвращается к своей первоначальной безупречной форме. Не менее удивительно наблюдать, как восстанавливается лицо: сначала сухожилия и кости, потом мышцы, связки и кожа. В конце я вижу, как вдоль вновь сформированного века отрастают длинные ресницы всадника.

Это волшебство. Это вера. Это мгновенное понимание того, насколько могуч и велик Бог.

Даже после того, как тело Мора полностью исцелено, он не просыпается. Глаза под закрытыми веками двигаются и подрагивают.

Что ему снится?

Мне больно думать о том, что он видит сны. Оказывается, в нем неизмеримо больше человеческого, чем я могла вообразить.

И я приложила к этому руку – не только руку, если быть честной. Он ест человеческую пищу, потому что я открыла ему ее вкус, пьет пиво, потому что я предложила ему выпить.

Занимается со мной любовью, потому что я открылась, доверилась ему.

Занимается любовью. Я до боли закусываю губу.

Рука, которую я держу, сжимает мои пальцы, выведя меня из задумчивости. Я поднимаю голову – глаза Мора широко открыты.

Выпрямив спину, я подношу его сжатый кулак к губам.

На его лице появляется улыбка, но тут же исчезает, всадник сдвигает брови.

– С тобой все в порядке?

Это его первые слова. Господи, а я боялась, что теперь он меня на дух не переносит.

Я плотнее сжимаю губы, чтобы ненароком не вылетел правдивый ответ. Потому что нет, со мной не все в порядке. Вообще ничего не в порядке с того момента, как Мора расстреляли и выбили из седла. Да и до того… не уверена, что я была в порядке.

Я влипла в серьезные проблемы с тех пор, как прониклась симпатией к этому всаднику.

Мор пытается сесть и встревоженно присматривается к кровавым пятнам на моей одежде.

– Куда тебя рани…

– Это не моя кровь, а твоя. Они… застрелили тебя.

Последние слова я договариваю шепотом, потому что от волнения голосовые связки отказывают. Зато включаются слезные протоки, и я моргаю, стараясь скрыть это. Теперь, когда Мор пришел в себя, нужно постараться быть сильной.

Он садится, заглядывает мне в глаза.

– Ты плачешь… из-за меня? – в его голосе сквозит недоверие.

Мне хочется ответить какой-нибудь колкостью. Вместо этого я вытираю щеки.

– Возможно.

Всадник смотрит на меня так, как будто чего-то не понимает.

– Ты же знаешь, меня невозможно убить, – спокойно говорит он.

– Но тебе можно сделать больно, – и это им удалось, негодяи постарались на славу.

– Это волнует тебя? – его голос смягчается.

– Знаешь, да, – я показываю на мокрые щеки и распухший нос.

– Сара, – он глядит на меня растроганно, произносит мое имя с любовью, и этим окончательно выбивает меня из колеи.

Я тянусь вперед, наши губы встречаются. Нетерпеливо ответив на поцелуй, Мор прижимает меня к себе.

Пока всадник оставался беспомощным, легко было забыть, насколько он силен, но теперь, когда он возродился, его мощь обволакивает меня.

Но при этом все равно он весь в крови, и это отвратительно. И я сама себе отвратительна из-за того, что мне это отвратительно, но не в такой степени… Бессмыслица какая-то, но честно говоря, вся моя жизнь в последнее время – сплошная бессмыслица, так что…

– Прости, – говорю я. – Прости за то, что сделали с тобой эти люди, и за то, что я сделала с тобой – и за всех, за всех, кто пытался убить тебя с тех пор, как ты пришел.

Задача, которую Мор должен выполнить, не может не вызывать ужаса. Вот он, чтобы чем-то оправдать ее жестокость, и создал броню, убедив себя, что смертные – монстры. И мы каждый раз доказывали, что он прав, атакуя его снова и снова.

Вот что делает ненависть – выявляет в нас худшее.

Доброту человека он увидел лишь мельком, и все же этого было достаточно, чтобы повлиять на него.

Потому что именно так действует сострадание – раскрывает лучшие наши черты.

– Прости меня за все глупости, которые я тебе недавно наговорила, – продолжаю я. – Все то, что между нами было, для меня очень важно. Ты для меня очень важен.

Мор держит меня в объятиях.

– Значит ли это, что ты согласна выйти за меня замуж?

Я смеюсь сквозь слезы.

– Нет, я не принимаю предложений из жалости. Но не возражаю против секса.

Мор осыпает мое лицо поцелуями, благоговейно проводит рукой по щеке и волосам.

– Это было не предложением из жалости, милая Сара, – говорит он тихо.

Он обнимает меня и встает, не выпуская из объятий. Так, в обнимку, мы бредем по дому, и я ничего не замечаю вокруг, пока Мор не укладывает меня на кровать в хозяйской спальне.

Всадник освобождается от своих обновленных лат, последней снимает корону и небрежно бросает на тумбочку.

Без золотых доспехов он больше не благородный, сверхъестественный Мор Завоеватель – нет, это мой возлюбленный из плоти и крови.

Вернувшись, он ложится рядом.

– Сара, Сара, Сара, – шепчет он, целуя мои веки, щеки, губы, подбородок. – Признаюсь, твои извинения тронули меня, и все же это было ни к чему. Тебе не стоит взывать к моему великодушию – ты уже располагаешь моим прощением и получишь больше, если примешь мое предложение.

Наверное, он имеет в виду женитьбу… и впервые эта мысль кажется мне черт знает какой привлекательной.

Я могла бы выйти за него.

Он целует мою шею, ямку у самого основания.

– Я дарю тебе свое прощение, свои мысли, свое обожание, свое тело, свою… жизнь.

Могу поклясться чем хотите: мне показалось, что сначала Мор собирался произнести другое слово – на «л», из шести букв – хотя, может быть, это только моя фантазия.

И впервые я расстроена тем, что он его не сказал. Но это бессмысленно.

Жизнь – это и так достаточно много, если ее бросает к твоим ногам бессмертный.

Я просто жадная дрянь.

Мор, не мешкая, снимает свою черную рубашку. Снова и снова я поражаюсь при виде его могучих бицепсов и кубиков пресса. Глажу их руками, впервые не обращая внимания на письмена. Мышцы под моими пальцами твердеют, словно его кожа сверхчувствительна к моими прикосновениям.

Всадник одаривает меня улыбкой форменного альфа-самца и приподнимает мою рубашку, обнажая живот.

Вздрагиваю от холода, но у Мора теплые руки, а губы покрывают поцелуями каждый клочок обнаженного тела.

– Да, совсем забыл – я должен поблагодарить тебя за то, что защищала меня – за мое спасение, – успевает сказать он между поцелуями.

Спасение – слишком громкое слово, да еще из уст бессмертного, уверенного, что он слишком силен, чтобы стоило его спасать (раньше, во всяком случае, он был в этом уверен). Не знаю, что и когда успело сдвинуться у него в мозгу, но сдвиг произошел, в этом нет сомнений.

– Скажи мне, милая Сара, – продолжает Мор, – чем я могу отплатить тебе?

Я мотаю головой.

– Это не то, за что нужно платить. И я это сделала вовсе не для того, чтобы ты был у меня в долгу. Я сделала это потому, что ты мне дорог.

Он смотрит мне в глаза, ласково, нежно, с такой… любовью.

Или я все это выдумала? Все, что я знаю – взгляд его слишком нежен, чтобы быть похотливым, но в нем слишком много страсти, чтобы назвать его просто добрым или сочувственным.

Нет, глаза меня не обманывают. Теперь и только теперь я вижу его истинные чувства.

Любовь.

Я привязала к себе этого парня. Пробудила в нем совершенно человеческие потребности, и вот вам результат. Любовь.

Наверное, надо бы испугаться этой мысли, но я скорее испытываю трепет, глубокое волнение.

В этот раз инициативу берет на себя Мор. Он по одной срывает с меня заскорузлые окровавленные тряпки, движения его уверенны и точны.

Во мне поднимается желание, вместе с восхитительным чувством неуверенности – словно всадник знает что-то запретное, неизвестное, и сегодня мне это покажет.

Думаю, Мор нарочно действует так медленно – уверена, что это так, – но под конец его движения становятся все быстрее. Последняя одежда летит в сторону, обнажая кожу – его, загорелую, блестящую и мою, бледную на его фоне.

Он целует меня, спускаясь все ниже и ниже, пока не достигает, наконец, самого сокровенного места. Снова долго смотрит. И целует прямо туда.

Я выгибаюсь на кровати дугой.

Вау!

Мор смотрит, не отводя глаз, словно упивается этим зрелищем, прежде чем решает продолжить – без предупреждения он буквально врывается в меня, и я вскрикиваю от неожиданности.

– Я тосковал по тебе, – говорит он, продолжая двигаться, мощно, напористо.

Я что есть сил обнимаю его.

Только сейчас, когда он так близко, такой живой, я наконец, наконец могу отбросить все черные мысли, которые мучали меня весь день.

Мор ладонью приподнимает мой подбородок.

– Мы не просто трахаемся.

Продолжая двигаться, он, не отрываясь, смотрит мне в глаза, и я догадываюсь, что он ждет ответа.

Да я в такой момент и собственного имени вспомнить не могу.

– М-м, – мычу я. Невразумительно и достаточно уклончиво.

Он не останавливается – вверх-вниз, вверх-вниз.

– Мы занимаемся любовью, – заключает, нет, настаивает он.

Помешался на этом слове, реально.

– Скажи мне, о чем ты думаешь, – требует, почти приказывает всадник. – Мне нужно это знать.

Как он вообще может сейчас о чем-то думать? Но я мельком заглядываю всаднику в глаза, и это меня моментально отрезвляет. Для него это важно.

– Нет, мы не просто трахаемся, – признаю я и говорю это искренне. Между нами все гораздо серьезнее и значительнее, слишком многое нас связывает. Каждое движение наполнено взаимным влечением, стремлением друг к другу, любо…

– Это любовь, – соглашается Мор, словно читая мои мысли.

Я исступленно трясу головой. Это возражение или согласие? Да? Нет?

– Любовь – это что-то более плавное, медленное, трепетное что ли… – более внятных объяснений у меня не находится.

Всадник морщит лоб, и – вот черт – его движения замедляются. Но одновременно они становятся мощнее, проникают глубже, а Мор смотрит на меня, и все, что он чувствует, написано в его взгляде. Он смотрит на меня, как на любимую.

Большим пальцем он касается моей скулы.

– Так? – уточняет он, двигаясь медленно и напористо.

– Да, – я с ума схожу от этого пронзительного взгляда, полного обожания, – да, так.

Ни на миг не останавливаясь, он переводит взгляд на мои губы.

– А если я тебя поцелую, будет ли это все равно означать, что я занимаюсь с тобой любовью?

Я кажется, разучилась дышать.

– Все дело в твоих намерениях.

В тут же секунду я чувствую, как его губы легко касаются моих. Даже само их движение кажется нежным, любящим. А когда, немного позже, он раскрывает – нет, убеждает мои губы раскрыться – и наши языки соприкасаются, это напоминает какой-то обряд, он словно боготворит даже то, какова я на вкус.

Мор отстраняется.

– Были ли мои намерения чисты? Ясно ли я их выразил?

– Очень.

Он продолжает двигаться, некоторое время сохраняя замедленный ритм. Но затем, возможно, в ответ на мое собственное лихорадочное желание получить больше, толчки ускоряются, становятся более резкими и грубыми.

– Я хотел и дальше заниматься с тобой любовью, но не могу противиться потребности…

– И не надо.

Этих слов оказывается достаточно, они позволяют ему отбросить сдержанность. Следующий поцелуй – безудержный, дикий. Ритм ускоряется раза в два, как и амплитуда – все быстрее, сильнее, пока изголовье кровати не врезается в стену.

Я обхватываю его ногами, желая, чтобы наши тела соприкасались как можно теснее.

Каждый толчок воспламеняет меня, огонь все ярче, жарче. Как будто я выпустила на волю ураган. Наверное, иначе и быть не может, думаю я, если заключить природную стихию в человеческое тело.

Он пристально, не отрываясь, смотрит мне в глаза. Мгновение длится и длится. Между нами нарастает нечто, чему я затрудняюсь подобрать название, но от меня это исходит не в меньшей степени, чем от него.

И это нечто меня очень беспокоит.

Я держусь до последнего, хотя и чувствую, что не могу больше – но этот взгляд. Против него я бессильна.

И, дав себе волю, я кричу, выкрикивая его имя. Это апогей, острое, пронзительное, ослепительное чувство. Почувствовав, как я сжимаю его, Мор рычит, его кульминация подходит, накатывает следом за моей. Сжав мои плечи, он пригвождает меня к кровати и наносит последние, безжалостные удары.

Миг – и все позади.

Мор привлекает меня к себе. Даже теперь, когда мы уже не единое целое, он все равно хочет, чтобы я была рядом.

Губами он касается моего лба.

– Мне нравится заниматься с тобой любовью, Сара Берн.

Сердце в моей груди совершает кульбит.

– Теперь я даже думаю, что это нравится мне больше всего на свете – не считая вот этого, – и на секунду он крепко обнимает меня.

Я вожу рукой по его груди, по кубикам пресса и тихо улыбаюсь.

– Даже больше, чем мой прекрасно подвешенный язык и разговорчивость? – подтруниваю я.

– Задай мне этот вопрос завтра, когда будешь сидеть в седле, – улыбается в ответ Мор. – Я уверен, что мой ответ будет иным.

Эта улыбка! От нее у меня замирает сердце.

– Ты так говоришь, чтобы мне польстить.

– Сара, ты не нуждаешься в лести. Я говорю так потому, что каждое следующее мгновение рядом с тобой становится моим любимым.

Вы можете подумать, что я уже привыкла к его похвалам, но нет, слова Мора, как всегда, волнуют меня.

Некоторое время мы оба молчим, я просто прижимаюсь к нему и смотрю в потолок со счастливой улыбкой, а он расслабленно поглаживает меня по спине.

Но, чем дольше я лежу, тем более беспокойными становятся мои мысли. В памяти встают утренние события, и я чувствую, как тревога обступает меня со всех сторон.

Нападения будут повторяться. Я знаю это наверняка, знает и Мор. Не знаю, почему именно сейчас эта мысль воспринимается как некое отрезвляющее откровение. В конце концов, я и сама была в числе тех, кто пытался, пытается и будет пытаться его убить. Разумеется, это будет продолжаться.

Роду человеческому свойственно безрассудство и свойственна глупость, ему свойственна храбрость и готовность к самопожертвованию…

И мстительность тоже ему свойственна в достаточной мере.

Так что, по большому счету, даже если они не могут остановить всадника, то, по крайней мере, постараются заставить его горько пожалеть, что явился сюда.

Они. Это местоимение заставляет меня вздрогнуть. Только что мысленно я сказала они, а не мы. Тем самым я исключила себя, вывела за пределы вида.

Вот вам и еще один из тех моментов, когда мир начинает вращаться в другую сторону.

Я постоянно отслеживала то, как меняется под моим влиянием всадник, не замечая при этом, что и он изменил меня.

– Я не твоя пленница, – шепчу я.

Рука Мора замирает. Он молчит, медлит с ответом.

– Я не пленница, – настаиваю я. – Больше нет.

Это звучит, как ультиматум.

Мор улыбается уголком рта.

– Тогда прими мое предложение.

Он в прекрасном настроении – чему немало способствовал секс, – но мне сейчас не до шуток.

– Я серьезно, Мор. Сегодня утром я выкрала у человека оружие и угрожала ему. И убила бы его, если бы потребовалось, – мне больно и страшно признаваться в этом. – Так что я больше не могу считаться твоей пленницей.

Мор долго молчит.

– Хорошо, – соглашается он наконец. – Ты больше не пленница.

Вот только вряд ли кто-то из нас понимает, какова же теперь моя роль, кем я оказываюсь с этой минуты. Может, я больше и не в плену, но сомневаюсь, что могу свободно встать и уйти от него прочь. Фишка в том, что я и не хочу уходить, что мне небезразлично это ужасное и прекрасное создание.

– Что ты со мной делаешь? – шепчу я, вглядываясь в его лицо.

Я ведь должна была погубить его, а не защищать.

– То же, что ты делаешь со мной, полагаю, – говорит Мор, убирая с моего лица прядь волос. – Ты хочешь, чтобы люди, твой род, остались в живых, но не желаешь, чтобы мне причиняли вред. Я же хочу, чтобы твой народ был истреблен с лица Земли, но не могу причинить вред тебе. Мы оба оказались в ловушке, не можем сделать выбор между долгом и чувством.

– Это не одно и то же, – возражаю я, внезапно охрипнув. – Ты спас меня только потому, что Бог послал тебе знак.

Мор целует меня в висок. Как же, черт побери, у него это хорошо получается.

– Бог действительно однажды вступился за тебя, – его голос звучит задумчиво, – но с тех пор Ему нет нужды вмешиваться. Ты моя, и ничто – ничто – этого не изменит.

Глава 42

Мы выезжаем на рассвете, и почти сразу Мор просит меня почитать стихи.

Вот скажите, какие у меня были шансы встретить мужика, который любит поэзию?

Раз в свое время ему понравился «Ворон», я останавливаю свой выбор на «Линор».

«…Обряд творите похорон, запойте гимн святой! Печальный гимн былых времен о жертве молодой…»[5]

Не добравшись еще и до конца второй строфы стихотворения По, я замечаю, что Мор меня не слушает. И это после того, как устроил тут целое представление, умоляя о стихах.

