Адам Нэвилл

Багрянец

Уиллу Тенанту, Дэвиду Брукнеру, Джо Бартону, Ричарду Холмсу, Киту Томпсону, всей студии Imaginarium и всей съемочной команде, актерскому составу и команде постпродакшна «Ритуала»

Последнего древнего лесного бога вы взяли за рога

То были первые окаменевшие зубы, увиденные мной. Прикоснувшись к этим реликтам вымерших народов и свидетелям вымерших вместе с ними порядков, я невольно отшатнулся… Не стыжусь признать, что присутствие тех останков вызывало во мне скорее трепет, чем радость.

Отец Джон МакИнери о совершенном им открытии доисторических артефактов в Кентской пещере (Южный Девон), 1825 г.

Adam L. G. Nevill

THE REDDENING

Печатается с разрешения литературных агентств A. M. Heath и Andew Nurnberg.

Cover artwork by Samuel Araya

The Reddening © Adam L. G. Nevill

© Александра Голикова, перевод, 2020

© Samuel Araya, illustration, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Истоки

1

В надвигающейся тьме становилось все легче и легче сделать один неверный шаг со скалистой тропы и провалиться в никуда, в первый и последний раз попав в новости – посмертно. Энди даже с легкостью представил заголовок: «Труп в гавани»…

Одного-единственного взгляда вниз хватило, чтобы перед глазами предстала красочная картина, при мысли о которой у него сжался сфинктер: он поскользнется, из-под ботинок покатятся мелкие камни, головокружительное падение с высоты шестидесяти метров – и вот Энди уже бултыхается в грохочущей воде, хватаясь за клочья пены на волнах, что разбиваются о зазубренную линию берега.

А может, все произойдет тихо, без суеты? Он представил, как яйцо разбивается о край керамической миски, и его передернуло.

За последние километров восемь Энди не повстречалось указателей или других меток, по которым он мог бы сбежать с прибрежной тропы, но оставаться на ней было слишком опасно. Чем дальше он шел, тем пустыннее и враждебнее становился ландшафт, тем более непохожим на роскошные края близ Торбея, больше напоминавшие тропики или открытые просторы Саут-Хэмса.

Здесь, на вершинах сланцевых скал, точно борода росли кусты вереска; такой ржаво-серый каменистый пейзаж больше был бы к месту в Шотландии или на Южном острове в Новой Зеландии – в Южном Девоне такое увидеть Энди не ожидал.

Он пустился в путь утром из бухт к северу от Диллмута, и все это время дорога вела его по краю бесконечных сельскохозяйственных земель – неровных, холмистых и в основном пустых. На возвышениях иногда попадались рощицы: силуэты деревьев, казалось, чего-то ждали в напряженном молчании, будто воины в старых вестернах, наблюдавшие с лошадей.

Поначалу бесконечное аквамариновое море поблизости от диллмутской бухты ввело Энди в обманчивый покой: что может случиться рядом с такими мучительно прекрасными водами? Но красота не длится вечно; ту часть берега он давно прошел и с тех пор не видел ни одного пешехода. Единственным человеком, попавшимся по дороге, оказался какой-то парапланерист, собиравший вещи: они встретились в полдень, когда Энди после трех часов дороги остановился перекусить. Парапланерист назвал холмы «радостью сердечников».

«Эти холмы…»

Приближался вечер, и Энди спотыкался от усталости. Его бак с топливом опустел, и остатки сил жалко булькали на донышке. Он не помнил даже, сколько раз забирался по скалистым склонам и каменным ступенькам – четыре, может быть, но все эти склоны были так похожи, что слились в одно изматывающее воспоминание. При каждом спуске ногти на ногах все глубже вжимались в кутикулы: Энди не постриг их перед тем, как надеть новые походные ботинки, и теперь почти хромал.

В путеводителе, который, очевидно, предназначался людям, знавшим местные края лучше Энди, не говорилось, что будет столько подъемов. «Великолепные прогулки вдоль юго-западной прибрежной тропы: Южный Девон» не единожды подводили его, но Энди не сдавался: раз уж заплатил, надо идти до конца. Хорошо, что он не старый – от всех этих крутых подъемов сердце лопнуло бы.

Останавливаться в полдень на сорокаминутный обед было не самым умным решением. Да и растягивать исследование первых трех бухт на несколько часов тоже не стоило. Литр воды давно закончился. В голове зазвучал голос отца: «Вот так и попадают в неприятности!»

«Время, время!»

Сумерки вокруг лишь предупреждали, что скоро будет еще темнее. У Энди оставался час, чтобы оказаться в безопасности, пока еще светло, и потом полчаса полумрака, чтобы найти машину.

Он поднял умоляющий взгляд на небо – как там с освещением? От облаков небо приняло металлический оттенок, а море стало похоже на жидкую сталь. В обложивших небосвод железных тучах зияла круглая прореха: свет в ней расщеплялся, окрашивая весь морской пейзаж в серу и ртуть, будто на полотне Тернера; далеко в море на воду падал широкий солнечный луч, рисуя бело-золотой диск, на который и смотреть было нельзя.

Однако у прибрежных утесов разрешение становилось все ниже – из земли извлекались зеленый, синий и красный. Энди представил себя крошечной точкой на темном и мутном от пыли аэрофотоснимке.

С моря подул ветер, от его холодных уколов по всему телу поползли мурашки. Пот под шерстяной одеждой замерз, на спине, лбу и в паху образовалась ледяная корка – второй слой кожи. От тонкой вязаной шапки было не больше толку, чем от рождественской короны из дешевой бумаги.

И наконец, последняя поправка в новом сценарии – дождь. Белый горизонт начал чернеть. «Замерзнешь на холодном ветру – и дальше все псу под хвост». Даже GPS на телефоне не использовать: Энди снимал для жены столько фото, что батарея села.

Стемнеет, и температура резко упадет: от этой мысли жгут волнения затянулся еще сильнее, сжимая мысли до предела. Теперь они вертелись только вокруг того, что делать дальше – а варианты можно было пересчитать по пальцам трехпалой руки.

Отправиться назад? Кажется, где-то там Энди видел тропу внутрь острова, ведущую к какому-то зданию Земельного фонда. Однако эта дорога, скорее всего, ведет в гору – он же не смертник. К тому же придется и дом искать… «Сейчас не сезон – он вообще открыт?» А эти заведения в любом случае закрываются в пять… «Или в шесть?»

Или идти дальше, к первоначальной цели – заповеднику в Брикбере, откуда Энди собирался повернуть внутрь острова по единственному пути, указанному на карте? Этот путь должен был закольцевать дорогу и привести Энди туда, где сегодня в девять утра он оставил свой «вольво»: на небольшую автостоянку «Доступа к сельской местности».

Дорога из Брикбера с наибольшей вероятностью привела бы его к машине, но придется больше часа идти по неровной прибрежной тропе, пока становится все темнее и холоднее, и Энди отбросил этот вариант в тот же момент, как подумал о нем. Он взглянул на лежащий впереди пляж, отметив крутые известняковые холмы, подпиравшие берега, словно укрепления. Если верить карте, за этим пляжем следовало два других таких же: идти по этой «радости сердечников» можно только очень, очень медленно – гораздо раньше стемнеет.

Впервые за много лет Энди захотелось плакать.

Был и третий вариант – марш-бросок прямиком внутрь острова, начиная от Слэгкомб-Сэндз, вокруг болот и вверх по долине; но при одном взгляде в том направлении возникал вопрос – что ждет его наверху? Чертова изгородь? Опять же, чтобы туда подняться, уйдет последний час дневного света, а там не будет ни уличных фонарей, ни электричества вообще, не считая редких немногочисленных ферм, разбросанных по холмам. По дороге Энди заметил пару унылых зданий над долинами, но свет далеких желтых окон – неважная помощь на неровной земле. Он и при свете дня уже два раза терял равновесие и падал.

Варианты – точнее, малочисленные возможности, выбранные от отчаяния, – существовали, но не радовали.

Энди не имел большого опыта в ходьбе – свой не очень удачный дебют он совершил на Рождество, чтобы поддержать себя в форме. Эта прогулка была шестой за два месяца, но на дикой прибрежной тропе он оказался впервые.

К вихрю испуганных обрывочных мыслей добавилась ненависть к себе. Но хватит на сегодня неудачных решений. Больше никаких сомнений, поворотов и приседаний на ветру, чтобы обратиться к карте, которую он не мог читать без очков. Последние несколько раз, заглянув в путеводитель и сунув его обратно в карман, Энди тотчас же забывал, что только что видел. Холодный ветер нагонял маразм.

«Вариант первый: дом Земельного фонда».

Глядя под ноги и разевая рот, как рыба, он принялся подниматься по склону, параллельно направлению, откуда только что пришел. Подальше от берега, за этим отрезком тропы, где-нибудь на дороге он найдет то здание начала прошлого века. «Обязательно найду!» Может, там и телефон есть. Но идти придется по полям, по пересеченной местности.

«Так что повернись, мудак, и иди, пока тьма тебя не поглотит…»

* * *

Столовая. За столом прямо сидят два человека, раскрашенных в красное от корней волос до подошв босых ступней. Их торсы, руки и ноги тускло блестят от масла. Они молчат, закрыв глаза, будто сосредоточившись на благодарной молитве за ниспосланную им пищу – влажные увесистые ломти мяса с кровоподтеками на белых тарелках. Вид пищи шокировал Энди меньше, чем вид пары перед ним. Он проделал такой путь, чтобы найти… это?! Неужели судьба решила, что этот день соберет в себе все ужасы?