– Словом, – продолжаю я, не моргнув глазом, – Линор была крутой, но она умерла, а люди не особенно тосковали по ней, потому что характер у нее был дрянной. А теперь ты хочешь всех поубивать, потому что мы все жуткие отморозки космических масштабов.

Я замолкаю и жду, когда Мор скажет что-нибудь, ну хоть что-то, что угодно, но он молчит.

Я вздыхаю.

Всадник рассеянно водит пальцем по моей талии, целиком уйдя в свои раздумья.

– Ты думала о детях? – спрашивает он, очнувшись.

Вопрос застигает меня врасплох.

– Что, прости?

– Дети, – повторяет он.

– О чем ты?

– У нас был незащищенный секс – дважды. Конечно, я новичок в этом, но даже мне известно, что цель размножения – оставить потомство.

От неожиданности у меня голова идет кругом. Я прижимаю ладонь ко лбу.

Раз в жизни не подумала о контрацептивах.

И теперь…

Да, ситуация…

– Разве это возможно? – спрашиваю я. – В смысле, у нас с тобой?

Он не человек, успокаиваю я сама себя, и это помогает немного унять нервозность. С биологической точки зрения мы устроены по-разному.

Ты уверена?

– Не понимаю, почему это невозможно, – рассуждает Мор. – Я же могу есть и пить, и заниматься любовью, как смертный. Вероятно, я могу и стать отцом ребенка, как смертные.

Упс! Мое спокойное тихое утро летит в тартарары.

– А наверняка ты не знаешь? – от волнения я повышаю голос.

После короткой паузы он говорит:

– Сара, я чувствую, что эта возможность тебя пугает.

Динь – динь – динь! Молодец, угадал.

Мор продолжает:

– Для женщины, которая с такой радостью принимает мою плоть в свою…

Черт. Мне стыдно, я краснею.

– …ты удивительно неохотно относишься к тому, что неизбежно следует за актом любви.

Правда? Но, скажу в свое оправдание, речь идет о ребенке.

Он сможет защитить его, как защищает тебя.

Речь сейчас не об этом, мозг. Не делай из меня идиотку, сейчас не время.

Великолепно, теперь я ругаюсь сама с тобой. Так и знала, что все это сведет меня с ума.

– Ты думал об этом? – спрашиваю я Мора вместо того, чтобы отвечать на его комментарий.

– Да, думал.

Я жду, но за этим ничего не следует.

– Ну и? – не выдерживаю я.

– И нахожу эту возможность… вдохновляющей.

Это его вдохновляет? Ну тогда я, конечно, должна быть счастлива!

– Возможно, ты не догадываешься, – объясняет Мор, – но этот мой душевный подъем меня очень тревожит. Я убиваю тебе подобных. Что произойдет, если я стану отцом одного из них?

Я невольно подвисаю, потому что – ура, чувак, оказывается, и до тебя дошло, наконец! И ты считаешь, что этого мало?

– Он может родиться бессмертным, – говорю я, скорее, спрашивая, чем утверждая.

– Возможно, – кивает Мор, и у меня все внутри переворачивается.

У меня появился шанс произвести на свет бессмертное существо. Личинку ангела.

Нет уж. Нетушки, нет, нет. Нет!

Разговор становится напряженным, мы вот-вот перейдем на личности. Мое женское естество бунтует – да-да, и мне неважно, что он весь из себя такой крутой и сексуальный, хотя отчасти это, пожалуй, все-таки важно. Да, признаю, моему женскому естеству он по нраву.

Вот что бывает, когда имеешь дело с таким сокрушительно неотразимым красавцем. Мое либидо глупеет – поправка, оно глупеет окончательно (потому что, давайте смотреть правде в глаза, в любой обычный день мое либидо тоже умом не блещет).

– Но он может оказаться и смертным. Человеком, – говорит Мор. – И его отцом буду я, тот, кто призван уничтожить род человеческий.

Этот мальчик видел много проявлений человеческого естества, по большей части неприглядных и безобразных. Только сейчас ему дано увидеть красоту человеческой души – и в основном благодаря тебе. Покажи ему человека во всем блеске и великолепии. Пусть он убедится, что человечество достойно искупления.

Последние слова Рут звенят в моих ушах.

Мор раздваивается между двумя ипостасями: сверхъестественной, требующей, чтобы все мы были уничтожены, и смертной, которая не хочет убивать нас, возможно, даже хотела бы нас спасти… И с каждым днем его присутствия рядом со мной это смертное начало крепнет. Его укрепляю я. Эта мысль меня не на шутку озадачивает.

– Ну, и как же ты намерен поступить? – спрашиваю я.

Губы Мора касаются моего уха.

– Посмотрим, что должно произойти. Одно можно сказать наверняка: я не могу жить без тебя.

От такого признания у меня подкатывает ком к горлу.

И я без тебя.

Лихорадочно обдумывая, поделиться ли этой мыслью с ним, я вдруг чувствую, что Мор крепче прижимает меня к себе. Оглядываюсь: он смотрит не на меня, а вперед.

Я прослеживаю его взгляд, и глаза у меня лезут на лоб. Вдалеке, между заколоченными зданиями, торчащими по обе стороны дороги, целое море людей в белых одеждах.

Мы подъезжаем ближе – поразительно, их тут море. Их распростертые в молитвенном поклонении тела устилают улицу.

В поклонении Мору.

Они ждали его, не боясь отдать ради этого жизнь.

Я оглядываюсь на всадника как раз вовремя, чтобы заметить, как подрагивает от отвращения его верхняя губа.

– Поклонение ложным идолам, – роняет он. – Они заслуживают смерти, им уготованной.

Думала ли я еще секунду назад, что буду с ним спорить по этому поводу? Нет? Ну, извините, ошиблась.

– Значит, и я заслуживаю того же? – шиплю я.

– На тебе был знак Божий, – обтекаемо отвечает он.

От коленопреклоненной толпы отделяются четыре фигуры в белом и идут нам навстречу, перегородив путь. Один из них – седой старик с безумным взглядом. Рядом с ним три совсем юные женщины, настоящие красавицы.

Когда мы подъезжаем достаточно близко, мужчина шагает вперед и хватает Джули под уздцы. Чувствую, что Мор за моей спиной кипит, однако не пытается снова пустить коня вскачь.

– Я, пророк Иезекииль, пришел к тебе в наш час тьмы, – начинает старец. – Я отдаю тебе, Завоеватель, этих трех женщин в собственность и владение.

В собственность и владение?

Вот дрянь!

Вид у Иезекииля при этом такой, как будто он горд собственным великодушием – может, тебе еще и конфетку дать за то, что потрудился, добыл этих девчонок?

Святоша стоит впереди, девушки за ним. Что-то темное и собственническое поднимается во мне, когда они рассматривают Мора. На мой взгляд, они проявляют излишнюю готовность услужить всаднику.

– Что это такое? – спрашивает Мор, окидывая взглядом море мужчин и женщин в белом.

– Мы давно уже ждем твоего появления, – невпопад отвечает Иезекииль с безумным взглядом.

Всадник за моей спиной хмыкает.

– А это? – подбородком Мор указывает на женщин.

– Они твои, – отвечает Иезекииль.

– И что мне с ними делать? – спрашивает Мор, недоуменно сдвигая брови. Из шестерых, присутствующих здесь, он, очевидно, единственный, кто не понимает всей щекотливости, всего деликатного подтекста этой ситуации.

Их привели к тебе на случку, что тут непонятного.

Но я держу рот на замке, потому что хочу, чтобы этот Иезекииль – ему сейчас явно не по себе – высказался сам.

– Все, что тебе будет угодно, – без запинки выпаливает пророк (ха-ха!). Его взгляд падает на меня, на руку Мора, лежащую на моей талии. И я замечаю, как Иезекииль слегка хмурится.

Б-р, он что же, надеялся впарить всаднику товар посвежее? Обломался, родимый, наш Мор предпочитает привычную старую модель.

– Если бы ты был на моем месте, что ты стал бы с ними делать? – интересуется всадник.

– Не мне решать, – смиренно клонит голову пророк. Точнее, он хочет показать, что держится смиренно и скромно, опустив голову и не отрывая глаз от земли.

Женщины тем временем начинают нервничать. Я подозреваю, что эта сцена представлялась им немного иначе.

– А цена? – не отступает Мор. – Что ты хочешь за этих женщин?

Я настораживаюсь. Надеюсь, всадник не всерьез рассматривает это предложение?

Иезекииль поднимает глаза. Они горят алчным блеском.

– Я надеюсь, что ты пощадишь нас, – его рука взмывает над людским морем, – самых преданных твоих приверженцев.

Всадник внимательно изучает толпу.

– Хм.

Пророка, кажется, приводит в восторг задумчивость Мора.

Наконец, взгляд всадника вновь падает на Иезекииля.

– Ты взял на себя немалую смелость, дерзнув задержать меня, – голос Мора звучит спокойно.

Лицо Иезекииля вспыхивает.

– Что касается сделки, – продолжает всадник, и его голос становится жестче. – Ты предлагаешь мне трех человек в обмен на сотни. Ты считаешь меня глупцом?

Впервые с момента нашей встречи пророк теряет уверенность.

– Н-нет…

– Эти женщины стали бы для меня обузой, не более того, – Мор не дает ему вставить слово. – Ты, как и большинство смертных, должен бы уже узнать к этому времени, что я не могу спасать. Я могу только убивать.

От его слов меня пробирает холодом.

– Если вы верите в Бога – а мне кажется, вы верите, – продолжает всадник, – я бы посоветовал вам молиться Ему. Он единственный, кто может спасти всех вас.

Глава 43

– Намерения Иезекииля мне понятны, – нарушает тишину всадник, когда пророк и его люди остаются далеко позади. – Многое в этом мире возмущает меня, но не это.

Так он понял, что женщины предназначались ему как сексуальные рабыни.

И как раз тогда, когда всадник почувствовал вкус к женскому телу…

Видимо, до Иезекииля дошли слухи, что Мор держит при себе заложницу, на которую не действует Лихорадка. Вот он и решил, что, если предложить еще несколько женщин, то можно за это выторговать жизнь для своих последователей.

Наверное, считал себя очень умным.

Мы быстро минуем следующие несколько городишек, лишь раз остановившись на заправочной станции, чтобы я могла сходить в туалет, а Мор прихватил в магазине палатку и кое-какие припасы.

Думаю, сегодня ночью мы снова остановимся на природе.

И, конечно, стоит дню подойти к концу, небеса решают подарить нам еще один ливень с ураганным ветром. Как будто ночь в палатке сама по себе не гадость.

К закату над палаткой уже вовсю хлещет разошедшийся дождь, а она даже не водонепроницаемая и вскоре начинает протекать по швам. Струйки стекают в раскисшую землю. Хлипкая постройка трясется на ветру и шатается, как бумажная.

Мы с всадником лежим в темноте в обнимку.

– Ну что ж, это развлечение, – говорю я.

Мор усмехается.

– Это не самая худшая наша ночь.

Действительно, бывало и хуже. Такие мысли окончательно наводят тоску.

Во мраке я ничего не вижу, но чувствую его тепло.

– Бедняжка Джули, – вздыхаю я.

Лошадь до сих пор где-то бродит. Как только мы остановились на привал, Мор похлопал ее по крупу, и она потрусила к ближайшему лесу.

– Мой конь бессмертен. Уверяю тебя, с ним все в порядке, – дыхание всадника щекочет мне щеку. – А ты так и не закончила читать мне стихи Эдгара Аллана По.

Он о том утре? Неужели что-то запомнил?

– Ты же не слушал.

– Слушал, хотя и не уверен, что твой мрачный стихотворец употреблял в своей поэзии выражения вроде «жуткие отморозки».

Я тихо хихикаю в темноте, вспомнив, как отошла от оригинала, чтобы привлечь внимание всадника.

– По был довольно бойким на язык.

– Неужели? – я так и слышу в голосе Мора усмешку. – Расскажи, какие еще удивительные тайны вселенной тебе открыты?

– Ну-у, – тяну я, притворяясь, что обдумываю вопрос. – Среда – самый клевый день недели, но его не ценят по достоинству. Горячая ванна может исцелить практически любой недуг. Самое противное слово на свете – мокрота, а вовсе не отрыжка, как считает моя мама. Этот мир достоин того, чтобы его спасти. А еще – я хочу называть тебя не Мором, а как-то иначе, потому что, как ни крути, имена имеют значение.

Я была настроена на легкую болтовню, не собиралась читать нотаций и – вот, пожалуйста.

Мор застывает рядом со мной.

– Я же не стремлюсь изменить вас, почему же ты все время пытаешься изменить меня?

Потому что ты разрушаешь мой мир.

– Я не могу изменить тебя, Мор, сделать это можешь только ты сам.

– Послушай меня, Сара, пойми: я не меняюсь.

Теперь моя очередь неподвижно замереть в его руках.

Он поворачивается так, чтобы посмотреть на меня сверху вниз.

– Я только притворяюсь человеком, мужчиной, не более того, – говорит он. – Мое тело не нуждается в пище и воде, мне не нужен ни сон, ни сокровенные плотские тайны. Это лишь забава, я позволяю это себе потому, что позволил себе тебя.

– Ух ты, и это единственная причина? – задаю я дурацкий вопрос.

Да ладно, хорош заливать. Ты балуешься всеми этими вещами, потому что наслаждаешься вкусом еды и крепким алкоголем, наслаждаешься близостью моего тела. Мор, возможно, не человек, но он отчаянно стремится им стать.

– Хватит об этом, – резко (можно порезаться) бросает он. – Знаешь, почему я ношу корону?

По его тону я уже могу сказать, что он хочет причинить мне боль, напугать меня, напомнить, что на самом деле он монстр. Может, сказать ему, что и это тоже вполне человеческая черта? Что мы, смертные, любим отталкивать друг друга и делать больно другим, пытаясь защититься от собственной боли?

– Я первый из Всадников, – продолжает Мор, – и мне надлежит расшатать устои вашей жизни. Твои наивные собратья возомнили, что могут превзойти Бога. Вы что-то изобретали, застраивали землю, а в процессе лишили ее чистоты и забыли, что у мира есть другой Хозяин. Все вы отвернулись от Бога – да-да, даже ты, милая Сара, – и я здесь для того, чтобы заставить вас вспомнить. Я – неприятная правда, состоящая в том, что ваши телесные оболочки тленны, недолговечны, испорчены. Я – напоминание о том, что вы смертны, и о том, что все люди окажутся перед лицом великого и страшного суда, – его голосу вторит гром. – Вот чем я всегда был и чем всегда буду – бессмертным, неизменным.

Он умолкает.

– Все это просто бред сивой кобылы.

Его удивление я скорее чувствую, чем вижу.

– Ты думаешь, что я лгу?

– Ты все представляешь так, будто не можешь измениться, но жизнь – это и есть изменения, а сейчас, в настоящее время, ты живой. Даже если ты не можешь умереть, все равно ты ходишь среди нас. Любишь, как мы, и чувствуешь боль так же, как мы.

Он не возражает, так что я продолжаю.

– Возможно, мир забыл Бога, а ты должен обрушить на нас Его волю, но не веди себя так, словно это не твой выбор. Каждый раз, въезжая в город, ты принимаешь решение заразить его жителей. Это ты выбираешь убийство, и никакие боги, за спинами которых ты прячешься, не защитят тебя от этой правды.

Одна за другой текут долгие секунды, тишину нарушает только яростный стук дождя по палатке.

– Если я такое чудовище, – начинает, наконец, Мор, – что же заставило тебя добровольно упасть в мои объятия?

– Ничего нового, – огрызаюсь я. – Просто я дура и идиотка.

– Я не остановлюсь.

Могу поспорить, что он раздражен, но не знаю, какая часть разговора его так достала.

– Но и я не буду молчать, не рассчитывай.

– Ты не можешь надеяться, что победишь, – предостерегающим тоном говорит Мор.

– Если тебе кажется, что речь идет о победе, – бросаю я, – значит, ты меня вообще не слушал.

– Гм, – он нависает надо мной и гладит по руке. – Ты дала мне серьезную тему для размышлений.

Стоп, стоп, неужели, я смогла до него достучаться? А ведь уже решила, что проще договориться со стеной.

– Но хватит разговоров на сегодня. Я хочу чувствовать вкус твоих глупых, грешных губ и накрыть твое тело своим – такова цена моего общения, – его дыхание совсем близко.

– Очень оптимистично с твоей стороны надеяться, что после такого разговора я тебе дам…

– Дашь?

– Потом объясню.

– Хорошо. Я устал воевать с твоими прекрасными устами, – и он нависает надо мной. – Покажи мне другую сторону жизни.

Что я и делаю.

Глава 44

Мне следовало бы опасаться таких дней, как сегодняшний, с ярким солнцем и чистым лазурным небом – таких дней, от которых больно глазам и щемит сердце. Сегодня как раз такой день и, хоть на дворе разгар зимы, он заставляет вспомнить лето.

Это чертовский фальшивый, лживый день, и мне следовало насторожиться, как я обычно настораживаюсь при виде таких, до боли, прекрасных вещей.

Далеко позади осталась ночевка в палатке. Мы с Мором въезжаем в первый за день городок, щуримся от солнца и болтаем.

– …я услышала шум под раковиной, – заканчиваю я свой рассказ, – пошла проверить, а там – не одна, а целых три крысы.

Я делаю эффектную паузу.

– Я не понимаю, как это связано с… пожарной сигнализацией, – Мор старательно выговаривает новый для себя термин. Я только что объяснила ему, что такое пожарная тревога и как сигнализация в моей квартирке осталась неповрежденной после Появления Всадников.

– Они побежали прямо на меня! – восклицаю я.

– И?..

– Что и?.. – вообще-то, крысы не атакуют людей. Особенно в последние годы, когда люди этих самых крыс могут съесть. – И я схватила баллон лака для волос, спички и на скорую руку соорудила огнемет.

Никто не заставит такую стерву, как я, сбежать из собственного дома.

Всадник запрокидывает голову и хохочет. Замолчав, я, насколько могу, разворачиваюсь в седле, чтобы как следует его разглядеть.

Только Мор способен затмить солнце.

– Не станешь же ты мне рассказывать, что причинила вред живым тварям? – спрашивает он, отсмеявшись.

– Ну, знаешь, особенно мило слышать это от тебя.

Его снова одолевает смех, а у меня появляется новая жизненная цель: смешить Мора больше и чаще.

– Это сработало? – спрашивает он.

– Да нет, конечно, какое там.

И снова взрыв хохота.

– А вот мне тогда было совсем не до смеха, – но мне не удается сохранить серьезное лицо. Разве это возможно, когда он так хохочет.

Мору удается взять себя в руки и заговорить сквозь смех.

– Но ведь твоя работа не поджигать, а…

БАБАХ!

Меня с силой бросает вперед, а мир вокруг взрывается. Чувствуя за спиной жар, ужасный, опаляющий жар, я взлетаю в воздух. Меня сильно обожгло, и это при том, что Мор, прикрыв меня своим телом, принял основной удар на себя.

Пролетев несколько метров, я боком врезаюсь в землю с такой силой, что в глазах темнеет от боли. Сверху сыплются обломки асфальта и грязи. Одни падают вокруг, другие наносят мне с дюжину ощутимых ударов в разные части тела.

Несколько секунд я, тяжело дыша, лежу на земле, в воздух поднимается густой дым.

Что это было, черт возьми, что произошло?

По другую сторону дороги я вижу Мора. Он придавлен к земле неподвижной лошадью, из-под головы вытекает лужа крови. Коня разорвало, половина тела отсутствует, а то, что осталось, окровавлено и обожжено.

Увидев все это, я тихо плачу.

Приподнимаясь на локтях, пытаюсь ползти к ним, хотя мои несчастные конечности протестуют.

Часть дороги разрушена, и увидев это, я понимаю, наконец, что мы пережили взрыв.

Кто-то заложил бомбу.

Господи.

Они появляются из леса, тихо и зловеще, пока я ползу к всаднику. Их не меньше дюжины, а то и больше, и, в отличие от тех, в предыдущей засаде, они не потрудились надеть защитные маски.

Они знают, что умрут.

Одеты они, тем не менее, продуманно. Почти все в черной коже или камуфляже.

Банда, мелькает мысль.

Ненависть переполняет их. Она искажает лица, кажется, что от нее сгущается воздух.

Эти – не такие, как все те, что были прежде.

Я этого не переживу.

– Мор, – пытаюсь я окликнуть его, но от боли и дыма голос еле слышен.

Пригвожденный к месту всадник не мог услышать меня, но все равно медленно поворачивает голову в мою сторону.

Глаза его полны страха.

За меня, догадываюсь я. Они приближаются к нам.

На меня они сначала не обращают внимания и окружают Мора. Быстро и слажено сдвигают коня, так что может показаться, что они спасают его, но я в это не верю. Когда дело касается всадника, альтруизма от людей ждать не приходится.

Один из них – он держит у бедра обрез – показывает на Мора.

И снова взгляд всадника сначала обращается ко мне и лишь затем к обступившим его людям.

– Спасите мою…

БАБАХ!

Выстрелом из обреза Мору сносит полчерепа.

Сдавленный крик вырывается из моего горла.

От группы отделяется фигура. Женщина, с удивлением отмечаю я. Она подходит ко мне и разглядывает, склонив голову набок – ни дать ни взять, птица, собравшаяся склюнуть червяка. То, что она видит, заставляет ее нахмуриться.

Она резко пинает меня в висок, и мир меркнет.

Глава 45

Просыпаюсь со стоном. В голове как будто бьется еще одно сердце.

Хочу ощупать висок, но руки, оказывается, связаны за спиной. Ноги тоже связаны, так что о побеге нечего и думать. Осознав это, я с трудом сдерживаю злые слезы.

Меня привалили к стене дома с облупившейся краской. Неподалеку бродят несколько человек, но большинство столпилось у телефонного столба.

Щурясь, я всматриваюсь в них, пытаясь понять, что происходит. Не сразу, но понимаю, наконец, что они глазеют на окровавленное тело.

Мор.

Коренастый тип привязывает его проводом к столбу, на израненном теле всадника появляется столько витков, что голова идет кругом. У ног Мора сложен штабель дров.

Лица у Мора опять практически нет, а большая часть спины, судя по всему, сгорела дотла. Будь всадник смертным, он уже раз пять умер бы, и было бы бессмысленно связывать его. То, что они это делают, означает одно: им известно, что он не может умереть.

Кто-то кроме меня узнал, наконец, страшную правду.

И теперь они хотят использовать это против него.

У меня вырывается слабый крик безысходности.

Мужчина заканчивает закреплять Мора на телефонном столбе, и тут же подходят другие – с гвоздями и молотками.

Когда я вижу их, то не сразу понимаю, что они хотят сделать. Разум отказывается понимать. Осознание приходит, когда они забивают первый гвоздь.

Они собираются его распять.

От боли Мор вздрагивает всем телом. За первым гвоздем следует второй, и третий, и четвертый. И снова, и снова содрогается его тело.

Я начинаю кричать и не могу остановиться.

На службе мне не раз приходилось встречаться с проявлениями сострадания и самопожертвованием. Я была свидетельницей того, как увозят в больницу обгоревшего человека, который вбежал в горящий дом, чтобы спасти собаку. Видела, как люди делятся последним и открывают двери пострадавшим, желая помочь попавшим в беду. Я видела столько хорошего. Моя профессия позволяла увидеть, что даже в самых тяжелых обстоятельствах люди способны творить добро. Мы, люди, хорошие. Это действительно так.

Тем более страшным оказывается для меня столкновение с другой стороной человеческой натуры. С холодной жестокостью. Это так ужасно, что на ум приходит только одно-единственное определение: это бесчеловечно.

Одни принимают в распятии Мора активное участие, другие стоят вокруг и с удовольствием глазеют, как их товарищи истязают моего всадника.

Я кричу, умоляю их прекратить, пока сорванный голос не превращается в шепот.

– Гляньте, как эта сука убивается по выродку. Вот дрянь, – кивает один из них в мою сторону.

Другой, с дробовиком через плечо, подходит ко мне. Присев на корточки, смотрит мне в глаза и наотмашь бьет по лицу.

Голова дергается, и я слышу неистовый рев Мора.

– Чтоб мне сгореть, эта тварь в самом деле не подыхает.

С трудом повернув голову, я смотрю на стоящего рядом человека. Щека полыхает от удара, но эта боль ничтожна по сравнению со всем остальным.

– Перестаньте мучить его, – шепчу я. Лицо у меня мокрое, и я только теперь понимаю, что все это время не переставала плакать.

Глядя на мои слезы, мужчина брезгливо морщится.

– Я так понимаю, вы парочка. Всадник и его человеческая подстилка.

Я смотрю на него с тоской. Вы не представляете, как это страшно – заглянуть в глаза тому, кто живет ненавистью и получает удовольствие от насилия. Да, Мор сеет вокруг болезнь и смерть, но он не наслаждается этим.

– Ну, расскажи, красавица, сколько раз тебе пришлось перепихнуться с этим выродком, и что в тебе такого, что он решил таскать тебя за собой?

Другой кричит издали:

– Надо самим проверить, что у нее такого особенного между ног!

Ему отвечает женский голос.

– Я не нанималась торчать тут, пока вы ее все перетрахаете. Давай без самодеятельности, Мак. Действуй, как договаривались.

Мак – это тот, что рядом со мной – бросает на женщину раздраженный взгляд через плечо. Сняв с плеча дробовик, он вытягивает из-за пояса зловещего вида нож и начинает перепиливать веревки на моих лодыжках.

– Только попробуй меня лягнуть, красотка, – бурчит он себе под нос, – и уж я позабочусь, чтобы все здесь попробовали, какова ты на вкус.

Лягнуть его – действительно заманчивая идея, но ноги настолько ослабли, что в ударе не будет силы.

Разрезав путы, он выпрямляется, сжимая ружье.

– Шевелись, – командует он, больно ударяя меня по икрам. Дулом дробовика он указывает в сторону шоссе, метрах в пятнадцати отсюда.

Кое-как, превозмогая боль в израненных ногах, я заставляю себя подняться и, хромая, иду по дороге. Мак следует за мной по пятам.

Я успеваю сделать шагов десять, когда Мак пинком валит меня наземь. Издали слышатся смешки и неистовый то ли рев, то ли стон.

Мор. Видимо, зрение у него сохранилось, и сейчас мы оказались в поле его видимости.

– Вставай, – приказывает Мак. Видимо, все это его забавляет.

Стараясь не стонать от боли, я снова поднимаюсь и, постояв, иду снова.

Еще несколько шагов, и он опять пинает меня, сбивая с ног.

И снова его дружки посмеиваются, и снова раздается крик Мора. А потом Мак снова велит мне подняться только для того, чтобы через несколько шагов сбить с ног. Это повторяется еще много раз, пока смех не стихает, а стоны всадника не превращаются в непрерывный вопль. После этого я уже просто ковыляю, сердце в груди стучит, как кузнечный молот.

Вот, думаю я, каково это, когда твой дух сломлен. Когда не во что больше верить. Непобедимый Мор повержен, люди утратили человечность, а мне предстоит подохнуть, как собаке, в такой погожий зимний день.

В какой-то момент Мак решает, что мы у цели, и командует:

– Стой. Вот-вот, здесь и встань.

Развернувшись, я встаю к нему лицом, а он пятится, помахивая дробовиком. Вот он уже почти поравнялся со своими дружками, которые наблюдают, как Мак целится мне в живот. Они расступаются, так что связанный всадник тоже может видеть меня.

Мор негромко вскрикивает. Мои глаза встречаются с его, почти невидимыми на том, что осталось от лица.

– Прошу, не забывай о милосердии, – говорю я Мору, пока Мак посылает патрон в магазин дробовика. – И о том, что ты значишь для меня. Я бы все отдала за тебя…

– Эй, ты! – орет Мак. – А ну заткнись, вонючка! Ах да, и вот еще что… – добавляет он, – передай от меня привет Сатане.

БАБАХ!

За грохотом выстрела мне не слышен рев Мора.

Мое тело дергается и пляшет, фонтан дроби разрывает грудь и живот. Боль вспыхивает всюду, от нее все меркнет, дыхание перехватывает. Невыносимая боль в десятке разных мест.

Я падаю на колени.

Не могу дышать.

Услышав исступленный вопль всадника, я прикладываю к груди руку и вижу, как по пальцам течет кровь.

Вся королевская конница, вся королевская рать не может Шалтая, не может Болтая, Шалтая-Болтая собрать!

Снова и снова в моей голове повторяется эта бессмысленная строчка. И ведь понимаю же, что она бессмысленная, что сейчас вместе с кровью из меня вытекает жизнь, что эти последние секунды ценнее всего на свете – но не могу заставить себя остановиться и все повторяю нелепый детский стишок.

Мак больше не обращает на меня внимания. Он вместе с товарищами хохочет над удачной последней остротой, вешая на плечо дробовик. Кто-то поливает сложенные у ног всадника сухие дрова жидкостью для розжига.

Они собираются сжечь Мора. Как сожгла его я.

Последнее, что я чувствую, это запах дыма.

Не знаю, долго ли мне удается балансировать на грани жизни и смерти.

Дробь, видимо, не задела жизненно важных органов, проносится смутная мысль. Следом за ней приходит другая: возможно, я уже умерла. Нет, правда, откуда нам знать, что такое смерть?

– Сара…

– Сара…

– Сара…

Кто-то упорно зовет меня по имени. Пытаюсь открыть глаза, но то, что я вижу перед собой, кажется не имеющим смысла.

Люди ушли. Все, что осталось после них – тлеющая куча пепла. Это, да обрубок человека, выползающий из догоревшего костра.

Мор…

– Сара, – сипит он. Все тело обуглено, а лицо… это нельзя так назвать. Я не могу различить ничего похожего на черты лица, хотя, очевидно, где-то там есть рот. Потому что именно оттуда раздается зов. Он зовет меня изуродованными остатками своего горла.

Я отвечаю коротким неопределенным звуком. Во мне осталось слишком мало жизни, чтобы грустить, удивляться или ужасаться.

Все вокруг словно в тумане…

Когда я вновь фокусирую взгляд, оказывается, что Мор умудрился доползти до меня. Своим обугленным телом он сворачивается вокруг меня, защищая.

– Сара, Сара, Сара…

Голос крепнет. Все еще хриплый, но теперь он похож на голос человека с запущенным ларингитом, а не полутрупа с обугленной гортанью.

– Скажи что-нибудь.

Говорить мне, конечно, легче, чем ему, и все же все, что я могу, – это издать тихий стон.

Я чувствую тяжесть руки, ощупывающей мое тело. Чувствую, как меня тянут куда-то. Чувствую, как Мора сотрясает дрожь.

Я не знала, что всадники могут плакать. Даже не догадывалась, пока я не услышала его рыданий. Кошмарные звуки, даже ужаснее, чем его крики.

– Прости меня, Сара.

За что мне тебя прощать?

Я хочу это сказать, но слов нет. Губы и язык отказываются шевелиться. Думаю, это потому, что только разум еще цепляется за жизнь. Я в этом практически уверена. Даже боль уже не так ужасна. Просто бьется где-то, как пульс.

И я даже рада, что не смогла высказать ту свою мысль, потому что, на самом деле, есть, за что прощать, очень за многое. За его жестокость и за мою, за все эти бесчисленные смерти и за насилие.

Таких страстей конец бывает страшен…

Сначала были детские стишки, теперь на ум приходит Шекспир.

Но, в конце концов, не таким уж жестоким был Мор, не так ли? Он был здесь чужим, его прислали в этот мир с целью, которую (я сама слышала) он не раз подвергал сомнению.

Боже, пожалуйста, не дай мне умереть.

Иначе Мор останется совсем один, и эта мысль ранит меня глубже, чем пули и дробь.

Мы лежим рядом, рука об руку. Тьма подступает медленно, потихоньку сужая поле зрения. Мне это не нравится, я против.

Но в конце концов, я проигрываю борьбу и тихо соскальзываю во мрак.

Глава 46

Просыпаюсь от боли. Из горла вырывается крик, слабый, жалобный.

Наверное, я еще не умерла, раз так больно. Да? Мертвые не должны чувствовать боли…

Если только я не горю в адском пламени. Такое тоже возможно.

Я открываю глаза и вижу покрытую пятнами кожу.

Не сразу, но мне удается сфокусировать взгляд – я понимаю, что смотрю в лицо Мора, все еще сильно поврежденное. Глаза уже стали прежними, а носа еще нет – на его месте черная яма – нет и губ. Но кое-где черные лохмотья обгоревшей кожи отваливаются. Под ними виднеется новая, розовая кожа, которая – я уже знаю это – скоро покроется золотистым загаром.

Мой всадник.

Он смотрит на меня сверху вниз.

– Останься со мной, Сара. Не покидай меня, любимая.

Что-то раскачивает меня, это отдается в теле такой болью, что трудно дышать. Я понимаю, что Мор… идет. Мне не удается посмотреть вниз, чтобы увидеть сгоревшие культи его ног и ступней, но они все еще должны быть в ужасном состоянии. Он идет и – что еще более поразительно – несет меня на руках.

До сих пор вокруг не видно людей, которые на нас напали, хотя я подозреваю, что они где-то рядом. Или, может быть, они, как собака из моего детства, которая заползла умирать к нам под крыльцо, разбрелись по укромным уголкам, чтобы смыть с себя смрад убийства и отдаться смертоносной заразе.

Жалобный стон отвлекает меня от этих мыслей. Мне удается повернуть голову настолько, чтобы увидеть коня Мора. Умница Джули лежит на боку, тело сильно обгорело.

Они не пощадили лошадь?

Подонки.

Джули смотрит на своего хозяина, слабо перебирая ногами. Я не ожидала, что у меня еще остались силы горевать и сокрушаться, тем более, по лошади, да еще нежити. Но мне безумно жаль Джули. Я закрываю глаза и прячу лицо на груди Мора. От тихого плача тело вздрагивает и будто кричит в знак протеста, такая его пронзает острая боль.

Руки всадника осторожно обнимают меня. Подойдя к Джули, он на мгновение задерживается. Потом снова идет, оставив коня.

Мир расплывается, я то проваливаюсь в сон, то просыпаюсь, то проваливаюсь, то выплываю.

Я не сплю, – пробивается мысль в мой мутный, заторможенный разум. – Я теряю сознание.

В какой-то момент запах дыма сменяется запахом антисептика. Я чувствую запах, но сил на то, чтобы поднять голову или открыть глаза, не хватает.

– …исцели ее…

– …может, еще и инфекция, опасно…

– …позаботься… или умри…

– Нет.

– Нет? – это Мор.