Последнюю пару часов он шел прочь от берега, на запад по черной проселочной дороге, истоптанной копытами и покрытой коркой из навоза. Вонь звериных испражнений безнадежно забила носовые пазухи Энди, но он, не сдаваясь, шагал по тропке полтора часа, пока из-за холмов не показалось здание со светом в окнах.

Пока он топал к этому одинокому дому, солнце догорело на железном небосводе, железо превратилось в уголь, и тьма пропитала все вокруг, точно смола. Шагая по черным полям, Энди говорил вслух сам с собой, чтобы не поддаться панике. Не видя ничего ниже пояса, он шел через кусты, спотыкался о каменные стены и застревал в изгородях, которые замечал, только наткнувшись на них. Когда пришлось лезть через какие-то ворота, Энди поцарапал бедро, и теперь вся его нога промокла: водонепроницаемые штаны прилипли к горевшей от боли плоти, а на обоих коленях стояли синяки.

Под ногами хрустел то щебень, то трава, подошвы скользили то по жиже, то по навозу, руки замерзли до кончиков почерневших от грязи ногтей, шерстяные носки прилипли к пальцам ног, пропитавшись кровью от ногтей, от дождя куртка потяжелела вдвое. Но Энди продолжал свой нелегкий путь по неровной земле в темноте, ковыляя к желтым квадратам, все эти часы остававшимся вдали. Здания, которым принадлежали эти окна, полностью сливались с чернотой, единственным светом были сами крошечные квадраты – маяк для неосторожного бродяги, ферма, окруженная колючей проволокой.

Энди оказался там, когда большая стрелка на светящемся циферблате миновала цифру семь. На этой цифре его жена должна начать волноваться.

Он зашагал между пристройками, поскальзываясь на свежих фекалиях. Нитратное зловоние поднималось, просачиваясь в самый мозг и сдавливая дыхание.

В ближайшем здании, поглощенном ночью, раздалось низкое покашливание и два возгласа, будто животные внутри во сне почуяли незваного гостя – наверно, это были сараи, где не горел свет. Энди не столько понимал, что за строение перед ним, сколько просто чувствовал его. Однако светящиеся окна фермы понемногу росли, пока Энди не оказался перед длинной комнатой, совмещавшей в себе столовую и кухню.

К тому моменту весь стыд по поводу стука в незнакомую дверь в такой поздний час улетучился – Энди нуждался в человеческой поддержке.

Но тут он увидел в окне их. Людей. Красных людей. Голых красных людей – мужчину и женщину, возраст которых из-за темной краски на лицах невозможно было установить. Такое впечатление, будто они обмазали друг друга окровавленными руками, прежде чем садиться за стол.

Блуждая в темноте, Энди и представить не мог, что в окнах незнакомого дома окажется нечто, способное его отвратить. Но они были слишком абсурдны.

Едва стоя на ногах от шока, он развернулся, собираясь тихонько прокрасться вокруг дома к загадочному фасаду, а оттуда сбежать по первой же мощеной поверхности, что подвернется под его грязные ботинки. Но все надежды на бесшумный побег рухнули, когда носок ботинка ударился о неподвижный предмет.

Этот невидимый предмет, твердый и неподвижный, ответил глухим стуком, отозвавшимся вибрацией в колене Энди. Тело того продолжало двигаться вперед, но нога оставалась неподвижной, Энди стал падать лицом вниз и, выбросив вперед руку, попал ею в то самое окно, что совсем недавно манило обещанием безопасности.

Вторая, свободная, нога взлетела и опустилась, Энди, удержавшись, выпрямился, подождал, пока угаснет ощущение одновременно холода и жара, предшествующее падению, и снова взглянул на обитателей дома, которые не могли не встревожиться.

Так и было.

Они оставались на местах, но повернулись, уставившись прямо на него широко распахнутыми жуткими белыми глазами, которые выражали не меньше удивления, чем взгляд Энди.

Крупный мужчина поднялся со стула и указал на его лицо. Энди отшатнулся и упал в темноте двора.

Секунды спустя холодный воздух, точно колокол, сотряс звук дверной защелки. Между собственных вздохов, казавшихся ревом, незваный гость заскулил.

2

Позднее в том же году

Свежайшая рана в скале истекала костями, некоторые из них лежали прямо у ног Мэтта. Два больших куска скалы, будто пьедесталы колонн из древнего храма, разбились при столкновении с песком – Мэтт так и представлял мокрый хлопок, оглушительно раздавшийся тогда в крошечной бухте.

Трещина в скале располагалась прямо над его растрепанными рыжими волосами. Мэтт перевел взгляд с нее на серый берег, прослеживая траекторию известняковых обломков. Они струились застывшей рекой по пляжной гальке и впадали в море. Скала, должно быть, осыпалась на прошлой неделе, так как же давно эти кости («животных или людей?») попали в камень? И что, все эти темные куски – их осколки? Может, даже окаменелые?

Мэтт решил собрать как можно больше интересных обломков, пока их не забрал тот же прилив, что сделал у подножия скалы зарубку и обрек ее на обвал. Стоит этой весной наступить полнолунию, как море поднимется выше, оближет оползень и заберет все реликты себе.

Причиной лавины стали тридцать лет береговой эрозии и увенчавший их месяц непрекращавшихся бурь, хотя в этой части Южного Девона ничто не говорило о бесконечном гневе моря. О том, как еще недавно голубые небеса чернели от злости, а аквамариновые воды, охваченные серым мраком, несколько недель без перерыва плевались солеными комками пены в каждое обращенное к ним лицо!

Тогда в Южном Девоне много что пострадало. В течение тринадцати или больше ураганов море, обратившееся в сплошной водоворот, лезло на стены, гнуло железные ограды и дороги, разбивало в осколки причалы и рыбацкие лодки, рушило съемные домики для отдыхающих от Плимута до Долиша, даже скидывало тяжелый плащ прибрежных скал. Море, от которого ждали защиты, доброты и милосердия, предало людей и набросилось на них.

Теперь, когда все кончилось и атмосферный фронт миновал, море стало робким, будто извинялось, но города были слишком потрясены, а люди – оглушены и глубоко травмированы психологически. Никто больше не доверял морю, и не скоро снова доверится. Жителям городов возле бухт или длинных красных пляжей к северу отсюда потребуется немало времени, чтобы забыть случившееся и возродить старую связь.

Мэтт на четвереньках пополз в гущу камней и костей. Трещину он увидел с высоты двухсот метров, пока летел на своем параплане. Холодный воздух на такой высоте пронизывал даже маску на лице, окрашивая кожу в фиолетовый.

Условия для полетов выдались хорошими. Мэтт взлетел обратным стартом с красивого местечка, предназначенного для гуляющих по прибрежной тропе: только что он стоял на ногах – и вот уже сидит в воздухе, подхваченный восточным ветром с моря. Крыло захлопало, взлетело над головой, раздулось, и он заскользил вперед. На миг желудок расширился, будто вышел за пределы слишком тесного тела, и тут же сжался в кулак внутри ослабевшей оболочки, и Мэтт, крошечный на фоне огромного неба, поплыл в нем совершенно один.

Сидя в своем снаряжении, он взглянул с высоты на широкую полосу зеленой морской воды, переходящую в бледную бирюзу; еще дальше море приобретало холодный оттенок атлантической синевы, затем оттенок индиго, потом цвет сверкающего серебра, который наконец перетекал в кайму белого огня на далеком горизонте.

Мэтт оглянулся – земля стала плоской, все природные препятствия, такие большие внизу, сгладились. Сколько раз он ни смотрел сверху на землю, стремительное преображение Брикбера никогда не уставало его удивлять. Трава становилась бархатным ковриком в белых царапинах от дорог и шоссе, деревья – цветками брокколи, скалы – кусками омертвевшей материи; облака парили, будто привидения в настоящих простынях, а серые здания ферм напоминали жесткие детальки Лего, сопровождавшие сына Мэтта, когда тот оставался у отца на выходные. Мэтт иногда наступал на эти детальки, и пальцы ног подгибались от боли, словно когти.

С разгоряченной солнцем поверхности скал поднимался столп пара, и Мэтт угодил в самую его середину – невидимую, но мощную. «Одна ошибка – упадешь в море, и ты труп», – сказал ему Билл, один знакомый, давным-давно, когда вводил в курс дела. Мэтт летал на своем параплане вдоль побережья уже шесть лет.

Скала обвалилась за два километра к востоку от места, где он взлетел и увидел, как земля превращается в аэроснимок. Эти скалы были частью древнего Южного Девона и в основном состояли из темных вулканических пород и девонских сланцев, складывавшихся в мозаику из царственно-пурпурных, ржавых и медных оттенков. Местные скалы природа отчеканила 400 миллионов лет назад, когда эта часть земной поверхности лежала под водой к югу от экватора; а назвали тот период в долгой истории нашей планеты в честь графства, откуда происходил Мэтт, – девонским. Тогда под океанами, не существующими ныне, пылали древние горнила стихий, полные огня, пара и давления, где и выковывались эти утесы.

Однако трещина, откуда высыпались кости, появилась в полоске другой материи – на самом южном краю древних известняковых скал, которые активно разрабатывались в Викторианскую эпоху: они состояли из доисторических рифов и водорослей, сжатых и скрепленных ржавой гематитовой кровью. Из-за промышленной добычи известняка эти полуострова приобрели форму носов гигантских кораблей, и Мэтт теперь осторожно миновал последний из них.

При взгляде на новый край скалы, который возвышался за провалом, стало ясно, что соответствующий отрез прибрежной тропы исчез, и по обеим сторонам над трещиной склонялись новые скалы, выставив подбородки. Они выглядели неустойчивыми.

«Надо торопиться».