Я тихо хриплю. Тут же к моему лбу прижимаются губы Мора.

– Не оставляй меня, Сара, – шепчет он.

Мне едва хватает сил поднять руку к его груди, коснуться пальцами его теплой кожи у основания шеи.

Я хочу сказать ему, что я в порядке и не надо обо мне беспокоиться, но не могу. Потому что сначала мне нужно прорваться сквозь стену боли, а я никак не могу ее одолеть.

– Она для вас настолько важна? – произносит незнакомый голос.

– Я люблю ее.

Я слабо шевелю пальцами, пытаясь прикоснуться к нему.

Нужно открыть глаза. Я должна видеть, с каким выражением он произносит эти слова. Я должна услышать их снова, и чтобы он смотрел на меня.

Как я ни стараюсь, глаза остаются закрытыми.

– Вы ее любите?

– Именно это я только что сказал, человек.

Сквозь заволакивающий мысли туман я безошибочно чувствую, что Мор начинает терять самообладание.

– Тогда, надеюсь, вам будет больно смотреть, как она умирает.

За этим следует жуткая, глубокая тишина.

– Да будет так, – торжественно говорит всадник.

Даже сквозь пелену боли я чувствую холод, веющий от этих слов.

Незнакомый – кажется, женский – голос заходится криком. Крик отдается эхом, несется по коридору, набирает силу. Силу, или… к нему прибавляются другие голоса?

Перестань, пытаюсь крикнуть я, но издаю лишь слабый стон.

А потом в голове начинают звенеть голоса, от которых становится еще больнее. Шум нарастает, он проникает в уши и, кажется, даже под кожу, выжигая меня изнутри.

Я опять проваливаюсь в темноту, и на сей раз выбраться не так просто.

Моргаю, привыкая к приглушенному свету. Он повсюду – надо мной, подо мной, по обе стороны от меня.

Я ощупываю живот, но боли нет. У меня ничего не болит, нет ни крови, ни ран, ничего.

– Так вот ты какая, смертная, которую полюбил мой брат.

Щурясь, я смотрю перед собой. Там, в тусклом свете появляется тень, силуэт с размытыми очертаниями.

– Мор? – спрашиваю я.

– Не совсем.

С каждой секундой тень становится все более четкой, и вот, наконец, я начинаю различать темную уродливую фигуру.

Нет, подождите, не уродливую, понимаю я, всматриваясь в горб за спиной. Крылатую.

Танатос. Смерть.

Четвертый Всадник.

Он смотрит на меня сверху, и я впервые понимаю, что лежу на земле – если можно назвать землей эту зыбкую, иллюзорную субстанцию подо мной.

Выждав минуту, всадник подает мне руку.

– Я мертва? – спрашиваю я, игнорируя протянутую руку.

– Сейчас да.

Я… умерла.

Это должно бы меня испугать или озаботить – как и устрашающий крылатый всадник передо мной, – но почему-то все это меня не слишком волнует. Может, место здесь такое.

Танатос не убирает руку, и я нерешительно принимаю ее.

– Я должна вернуться, – говорю я, как только он помогает мне встать на ноги. – Я нужна Мору.

– Так уж и нужна? – Смерть наклоняет голову, его черные волосы развеваются, их волны обрамляют лицо, будто погребальные пелены.

Он красив, понимаю я. Не менее, чем его брат. Но бьющая через край красота Мора вызывает восторг, у Танатоса же лицо строгое, скорбное.

Он все еще держит меня за руку.

– В последний раз, когда я видел его, ему никто не был нужен, – Танатос продолжает изучать меня. – Создается впечатление, что он… поддался.

Представления не имею, что это значит.

– А что насчет тебя? – спрашивает Смерть. – Тебе он нужен?

Как воздух, чтобы дышать.

– Да.

Смерть распахивает крылья, они слегка подрагивают, словно от волнения.

– Твое тело не хочет принять тебя обратно, Сара Берн.

Откуда он знает мое имя?

Хватка Смерти все крепче, крылья трепещут в воздухе.

– Тебя ждет нечто иное, – говорит он.

– Я хочу вернуться, – я не могу бросить Мора. И не брошу.

Черные, как из оникса, глаза Танатоса внимательно изучают мои.

– Я мог бы сейчас же положить этому конец, но все это меня очень… затрагивает, – он складывает крылья. – Хорошо. Да будет так…

Он выпускает мою руку, и я падаю, лечу куда-то прочь.

Падая, я не свожу глаз с могучей фигуры Смерти, даже когда приглушенный свет меркнет, и его силуэт расплывается.

А я все падаю, падаю…

Глава 47

Вдох получается резким и судорожным.

Господи, как же больно! Как будто в грудь ткнули пылающим факелом.

Заставляю себя отрыть глаза и вижу строгую больничную палату.

Я жива.

После того, как меня расстреляли в упор, это кажется невозможным.

Рука нащупывает ткань больничной ночной рубашки. Я немного сдвигаю ее, пытаясь рассмотреть повязку на груди. Вижу только бинты, а вот расплачиваться за движение приходится резкой обжигающей болью.

Теперь я точно убедилась, что жива. Покойникам вряд ли бывает настолько больно, и сомневаюсь, чтобы на том свете так ужасно воняло. Воздух пропитан больничными запахами – это, наверное, что-то вроде последнего средства, с которым человечество вступает в бой с болезнью. А судя по запаху тления, тоже висящему в воздухе, последнее средство оказалось не вполне эффективным.

Мне приходит в голову, что я не знаю, как здесь оказалась, а рядом никого нет, и некому помочь мне восполнить пробелы в памяти.

С минуту я прислушиваюсь к тому, что происходит в соседних палатах. Но все тихо. Вокруг стоит полная, ужасающая тишина.

Я хочу сбросить простыню, но замираю, шипя сквозь зубы.

Боже, боль даже сильнее, чем после того, как Мор тащил меня за своей лошадью. Эта боль везде, она – всё. Теперь, когда я окончательно пришла в себя, боль обступает меня со всех сторон. Я хватаю ртом воздух, жмурюсь от ее невыносимых укусов. Когда становится немного легче, я делаю еще одну попытку пошевелиться, на этот раз двигаясь плавно и очень медленно.

Стиснув зубы, чтобы унять боль, я тащусь к двери. Мне приходится постоять, прислонившись к стене, чтобы отдышаться. Меня шатает, ноги не слушаются.

Вряд ли я смогу далеко уйти.

Я все еще держусь за дверную ручку. Поворачиваю ее и медленно приоткрываю дверь.

Запах буквально валит меня с ног. Можно подумать, что Смерть снял штаны и все тут обгадил.

Гортань сжимается, не желая вдыхать миазмы. Не обращая внимания на колотящееся сердце, я кое-как выползаю в коридор.

И вижу их. Десятки раздутых, полуразложившихся трупов, сваленных вдоль стен или распластанных на полу.

Меня сотрясает рвотный позыв. Будь в желудке хоть что-нибудь, меня бы точно вырвало.

Почему все эти люди не эвакуировались, ведь была же возможность?

Значит, не захотели или не смогли, Берн.

И все умерли.

Цок, цок, цок. По полу цокают конские копыта. Миг, и из-за угла появляется Мор, ведя в поводу Джули.

При виде их я замираю.

Если я выгляжу как кусок дерьма (потому что и чувствую себя именно так), то Мор вернул себе ангельский облик – чистый, незапятнанный, безупречный.

Только одно в нем изменилось – черты стали жестче, резче. Мне раньше не приходило в голову, что в его взгляде никогда не было суровости – даже, когда он ненавидел меня. Но, стоит ему увидеть меня, лицо мгновенно смягчается. Вся жесткость мгновенно уходит.

Выпустив поводья, Мор бросается ко мне. Нежно гладит мое лицо и целует.

– Ты очнулась – очнулась и жива.

Отодвинувшись, он, сияя, осматривает меня.

Я нервно сглатываю. Честно говоря, я не должна была выжить.

Я и была мертвой… или нет?

На миг в памяти мелькают расправленные крылья, но образ тут же исчезает.

– Я хотел быть рядом, когда ты придешь в себя, – рука Мора скользит по мне, словно он не вполне верит глазам и хочет лишний раз удостовериться, правда ли я жива. – Я не отходил от тебя, но час назад отлучился, чтобы привести коня.

Мор прижимает ладонь к моему сердцу. И замирает, закрыв глаза.

– Я подумал, что ты умерла, – у него срывается голос, – что ты ускользнула от меня.

Я дотрагиваюсь до его щеки.

– Ты меня спас.

Мор подается навстречу моей руке. Открывает глаза.

– Я всегда буду спасать тебя, – обещает он. – А то, что тебе пришлось пережить, никогда не повторится.

При этом его глаза застилает такая мрачная тень, что меня охватывает озноб. Миг, и его взгляд снова светлеет, и я думаю, что все это мне просто показалось.

Мор хмурится.

– Тебе рано вставать, Сара.

Это точно.

– Да нет, все в порядке, – тем не менее, уверяю я.

Эта ложь заставляет всадника еще сильнее нахмуриться.

Мой взгляд падает на раздутые тела за его спиной.

– Что здесь произошло? – спрашиваю я хрипло.

Вместо ответа Мор пытается подвести меня к Джули. Я пытаюсь оттолкнуть его, не хочу уходить, пока он не даст мне ответа, но всадник слишком силен и слишком упрям, так что остается только покорно следовать за ним.

– Привет, – слабым голосом здороваюсь я с Джули. В последний раз, когда я видела коня, он был мертвее мертвого. А теперь опускает голову и тычется в меня мордой.

Джули запряжен в повозку, а в ней застеленный простыней матрас, одеяло и подушка.

Для меня.

В памяти всплывает туманная картинка.

Я люблю ее.

Вот что сказал Мор.

Я хватаю его за руку.

– Знаешь, а я слышала, – я с трудом поворачиваюсь, чтобы лучше видеть Мора, хотя от этого движения перед глазами все плывет. Но сейчас меня захлестывает не боль, а самые что ни на есть прекрасные чувства, такие запредельные, что получается их вместить.

Всадник озадачен.

– Что ты слышала, милая Сара?

– Ты говорил, что любишь меня, – дрожащим голосом отвечаю я.

Я не подвергаю его слова сомнению, как тогда, когда он перепутал любовь и похоть. Сейчас совсем другое дело, учитывая, через что мы оба только что прошли.

Мор молчит. В его взгляде я вижу нерешительность, он как будто не уверен в том, как я отреагирую на его слова. Но – уж не знаю, что он там увидел на моем лице – нерешительность сменяется ликованием.

– Да, Сара, я люблю тебя, – говорит он решительно. Неистово. Как бы показывая, что не намерен отрекаться от своей любви.

Мне так хочется улыбнуться ему в ответ, но всплывает еще одно воспоминание.

Тогда, надеюсь, вам будет больно смотреть, как она умирает.

От этих слов сердце тревожно сжимается.

Это сказал врач? Кажется да, судя по обрывкам разговора, которые мне вспоминаются. К тому же, мы в больнице. Логично предположить, что Мор разговаривал с доктором… с доктором, который хотел, чтобы Мор хоть что-то понял о том, что значит терять близких.

А потом послышались крики. Я тогда решила, что это мне показалось в бреду, но сейчас воспоминание заставляет меня снова взглянуть на тела. У этих мертвецов на лицах кровь, она текла у них из ушей и глаз, из носа и изо рта. Жертвы лихорадки выглядят иначе.

– Что здесь произошло? – снова спрашиваю я, рассматривая трупы.

Что-то здесь не так.

– Они не хотели лечить тебя, – голос Мора становится холодным, ледяным.

Мой взгляд снова скользит вдоль коридора и возвращается к нему.

– Все они?

– Хватит.

Я задерживаю взгляд на том, что раньше было медсестрой, на ее окровавленных глазах, ушах и носе. Эти люди умерли не от лихорадки. Их убили из мести.

Меня бьет дрожь, наверное, от ужаса.

– Если они все мертвы, кто же меня вылечил?

– Я нашел несколько человек и держал их в живых достаточно долго, чтобы они ухаживали за тобой.

Достаточно долго.

– Идем, – пресекает он дальнейшие расспросы.

Он помогает мне забраться в повозку и лечь. Мор делает это так бережно, так деликатно, что мне приходится прикрыть глаза. Совсем недавно он устроил в больнице массовую бойню, а со мной обращается, как с хрустальной вазой.

– Не надо так, Сара, – тихо просит он.

Он не пощадит человечество, сохранит жизнь лишь мне.

– Чего не надо? – я заставляю себя открыть глаза.

– Не веди себя так, будто я монстр. Они хотели, чтобы ты умерла, – его взгляд горит так, словно он все еще на костре.

– Но не все же, – шепотом возражаю я.

– Хватит, Сара.

Я отворачиваюсь.

– Я создан для этого! – запальчиво говорит он. – Их смерть была быстрой. Разве это не имеет значения?

Имеет. И все же они мертвы. Все же я видела их тела, и никогда не смогу этого забыть.

Одно дело видеть людей, умирающих дома, в своих постелях, разговаривать с ними, заботиться о них и быть свидетелем их смерти. Другое – оказаться в здании, полном гниющих трупов, видеть ужас на их лицах. Мне даже не удается увидеть в них людей, которыми они когда-то были, и от этого все только хуже.

Я молчу, не отвечаю. Я слишком устала, и у меня нет сил спорить с Мором.

– Да будет так, – говорит он.

Да будет так. То же самое он сказал перед тем, как обратить свой гнев на врачей, медсестер и пациентов.

Я снова начинаю дрожать, не обращая внимания на отчаянный рев, вырвавшийся из его горла. Он подходит к лошади и вскакивает в седло. Даже то, как он цокает языком, выдает его раздражение.

Повозка подпрыгивает, натыкаясь на трупы. Я морщусь, потому что тряска бередит раны, боль настолько сильна, что я даже кричать не могу, а от мысли обо всех этих умерших людях пересыхает во рту.

Он подарил им быструю смерть. Я не должна огорчаться. Беда в том, что на сей раз он убивал в гневе.

И виновата в этом я.

Впервые мне в голову закрадывается темная, предательская мысль…

Может статься, что любовь Мора ко мне никого не спасет. Не исключено, что из-за нее он еще быстрее уничтожит человечество.

Глава 48

По мере того как расстояние между нами и больницей растет, мой ужас постепенно затухает.

Сейчас мне вспоминается, как кричал Мор, когда его пытали, и как люди наслаждались его страданиями. Перед глазами встает обугленный обрубок, изуродованный намек на всадника, и то, как он полз, пытаясь добраться до меня, как звал меня из последних сил.

Какую же немыслимую боль он, должно быть, тогда испытывал, и все же полз ко мне. Но это не все. Я вспоминаю изувеченное тело Мора, несущего меня на руках. Руках, местами сожженных до костей.

Он терпел все это, чтобы спасти меня.

Мор останавливает Джули перед шикарным особняком, но меня это не радует. Все, что я чувствую – это скорбь и раскаяние.

Он идет к повозке, и по его виду я понимаю, что Мор готов к продолжению спора. Плечи напряжены, губы сжаты. Я практически слышу все аргументы и контраргументы, приготовленные им за время пути.

Но я не хочу ссориться.

Вместо этого я протягиваю к нему руки.

Мор колеблется, он явно растерян и не понимает, чего от меня ждать. Наконец, встав на колени, он принимает меня в объятия, бережно, как самое ценное. Я прижимаюсь к нему, не обращая внимания на то, что грудь как будто снова прострелили в нескольких местах.

– Мне никогда еще не было так страшно, – шепчу я.

Мор кивает, уткнувшись в меня лицом.

– За тебя, я имею в виду.

Он отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Я не хочу, чтобы это повторилось, я никогда не хочу видеть это снова, – хрипло признаюсь я.

Мор дотрагивается до моей щеки.

– И я тоже, – и добавляет чуть тише. – Я думал, что ты умерла.

На последнем слове голос снова подводит его.

А может, так и было, думаю я, и в памяти проносится странное видение.

Танатос.

Мор рассматривает мое лицо.

– Никогда еще я не испытывал такого… страха. Это ужасно.

Так и есть.

– И никогда я не испытывал такой ненависти.

Я не виню его – то, что сделали эти люди, было чудовищно, омерзительно, – и все же вздрагиваю, услышав это слово.

Всадник прислоняется ко мне лбом и закрывает глаза. А когда открывает, я вижу в них боль.

– Все эти спасения и смерти становятся между нами.

– Да, – но я не хочу говорить об этом. С трудом шевеля рукой, я очерчиваю пальцем его губы. – Скажи еще раз, – шепотом прошу я.

Его брови сползаются к переносице.

– Сказать что?

– Скажи, как ты ко мне относишься.

Поняв, о чем я, он, кажется, оттаивает, губы изгибаются в смущенной улыбке, но тут же на лице появляется торжественное выражение.

– Я люблю тебя. Я полюбил тебя еще до того, как я понял значение этого слова. Я люблю твой смех и твой вульгарный юмор. Я люблю твое сострадание и оптимизм, твою грубость и твою верность. Я хотел заставить тебя страдать, но посмотри на меня сейчас – я отчаянно пытаюсь удержать тебя в этом мире.

Он смотрит на меня так нежно, что у меня замирает сердце.

Порыв ледяного ветра проникает под одежду и заставляет дрожать – этого достаточно, чтобы чары разрушились.

– Пойдем в дом, – предлагает Мор.

– Только, если ты будешь говорить о своих чувствах, – требую я.