Мэтт с легкостью разгреб верхний слой обломков. Когда он нашел первую кость, ему сперва показалось, что это кусок разбухшего от воды дерева, но при близком рассмотрении выяснилось, что она расщеплена на конце. В разрезе находка напоминала иссохший коралл или внутренности морской губки – когда-то в кости содержался мозг. «Может, ребро скотины?»

В основном эту гористую прибрежную местность использовали под пастбища, и по всему Брикберу гуляли стада овец породы черная валлийская горная, а поближе к прибрежной тропе – и неторопливые вороные пони. Но хрупкость и окраска кости, напоминающая цвет красного дерева, переходящий в угольную черноту, говорили о большом, даже древнем, возрасте. Поэтому теорию, что это овцы упали с обрыва, а их останки застыли над морем, Мэтту пришлось отмести.

Поблизости среди гальки, щепок и осколков гематита нашлась другая кость, более светлая. Судя по форме, в руках Мэтта оказалась часть челюсти, а судя по ее размерам, она принадлежала виду, больше не живущему на Британских островах. В ней оставалось три зуба, самый крупный из которых покрывала сеть из трещин, тонких, будто капилляры. Этот видавший виды зуб размером был с большой палец Мэтта и напоминал резец. Вид резца заставил Мэтта внимательнее осмотреть землю у колен.

В музее Торки он видел останки саблезубых кошек, извлеченные из известняка в Кентской пещере. Пещера лежала ниже по побережью, а известняк был таким же, что и тут, в Брикбере.

Продвигаясь сквозь обломки наверх, Мэтт набивал карманы мелочью, похожей на птичьи кости или плюсневые кости сухопутных животных, но остановился, чтобы рассмотреть два предмета покрупнее. Эти длинные кости покрывали глубокие зарубки и царапины, а в широком конце, перед тазобедренным или плечевым суставом животного, были просверлены отверстия.

Мэтт знал: в девонских известняках находили и другие пещеры, куда вели многочисленные входы, заваленные из-за погоды или движений плит. Во многих из этих пещер обнаружили следы доисторических животных и первобытных людей. Вероятность, что есть и другие такие пещеры, никем еще не найденные, была немалой.

От предвкушения у Мэтта перехватило дыхание; под водонепроницаемой одеждой снова выступил тут же остывший пот.

«Иисус заплакал».

Интересно, если там за трещиной есть пещера, ее назовут в его честь – ведь он ее открыл? Единственным способом заметить обвал было подняться в воздух или плыть в каяке вдоль береговой линии, но во время бурь даже перевозить по морю грузы составляло риск, не говоря уже об увеселительных прогулках. В Диллмуте огромный грузовой корабль пристал к берегу, а самые рисковые парапланеристы не решились бы летать в такую погоду: Мэтт не знал никого, кроме себя, кто летал бы вдоль этой части побережья – слишком опасно.

Куда он должен сообщить первым – в полицию? «Нет, это странно». В совет? «Может быть». Или в Земельный фонд? Это ведь они занимаются общественными территориями вокруг городов и сельской местности. «Да, наверно, туда».

Сама трещина составляла всего треть метра в ширину. Что бы ни скрывалось внутри, оно по-прежнему оставалось под покровом темноты. Возможно, эти глубины не знали света десятки тысяч лет.

Приближаясь к трещине, Мэтт замедлил шаг. Она напомнила ему отверстие в человеческом теле: кроваво-красные пятна гематита походили на влажные стенки плоти, открывающиеся внутрь, откуда бледной костью выглядывал известняк.

Сначала Мэтту пришло в голову сравнение с вульвой, но его мысли тут же приобрели неприятное направление и потекли в сторону страшной раны в голове; а при виде верхней крышки черепа среди обломков у колен это сходство только усилилось. Его передернуло.

Рябая крышка черепа, ставшая со временем коричнево-черной, лежала перевернутая, будто чаша или половинка пасхального яйца, которое сын Мэтта открыл и нашел внутри пакетик конфет. Край этой грубой скорлупы украшал ряд зазубрин, но лобные и теменные кости оставались в целости, как и шов между ними.

Кость почти ничего не весила. Снаружи ее тоже покрывали глубокие зарубки и царапины – то ли от камней, то ли от какого-то орудия. Если она действительно принадлежала человеку, значит, всю верхнюю часть черепа, начиная от надбровных дуг, грубо отпилили.

Мэтт осторожно положил находку в рюкзак и завернул в запасную толстовку-худи, не желая, чтобы, когда все станет известно, набежали, как буйволы, любопытные и растоптали кость. Впрочем, это случится, только если находки окажутся и правда важными. Сегодня у всех были заботы посерьезней: безработица, коллапс системы здравоохранения, цены на еду, кошмарная экономика, обвал курса фунта, непредсказуемый климат, забастовки, волнения… Может, всем будет наплевать на пещеру с древними костями.

Возле устья трещины Мэтт включил фонарик на смартфоне и посветил им в расщелину, снова задумавшись, когда же свет последний раз падал в эту пещеру – а это была именно пещера!

Перед ним открывался сырой туннель с низким потолком и красноватым полом, тоже усыпанным костями; в свете фонарика стало видно, что потолок упирался в завал из камней. Пространство оказалось закрытым, и Мэтту совершенно не хотелось туда лезть: при одной мысли его грудная клетка сжалась.

Вместо этого он сунул в отверстие всю руку по плечо и достал еще одну кость странной формы.

Присев на пятки и подставив ее под свет, Мэтт осторожно провел по бокам находки большим пальцем. «И правда, кость!» В ней кто-то вырезал статуэтку, и там, где должны быть ноги, виднелся отломанный край: кость оказалась частью конечности.

Судя по торсу статуэтки, она изображала женщину с большой грудью и широкими бедрами. Выделялась одна вырезанная рука, верхняя часть оказалась повреждена, но, кажется, там была чья-то голова – скорее всего, животного. «Собаки», – подумал Мэтт, различая квадратную морду, будто у гончей. Изображение оказалось настолько сложным, что имело даже крошечные прорези для глаз. Это определенно сделали человеческие руки.

Мэтт перевел взгляд обратно во тьму трещины, поглощенный восторгом от очередной находки в руках.

За его плечами море снова ударилось о гальку, а потом с шелестом откатилось по каменистому берегу – точь-в-точь как делало десятки тысяч лет до этого момента.

Когда его позже спрашивали, Мэтт с трудом мог описать, что чувствовал, держа в руках существо с головой собаки. Все, что он мог сказать, излагая эту историю другим, – никогда в жизни он не чувствовал себя таким незначительным – свидетелем и не более, крошечной пылинкой в огромном потоке времени, без остановки движущемся вперед. Этот же поток погасит все, чем был Мэтт, точно искру, за мгновение, которое космосу покажется меньше секунды, – точно так же, как много-много лет назад погас разум в черепе, что лежал в рюкзаке.

3

Две недели спустя

Шелли не знала, есть ли в месте, где они разбили лагерь, хоть что-то хорошее.

Местность полностью соответствовала описанию Грега: открытая, дикая, необитаемая, кругом только крутые склоны долин и безграничные просторы неба и моря. Когда-то земля здесь, наверное, была поприветливее, и леса росли – до того, как их полностью вырубили: по словам Грега, много лет назад здесь активно добывали руду. Однако, невзирая на ущерб, нанесенный человеком, природа совсем не казалась ручной – здесь все оставалось таким же устрашающим и диким, как в доисторические времена, только (в глазах Шелли) не в хорошем смысле диким, а заброшенным, угнетающим.

На второй день их путешествия давящая усталость от похода и бессонной ночи в палатке лишь возросла от странного настойчивого, будто шепот, беспокойства. Чем-то это напоминало ощущение от проникновения на запретную территорию с самоуверенными друзьями – слабое головокружение, опасение и потаенное сожаление о сделанном.

Может быть, ее беспокоила странная пустота земли или бедность цветов, складывающихся в бесконечную палитру, которая у Шелли ассоциировалась с камуфляжем. Так или иначе, она совершенно не могла ни ориентироваться на местности, ни акклиматизироваться.

Наверное, Шелли слишком далеко оказалась от всего знакомого: в голову сами собой лезли мысли о вечном, не посещавшие ее с детства. Здесь все слишком ясно напоминало, что она – просто блоха на огромном камне, миллиарды лет назад сформировавшемся где-то далеко в космосе в результате ряда монументальных столкновений и процессов. Ощущение бескрайней пустоты над безучастной землей и бесконечная плоскость воды, уходящая за горизонт, еще сильнее навевали на Шелли одиночество и загадочный страх.

Однако было и другое чувство, даже более жуткое: будто это место и эта планета – часть некоего божественного плана, и собственная ничтожность, которую она чувствовала здесь, не только входила в этот план, но и служила Шелли наказанием.

И, возможно, от этих чувств Шелли все время казалось, будто с вершин крутой долины за их лагерем следили.

Краем глаза она замечала среди деревьев силуэты, которые замирали, стоило посмотреть на них, а если отвернуться, то начинали двигаться. Причина, конечно, крылась в странной перспективе – Шелли смотрела снизу вверх и сама двигалась, – однако игнорировать игру воображения было не так просто.

Труднее всего ей давалось определять расстояния вокруг палатки: вершина долины казалась недалекой, однако Шелли на собственной шкуре прочувствовала, как долго длился спуск только по одной стороне. В ее памяти та же прибрежная тропа, по которой они сюда шли, уже слилась с серым туманом, проглотившим знакомый им мир. Да, перспектива здесь становилась очень странной, а от энтузиазма, с которым Грег стремился в эту долину, Шелли лишь чувствовала себя здесь еще более чужой.

Только для того, чтобы оказаться в Слэгкомбе, им пришлось пересечь два пляжа, похожих на тот, за которым сейчас стояла палатка. Все три этих пляжа образовались из камней, что тысячелетиями приносили воды, стекавшие вниз по долинам; песок на каждом пляже был темным, как наждачная бумага. Первые два пляжа не имели ни парковок, ни дорог, которые бы к ним вели, зато хотя бы лежали близко к Диллмуту. Шелли вслух спросила, зачем вообще идти дальше – первые два побережья были достаточно пустыми для них.

Но Грег считал их «слишком популярными» – он видел пару раз, как там сидели малочисленные рыбаки. А теперь, когда кто-то из местных кое-что нашел в расщелине скалы близ Слэгкомба, даже те места скоро «огородят», и туда «набегут дебилы».

Пока они здесь находились, Грег собирался найти трещину, про которую писали в газетах.

Впереди, между ними и Брикбером, лежали широкие просторы таких же галечных пляжей, которые в воображении Шелли все походили друг на друга: грубые и негостеприимные.

Как следствие, первую ночь они с Грегом провели за одиннадцать или больше километров от бухты Диллмута. О себе, подобных им, тут не напоминало ничего, за исключением ворчанья далеких мотоциклов или ярко-оранжевых флагов парапланеристов, плывущих в небе. Две ночи они провели в полном одиночестве, в палатке у пляжа под открытым небом.

С моря снова подул холодный ветер, спутав волосы Шелли и пустив мурашки по ее бледному дряблому телу. С самого момента прибытия она, сжавшись в клубок под трехслойной курткой с овечьей шерстью, сидела на единственном складном стуле, который Грег притащил на своем горбу из самого́ Диллмута.

По крайней мере ей обещали – и уже выполняли! – большой костер, чтобы добавить в их поход тепла и цвета, которых ей так не хватало. Грег разводил его у подножия долины, на границе между болотом и каменистым берегом: на огне он хотел приготовить консервированные сосиски и вложить их в булки. Шелли смотрела, как ее добытчик трудится по ту сторону неестественно плоской поверхности болота, блестящей, словно огромное разбитое оконное стекло. Почти всю ее скрывали под собой камыши цвета пшеницы, а над палаткой то и дело летали яркие утки.

А теперь вернулись и они – вонючие черные бараны, чье дерьмо лежало повсюду. Бесформенные черные комки шерсти спускались в долину и направлялись к палатке.

Вчера, стоило им с Грегом появиться, как вскоре овцы спустились и оккупировали траву вокруг палатки, словно приветственная делегация. Они ограничивались тем, что смотрели и гадили, и поначалу Шелли с Грегом смеялись, находя овец веселым приложением к их авантюрной вылазке на природу в выходные. Но очень скоро непрерывный взгляд множества янтарных глаз, разрезанных горизонтальной черной щелкой зрачка, начал нервировать Шелли. Они невозмутимо несли свой дозор, словно подчеркивая их с Грегом уязвимость, а взгляд ничего не выражающих глаз усиливали подозрения Шелли, что за ними так же пристально наблюдают и другие глаза – с вершин склонов.

«Интересно, чьи это овцы?» – подумала она. Выше и дальше от берега стояли фермы и дом Земельного фонда, до которого было очень далеко идти. Может, овцы хотели, чтобы Шелли их покормила? К шерсти скотины пристал навоз, вокруг ноздрей запеклись сопли – прекрасная эпитафия «романтическим» выходным! Надо попросить Грега, чтобы он их прогнал.

– Чего? – спросила Шелли барана, сидевшего ближе всех к палатке. Тот продолжал смотреть молча и не мигая. Шелли зашипела: – Убирайся! От тебя воняет дерьмом!

Словно в насмешку, баран выпустил из своего покрытого спутанной шерстью зада несколько черных шариков.

Шелли не стала обращать внимания – сейчас у нее были проблемы поважнее, чем странные овцы и холод. На рассвете они с Грегом поссорились, и гневные отрывистые слова до сих пор звучали в ее голове. Грег даже сказал:

– Больше никогда.

– Мы в дерьме, Грег! В дерьме! – отвечала Шелли. – Кругом воняет дерьмом – видишь, оно везде вокруг палатки – это знак! Я не могла уснуть: тут холодно и никак не согреться! Пора возвращаться в Диллмут!

В ответ Грег побледнел, обозвал ее «занозой в заднице» и ушел смотреть карьер.

«Заноза в заднице…» За шесть лет он так бесился на нее только два раза, а если Грег выходил из себя, это могло длиться несколько дней. У них впереди была еще целая ночь, и сердитое молчание очень утомляло обоих.

Шелли встала – колени заныли оттого, что долго неподвижно сидела на холоде. Она решила пройтись, чтобы размяться и посмотреть, чем Грег занимается.

Поковыляв прочь от овец, Шелли внезапно нашла подтверждение – и воплощение – подозрения, будто за ними наблюдают: на вершине южного склона долины стоял человек.

Сначала она понадеялась, будто это просто странное голое дерево, с которого сдуло все листья, увиденное краем глаза; но при внимательном рассмотрении это действительно оказался человек. Руки тонкого силуэта, выделявшегося на пепельно-сером небе, двигались: он поднимал что-то в воздух.

Шелли услышала музыку – одну-единственную ноту из дудки.

Но они с Грегом не находились на частной собственности – берег был общественным местом, управляемым Земельным фондом! Да, костры разводить запрещалось, но, как сказал Грег: «Никто и не узнает!»

За спиной Шелли услышала еще одну отдаленную ноту и, повернувшись, увидела другого человека. Теперь ей не бил в глаза скудный солнечный свет, и этого трубача она смогла разглядеть лучше, чем первого. Он оказался тощим мужчиной со взъерошенными волосами и безо всякой одежды; Шелли заметила даже его достоинство, болтающееся в паху. Стоя на обрыве, он дул не то в трубу, не то в дудочку, и на другой стороне долины ему отвечали.

За палаткой началось движение – к ней приблизились еще четыре барана, будто эти люди издалека ими управляли.

Переведя взгляд на внутренний склон долины, Шелли различила еще три тонких человеческих силуэта, тоже голых (поэтому они и казались совсем тощими). Она не понимала только, почему у них такая темная кожа.

Теперь их было пятеро.

Она позвала Грега, но морской ветер, сотрясавший долину, оборвал ее голос.

Шелли поковыляла к болоту – если идти под углом, она сможет проскользнуть вдоль камышей и найти дорогу к берегу.

Чуть отойдя, она не удержалась и снова взглянула вверх – за пару секунд количество гостей молниеносно прибавилось, и вновь прибывшие тоже начали спускаться в долину.

По подсчетам Шелли, за несколько мгновений здесь появилась целая дюжина их. В том, как они неторопливо спускались, равномерно распределившись по склонам долины и ущелью, тянувшемуся с вершины, была какая-то зловещая неотвратимость. Они шагали, по-видимому направляясь к берегу или к палатке.

Шелли отчаянно пыталась определить, какая здесь нужна реакция – смех или тревога? Борьба или бегство? От прилива адреналина она еле держалась на ногах, то и дело спотыкалась, чувствуя, что колени будто склеились. Все внимание нужно было направить в ноги, но сосредоточиться никак не получалось, и поэтому Шелли то и дело скользила по мокрой траве и навозу.

– Грег! – не услышав, он продолжал катить по гальке большой камень к яме для огня. – Грег! Грег! – теперь услышал. Не разгибаясь Грег поднял взгляд, и Шелли указала на склоны: – У нас гости!

Снова посмотрев на склоны, она увидела, что голые люди продолжали неторопливо их окружать. Теперь тех, что на северном склоне, стало видно лучше: в тусклом освещении голая кожа блестела оттенками алого. «Красный!» Люди были раскрашены в красный. «Красные люди. Голые красные люди». И что у них с волосами – взъерошенные, по бокам вырваны клоки, и кожа в тех местах блестит?

Почти каждый что-то держал в руке – что-то небольшое и черное. Еще у одного был то ли посох, то ли копье, а у двоих других – тонкие дудочки, которые слышала Шелли. «Они как будто из другой эпохи…»

В поисках подтверждения, что ей не кажется и что это происходит на самом деле, Шелли обернулась к Грегу. Тот, выпрямившись, так как ему мешали камыши, прикрыл глаза рукой и смотрел на гостей.

От волнения нервы Шелли натянулись как струна, но, если не быть осторожной, от страха сожмется горло и голос начнет фальшивить. Нельзя показывать свой страх – Шелли чувствовала, что так лучше не делать. Она решила перестать бежать и перешла на спокойный шаг.

Однако вскоре Шелли об этом пожалела – движение по неровной земле и скользкой траве оказалось почти до смешного медленным, как в плохой комедии. Чтобы обойти болото и достичь Грега на пляже, надо было пройти вдоль южной стороны долины, но теперь из-за того, что она идет так медленно, Шелли там столкнется с голыми красными людьми – они сойдут со склона и окажутся на тропе раньше.

Шелли остановилась, признав наконец, почему не хотела бежать: она боялась, что они тоже побегут. К ней.

– Грег! Скорей!

Грег еще шел по каменистому берегу, медленно направляясь к месту, где болото переходило в ручей, обложенный гладкими булыжниками. Его лицо издали казалось бледным овалом, но Шелли различала замешательство и напряжение, от которого губы Грега сжались в ниточку.

– Шелл! – крикнул он.

Красные люди продолжали свое ровное и непрерывное нисхождение со склонов, приближаясь к берегу полукругом, и расстояние между ними, пока еще почтительное, сужалось с каждым шагом. Шелли, стоявшая за болотом, оказалась внутри затягивающегося ожерелья из голых людей.