– Буду счастлив, милая Сара. Есть многое, многое, чем я должен с тобой поделиться. Я хочу, чтобы ты знала все.

Он наклоняется, собираясь взять меня на руки.

Я упираюсь ему в грудь.

– Нет, я могу идти сама.

Мор явно сомневается, но не настаивает.

Осторожно переношу ноги через борт повозки, шипя от боли. Перед глазами плывут темные пятна.

Ты справишься, Берн.

Я заставляю себя встать на ноги, хотя хочется завыть от боли, а черных пятен все больше.

В больнице мне было не так плохо.

Мор шагает ко мне, от его уступчивости не осталось и следа, он смотрит неодобрительно.

Я делаю шаг ему навстречу и, теряя сознание, падаю в его объятия.

Теперь, задним числом, я понимаю, что попытка встать на ноги была плохой идеей.

Мор держит меня на постельном режиме в особняке (его обитатели эвакуировались), а сам изображает сиделку. Сначала я решаю, что мы здесь ненадолго. Но за первым днем следует второй, потом третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой, девятый… тринадцатый?..

Дни летят, мои раны заживают, и время начинает путаться. Наконец, я понимаю, что уже не знаю, сколько здесь пробыла. Достаточно долго, чтобы обнаружить, что Мор может быть и властным, и сверх меры заботливым, особенно, когда я пытаюсь проявить хоть какую-то активность.

– Я не помню, чтобы ты так себя вел, когда сам меня чуть не укокошил, – ворчу я, отбросив одеяло на… какой же день – пятнадцатый? Шестнадцатый? Двадцатый?

– Ты укоряешь меня за то, что я слишком заботлив? – Мор стоит тут же, около кровати. – Хочешь наказать меня за это?

Вот черт, вечно он выворачивает мои слова.

– Я больше не останусь в этой вонючей койке даже на час! – Вообще-то эта кровать – далеко не вонючая койка. От боли и безделья я стала капризной, только и всего.

– Даже не мечтай, и если мне придется силой заставить тебя лечь, так и знай, Сара, я это сделаю.

Назойливые всадники – одна из причин моих капризов.

– Я выздоровела!

– Я все еще борюсь с воспалением в твоем организме. Ты еще не выздоровела.

– Позволь мне хоть прогуляться!

– Чтобы ты снова упала без чувств? Я не согласен!

– С тех пор прошло несколько недель.

А кажется, что даже больше. Мне просто необходимо начать двигаться.

– А состояние не лучше, чем тогда! Твое бренное тело еще сильно повреждено.

Бренное тело?!

– Ты надо мной издеваешься, чертов насильник! – я киплю от злости.

– В настоящий момент я твой чертов спаситель, – Мор всем видом показывает, как я его утомляю.

Не припомню, чтобы раньше я так на него нападала.

Он проводит рукой по волосам, оглядывается на дверь.

И даже, кажется, становится меньше ростом.

– Я не стану с тобой спорить, – куда девалась вся его горячность. Отойдя на несколько шагов, он отворачивается и торопливо идет к выходу.

– Подожди! – окликаю я Мора, не дожидаясь, пока он уйдет.

Я не хочу ссориться.

Всадник останавливается.

– Извини меня, вернись.

И он возвращается. Внушительный, даже огромный, он присаживается на край кровати. Мне достаточно лишь намекнуть на свою уязвимость, чтобы Мор дрогнул, а вместо гневных тирад на меня обрушились нежные прикосновения и еще более нежные поцелуи. Дальше этого дело не идет, но это и неважно. Сейчас мне нужно только одно – чувствовать дыхание его любви.

Его любви.

И он охотно дарит мне это дыхание, я чувствую его всей кожей, как тепло солнечных лучей.

Наши дни вместе продолжаются, тянутся, наполненные маленькими драмами и успокаивающим шепотом признаний, и прикосновениями, не заходящими слишком далеко. В глубине души я все время жду возвращения хозяев дома, но они так и не возвращаются, поэтому наша жизнь идет своим чередом.

Раны от пуль на моем теле из зияющих дыр превратились в шрамы бордового цвета, кожа на них неровная и блестящая. Я похожа на жертву Апокалипсиса, а тело напоминает карту былых сражений. Мне никогда не стать такой, как Мор, чья совершенная красота выходит из самых тяжких испытаний без единой царапины. Конечно, мне бывает немного жаль своей кожи, она была такой гладкой, шелковистой, и хочется поплакать. Но потом во мне просыпается крутой боец пожарного отряда, Сара-пропади-она-пропадом-Берн, которая бесстрашно бросалась в огонь и пулей выбила из седла одного всадника, спасая родной город. И она рада-радешенька, что избежала смерти.

Ведь я не должна была выжить. Уже несколько раз должна была умереть. И теперь я достаточно честна с собой, чтобы признать, что каждый раз Мор меня спасал. Он спасал мне жизнь снова и снова. А сейчас, похоже, отложил единственное дело, ради которого он здесь – распространение заразы.

И все ради того, чтобы заботиться обо мне.

Любовь – интересный способ менять приоритеты. Она и мои собственные начала перестраивать.

И все же… из-за этой временной передышки я чувствую смутную тревогу. Потому что, хотя Мор сдувает с меня пылинки и до того заботлив, что доводит меня до белого каления, та жесткость, которую я впервые заметила в нем в больнице, никуда не делась и сквозит в его чертах.

Мы живем в брошенном доме уже так долго, что мир начинает верить, что Мор ушел. Я узнаю об этом, потому что, помимо прочего, в доме нормально работает телевизор.

Даже больше, чем новости об «исчезновении» всадника, меня поражает обилие передач, посвященных моей особе. Журналисты разузнали обо мне многое. В их распоряжении пара расплывчатых снимков, на которых я вместе с Мором. Один – из тех времен, когда я еще официально числилась его пленницей – там я в наручниках. Второй кто-то сделал, когда я ехала верхом.

Журналисты не знают, что говорить обо мне. Им неизвестно, заложница я или любовница Мора (садитесь, отлично – я и то, и другое). Они не знают, что с нами случилось. Все это вместе взятое их ужасно волнует и интригует – осуждать меня или жалеть? Пока чаще выбирают сочувствие.

В хозяйскую спальню, где я лежу – все еще в чертовой постели, – входит Мор. Он останавливается в дверях, полностью загородив проем. Сняв лук и колчан, он кладет их на пол у входа. Снимает доспехи. Оставляет только корону, волосы под ней растрепаны ветром.

Не задавая вопросов, я знаю, что он патрулировал окрестности. Вообще-то, это не обязательно. Каждый, кто неосторожно приблизится к этому месту, будет поражен болезнью. Мне кажется, он разъезжает по округе потому, что не находит себе места. Он должен ездить по стране и сеять заразу – эта потребность, наверное, пожирает его изнутри.

Он ведь не слишком терпелив. За исключением, конечно, тех моментов, когда дело касается меня и моего бренного смертного тела.

Мор садится на край кровати. Меня пробирает озноб от его взгляда. В нем читается любовь, но под ней – все тот же ледяной холод. И я пока не знаю, как с этим быть.

Приподняв подол моей рубашки, Мор пробегает пальцами по шрамам.

Нагибается и целует один из них.

– Страшно подумать, что один из зарядов ударил сюда, он мог убить тебя.

Я замечаю легчайшую дрожь, которая пробегает при этих словах по его лицу.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он.

– Здоровой.

Мор недоволен ответом, глаза – как щелочки. Но это тот ответ, который я даю ему день за днем на протяжении нескольких недель.

И с какого-то момента он становится правдой, но попробуйте втолковать это тому, кто сам не может умереть и неспособен определить, когда смертный человек окончательно выздоравливает.

Схватив Мора за руку, я с силой тяну его к себе. В первую неделю, когда я была в тяжелом состоянии, он, бывало, ложился рядом и осторожно клал мне руку на грудь, чтобы слышать биение сердца. Даже поверив, что я выкарабкаюсь, он продолжал засыпать, свернувшись калачиком рядом со мной.

Но лежать рядом и гладить – это было все, на что он осмеливался.

А сейчас я опрокидываю его на спину и ложусь сверху.

– Сара, – протестует всадник.

– Я не фарфоровая кукла, – задыхаясь, заявляю я. – И сломать меня не так-то просто.

– Мы с тобой оба знаем, что это не…

Но я затыкаю ему рот долгим поцелуем. Если я и думала, что Мор станет противиться, то ошиблась. Мой бессмертный друг до сих пор настолько потрясен тайнами плоти (так он это называет), что даже не пытается меня остановить.

Обеими руками он нежно обхватывает мое лицо, отвечая на поцелуй. На несколько секунд я замираю и просто вдыхаю его запах, но потом нащупываю его язык своим. В то же мгновение его руки перемещаются ниже и сжимают мне плечи.

Зарывшись пальцами в его волосы, я сбрасываю корону. Мору хватает самообладания поймать ее и положить на тумбочку.

Прижимаясь к нему, я двигаю бедрами, вырвав у него стон.

– Сара, ты еще не совсем здоро…

– Посмотри на меня – тебе кажется, мне больно? – перебиваю я.

Он сдвигает брови, но не спорит со мной. И без сопротивления позволяет снять с себя рубашку, а за ней и остальную одежду. Впрочем, он мне в этом и не помогает.

Но в какой-то момент его настроение меняется. Он начинает отвечать мне, касанием на касание, поцелуем на поцелуй, и мало-помалу перехватывает инициативу. Его руки везде, кажется, у меня просто не хватает тела для его широких ладоней.

Обхватив меня согнутой рукой, он переворачивается вместе со мной, так что я успеваю только ошеломленно ахнуть.

Он так невозможно красив, что я даже не знаю, смогу ли когда-нибудь на него насмотреться.

Ловко и со знанием дела сняв с меня одежду, Мор небрежно отбрасывает ее в сторону.

Теперь, когда я обнажена, он пронзительно смотрит вниз, туда, где соединяются бедра. Опускается ниже и прижимается губами к этому месту. Я инстинктивно сопротивляюсь. Но он раздвигает мне ноги и продолжает целовать между ног.

Боже.

– Ч-ч-что ты делаешь? – задыхаясь, спрашиваю я.

И пытаюсь сесть, но он снова опрокидывает меня на постель.

– Полагаю, ответ очевиден, – говорит всадник и – вы подумайте – кусает меня, и это, прости Господи, совершенно непристойно. Где он только научился таким грязным приемам?

Высунув язык, он словно пробует меня на вкус.

Я со стоном изгибаюсь дугой.

– Ты меня убиваешь, – хрипло бормочу я.

Он мгновенно отстраняется. Но, стоит ему увидеть мои покрасневшие щеки и ошеломленный взгляд, как тревога на лице сменяется чисто мужским самодовольным выражением.

Я почти уверена, что никто, кроме меня, не давал Мору уроков анатомии. Но он быстро разобрался, что мой клитор – источник всех радостей земных.

Всадник продолжает, его язык заставляет меня вздрагивать и извиваться всем телом. Теплое дыхание щекочет меня, и он радостно смеется. Еще недавно Мор был в этом деле новичком, но, должна признать, что ученик превзошел учителя в кратчайшие сроки.

– Ох, – вздыхаю я. – Перестань. Это слишком.

Засранец и не думает останавливаться.

Нет, он продолжает и продолжает…

Я кричу, не в силах сдержаться, потому что меня пронзает настолько острое чувство, что искры из глаз.

Мор не дает мне передышки.

– Ты меня убедила.

– Что?

– Ты выздоровела.

И там, где только что были его губы и язык, оказывается он сам. Вечность прошла с тех пор, как мы занимались этим – прошло, кажется, несколько жизней. Все это время Мор был очень осторожен, боясь причинить мне боль или разбередить раны, так что его внезапная решимость для меня неожиданность и потрясение.

Еще удивительнее чувствовать его неистовую энергию. Его движения не медленны и не трепетны, их не назвать даже игривыми. Он подминает меня под себя так, словно старается проникнуть как можно глубже, да еще и властно прижимает к себе, все крепче, все ближе. В его поцелуях нет нежности, они обжигают кожу и оставляют следы на плече, где шрам от ранения, на шее, на губах.

Глухие ритмичные удары, один за другим.

Изголовье кровати бьется о стену снова и снова, и снова, так что отваливается краска и сыплется штукатурка.

Глаза Мора ярко горят, и я вижу в них не только любовь. Это и любовь, и страдание, и жажда обладания, и – что удивительнее всего – мольба о прощении.

Но сейчас мне не до того, чтобы со всем этим разбираться. Не в такой момент.

Я достигаю предела во второй раз. Сжимаю всадника и тяну его к себе. Он подходит к оргазму практически вместе со мной, но продолжает двигаться во мне так, как будто от этого зависит его жизнь.

Наконец, буря начинает стихать. Мор осыпает меня поцелуями, ласкает губами мое обнаженное тело. Дикая энергия необузданного самца превращается в нечто совершенно иное, невероятно нежное и благоговейное.

Нет ничего лучше, чем замирать в объятиях этого мужчины, это успокаивает меня и помогает снова быть в ладу с миром. Глаза сами собой начинают смыкаться.

Мы так и не решили проблему контрацепции, думаю я уже на грани сна.

Мор целует меня в висок.

А из него получился бы хороший отец.

Я действительно об этом подумала? Поверить не могу…

Я прижимаюсь к нему еще ближе, позволяя баюкать себя.

Он проводит пальцем по моему животу.

Он разрывает объятия, и сквозь сон я слышу его голос.

– Прости меня, Сара. Я ждал этого, и думал, что, может быть… может быть, когда тебе станет лучше, это повлияет на мое решение. Но нет. Это лишь укрепило мою уверенность в том, что я должен сделать.

Я хочу удержать его, но его уже нет рядом.

Глава 49

Утром я встаю, медленно бреду в кухню, стараясь, чтобы Мор не заметил, как быстро я устаю даже от такого простого действия.

Зря беспокоилась. Всадник – странное дело – не обращает на меня внимания. В гостиной включен телевизор, и Мор стоит перед ним, скрестив руки и мрачно глядя на экран.

Я подхожу, заинтригованная тем, что привлекло его внимание.

– …Экстренное сообщение: вспышка мессианской лихорадки на Западном побережье и Тихоокеанском Северо-Западе не утихает, болезнь распространяется в сторону Мексики. Правительства штатов и органы местного самоуправления пытаются оперативно ввести карантин на пораженных болезнью территориях. Никто до сих пор не видел всадника. Просим всех оставаться дома и избегать людных мест. Повторяю: пожалуйста, оставайтесь дома и не посещайте людные места. Для всех, кого поразила болезнь: наши мысли и молитвы с вами.

У меня падает сердце.

Я долго стою, ничего не говоря, не реагируя, только… тупо смотрю в телевизор. Сообщение в разных вариациях прокручивают пять раз, информацию повторяют и повторяют. На экране показывают Центральный парк, сюжет снят несколько месяцев назад, вскоре после того, как по городу проехал Мор – братские могилы, заполненные телами. Затем появляются кадры Торонто и Монреаля, несколько фотографий людей, подхвативших лихорадку. Среди них есть даже снимки из Ванкувера и Сиэтла, из мест, где я видела все своими глазами.

Но потом старые съемки сменяются новыми. Снятое дрожащей рукой видео из больницы в Сан-Франциско, заполненной умирающими. Потом еще одно, из Лос-Анджелеса – люди там лежат прямо на улицах, их глаза ввалились, на лицах красные пятна. Так начинается лихорадка.

Сан-Франциско, Лос-Анджелес. Это же очень далеко, в другом штате.

Как же мне страшно.

Я все-таки умудряюсь оторвать взгляд от телеэкрана, и вот теперь, теперь Мор смотрит на меня. В его взгляде все та же мольба о прощении, но нет сожаления. Ни капли. Вместо этого – уже знакомый ледяной холод.

Руки ходят ходуном. Я не хочу спрашивать, потому что, если спрошу, все это уж точно станет реальным, а это не может, не должно быть реальностью.

– Что ты наделал? – шепчу я.

– Исполнил свое предназначение.

Глава 50

Не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Сейчас, в этот самый момент, северо-запад Северной Америки превращается в мертвую землю.

Вспоминаю мертвецов в больничном коридоре. Пытаюсь представить себе жителей города, двух городов – да что там, черт возьми, целых штатов – и не могу. Размеры опустошения невообразимы. Разум отказывается осознавать весь масштаб, весь ужас происходящего.

Среди этих миллионов были матери, дочери, сыновья, братья, друзья, любовники, дедушки и бабушки, подростки, младенцы. Люди, которые что-то значили друг для друга, милые, ни в чем не повинные люди. Люди, заслуживавшие жизни. И вот сейчас все они умирают.

Нет, Мор не мог этого совершить. Мор, которого волнует вопрос нравственности его действий. Мор, который любит меня.

Он не мог.

Мы стоим, не отводя друг от друга взглядов. Я надеюсь увидеть в глазах всадника настороженность, желание оправдаться – раньше он всегда объяснял свои действия, – но ничего такого в них нет. Ни вины, ни неуверенности, ни злого упрямства.

Его холодный взгляд тверд.

Потому, что он сделал это. Более того, он это спланировал. Все говорит об этом. Его мрачное настроение, лед в синих глазах, полузабытые мной извинения, которые он бормотал вчера, уходя от меня.

– Как? – масштабы опустошения огромны, они несоизмеримо больше, чем все, что было прежде. Раньше Мору нужно было проехать по городу, чтобы заразить его жителей. Теперь, кажется, его власть не ограничена ничем и простирается на тысячи километров отсюда.