Двое из них оставались вдалеке, у начала долины: один из этих двоих сидел, что выглядело странным, однако Шелли сейчас пребывала не в том состоянии, чтобы разглядеть, на чем он сидит. Второй, тот, кто стоял, воздел тонкие руки; единственной разницей между этой парой и теми, кто окружал палатку, были головы. Издалека становилось видно, что головы этих двоих непропорциональны телам – слишком велики и имеют ненормальную форму.

– Грег!

Следуя ребяческому порыву, Шелли бросилась назад к палатке, будто их стоянка обладала домашним, частным барьером, который настойчивые гости не смогут нарушить и преодолеть. Мысли Шелли метались в полном беспорядке, и она это понимала.

«Как те бараны… просто наплывают на тебя. Сверху, из глубин земли, наплывают… и вдруг раз – и окружили».

Эта простая мысль привела ее в ужас не меньше, чем лица приближавшихся людей – красные лица с неестественно белыми глазами и зубами. Одного их выражения хватило, чтобы разрушить всю решимость Шелли, все ее надежды, будто происходящее – просто шутка. Люди были сердиты, более того – в ярости. И в предвкушении – внезапно они начали издавать жуткий звук, похожий на вой и улюлюканье разозленных обезьян. Поднявшийся шум означал, что спокойствию, с которым они спускались, пришел конец.

Знак людям подали те двое наверху, со странной формой голов: они издали пронзительные трели, граничащие с воплем, который эхом разнесся по долине, и внизу немедленно подхватили этот клич.

Распознав, что именно красные люди сжимают в руках, Шелли захотелось сесть в знак протеста, показывая, что ее не запугать. «Черные камни». Заостренные булыжники.

– Грег! Грег! Сюда! – позвала Шелли своего бойфренда, в отчаянии обернувшись в его направлении. Тут перед глазами у нее на миг все поплыло. Над пушистыми камышами виднелась верхняя часть тела Грега, начиная от пояса: он бежал с берега к палатке.

На его пути стояли несколько красных людей, уже достигших пляжа. Они остановились, будто для приветствия, и при виде бойфренда Шелли восторженно завопили, отчего их причудливые напомаженные прически и красные лица стали еще уродливее. Их было четверо – Грегу их не обойти.

– О Господи… – произнесла Шелли, обращаясь к себе и к глухой вселенной вокруг – воздуху, камням и морю. – Господи Иисусе.

Она слишком долго ждала. Только теперь Шелли бросилась бежать, целясь в промежуток между двумя ближайшими красными существами. Это оказались женщины с жуткими ухмылками на лицах: их возраст читался в морщинах и складках на шеях, однако груди оказались на удивление гладкими и высокими.

Но даже если Шелли проскользнет, куда ей бежать? «Вверх? По склону долины?!» В левом легком уже, казалось, застрял кусок льда: далеко она не уйдет. С ее физической подготовкой она разве что поползет вверх по склону пластом.

Две женщины, стоявшие ближе всего, не меняя скорости, просто шагнули друг к другу и закрыли промежуток.

Шелли остановилась и развернулась в поисках другого прохода среди сужающегося кораллового барьера из красных людей. Наконец она бросилась в направлении, перпендикулярном предыдущему.

Стоило ей это сделать, как мужчина с густой бородой, которая вся пропиталась чем-то красным (возможно, кровью), шагнул к соседу и отрезал эту возможность тоже.

Снова сменив курс, Шелли бросилась к другой стороне долины, но двое красных людей, словно прочитав ее мысли, шагнули внутрь круга, ей навстречу, закрывая и эту дорогу.

«Болото». Болото теперь было позади – может, получится. «В воду. Зайди в воду – там тебя труднее достать».

– Что? – прокричал Грег позади, и Шелли завизжала, услышав его. – Чего вы хотите?

Шелли слышала свое частое тяжелое дыхание, а за ним – топот босых ног по гальке на расстоянии метров тридцати – там, где стоял Грег.

Она обернулась, но Грега не увидела – только всклокоченные волосы и напомаженные маслом тела завывавших красных людей, столпившихся там, где она в прошлый раз видела своего бойфренда.

Запачканные красным руки взлетали над камышами и опускались на существо, пытавшееся вырваться из толпы. «Грег».

Ее бойфренд упал, красные люди немедленно окружили его и начали бить камнями. До Шелли доносился звук, похожий на бой барабана, набитого влажным песком: «Плюх-хлоп, плюх-хлоп…»

Ее покинуло желание бежать, в глазах побелело от шока и непонимания, и Шелли согнулась пополам от тошноты.

Над головой пролетели утки, хлопая пыльными крыльями под встревоженные возгласы, похожие на звериные.

«Плюх-хлоп, плюх-хлоп…»

Шелли хотелось сказать: «Господи, оставьте его в покое… Пожалуйста… Неужели не хватит?», но в легких не было воздуха, и она захлебывалась слезами.

«Плюх-хлоп, плюх-хлоп…»

Бесчисленные красные руки взлетали в воздух, поднимая брызги темной жидкости, будто пену от влажных инструментов, взлетали и опускались, снова и снова. Хлопанье утиных крыльев затихло, и многочисленные босые ноги затопали по направлению к Шелли. Та закрыла глаза, потом открыла.

Она стояла прямо, бессильно уронив руки и истекая соплями из носа, и смотрела, как надвигаются красные люди, раскрыв рты и завывая: фиолетовые языки, черные ноздри, у кого-то не хватает зуба; глаза слишком большие и дикие, будто у зверей.

По всем мышцам Шелли разлилось тепло, и ее охватило странное спокойствие. Она произнесла свое последнее слово:

– Нет.

Красные люди опрокинули ее на мокрую траву, крепко удерживая в одной позе.

Шелли надеялась, что от первого камня она отключится и не почувствует удары остальных пяти. Но этого не произошло.

4

Два года спустя

– Уверяю вас, как специалист, что никогда ни одно место доисторических раскопок на Британских островах не вызывало столько интереса. Находки в пещере Брикбера куда удивительнее, чем богатства из Боксгроува, Кресуэлла, Суонскомба и пещеры Гофа, вместе взятые!

На пресс-конференцию Кэтрин опоздала. В первые несколько секунд в ее глазах весь зал слился в одно пятно из ламп, неулыбчивых лиц и сплошных рядов стульев, обитых красным в тон обстановке отеля. Даже ковра не было видно из-под сумок с аппаратурой, прожекторов, кабелей и камер. Национальной прессе и той едва нашлось место, а остальные издания оттеснили в самый дальний угол. От спертого воздуха и жары люди в зале уже задыхались.

Утомленная Кэтрин села в заднем ряду, сердясь на себя и истекая потом. «Работая над крупнейшей в своей жизни новостью местного масштаба, журналистка пропустила пресс-конференцию!»

Не сумев припарковаться поблизости к отелю, Кэтрин проковыляла на каблуках по улицам к месту, где уже собралась пресса, дабы передать новость всему миру: у отеля на парковке стояли фургоны с логотипами «Евроньюс» и «CNN». Подобрав с пола свой пресс-пакет, Кэтрин включила диктофон.

– Мы знаем, – продолжал оратор, – что тринадцать тысяч лет назад в этой пещере жили люди. Они оставались там около тысячи лет, причем – это и есть самый важный момент – на более или менее постоянной основе. Как и в других поселениях в Европе, там обитали крессвельские охотники и собиратели позднего палеолита: они возвращались в различные места по всей Британии с территорий современных Франции, Бельгии и Нидерландов во время потепления в европейском климате. Та относительно короткая оттепель предшествовала очередной холодной эпохе – позднему дриасу: он начался в 12 800 году до нашей эры, покрыв бо́льшую часть Британии льдом и обратив юго-запад в морозную тундру. Чтобы оказаться здесь, тем людям пришлось пройти по перешейку, известному как Доггерленд: теперь он лежит под водами Северного моря.

Для журналистки у Кэтрин была ужасная память на имена, даты и числа, зато лица она помнила прекрасно. Оратор оказался ведущим палеонтологом из лондонского Музея естественной истории, и за те два года, что велись раскопки в Брикбере, Кэтрин видела несколько интервью с ним в национальных новостях. Откровениям, которые этот человек сообщал сегодня, местный ежемесячный журнал «Девон лайф энд стайл», где работала Кэтрин, собирался посвятить отдельное приложение: эта пресс-конференция являлась самой важной из всех, что до сих пор давало руководство раскопок.

– Однако, по всей очевидности, в этом поселении, единственном во всей Британии, люди обитали на протяжении нескольких веков. О чем в том числе свидетельствуют и погребения, – оратор сделал паузу, чтобы аудитория осознала всю важность этого факта.

Несколько людей записывали; подавляющее большинство лиц в поле зрения Кэтрин выражало фальшивый интерес либо полное оцепенение.

Оратор перевел взгляд с журналистов из лондонских сетей на задние ряды, будто ожидая энтузиазма от местных, но не дождался. Лишь вспыхнула одинокая камера.

Повезло же ему… Кэтрин сомневалась, что новость уйдет далеко за пределы специальных изданий, учитывая состояние сегодняшнего мира с его постоянными катаклизмами.

– Мы также знаем, что ели жители поселения в Брикбере и на какую дичь охотились.

Кэтрин подавила зевок; на глазах выступили слезы, отчего взгляд затуманился, но тут же прояснился.

Экран изображал зеленый луг среди болот и небольших деревьев. На широких плоских просторах паслись дикие лошади, благородные олени, какой-то большой бык, существо, похожее на рябчика, и одинокий барсук. На одной стороне картинки за дичью нетерпеливо наблюдала стая волков, напротив которых у болота стояло несколько бородатых и мускулистых мужчин, полуодетых в звериные шкуры, с копьями наготове. Внимание этих людей с грубыми чертами лиц и спутанными волосами было направлено на главный номер программы – волосатого мамонта.