Видимо, всадник понимает, о чем я спрашивала. Он заговаривает.

– Я всегда обладал этой силой. Просто раньше у меня не возникало желания применять ее.

Пока не появилась я. Так или иначе именно я стала искрой, из-за которой вспыхнул этот чудовищный пожар.

– Отмени это, – шепчу я.

– Что сделано, то сделано, – Мор непреклонен.

Я в отчаянии мотаю головой. Не может такое быть сделано. Я отказываюсь этому верить.

– Ты вылечил меня от инфекции, значит, можешь это отменить, – я настаиваю, а голос дрожит.

Не могу же я остаться единственным живым человеком на всем Западном побережье. Это – персональный ад.

– Но не стану.

Но не стану.

– Пожалуйста.

Услышав это слово, Мор вздрагивает и морщится. Пожалуйста. Поначалу оно было для нас чем-то вроде бранного слова – просьба, высказанная лишь для того, чтобы не быть исполненной. Однако со временем все изменилось, пожалуйста стало спасительным словом.

Но сейчас Мор не хочет спасать.

Черт, да как же так, ведь я помню его ласки, страстные и нежные. Как же он мог – не успев оторваться от меня, обречь на гибель большую часть Северной Америки!

– Пожалуйста, Мор. Умоляю… любимый.

Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет. Но то, как ты думаешь о человеке, имеет значение. И я думаю о Море так – уже довольно давно. Но назвать его этим именем по собственной воле, поблагодарить и сказать, как много он для меня значит – на это мне до сих пор не хватало смелости.

Но теперь больше нечего бояться. Все страхи меркнут перед тем, что сейчас происходит.

Всадник неподвижен. Я вижу, как ледяной холод в его глазах дает трещину.

– Ты не ожидал этого услышать, да? – говорю я. – Что я люблю тебя.

И ведь не любила, подтверждаю. И сама не знаю, в какой час тишины это осознание пришло ко мне, но это произошло.

– Может быть, я дура и предательница, но я твоя, – я смаргиваю слезы. – Но, черт возьми, ты не можешь так поступить.

Он делает ко мне шаг, потом еще один, его глаза блестят, как будто он хочет коснуться меня, но знает, что я не позволю. Это невозможно сейчас, когда на его руках вся эта кровь.

Раньше тебя это мало волновало, Берн.

Раньше я еще надеялась, что смогу его изменить – смогу остановить бойню.

Плохо я его знала.

– Я смог пережить то, что все эти люди делали со мной, какими бы жестокими ни были их поступки, – заговаривает Мор.

В памяти вспышкой проносится картина: всадник, привязанный к столбу, огонь, половина лица снесена взрывом.

– Но когда они стреляли в тебя… – его голос срывается, и я понимаю, что совершила роковую ошибку. – Лучше бы тебе никогда не признаваться в любви ко мне, милая Сара.

Все это время я надеялась, что любовь изменит всадника и спасет всех нас.

А следовало догадаться, что она обречет нас на ужасную участь.

– Если ты узнал, что такое терять, – все же возражаю я, – значит, понимаешь, что отнимаешь у всех этих людей.

Мор стискивает зубы.

– Они это заслужили.

– Заслужили? – переспрашиваю я в ужасе. – О ком именно ты говоришь? О Робе? О Рут? Обо мне?

Рот всадника превращается в тонкую линию.

– Ты, кажется, воображаешь, что этот спор может изменить их судьбу.

– Ты – и перемены, – я горько качаю головой. – Не знаю, почему ты так уверен, что неспособен меняться.

– Люди меняются, Сара, но не всадники. Я был и навсегда останусь Мором Завоевателем.

Он не собирается уступать. Сейчас я ясно вижу, он несгибаем. Я должна была понять это раньше, и тогда я, возможно, сумела бы немного лучше защитить свое сердце.

– Что теперь будет? – задав этот вопрос, я немедленно об этом жалею. От страха у меня дрожат поджилки.

– Конец света.

– А я? – спрашиваю я, замирая.

– Ты останешься со мной.

Он не обсуждает это и не ставит под сомнение. Он даже не бросает мне вызов. Он властно утверждает.

Я медленно киваю.

Видимо, Мор все же чувствует, что что-то не так, потому что делает еще шаг ко мне.

– Не подходи, – останавливаю я его.

Если он сейчас попытается утешить меня, клянусь, это будет последней каплей.

Я и так на грани, еле держусь.

Озираюсь вокруг.

Не могу находиться с ним в одном пространстве. От всего этого кошмара я буквально задыхаюсь.

Я отворачиваюсь и хочу поскорее убраться отсюда.

– Сара, – окликает он, прежде чем я успеваю сбежать. И при этом голос у него такой… до отвращения терпеливый.

Я останавливаюсь.

– Однажды ты сказал мне, что имена не имеют значения, – говорю я тихо, стоя к нему спиной, – и неважно, как я называю тебя.

Я оглядываюсь на Мора.

Любимый. Я уверена, что мы оба вспоминаем сейчас это имя, это полное нежности признание.

Он настороженно склоняет голову, утвердительно кивая.

– Я помню.

– Знаешь, ты ошибался, – говорю я. – Имена имеют значение.

Мор – это самое худшее в нем. Мне довелось видеть лучшие его качества, но мимолетно, как шепот или дым, рассеивающийся на ветру.

И я ухожу, оставив его одного.

Глава 51

Я брожу по дому, собирая вещи. Не так уж их у меня и много. Рубашка, что на мне, и та с чужого плеча.

Окидываю долгим взглядом спальню, чувствуя, как сердце разбивается на части.

Что стоило влюбиться в обычного парня и умереть рядом с ним обычной смертью? Почему ты выбрала всадника? Зачем нужно было вклиниваться между ним и миром?

Все это время было бессмысленным перетягиванием каната между любовью к одному и верностью другим. Как я могла столько времени обманывать себя, думая, что до этого не дойдет, сама не знаю.

Я натягиваю ботинки, беру куртку и иду к входной двери.

Мор все еще там, где я его оставила – стоит, как часовой, у телевизора и до сих пор кипит от негодования.

Я иду мимо него, к выходу.

– Куда ты собралась? – кричит он мне вслед, звенящим, властным голосом. В этом голосе нет даже намека на испуг, растерянность или неуверенность.

Он так ничего и не понял?

Игнорируя вопрос, я открываю дверь и выхожу.

Снаружи – черт, холодно. Я вздрагиваю от промозглого воздуха, который мгновенно пробирается под куртку и ищет лазейки, чтобы проникнуть глубже. Уши тоже начинает пощипывать. Я натягиваю капюшон.

Ты не выживешь, ослабленный организм долго не протянет в таких условиях. Тебе не справиться.

Дверь за моей спиной отворяется.

– Куда ты собралась?

Останавливаюсь, услышав голос Мора. Сейчас в нем появилось еще что-то, кроме сдерживаемой ярости. И все же он, этот голос, слишком холоден, чтобы можно было назвать его взволнованным. Скорее, это просто удивление и легкое замешательство.

– Хочу присоединиться к смертным, – отвечаю я.

– Я не отпускал тебя.

– Не знала, что я все еще твоя пленница, – говорю я.

Всадник явно упустил из виду эту незначительную деталь.

– Ты моя.

Плотнее кутаюсь в куртку.

– Я ничья, – категорично заявляю я.

Мору не нравятся мои слова, он мрачнеет, но не пытается их оспорить.

Я смотрю на него оценивающе.

– Скажи, что ты будешь делать, когда исчезнет весь род людской?

– Я останусь жить.

– Что ты будешь делать, когда умру я?

– Я не дам тебе умереть, – настаивает он.

Я всматриваюсь в его лицо.

– Даже если бы ты это мог, если бы даже сумел защитить меня от всех опасностей – а их будет много, если я останусь с тобой, – ты не сможешь сделать так, чтобы я жила вечно. Рано или поздно я состарюсь. Я стану старухой и умру, а ты снова останешься один. Навсегда. Потому что других людей вокруг не будет, только ты.

– И мои братья, – тихо добавляет он.

Я всплескиваю руками.

– Отлично, ты и твои кровожадные братья, – братья, которых что-то не видно вот уж сколько лет. – Но, если не считать их, ты останешься один.

Я дрожу от холода, и Мор замечает это.

– Не делай глупостей, Сара. Войди в дом, – его голос звучит мягче. – Я согрею тебя.

Я недоверчиво смотрю на него.

– Ты до сих пор не понял? Ты убиваешь всех подряд. И серьезно рассчитываешь, что после всего этого я останусь с тобой?

– Ты оставалась со мной все это время, – с горячностью возражает Мор, но я замечаю тень страха в его взгляде.

У меня вырывается горький смешок.

– Я думала, что тебе претит то, что ты вынужден делать в моем мире.

Я надеялась, что ты можешь измениться.

Разве это не самое ужасное? Я получила, наконец, то, чего хотела – Мор изменился, но не в лучшую сторону.

– Я делаю это, чтобы отомстить за тебя!

– Я никогда не просила тебя о мести, – выкрикиваю я. – Я умоляла тебя о милосердии!

От этого слова Мора передергивает, как от пощечины. Это ведь то самое слово, которое спасло мне жизнь в ночь, когда я пыталась убить всадника. Слово, которое с тех пор продолжает спасать меня каждую ночь.

Милосердие.

– Тебе никогда не приходило в голову, что слово, начертанное тогда Богом, относилось, возможно, вовсе не ко мне? – спрашиваю я. – Что Он имел в виду милосердие для кого-то другого?

Хотя вряд ли, если сначала Он распорядился всех уничтожить.

Я успеваю сделать пару шагов прочь от дома, и горячие пальцы Мора хватают меня за локоть.

– Если мне придется тебя привязать, я это сделаю, – угрожающе цедит всадник. – Но не отпущу.

Я снова смотрю ему в лицо. Какими бы надменными ни были его заявления, лицо предательски выдает истинные чувства Мора. По нему я ясно вижу: он растерян и охвачен паникой.

Он не ожидал такого.

– Мор, – говорю я примирительно, – ты можешь заставить меня остаться с тобой, но не сможешь сделать так, чтобы я хотела быть с тобой.

– Но ты же хочешь быть со мной, – настаивает он. – Ты назвала меня любимым.

Я смотрю в сторону.

– Назвала.

– И ты любишь меня.

Сердце колотится.

Возможно, я так и не сказала этих трех слов, но всадник прав.

Я поднимаю голову и смотрю на него.

– Да. Люблю, – соглашаюсь я. – Но этого недостаточно.

Он делает шаг назад.

– Недостаточно?

Похоже, я нанесла ему удар более болезненный, чем любое оружие.

– Этого мало, чтобы закрыть глаза на все то, что еще у тебя на сердце, – объясняю я. – Ты же ненавидишь человечество сильнее, чем любишь меня, это очевидно.

Ноздри Мора гневно раздуваются, но он сдерживается и молчит.

Он не отрицает. Это больно.

– Предполагается, что любовь помогает нам раскрыть лучшее в себе, – продолжаю я, напоминая ему о нашем разговоре вскоре после кончины Роба и Рут. – А не худшее, – договариваю я тихо.

– Я сделал это, потому что люблю тебя, – горячо возражает Мор. В его глазах плещется еще больше страха, чем прежде.

– Любовь так не поступает.

Хотя, конечно, есть и другие вещи, идущие рука об руку с любовью – великие, ужасные. И Мор только сейчас впервые за все свое существование познает их.

Ты впустила его в райский сад, дала ему попробовать запретный плод. Ты дала ему познать добро и зло, и теперь вы оба расплачиваетесь за это.

Я немного отступаю, чтобы запомнить его лицо.

Нужно уходить, сейчас, прежде чем я дрогну и решу остаться с ним. Этого я никогда себе не прощу.

Сердце рвется пополам, предчувствуя разлуку.

– Прощай, Мор.

Я заставляю себя отвернуться, выхожу на дорожку, ведущую от особняка.

Прохожу не больше пяти шагов, и всадник меня настигает. Подхватывает на руки и вносит в дом, со всего маху пнув входную дверь.

– Что ты делаешь, пусти меня! – протестую я, извиваясь в его руках.

Не отвечает.

Тогда я начинаю сопротивляться изо всех сил.

– Отпусти!

Он вносит меня в холл и ставит на пол. Я пошатываюсь, стены вокруг плывут.

Как же я ослабела. Совсем слабая.

Но и здесь оставаться не могу.

Упрямо я иду к выходу, но он снова хватает меня и уносит вглубь.

Но, стоит мне встать на ноги, я снова спешу к дверям.

Мор преграждает мне путь.

– Сара, я не могу позволить тебе уйти.

В его взгляде мольба, и я понимаю, он ясно видит, что я еще не до конца выздоровела, не набралась сил.

Меня вконец измотали долгие недели переездов, не говоря уж о ранах, мой организм не готов к подвигам. И все же я заставляю себя встать.

– Мор, перестань, не делай хуже, чем уже есть, – я почти умоляю. – Пойми, я все равно уйду, с твоего благословения или против твоей воли, но я больше здесь не останусь.

Все это рвет мне душу. И я вижу, что и у него сейчас разбивается сердце.

Неприкрытое горе смягчает его взгляд, но лишь на мгновение – его черты снова ожесточаются.

Не говоря ни слова, он вновь подхватывает меня на руки.

– Что ты творишь? – из последних сил я бьюсь в его руках. – Мор, опусти меня на пол!

Не обращая внимания на крики, он переносит меня в спальню и укладывает на кровать.

К тому времени, как я – помедлив несколько секунд, чтобы дать головокружению уняться – снова сползаю на пол, Мор уже у двери. Бросив на меня прощальный взгляд, он выходит из комнаты и захлопывает дверь.

Я спешу за ним, хватаюсь за дверную ручку, дергаю – дверь не открывается. Он меня запер!

– Мор, открой, дай мне выйти, – в панике я срываюсь на крик.

Не думает же он всерьез держать меня взаперти?

– Ты меня простишь, – слышу я его тихий голос из-за двери.

– Выпусти меня! – кричу я все громче.

Но ответа не получаю.

Мор заколачивает окна в спальне и блокирует все ведущие наружу двери. Не сразу, а после нескольких моих попыток убежать, ему удается перекрыть все выходы, заперев меня в ловушке.

Так что – да, я снова его пленница.

Всаднику, по крайней мере, хватает ума не показываться мне на глаза. До конца дня я несколько раз мельком вижу его, когда он приносит мне еду и воду – печальный взгляд, затравленный вид.

Я все еще надеюсь, что безумие, охватившее Мора, отступит. Что он все же отдерет от окон доски, откроет двери и попросит прощения.

Но ничего подобного не происходит. День проходит за днем, а он все так же держится поодаль, заходит только, чтобы принести еду и питье. Даже по ночам он не приходит, чтобы выговориться, излить чувства, поведать мне о своих муках – ну, или уснуть, прижавшись к моей спине.

Мое тело изнывает от тоски по нему, сердце замирает. Я ненавижу его за предательство – и все равно хочу его.

Я не пытаюсь сбежать. Что толку? Мне не проскользнуть мимо Мора незамеченной.

Стараюсь не думать о миллионах умерших, гниющих прямо там, где их настигла смерть. Телевизор выключен по этой же причине. Я больше не в силах смотреть новости и видеть все эти тела. Я, сыгравшая (хотя и против воли) в их гибели роковую роль.

Мне остается лишь листать книги (в спальне нашлось несколько), да читать наизусть стихи.

Иногда я физически ощущаю, что Мор где-то рядом – прислушивается к звуку моего голоса, прижав ухо к двери. Воздух, кажется, насыщен всем тем, что нами недосказано. И это недоговоренное, незавершенное осталось гнить так же, как те трупы.

Так тянутся дни, проходит целая неделя.

Что же, так теперь будет продолжаться всегда? Мор станет держать меня, как птицу в клетке, обреченную влачить жалкое существование – не смерть, но и не настоящую жизнь?

Когда на восьмой день дверь открывается, вид у всадника, как у побитого пса. Голубые глаза поблекли, золотистые локоны утратили блеск.

– Я больше так не могу, – говорит он. – Я сдаюсь.

Я застываю, сидя в постели.

Не знающий поражений Мор Завоеватель сдается?

Сняв с головы корону, он бросает ее на пол между нами.

– Она твоя, – с горечью говорит Мор. – Я заявлял права на весь мир, но потерял тебя – единственное, чего по-настоящему желал.

Задыхаясь от того, что в груди безумно колотится сердце, я перевожу взгляд с брошенной короны на того, кто ее носил.

– Ты свободна. Можешь идти, я не стану тебя останавливать.

Мор мрачен. Лед в его глазах растаял, но и искорка надежды, сиявшая когда-то, исчезла. Наши взгляды встречаются – он смотрит так, словно тонет.

Мне полагалось бы радоваться, ликовать, чувствовать себя хоть немного отмщенной, но я чувствую лишь боль – новую, вдобавок ко всему остальному.

Проходят секунды, я не двигаюсь.

– Черт побери, Сара, если хочешь свободы, уходи, пока я не передумал.

Я соскакиваю с постели, собираю вещи, не спуская с него настороженного взгляда. Так и кажется, что он в любой момент может захлопнуть дверь у меня перед носом. Наверняка здесь какой-то подвох.

Но нет, кажется, никакого подвоха.

На пороге комнаты я останавливаюсь, чтобы посмотреть Мору в лицо.

– Иди, присоединись к обреченному человечеству, – говорит он, неохотно отвечая на мой взгляд. Как сейчас сверкают его глаза! Он и сам страдает от боли, и она не слабее моей. – Но не жди, что я убью тебя.

Слишком поздно, но он, наверное, понял, что значит милосердие.

После всего, что сделал Мор, я не думала, что будет так трудно от него уходить. Мне казалось, что мое измученное всем пережитым сердце забыло, кому оно отдано.

Я ошибалась.

Расставаясь с Мором у порога, я не смотрю на него. Мне больно покидать его. Если увижу чувства на его лице – какими бы они ни были, – я могу дрогнуть. На всаднике нет короны. Забытая, она так и валяется в спальне.

Я выхожу на улицу, каждый шаг – как удар ножом по сердцу. Я потеряла все – семью, друзей, соседей. Оставляя Мора, я лишаюсь последнего, что у меня оставалось.

Куда идти? Сколько мне придется пройти, чтобы встретить живую душу? Дойду ли – или подохну раньше? Я знаю, Мор не допустит, чтобы я заразилась лихорадкой, но есть и другие способы умереть. Например, от голода или холода.

А если не умру, что тогда?

Не торопи события, Берн.

Я оглядываюсь только когда выхожу на шоссе. Особняк стоит на пригорке. На пороге его, как страж – всадник.

Мор мрачно смотрит мне вслед. На миг мне кажется, что я вижу, как в его глазах вспыхивает надежда.

Он считает, что я могу передумать.

Собрав волю в кулак, я отворачиваюсь и бреду прочь.

Глава 52

Мне негде узнать новости. На протяжении многих недель.

И все же, я должна была бы узнать. Все слишком очевидно, прямо у меня перед глазами.

Но нет. Впервые тень сомнения закрадывается только при встрече с владельцем магазинчика на границе Канады.

– Этот ужасный всадник ушел. Чем хотите поклянусь, сгинул без следа, – уверяет меня этот человек, облокотившись на сосновый прилавок, куда выложил для меня товары.

Сам вид этого мужчины, живого и хлопотливого, достаточно удивителен. Но, с другой стороны, он не первый, с кем я столкнулась, пробираясь по побережью к дому. И почему-то сделала вывод, что Мор распространял лихорадку исключительно в южном направлении.

И вот теперь я смотрю на этого человека, не в силах осознать услышанного.

Миру уже казалось, что Мор исчез – но тогда он просто затаился в особняке. Но теперь, когда я ушла, он должен был возобновить свой путь.

– Вы хотите сказать, что его больше не видели? – переспрашиваю я.

Он кивает.

Его больше не видели. Меня охватывает неприятное чувство, хотя я и сама не понимаю, в чем причина.

Может, там, где он сейчас, не осталось живых, кто мог бы его увидеть и рассказать об этом? От Вашингтона до Калифорнии далеко… и все умерли.

– Так вы не слышали? – спрашивает мужчина, заметив мое удивление.

– Последнее, что я слышала, было, что заражены Орегон, Калифорния и частично Мексика, – объясняю я. Даже сейчас от этих слов меня начинает трясти. Я приложила к этому руку.

Мужчина визгливо смеется, вытягивая из-под прилавка плоскую коробочку. Открывает – внутри табак и папиросная бумага – и начинает скручивать самокрутку.

– Ох, дочка, ты многое пропустила.

Потому что сама этого хотела.

В пути у меня выработалась привычка избегать подобных разговоров (чувство вины – тоже своего рода болезнь). Но сейчас, когда речь зашла о Море, во мне просыпается болезненное любопытство. Оказывается, мне важно узнать, какая часть мира еще жива – и как далеко от этих мест оказался мой всадник.

Услышав, что Мор не показывался с тех самых пор, как я его оставила…

Я ощущаю утрату физически, как будто мне отрезали руку или ногу.

Владелец магазина неторопливо доделывает свою самокрутку, лизнув краешек белой бумаги.

– Могу вас порадовать: все больные выздоровели, – он задумчиво качает головой. – Прямо чудо, черт его дери, – мужчина чиркает спичкой, прикуривает и блаженно затягивается. – Я сам не больно верующий, но тут даже помолился Богу, когда эту новость услышал. А то ведь думал уже, что Он всех нас обрек на смерть.

Стоп… что?

Я смотрю на него в полном шоке.

Все больные выздоровели.

Я не могу прийти в себя.

– Постойте… вы хотите сказать… все, кто заболел лихорадкой – они… выжили? – не веря своим ушам, переспрашиваю я.

Быть того не может. Я же говорила с Мором. Видела его гнев, убедилась в его непреклонности.

Не мог он передумать, ну не мог.

– Угу, – бодро отзывается мужчина, не выпуская самокрутку изо рта. – Даже у нас тут, на севере, народ пошел на поправку – хотя, никто не почесался сообщить об этом в новостях.

И он так хмурится, как будто это ужасная подстава, при том, что – Господи, Боже мой – все эти миллионы людей живы.

– Эта поганая чума меня свалила, как раз когда я открывал магазин, – продолжает он. – Думал, помру к такой-то бабушке.

Грудь разрывается от смеси ликования и страха. Боюсь верить услышанному, потому что, если вдруг я что-то неправильно поняла, жестокое разочарование убьет меня на месте.

Цепляюсь обеими руками за край прилавка, потому что меня пошатывает.

Боже мой.

Мор отозвал лихорадку – не знаю, каким образом, но он это сделал.

Должно быть, он сделал это, пока я сидела взаперти в этой проклятой комнате. Я тогда думала о нем хуже некуда, а он в то самое время давал обратный ход болезни, которую обрушил на миллионы, исцелял людей, исправлял то, что совершил.

Единственное, кроме его любви, чего я от него хотела. Он дал это мне.

Если бы я включила долбаный телек, узнала бы обо всем.

Мор остановил чуму, а я его все равно бросила.

Я сглатываю, подавляя придушенное рыдание.

Почему он мне ничего не сказал? Господи, да это же изменило бы все.

– А лихорадка, – я каким-то образом нахожу в себе силы заговорить, – она с тех пор появлялась где-то еще?

Должна же я убедиться, что правильно его поняла.

Хозяин магазинчика сосредоточенно обдумывает мои слова.

– Я такого не слыхал, но кто его знает, за весь мир разве можно сказать? В наши края она не возвращалась, и довольно для нас.

Поблагодарив его за хорошие новости, я выхожу на улицу, как в дурмане.

В памяти всплывает последний разговор с Мором.

Я сдаюсь, сказал он и снял корону.

К этому времени он уже остановил лихорадку.

Я заявлял права на весь мир, но потерял тебя – единственное, чего по-настоящему желал.

Почему он ничего мне не сказал? Думал, что я следила за новостями по телевизору, что узнала о всеобщем исцелении и все равно решила уйти?

Эти мысли грызут меня, выедают изнутри. Потому что я до сих пор люблю Мора, а он, исправив содеянное, полностью оправдав себя в моих глазах, ушел теперь уже навсегда.

Глава 53

К тому времени, как я добираюсь-таки до Уистлера, своего родного городка, мне удается услышать множество рассказов, в том числе, и из первых рук, чтобы окончательно поверить в невозможное.

Мессианская лихорадка, в самом деле, исчезла невесть куда в считаные дни.

Вот просто раз – и испарилась, и всадник вместе с ней. Я стараюсь не думать об этом. Сердце и так ноет.

Узнаю, что многие, так же, как я, не поверили добрым вестям – по крайней мере, сразу. Должны были пройти недели, пока у людей забрезжила надежда на то, что мессианская лихорадка и в самом деле позади, и что всадник больше не покажется.

Тогда пришла и другая надежда – так уж странно устроены люди – что все остальное тоже вернется и будет, как раньше. Что появится электричество, снова можно будет заряжать аккумуляторы, а там, глядишь, и интернет удастся наладить.

Эти ожидания не оправдались.

Мир так и не стал прежним. Сомневаюсь, что это вообще когда-нибудь произойдет.

Теперь, когда я была одна, без всадника, никто не узнавал во мне его заложницу. Хотя когда-то были опубликованы несколько нечетких фотографий, никому в голову не пришло связать их со мной.

Когда я добралась, наконец, до дома, меня встретили, как героиню – женщину-пожарного, которая не побоялась восстать против всадника, девушку, которую все давным-давно успели похоронить.

Папа долго-долго не может выпустить меня из объятий, а мама рыдает в голос. Я что-то лепечу, как маленькая, и не могу поверить, что вижу их обоих живыми и невредимыми.

Лихорадка их не достала.

Наше воссоединение необыкновенно трогательно и забавно, и прекрасно – Господи, до чего же я люблю своих родителей.

На пожарной станции первым меня замечает Люк. На его лице такой шок – почти до смешного.

– Твою бабушку через семь гробов – Берн! – он вскакивает, едва не опрокинув стул, на котором сидел. – Живая!

– И ты живой!

Это так классно – увидеть его после всего, что было. Он здорово похудел, и это меня не удивляет. Пережить канадскую зиму в период после Появления Всадников достаточно трудно. А пережить лютую зиму в необитаемой глуши почти невозможно. Именно туда подались он и остальные, чтобы избежать лихорадки.

Крики Люка привлекают внимание, вокруг нас собираются остальные – меня обнимают, хлопают по спине. Среди прочих я вижу Феликса. Все они спаслись, все, кроме…

– Бриггс? – я ищу его глазами.

Наверное, у него сегодня выходной.

Все вокруг меня затихают.

– Он не выжил.

– Но… как же так?

Радость блекнет. Это же я должна была сыграть в ящик, а не он.

И у него было полно времени, чтобы эвакуироваться.

– В больнице рук не хватало. Он и решил вернуться, чтобы помогать больным.

И из-за этого умер сам.

Чем больше я осматриваюсь, тем больше обнаруживаю отсутствующих.

– Кто еще?

– Шон и Рене. Блейк. Фостер.

Как много.

– Все погибли на боевом посту, – поясняет кто-то.

Можно было бы догадаться. Ликвидаторы всегда отдают свои жизни за других.

Мне сейчас очень скверно, очень не по себе. Это должна была быть я. Десять раз я.

Мор остановил из-за тебя лихорадку, шепчет в голове тихий голос. Конечно, эта мысль приносит свою, особую боль.

– Как ты ухитрилась удрать от всадника? – спрашивает Феликс.

Все ждут ответа, глядя на меня.

Я боялась этого вопроса с тех самых пор, как поняла, что в Уистлере есть выжившие. Чтобы ответить правдиво, нужно было бы рассказать слишком много, и я даже не знаю, о чем можно сказать, а что лучше утаить.

Так что я решаю упростить ответ до предела.

– Всадник… проявил ко мне милосердие.

Как ни трудно поверить, жизнь возвращается в обычную колею. Нормальную по меркам нашего времени.

Я снова поселяюсь у себя, хотя сначала долгих несколько недель перетаскиваю к себе в квартирку свои вещи. Их забрали оттуда родители, сочтя меня мертвой.

Разве можно встретить всадника и остаться в живых?

После возвращения мне приходится отвечать на множество вопросов, которые интересуют всех вокруг. Очень много вопросов.

Как ты выжила после встречи с всадником?

Где была все эти месяцы?

Куда тебя занесло, и почему ты так долго не возвращалась домой?

Большинство я кормлю выдумками. Тем, кто мне близок, рассказываю полуправду. В какой-то момент понимаю, что не могу больше скрывать, что правда задушит меня насмерть, если не рассказать.

Но даже тогда я не могу открыть всего – например, того, как я полюбила чудовище, или как, в конце, он спас все наши бренные жизни. Как я читала ему стихи и чувствовала, что он меняется, превращаясь из монстра в человека.

Я не могу избавиться от чувства одиночества, которое поселилось в душе. Впервые я почувствовала его по дороге домой, ночуя в брошенных домах и делая многокилометровые марш-броски на лыжах по снежной целине. А теперь, когда я дома, оно, кажется, обступает меня со всех сторон. Я тону в своем одиночестве, и сколько бы людей ни было вокруг, это не помогает.

Но даже это не идет ни в какое сравнение с ужасающим ощущением неприкаянности оттого, что я не подхожу к старой жизни, что вокруг все другое, чужое. Словно пытаешься забить квадратный колышек в круглую дыру. Мне от этого очень плохо, но в других местах уж точно не лучше. Так что я продолжаю существовать в своей облезлой халупе, каждый день таскаюсь на пожарную станцию и притворяюсь, что все в порядке, хотя на самом деле ничего не в порядке.

Совсем не в порядке.

Иногда меня одолевают мысли о том, как все могло бы сложиться, будь Мор обычным смертным. Каково было бы жить с ним без всех этих нереальных наворотов. Но, простите, будь Мор человеком, он не был бы Мором, так что тут и говорить не о чем.

Есть такие вещи, которые просто нельзя изменить, думаю я.

Сейчас я, со стаканом домашнего, крайне сомнительного качества, вина перечитываю свою самую любимую книгу. До Мора я бы, может, полистала Шекспира или лорда Байрона (уж этот лихо отжигает, сейчас бы в самый раз). Но теперь все великие для меня потеряны. Особенно По. Уж слишком его темная душа и мрачное сердце похожи на мои.

Стук в дверь заставляет меня отложить книгу.

Задремал я над страницей фолианта одного и очнулся вдруг от звука, будто кто-то вдруг застукал, будто глухо так затукал в двери дома моего.

Заткнись, По, тебя никто не спрашивал.

Наверное, я просто схожу с ума.

Вставая, я смотрю сквозь вино в стакане на дробовик, прислоненный к дивану. Руки у меня две, одна нужна, чтобы открыть дверь, а чем занять вторую – стволом или вином?

Трудное решение. Ночные визитеры – это всегда подозрительно, а я за последнее время не стала доверчивее, но… в конечном итоге выбор все же падает на вино.

Со стаканом в руке приоткрываю входную дверь.

– Сара.

Я роняю стакан, не заметив звона разбитого стекла.

Мор заполняет собой дверной проем, золотая грива обрамляет лицо, как корона. А короны нет, нет и лука с колчаном, и золотых лат. Даже одежда на нем другая, не та, черная и безупречная. Сейчас он во фланелевой рубахе и джинсах, а на ногах разбитые человеческие ботинки.

– Мор, – выдыхаю я, задохнувшись, как от быстрого бега.

Не может быть.

– Мора больше нет, – говорит он, все так же стоя в дверях, не решаясь шагнуть через порог.

Смотреть на него невыносимо больно. Он и сейчас выглядит, как ангел, хотя и в человеческом обличье. Да и может ли он не выглядеть как божественное творение?

Но дело не только в его сияющей чистой красоте. Мне потребовалось много времени, чтобы признаться себе в том, насколько всерьез полюбила. Слишком поздно я поняла, что люблю в нем все – его сердце, его ум, самую его суть. А когда я это поняла, оставалось только горевать, потому что к тому времени он был далеко.

И теперь мне непонятно, что делать, как держаться – то ли держаться от Мора подальше, то ли броситься к нему, наплевав на все, что нас разделяет. Не знаю даже, в каком настроении и состоянии он пришел ко мне.

Я тогда оставила его… сломленным.

До боли закусываю губу.

– Говорят, ты исчез.

Он смотрит мне в лицо, и, может быть, я просто фантазирую, но кажется, что он пытается запомнить в нем каждую черточку.

– Я умею многое, Сара, но исчезновения – не по моей части.

Услышав это, я чувствую, как меня обдает волной облегчения. Он не может просто исчезнуть и бросить меня.

Я отхожу в сторону, открываю дверь шире.

– Может, зайдешь?

Мор заглядывает в квартиру через мое плечо, его глаза искрятся, в них любопытство и еще желание, такое сильное, что у меня слабеют колени.

Мой всадник вернулся ко мне.

Он осторожно входит в дом, битое стекло хрустит под подошвами. Ему интересно здесь все, каждая крохотная частица моей скромной жизни.

– Где твои вещи? – тихо спрашиваю я, закрывая дверь и снова оглядывая Мора. Лук, который всегда был у него под рукой, корона – она почти всегда красовалась на его голове, золотые доспехи, придававшие ему сказочный вид, – все исчезло.

Я сдаюсь, сказал он.

Всадник поворачивается ко мне лицом.

– Мое предназначение исполнено.

Что это значит? И почему это наполняет меня страхом?

– А Джули?

Это создание тоже служило его целям? Это меня убило бы.

Мор подбородком показывает куда-то через плечо. Только теперь мне удается оторвать взгляд от него, и я всматриваюсь в окно. В темноте смутно вырисовывается силуэт коня.

Там Умница Джули, конь, верхом на котором я проехала столько километров за эти недели, фыркает из темноты, поводья примотаны к сломанному фонарному столбу.

Отвернувшись от окна, я вижу, что Мор подошел ко мне, пожирая меня взглядом, как умирающий от голода.

– Как ты меня нашел? – спрашиваю я.

– Я тебя никогда и не терял.

Не понимаю… Я в недоумении хмурюсь.

– Полно, Сара, – говорит Мор в ответ на мое замешательство, – я и не собирался позволить тебе вот так просто ускользнуть из моей жизни. Я слишком упрям и недостаточно благороден.

О чем это он? Он что же, следил за мной все время, пока я добиралась сюда?

– Кроме того, – продолжает он, – ты еще не до конца восстановила силы, и я не верил, что тебе, такой хрупкой, хватит сил вернуться домой.