«Здесь, оказывается, жили мамонты?» – подумала Кэт. Ее интерес немного возрос, но со следующей фотографией опять упал. На изображении был поднос с кремневыми орудиями и наконечниками копий; под зазубренными лезвиями стояла подпись: «Берцовые кости арктического зайца-беляка».

– Сейчас мы закончили исследование пятисот тонн обломков, среди которых нашли более двух тысяч предметов из обработанной кости и кремня. Кремень происходит из Уилтшира…

В ступнях Кэтрин пульсировала боль, и она жалела, что не надела джинсы и кроссовки, как это сделали несколько других женщин, в том числе и сидевшая на ряд впереди ненавистная Вики. Та работала в «Девон Трибьюн» – как и журнал Кэтрин, на девяносто пять процентов он состоял из рекламы, маскировавшейся под новости. Кроме Кэт, единственными журналистками в костюмах, с тщательным макияжем и на каблуках оказались сотрудницы крупных сетей – высокоранговые репортеры, которые собирались лично провести интервью с приглашенными экспертами. Эти женщины источали тщательно поддерживаемое безразличие ко всем, кто сидел позади: казалось даже, над их головами парит нимб из света прожекторов – именно из-за этих устройств в зале было так невыносимо жарко.

Кэтрин сняла жакет, но прохладнее от этого не стало – ей захотелось раздеться до бюстгальтера. В коже на заднике новой туфли оказалась маленькая «заноза», и, пока Кэтрин бежала от машины к отелю, обувь натерла ей левую ногу, а на колготках сзади появились белые стрелки до колена. Кэт была готова как следует себя ущипнуть.

– Анализы изотопов азота во многочисленных обнаруженных человеческих останках показали, что диета у обитателей этой пещеры была очень богата животным белком. Они находились наверху цепочки мясоедов, и, скорее всего, единственными их соперниками на охоте являлись волки – пещерные львы за пятнадцать тысяч лет до того момента. В основном те люди ели гигантских быков, оленей, лосей, лошадей и иногда пещерных медведей; также существуют предположения, что в охоте им помогали прирученные волки. Однако… словом, есть и другая причина, по которой эту конференцию созвали перед трапезой.

«Трапезой?! Скажи просто „обедом“, сволочь!» Но Кэтрин подавила всплеск классовой ненависти и сосредоточилась на следующем слайде. Им оказалась фотография канавы с сотнями, если не тысячами костей всех форм и размеров.

В начале и конце длинной траншеи стояли мощные прожекторы, освещавшие эту бойню. Внимание сразу привлекали жуткие гримасы человеческих черепов, лишенных челюстей и прочих своих частей. Лежа на куче других костей, они, возможно, впервые за двенадцать тысячелетий смотрели в человеческие лица.

– На южной стороне пещеры было скопление осадочных отложений, уцелевшее при обвале скалы. Среди этих отложений обнаружилось более пяти тысяч отдельных человеческих и звериных костей, которые хранились вместе. Таким образом, нет сомнений, что в этой пещере с регулярными интервалами на протяжении тысячи лет происходила систематическая бойня. Изученные кости покрыты многочисленными зарубками и царапинами, и, судя по тому, насколько притуплены костяные шилья и кремневые скребки, обнаруженные на этом слое раскопок, причина очевидна. В нашей пещере постоянно снимали кожу, расчленяли тела, разделывали мясо, а самые твердые сухожилия удаляли – возможно, чтобы сделать веревки или даже нити. И делали это со всеми останками.

Позвоночник Кэтрин напрягся: «О чем он? Неужели…»

В первых рядах вспыхнула камера, и весь шум в зале прекратился. Оратор повысил голос, будто у него в горле пересохло:

– На этом этапе раскопки перешли в криминологическое исследование места убийства… или в расследование ООН по делу о военных преступлениях. Видите ли, следы зубов на большинстве изученных костей оставлены, со всей очевидностью, человеком. Совершенно неясно, почему в этом поселении каннибализм был настолько распространен, если местные мясоеды обладали множеством других источников пищи. Возможно, причина тому – недостаток еды на пике последней ледниковой оттепели. Однако и между ледниковыми периодами жители Брикберских пещер практиковали систематический, индустриализированный гастрономический каннибализм.

По всей комнате нарастал шепот: журналисты будто говорили в рукава, боясь, что их услышат. Только светловолосые головы высокоранговых журналисток в первых рядах вздернулись, почуяв в воздухе кровь. Шепот прекратился, лишь когда оратор отпил воды из стакана и прочистил горло.

– Чтобы удостовериться, действительно ли нападения в этом поселении имели межличностный характер, наши коллеги из нескольких британских университетов провели подробную экспертизу, благодаря чему мы составили более точную картину смерти этих людей. Собрав и осмотрев отдельные части тела и исследовав углы разрезов в шейных позвонках, мы установили: почти ко всем жертвам применялась декапитация, пока они лежали лицом вниз; головы удаляли, скорее всего, уже после смерти. Сопоставив кости (в особенности ребра) с соответствующими черепами, мы обнаружили следы от тяжелых ранений, вызванных остриями копий, либо от ударов рубилом… – оратор помедлил, – …полученные перед тем, как останки расчленяли и разделывали для употребления в пищу.

«Должно быть, одно дело – знать, а другое – озвучивать это перед людьми», – подумала Кэт.

– Для этой отвратительной подготовки использовались одни и те же орудия, вне зависимости от того, идет ли речь об останках лошадей, лосей, волов или людей. Например, орудие из кости, похожее на шпатель, вставляли в рот, чтобы отсоединить челюсти от черепа и обрести доступ к мягким тканям в ротовой полости. С уверенностью можно утверждать, что со всего лица аккуратно срезали и соскабливали плоть – губы, уши, носы, область глаз, даже языки, а также мышцы вокруг черепа в области лба, по бокам и на обратной части головы. Эта техника совпадает с тем, как разделывали для еды животных в те времена по всей Европе. При внимательном рассмотрении шрамов на черепе можно даже установить точный угол, под которым одной рукой держали голову жертвы, а другой рукой с острым орудием срезали наружную плоть и мягкие органы.

Боюсь, это весьма мрачно – ваши читатели и зрители будут даже шокированы. Однако нужно помнить: невзирая на нравы цивилизованного мира, наш вид на протяжении всей своей истории прибегал к каннибализму – в некоторых частях света это происходит и сейчас. Главное, что демонстрируют находки из Брикберских пещер, – местные не делали разницы между приготовлением и поеданием человеческих и животных трупов. На их столе человек и зверь обрели равенство, которое мы последний раз видели в двадцатом веке в России и Северной Корее.

Нужно помнить, что в условиях холода и отсутствия земледелия мозг, костный мозг и мягкие ткани обладают немалой питательной ценностью. Поэтому на сломанных костях есть следы зубов, обладатели которых стремились добраться до этих лакомых кусочков, и эти зубы принадлежали людям. Таким образом, мы знаем: эти человеческие останки не пали жертвой животных других видов.

Сейчас нам удалось почти целиком собрать останки двухсот семидесяти шести людей, погибших и разделанных подобным образом. Старшим из них, судя по всему, оказался мужчина сорока трех лет, страдавший, по-видимому, от сильной боли в деснах из-за абсцесса зубов. Но они не щадили также ни женщин, ни детей – младшей из жертв было три года, и на момент смерти она отличалась полным здоровьем.

Женщина где-то в середине зала встала, извинилась перед соседями и вышла через боковую дверь. Даже Кэтрин хотелось закричать: «Ублюдки!»

– По сути, эта канава стала свалкой для выброшенных или неиспользованных материалов из пищевых складов поселения. Любопытно, что рядом со входом в пещеру обнаружены следы очага длиной в двенадцать метров, однако, судя по всему, останки людей никак не готовили.

Все слушали с неотрывным вниманием – в такой тишине было бы слышно, как падает плюсневая косточка.

– Брикберское поселение являлось центром культуры и инфраструктуры, и отделка многих человеческих черепов, там найденных, поражает. Такое же использование человеческих черепов наблюдалось в пещере Гофа в Сомерсете, но в куда меньших масштабах. Как я сказал, некоторых жертв тщательно скальпировали, на что указывают царапины на черепе; и в двадцати случаях верхнюю часть черепа удаляли с помощью отбойника.

Черепной свод некоторых жертв представлял для данного поселения особенную важность: зачастую верхнюю часть выскабливали и очищали, а потом делали из нее так называемую мадленскую чашу. Как известно, в более молодых культурах подобные сосуды используются для переноса жидкостей, а также для питья в некоторых ритуалах.

На экране появилась чаша, похожая на древний, но целый глиняный сосуд: снаружи рябая, как яйцо черной курицы, а изнутри покрытая следами кровеносных сосудов, которые некогда поддерживали живой мозг с его мыслями и чувствами.

Если бы Кэт не сказали, что это черепной свод человека, она бы не догадалась, и теперь, увидев и узнав, как человеческое тело свелось к чаше и груде обгрызенных костей, она предпочла бы и дальше не догадываться. Для статьи подробности разделки трупов и каннибализма придется стушевать, сократив до намеков. Она знала, что Шейла – редактор Кэт – не станет печатать бо́льшую часть изложенного прессе сегодня: их читатели были в основном пожилыми, обеспеченными и консервативными.

Тремя рядами впереди сидела женщина помоложе Кэт. Сначала показалось, что она кашляет, согнувшись пополам, и, учитывая жару и нехватку кислорода, Кэт ее не осуждала. Но тут девушку заметили два гостиничных лакея, неловко стоявших у стены, подняли со стула и вывели из зала. Женщину тошнило – по-видимому, в стакан из-под кофе: один из лакеев вытянутой рукой держал бумажную чашку. Кэтрин задержала дыхание.