Мне не хватает воздуха, я задыхаюсь.

Он беспокоился обо мне. Даже когда думал, что я его разлюбила. Он никогда не сдавался.

– Ты шел за мной следом?

Он кивает.

А я даже не догадывалась.

– Почему же ты ни разу мне не показался?

Мор стоит, уставившись на свои ботинки.

– Ты приняла решение. Я отнесся к нему с уважением, – он усмехается, будто смеется над собой, поддевает носком осколок стакана. – Но, как видишь, в конце концов, я не выдержал.

И я этому безумно рада.

– Ты остановил лихорадку, – говорю я.

В его глазах появляется настороженность.

– Да, я это сделал.

– Почему? – я не свожу с него глаз.

У Мора глубокий, открытый взгляд.

– Потому что любовь помогает нам раскрыть в себе лучшее.

Я сглатываю. Если последняя пара месяцев была кошмаром, то происходящее сейчас – это чудесный сон, в котором я получаю все, о чем мечтала.

Не могу в это поверить. Я привыкла ничему не верить, все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Почему же то, о чем я больше всего мечтала, должно стать исключением?

– Там, в последнем нашем доме, почему ты не сказал мне, что вылечил всех заболевших? – спрашиваю я. Два слова – и не было бы этих месяцев мучений.

Взгляд Мора тоскливый, страдальческий.

– В то время я совсем запутался. Я… не соглашался с собственными действиями, даже после того, как все было сделано. Даже после того, как я отпустил тебя. Потребовались недели размышлений, чтобы я смог прийти к согласию с самим собой. Мое сердце заговорило первым – разум вынужден был его догонять.

Лицо Мора меняется, в нем появляется ожесточенность.

– Я не должен был тебя отпускать. Нужно было выслушивать тебя, разговаривать с тобой, бороться за тебя. Только сейчас я начал понимать, насколько сложны люди.

Сердце колотится, как ненормальное. В жилах начинает пульсировать надежда, и это до чертиков пугает, потому что главное, что делает надежда – готовит нас к разочарованиям, а я не уверена, что смогу справиться с еще одним из них.

– А лихорадка – она ушла насовсем? – спрашиваю я.

Мор печально улыбается.

– Сара, болезни будут всегда, болезни, победить которые не в моих силах. Но моя лихорадка никогда больше не поразит никого из смертных. Я… исполнил свое предназначение, – снова повторяет он эти непонятные слова.

И снова они наполняют меня странным трепетом.

Я опускаю закатанные рукава рубашки.

– Что с тобой будет теперь, когда ты завершил свою миссию?

Я могу гордиться собой: голос даже не дрогнул, зато тело начинает бить дрожь.

С таким наплывом чувств почти невозможно справиться. Во мне бурлит дикая смесь: волнение, тревога, страх. Но в первую очередь страх, страх за моего всадника. Я ведь ни разу не интересовалась, а что будет с ним, если он откажется сеять мор вокруг себя.

А надо было, наверное.

Синие глаза Мора пронзают меня насквозь.

– Пойдем со мной и узнаешь.

Боль в груди усиливается, но теперь она другая – что-то среднее между болью и радостным предвкушением.

– Между нами так много всего, – говорю я. Столько непреодолимых препятствий. Он очень нужен мне, без него я не могу, но, кажется, он – то единственное, чего у меня не может быть, даже после того, как исправлены все ошибки.

Подойдя ближе, Мор преодолевает разделявшее нас расстояние. Бережно взяв меня за руки, смотрит вниз, на побелевшие костяшки моих пальцев.

– Возможно, я больше не могу зваться Мором Завоевателем, но я буду бороться за то, что мне дорого, а дорога мне ты, – он поднимает на меня глаза. – Скажи, что я тебе тоже нужен.

Я стою на краю обрыва. Все, что от меня требуется, это сделать один шаг, и тогда все может измениться. Все изменится.

Он сжимает мне руки.

– Вернись ко мне, – продолжает он. – Читай мне По и Байрона, Дикинсон и Шекспира. Рассказывай мне ваши человеческие истории, делись своими воспоминаниями. Давай мне пробовать свою еду и угощай вашим вином. Позволь заниматься с тобой любовью и до рассвета обнимать тебя. Поделись со мной своей жизнью.

Я стою, застыв в странном оцепенении, все еще уверенная, что мне все мерещится, что Мор – это видение, которое преследует меня. И что я вот-вот проснусь.

Мор берет мое лицо в свои руки, как чашу.

– Я ошибался – насчет человечества. И ошибался насчет тебя. Прости меня.

Я крепко зажмуриваю глаза, чтобы снова открыть. Мор все еще здесь, на месте, он не исчез и смотрит на меня невыносимо грустными глазами.

– Вернись ко мне, Сара, – повторяет он. – Пожалуйста.

Это проклятое слово.

Мир расплывается, потому что глаза наполняются слезами.

– Я все равно когда-нибудь умру, – шепчу я.

Он кивает.

– Я знаю.

– Тебя это не пугает?

Он проводит большим пальцем по моей щеке.

– Сара, мне неизвестно, сколько минут впереди у тебя или у меня, но я знаю, что хочу провести их с тобой.

Сердце так и норовит выскочить из груди.

Я смотрю в его лицо, это ангельски-прекрасное лицо с печальными, серьезными глазами. Он и впрямь мог бы быть ангелом – а может, он и есть ангел, если они вообще существуют. Мне это неизвестно. Мне много чего неизвестно, зато я точно знаю, что радость – странная штука, и мне сейчас радостно рядом с ним так же, как бывало сотни раз, в сотни разных маленьких мгновений, нас объединяющих.

Я обхватываю его запястье.

– Раз уж ты больше не Мор Завоеватель, то как мне тебя называть?

Он улыбается застенчиво и робко.

– Любимый – мне понравилось, как это звучит.

– Хорошо, любимый, – говорю я, видя на его лице едва уловимый намек на улыбку, – все минуты, какие мне остались, теперь твои. Я – твоя.

Бывают такие моменты, когда происходящее просто не укладывается в голове. Глаза моего всадника все равно печальны, как будто надежда оставила его еще где-нибудь в штате Вашингтон. Но вот он осознает, и весь его облик мгновенно преображается.

Светлеет взгляд, взлетают брови, а потом на лице расцветает улыбка, которая может затмить солнце.

Он наклоняется и касается моих губ, и этот поцелуй – одновременно конец и начало.

Глава 54

Хотелось бы мне сказать, что с той минуты у нас началась прекрасная, волшебная сказка. И приличнее было бы не уточнять, как я схватила этого неземного красавца Мора за грудки, потащила его в спальню и повела себя, словно грязная потаскушка – каковой я, видимо, являюсь.

Хотелось бы рассказать вам тысячу всяких выдумок, чтобы приукрасить правду об этой ночи, но тогда это будет история какой-то другой женщины.

Поцелуй, не успев начаться, перерастает из нежного в страстный, отчаянный. Он – мой кислород, я месяцами не могла вздохнуть полной грудью.

Я пытаюсь расстегнуть на нем рубашку, но пальцы так дрожат от счастья, и радости, и адреналина (черт-бы-его-побрал-этот-адреналин), что у меня ничего не выходит.

Мор вжимает меня в стену и обнимает меня.

– Я так по тебе скучал, – говорит он между поцелуями. – Любовь невыносима, когда ей что-то мешает.

Но, чудо из чудес, нашей любви ничто не помешало. Она могла выжигать нас изнутри, но в итоге не превратила в монстров. Она остановила Мора и не дала ему уничтожить мир, она придала мне сил, чтобы уйти от него, когда он повел себя недостойно.

И, в конце концов, она вернула его мне.

Я снова дергаю за пуговицы, пока всадник снимает рубашку с меня. Остальная одежда летит в разные стороны по дороге в спальню.

Здесь темно, только слабо мерцает масляная коптилка, и светятся таинственные письмена на моем всаднике, которые, кстати, ничуть не потускнели.

Я почтительно прикасаюсь к ним, когда он укладывает меня на кровать.

– Они по-прежнему на своих местах, – говорю я.

Он прокладывает быстрыми поцелуями дорожку от моего рта, вверх по щеке, потом к уху.

– Конечно, на месте, Сара. Не могли же они вот так просто встать и уйти.

Я смеюсь, уворачиваясь от его губ.

– Этот мир научил тебя шутить.

– Этот мир подарил мне остроумную женщину, и она научила меня шутить.

Его рука касается моей груди, и я задыхаюсь от его прикосновения.

Мор был прав, называя любовь невыносимой. Теперь я не могу понять, как мне удалось продержаться без него так долго.

Я обнимаю его руками и ногами, он нужен мне весь – он необходим мне весь.

– Как долго тебя не было, – шепчу я, и у меня щиплет глаза.

Боже мой, я сейчас заплачу. Мы тут собрались заняться делом, а я решила расплакаться.

Но Мор тут как тут, губами касается сначала одного моего глаза, потом другого.

– Слишком долго, – соглашается он. – Но теперь все позади. Грустить больше не о чем, Сара. Твой род в безопасности, а ты со мной.

Мор перемещается ниже, и замолкает, отвлекшись на вещи более интересные и важные, чем слова утешения. Это и к лучшему, потому что я уже горю от нестерпимого желания.

Он целует одну, потом вторую мою грудь. Я извиваюсь, не находя себе места.

Все это время Мор прижимается к моему бедру своим, но медлит и не переходит к следующему этапу. Откуда у него берется терпение для прелюдии, для меня загадка. Но, с другой стороны, я всегда была из тех детей, которые стараются найти свои рождественские подарки еще до того, как их красиво упакуют… так что пора, наверное, научиться выдержке.

Мор отодвигается от меня, сейчас он, кажется, светится изнутри. Светятся золотые волосы, все его тело мерцает в темноте. В это мгновение он выглядит, как небесное создание. Но миг проходит, и он – снова человек.

Толчок – и он во мне, заполняя меня изнутри так, что я ощущаю его везде.

Мой всадник переводит дух, глядя на меня прекрасными, ужасными глазами.

– Господь Всемогущий, – шепчет он.

Не будь я сейчас на таком взводе, обязательно спросила бы ехидно, не боится ли он поминать имя Господа всуе (впрочем, эту скверную привычку он позаимствовал у меня). Возможно, даже посмеялась бы над тем, какие у нас родственные души.

Вместо этого я беру его лицо – его блистательное и дивное лицо – в ладони.

– Я люблю тебя, – шепчу я. Важно, чтобы он это услышал. Я давно должна была это ему сказать, эти слова слишком долго были заточены в моей грудной клетке.

Он продолжает двигаться, не отрывая глаз от моих.

– Я тоже люблю тебя, Сара Берн.

И он показывает мне, что он имеет в виду.

Потом мы лежим на смятых простынях, и я думаю, что лежала бы так вечность, прижавшись ухом к его груди и слушая, как стучит его сердце.

Мор гладит меня по спине.

– У меня кое-что есть, – говорит он. – Для этого неплохо подошли осколки короны и доспехов. Хочешь посмотреть?

Я лениво киваю, даже не задумываясь, о чем он говорит. Я слишком счастлива, чтобы думать о чем-то, кроме того, что Мор здесь, рядом.

Мор выбирается из постели и выходит в гостиную. Понятия не имею, что он задумал.

Натянув до подбородка простыню, я сажусь, и тут Мор возвращается. Он опускается на колени рядом с кроватью и протягивает мне сжатый кулак. Один за другим он разжимает пальцы, и я вижу тонкое золотое кольцо.

Глаза Мора блестят.

– Сара, выходи за меня замуж. Пожалуйста.

Я, затаив дыхание, смотрю на кольцо, изящное, совершенное.

Выкованное из его последних золотых украшений.

Вот что он имел в виду, говоря, что ему пригодились корона и латы.

Я поднимаю глаза на Мора. И улыбаюсь ему.

– Да.

Я выхожу замуж за Всадника Апокалипсиса.

Я протягиваю руку, и он надевает кольцо на мой дрожащий палец.

Я выхожу замуж за Мора.

– Погоди, – я резко выпрямляюсь.

Мор недоуменно поднимает брови.

– В чем дело? – он обескуражен. – Ты… сомневаешься?

Я вижу, как трудно ему далось это последнее слово.

– Нет, но… Я хочу звать тебя не Мором, а как-то иначе. И не просто ласковым прозвищем, вроде «любимого», а настоящим именем.

Так или иначе, он мужчина. Человек. И ему нужно человеческое имя.

– Ты имеешь в виду, как Джули? – спрашивает он абсолютно серьезно.

Господи, да нет. Не такое имя.

– Да нет, хм, имя, как у всех смертных.

Я мгновенно начинаю ругать себя за то, что у меня вырвалось слово смертный, ведь для него это как красная тряпка для быка. Но Мора эта идея, кажется, не смущает.

На самом деле, он даже… заинтересовался.

Подумав пару секунд, он кивает.

– Согласен.

– Согласен? – вторю я эхом.

Он смеется, видя мое удивление.

– Признаюсь, я и сам думал об этом, когда наши пути разошлись.

Последний раз, когда мы об этом говорили, для него не имели значения личные имена. Он был Мором, ведь Мор – то, чем он был. Это было и именем, и сутью, и предназначением – всем, что о нем следовало знать кому бы то ни было. Значит, в какой-то момент, в дни и недели нашей разлуки, он пришел к другому выводу.

– Как бы ты хотел, чтобы тебя звали? – спрашиваю я.

Он гладит и крутит золотой обруч на моем пальце.

– Виктор, – и его губы едва заметно изгибаются.

Я поднимаю бровь. Не знаю, чего я ждала. И не то, чтобы Виктор был чем-то хуже Билла или Джо. Просто Виктор – это так… обычно. Я не ожидала чего-то обычного.

Скажи спасибо, что он не выбрал какого-нибудь Элмера или Вольфганга.

– Виктор, – повторяю я, начиная расплываться в улыбке. А что, мне нравится. – Отлично.

Теперь он улыбается не только губами, но и глазами.

– А почему ты выбрал именно это имя?

Прежде чем ответить, он забирается в постель и снова обнимает меня. Я таю, растворяюсь в его тепле.

Все это так похоже на волшебный сон. Да и будет ли когда-нибудь иначе? Неужели наступит день, когда я проснусь и не приду в изумление от того, кто мой любимый?

– Виктор по значению довольно близко к слову завоеватель, не так ли? – весомо, со значением произносит он.

Я моментально настораживаюсь.

Всадник разражается низким грудным смехом.

– Не бойся, милая Сара, – говорит он. – Я не собираюсь возвращаться к прежнему.

Взяв меня за руку, он прижимает ее к своей груди. Сердце размеренно бьется под моей ладонью.

– Ведь и ты – моя победительница. Видишь, я пришел, чтобы покорить землю и ее обитателей, – объясняет он, – но вышло иначе: одна из обитательниц земли покорила меня.

Такое объяснение мне по душе. Прекрасное объяснение, от которого по коже бегут мурашки.

Притянув к себе его голову, я целую его, мои губы трудятся усердно и с полной отдачей.

Когда поцелуй заканчивается, я спрашиваю:

– Что же теперь будет?

– Мы уйдем – или останемся – и будем надеяться, что мир что-то поймет, как понял я. В любом случае, мы будем вместе – до последней минуты.

Эпилог

Десять лет после прихода Всадника

Это происходит на закате.

Виктор роняет книгу и выпрямляется, ударив меня по ногам, на которые он опирался.

Оторвавшись от своего романа, я в недоумении смотрю в его побледневшее лицо.

– Что с тобой?

Бережно отставив в сторону мои ноги, Виктор встает. Сделав несколько шагов, он опирается о стену.

Встревоженная, я откладываю книгу. Чтобы подойти к нему, мне приходится смотреть под ноги, чтобы не наступить на разбросанные детские игрушки.

– Что случилось? – настаиваю я.

У него плохо с сердцем?

Такое вообще возможно?

Встретившись с ним глазами, я вижу в них давно забытую, но такую знакомую боль.

– Тогда, много лет назад тебе удалось остановить меня, милая Сара. Но боюсь… – он замолкает и смотрит на балкон нашего дома, выходящий на Тихий океан. – Я не смогу остановить своих братьев.

Меня охватывает пронизывающий холод. Мы очень давно не возвращались к этой теме. Мы начали обо всем этом забывать. Только для того, чтобы сейчас все вернулось, и так зловеще…

Виктор выходит на балкон, движимый какой-то силой, которую я не чувствую, и мне ничего не остается, как следовать за ним.

Он так крепко сжимает перила, что – я это слышу – трещит дерево. Удивительно, что руки, которые так нежно обнимают меня, способны и на такое.

– Колесо судьбы повернулось, – говорит он. – Оно все равно вращается, хоть и без моего участия.

Как мне ни страшно, я глажу его по руке, стиснувшей перила. Под моими пальцами его хватка немного расслабляется.

– Я чувствую это, – встревоженно говорит он, отводя и опуская глаза. – Мой брат просыпается.

Я замираю.

– Который?

Он по-прежнему не смотрит на меня, но я чувствую, как страшно он напряжен.

– Молись за этот мир, милая Сара. Грядет Война.

Сноски

1

Уильям Шекспир, «Гамлет», пер. М. Лозинского.

2

“Johnnie Walker” c Red Label – известная марка шотландского виски.

3

Э. А. По «Город на море», перевод К. Бальмонта.

4

Перевод В. П. Фёдорова.

5

Перевод В. Брюсова.

Content

Лора Таласса
Мор

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Эпилог

Сноски