– Давайте на время закроем неприятную тему того, как эти первобытные люди добывали пропитание в суровых природных условиях, и перейдем к многочисленным свидетельствам сосуществования этой культуры с другой, более утонченной и богатой собственными религиозными церемониями и практиками. Это поселение также производило впечатляющие предметы искусства, артефакты и занималось погребениями, свидетельствующими о немалом почтении к некоторым своим мертвецам. – Оратор с явным облегчением убрал с экрана чашу из черепа. Кто-то из журналистов уже шептал в телефон, мол, нашли золотую жилу: Кэт не сомневалась, что для таблоидов каннибализм именно такой жилой и окажется. Она уже видела заголовок: «Приквел „Ада каннибалов“!»

В первых рядах поднялись две руки, потом их примеру последовала еще дюжина; двое щелкнули пальцами. Оратор улыбнулся:

– В конце презентации можно будет задать вопросы; сначала я хотел бы показать вам эти великолепные погребения. Всего в той части поселения, раскопки которой закончились на данный момент, найдено двенадцать таких могил.

На новом слайде оказался полностью целый скелет человека, который лежал в пыльной нише на земле пещеры. Благодаря усилиям археологов эксгумированные кости были тщательно очищены.

– В глубинах пещеры под так называемым «ложным полом» мы обнаружили останки двенадцати человек. Все они – женского пола, а их возраст – между тридцатью семью и сорока восемью.

Останки прекрасно сохранились; как мы видим, каждую из них осторожно положили в отдельное углубление, окружив весьма разнообразными и примечательными загробными дарами, некоторые из которых были сделаны как минимум двадцать тысяч лет назад. Таким образом, артефакты использовались повторно. Женщины в этих могилах на раскопках стали известны как «Красные королевы Брикбера», – стоило оратору произнести титул «королевы», как все журналисты в зале почтительно склонили головы (чтобы записать).

– Мы пришли к решению так их назвать, поскольку каждый труп, должно быть, разрисовывали оксидом железа – красным пигментом, который эти люди извлекали из местных камней и, по всей видимости, перерабатывали в краску. В каждом углублении обнаружены большие залежи этого гематита. Данные погребения носили ритуальный характер.

Кроме того, в могилах мы обнаружили черепа разнообразных животных, по-видимому имевших для этих женщин особое, возможно, даже магическое значение.

Первая обнаруженная королева хранила уцелевший череп гиены (Crocuta crocuta), а вместе с ним – реликт, старше покойной по крайней мере на двадцать тысяч лет: животное, некогда превышавшее размером современного африканского льва. Может, местные жители нашли его в пещере, а может, даже принесли с собой вместе со своей культурой.

Других королев тоже похоронили вместе с черепами, правда, в девяти случаях они принадлежали волкам – на тот момент местным коренным жителям. Любопытно, что одна из королев оказалась погребена с черепом пещерного льва (Panthera spelaea). Череп тоже был намного старше ее, а лев некогда являлся эндемичным видом для этих мест. Другая лежала с черепом саблезубой кошки (Homotherini) – этот вид вымер примерно тогда же, когда люди покинули эту пещеру, в начале позднего дриаса.

Такая культура и практика погребений схожа с теми, что мы наблюдаем в различных поселениях в Германии; и, как и в случае могил на континенте, в Брикбере также было обнаружено множество погребальных даров, сделанных руками человека: резные изображения и простые, но красивые музыкальные инструменты.

Они представляют собой ни много ни мало настоящие произведения искусства: все дудочки вырезаны из костей в лебединых крыльях; самый длинный инструмент составляет сорок сантиметров в длину, самый короткий – шесть. И каждая дудочка украшена точным и весьма чувственным изображением водоплавающих птиц, – на экране появился новый слайд: руки в резиновых перчатках осторожно держали гладкую дудочку, как будто сделанную из выскобленного дерева.

– Когда-то в этой пещере играла музыка: возможно, она была частью церемоний и ритуалов, а возможно, просто источником удовольствия и средством сближения в трудные времена. Можно только гадать. Что касается артефактов с резьбой, известно, что большинство их сделано из кости мамонта и изображает, по-видимому, человеческих женщин, хотя и со звериными головами. Похоже, что головы принадлежат гиенам, гигантским кошкам, собакам или волкам, но бо́льшая часть найденных артефактов была испорчена, их фрагменты утеряны. Возможно, некогда эти фигуры крепились к деревянным шестам, но те давно разложились.

На экране появились статуэтки с прямой осанкой: ни у одной не было рук или ног, низ живота заканчивался острием, зато по крошечным и грубоватым ушкам становилось ясно, что принадлежат они животным. Статуэтки отличались правильными пропорциями, даже грацией, но на Кэт произвели впечатление чего-то звериного. В их очертаниях и позах ей виделась неясная агрессия, в гримасах, которые застыли на испорченных временем мордах, читалось нечто жуткое, полное безумия и жестокого восторга.

– Последнее, чем я хотел бы сегодня поделиться – великолепная и чрезвычайно любопытная статуэтка женщины. Она больше, чем предыдущие, сделана из обожженной глины и очень похожа на изображения Венер, найденных по всей Европе в более ранних поселениях кроманьонцев. И она появилась на свет около 30 тысяч лет до нашей эры – за пятнадцать тысяч лет до того, как данное поселение вновь придало ей былое значение.

На экране появилась черная статуэтка без головы и ног – несмотря на плавные чувственные округлости, Кэтрин не назвала бы ее «великолепной». На белом фоне гигантские черные груди (возможно, истекающие молоком) казались еще больше; сильно выступающие назад бедра и ягодицы выглядели очень правдоподобно.

– Возможно, она символизирует плодородие и продолжение человеческого рода.

«Или преходящую жизнь и постоянное кровопролитие».

Кэт не нравился поворот, который приняли ее мысли, однако это происходило каждый раз, когда она лицом к лицу сталкивалась с жестокими подробностями человеческой истории.

В зале было жарко, но кожа Кэтрин стала холодной. Стоило закрыть глаза, как мысли заполняли картинки с экрана.

Оратор спросил, есть ли вопросы.

«Можно я пойду?»

* * *

Когда красная брикберская земля разверзлась, открыв археологам таящиеся в недрах ужасы, Кэт жила на периферии пораженной местности – к северу от Диллмута, в Мурбридже, на Килн-лейн, в доме на две спальни. Оттуда она имела возможность наблюдать, какое преображение несла с собой сила, распространившаяся из темного мавзолея к ближайшим бухтам.

Обнаружение первой пещеры на время всколыхнуло местные и национальные новости, а в академических и научных журналах, которые читало меньше людей, эта тема поселилась навсегда. Однако два года спустя после того, как один парапланерист заметил трещину в скале Южного Девона, первоначальный интерес показался ничем в сравнении с тем, что вызвали находки внутри пещеры.

Слава о грубо сработанных артефактах, извлеченных из холодной, лишенной всякого света гробницы, разнеслась по всему миру, потрясая воображение людей, как ничто другое. Это открытие породило множество историй и теорий, пересматривающих все, что мы знали о первобытных людях. И ученые, и конспирологи-любители строили всевозможные догадки, и пыл их не только не угас, но даже нисколько не остыл. Для портовых городов Брикбера и Диллмута эти пещеры стали самым большим событием за много лет.

После того как в пятидесятых прекратил работать последний карьер, Брикбер почти обезлюдел: нищий, заброшенный рыбацкий порт уступил Бриксхэму на севере, где дела пошли в гору. Но теперь у Кэт на глазах происходило его возрождение.

А на юге Диллмут – анклав роскоши, сверкающих яхт и домов мечты с белыми стенами – поглотила мысль о пещерах, которые манили сказочным обещанием еще бо́льших богатств.

После того как первая выставка обошла Британские острова и Европу, казалось, каждый отель, гостиница, хостел, пансионат, кафе-мороженое, магазин для сувениров и забегаловка с жареной картошкой и рыбой испытывали прилив новых лиц, каждый паром, парковка и проселочная дорога кишели незнакомым транспортом.

Пещеры словно призывали людей беззвучным свистом, и туристы со всего мира снова прибывали, сотрясая внешние края Южного Девона, – учтивые, неразговорчивые и непримечательные. «Мы попали на карту – скоро все изменится!» – казалось, все вокруг дышало этим девизом, верило в него, жило по нему; и на время возможным показалось все. Даже в Редхилле, бесполезном и нищем сателлите Брикбера – измученной серой деревеньке, влачащей существование в окружении последних работавших ферм, – начались преобразования, прежде казавшиеся невозможными.

На глазах Кэт гостиницы у бухт ремонтировали, опустевшие магазины обретали новых хозяев, дороги расширялись, совет раздавал гранты на развитие, возрождались древние праздники, едва остававшиеся в памяти, а для открытия рыбного ресторана прибыл знаменитый повар. Время от времени на горизонте даже появлялся круизный лайнер, медленно проплывавший мимо берегов, теперь называвшихся «Побережьем каннибалов».

И все-таки самые заметные перемены происходили вдали от собственно пещер. А вокруг них, на тридцати квадратных километрах холмистой местности и там, где морской туман заполонил прибрежные ложбины, деревня оставалась такой же, какой была задолго до открытия старых рудников и задолго после их закрытия.

Несколько туристических троп вело в направлении Редхилла, но они оказались слишком трудными, и экскурсии с гидами там не прижились. Фермеры, будто издавна стоявшие на страже местных земель, просто обновляли заборы, делая их выше, и жили, в общем, так же, как и всегда, образовав вагонфорт вокруг пещер.

Но из всего этого периода открытий и нового потенциала Кэт больше всего запомнилась ночь после пресс-конференции в Плимуте.

Ее разум (разум, стремившийся защититься от мирских смятений Лондона, где некогда жил) говорил: при раскопках нашли ее прошлое, заразив воображение Кэтрин содержимым тамошних могил.

* * *

«Холодная каменная могила, устланная костями.

Скелет человека, рассыпавшийся вокруг полуразвалившегося черепа гиены. Жуткая рябая голова в объятии тонких рук.

Красная королева.

Crocuta crocuta».

Кэт застыла где-то на грани между сном и явью, и в ее мыслях, как обычно, проплывал монтаж событий дня. Она будто проматывала телепередачу, иногда останавливаясь и запуская воображаемые диалоги: как все могло пойти иначе, как должно было пойти, как пошло бы, если… И постепенно в мутном и темном эфире открытого космоса в ее разуме всплыли они – те изображения иного – и приняли ясные очертания.

Перед глазами вращалась костяная статуэтка с головой шакала – тот возбужденно вздернул морду, будто бы влажную. При виде безногого изображения с прямой осанкой из закоулков разума даже зазвучала какофония нападающих псов.

За этим последовала другая сцена: бесформенное стадо огромных мощных зверей, одного из которых схватили за горло, бросили на толстые колени и наконец повалили на грязный бок с грохотом, от которого вздрогнула замерзшая земля под… «нею»?

Толпа жадных черных голов немедленно стала раздирать поваленное животное.

«Рык, перерастающий в смех…

Черный камень в грязной руке срезает плоть с человеческого лица – будто рыбу разделывают».

Кэт резко проснулась. Ей-то казалось, что она спит и видит сон (хотя видение было слишком живым для ночного кошмара). До начала кошмара она тонула в удушающей тьме, удаляясь от спальни и постели, а потом будто пропустила ступеньку – и провалилась во внутреннюю бездну, а там на нее обернулась каменная звериная голова и ухмыльнулась. Но «расчленение трупов»…

Кэтрин села на постели. «Расчленение», «гастрономический каннибализм» – когда она только входила в конференц-зал в тот день, подобные термины не являлись частью ее сознания. Теперь в словарном запасе Кэт появился новый раздел для зверств и кровопролития.

Ей потребовалось несколько секунд смотреть на вновь украшенный потолок спальни, чтобы очистить разум, кишевший столь гнусными паразитами.

Без сомнения, в тот день в Плимуте воображение Кэтрин выцвело и покрылось пятнами, а теперь воспоминания об увиденном в презентации PowerPoint воплотились в бредовых сценах, выдуманных ею самой. Эти видения оказались куда яснее, чем снам полагается быть, но у Кэт не хватило любопытства, чтобы спросить себя, почему.

Проснувшись от первого кошмара, она заметила, что свет в спальне все еще горел: их со Стивом сексуальная борьба оказалась более страстной, чем обычно, и они так устали, что не выключили электричество.

Стив лежал, повернувшись к Кэт худой спиной, и спал сладким посткоитальным сном. Слышалось его приглушенное, но глубокое дыхание.

Увидев Кэт после работы в костюме и на каблуках, ее бойфренд тут же затащил ее в постель, на что Кэтрин улыбнулась. Эту часть своего гардероба она редко раскапывала после того, как годы назад уехала из Лондона, но костюм и аксессуары взбудоражили либидо Стива, как будто Кэт стала другой, новой, любовницей.

Возможно, эти же одежды пробудили в ней самой воспоминания о ярких огнях давней – оставленной – жизни в столице. После переезда в Южный Девон Кэт поторопилась закрыть эту книгу и лишь изредка пролистывала некоторые главы.

Свою карьеру она бросила на самом пике, но это – даже не половина всего. Всякие сожаления были обманом, потому что причина этих сожалений – не всё, и никогда не была всем. Но старый мундир, надетый на пресс-конференцию, тут же стал обузой, в швы которой зашили плохие воспоминания. Вновь открылись личные гробницы, спрятанные в ложном поле разума Кэт – ее падения и позора, а самыми коварными воспоминаниями оказались мысли о Грэме, ее экс-бойфренде. Поэтому всю дорогу домой Кэтрин злилась и скрежетала зубами, как и всегда при мысли о Грэме.

Из лондонского прошлого Кэт обычно вспоминала непроходящий насморк, головные боли, будто от прострелов, и ломки без этанола; она забывала есть, то не спала, то спала двадцать часов подряд, то думала и тараторила со скоростью компьютерного процессора, то – что случалось гораздо чаще – тупила и заикалась, как дерьмовое интернет-соединение. И усталость – до костей, до глубины души.

Но секс со Стивом изгнал, хотя бы на время, гнусные мысли о пещере и Грэме, привезенные домой, хотя она сама понимала: чтобы на следующий день быть хоть насколько-то работоспособной, обязательно нужно поспать. Закрыв глаза, Кэтрин попыталась снова уснуть и во второй раз отключилась, будто ее засосало в темноту под кроватью. Ее сны наполнились новыми любопытными образами.

«Каменный топор в форме маятника – в слабом свете воспоминаний он имеет почти фиолетовый цвет. Края отбиты для остроты.

Шипастое костяное шило.

Слабые ноты из костяной флейты – легкие, тонкие, прекрасные, сказочные во тьме, наполненной дымом.

Лица человеческих скелетов, появившиеся на музыку. Верх головы у каждого отбит, будто яичная скорлупа.

Волчий череп с отверстиями сверху на трупе человека.

Она бежит и падает (будто ноги неравной длины) в пещеру, в ничто – в ложный пол…

Дородная Венера. Гладкая глина все вращается и вращается, будто карусель. Красные отблески костра пляшут на округлостях и рельефе…

Голос во тьме – лепет человека… или это собака?

Влажный шлепок… чавканье мягких тканей…»

Тут Кэт резко села на постели. Ее дыхание участилось, во рту горчило от тошноты, в ушах стояло эхо тяжелого шлепка. Откуда исходил этот звук? Наверняка из дома! Сама Кэт такой звук не могла издать, и возможную причину ему она видела только в убийстве.

Кэтрин оглянулась на Стива, думая, стоит ли его будить. После второго кошмара ей не хотелось оставаться в одиночестве.

Но наконец эхо влажного шлепка развеяли менее мрачные мысли бодрствующего человека. Тогда Кэт вылезла из постели, выключила свет в спальне и спустилась по узкой лестнице.

Когда-то, сто лет назад, в этом доме жил рабочий карьера со своей большой семьей. «Прошлое повсюду». Станет ли она теперь постоянно обращать внимание на историю этих мест? «Плохие воспоминания никогда не умирают – только размываются, сглаживаются, тяжелеют, теряя свою заостренность».

Это небольшое здание стало убежищем для Кэтрин несколько лет назад. Два этажа, две комнаты на первом, две спальни на втором, парадная дверь выходит на бульвар, который ведет в Айвиком, к магазинам. Она купила его, продав квартиру с одной спальней в невеселом районе Лондона. В тот период своей жизни Кэт уже оставила всякую надежду когда-либо снова жить в настоящем доме, с двумя этажами и садом.

Освещало ее дом электричество – не керосин, не уголь и не дрова. В здании благодаря центральному отоплению было тепло, стены покрывали кремовые обои, в центре уютной гостиной стоял большой телевизор – его Кэт и включила, чтобы снова похоронить нехорошие сны. «А у других журналистов такие же мысли?»

Она взглянула в сторону занавесок. Что же на самом деле окружало ее дом? Неужели теперь местный пейзаж будет только напоминать о том, что некогда бродило по этим долинам и что делалось под ними? Неужели она «поехала» навсегда?

«Расчленять.

Разделывать».

Далеко ли пещеры от парадной двери? Кэт прикинула: получилось десять-одиннадцать километров; к тому же вокруг пещер лежала сплошь пустая земля, окружавшая бухту Брикбера. Эти места Кэтрин не знала, ей доводилось только иногда проезжать их на машине.

«Зачем вообще туда ездить? Никто не ездит. На что там смотреть?» Фермерские угодья, умирающая деревня Редхилл и поля, под которыми скрывались зловонные полости, а в них – обглоданные улики индустриализированного убийства, лежавшие в тайниках многие тысячи лет, но во сне Кэт проявившиеся снова.

Она постаралась загнать поглубже пробудившийся вдруг ужас от того, что больше нечего противопоставить худшим местам и худшим образчикам человеческого поведения. Обычно такие мысли Кэтрин не приходили, но утренних новостей хватило, чтобы понять: снова начались отчаянные времена. Они всегда стремились вернуться, и не только во втором или третьем мире. У любого начались бы такие же сны при столкновении с самыми кровавыми эпизодами из жизни доисторического человека. «Правда же?»

Выключив телевизор, Кэт внезапно оказалась в вакууме тишины. На миг ей стало тепло от благодарного ощущения, что она живет сейчас – в доме, а не в сырой пещере, где обитают существа с окрасненной плотью, грязными зубами и грубыми лицами; где черный воздух провонял падалью, а от костров поднимаются пряди дыма.

«Руки, грязные и скользкие от жидкости, вытекающей из сырой плоти во ртах, окруженных бородами».

Ей на миг показалось, что элегантная современная комната вокруг дивана вдруг преобразилась: теперь ее пятнали кровь и сажа. Кэтрин вздрогнула – она была готова набить сама себе лицо до неузнаваемости. Она же только что то же самое видела во сне, разве нет? «Как это все забирается к тебе в голову и продолжает там прокручиваться?»

Кэт заставила себя думать о чем-нибудь другом: завернулась поплотнее в халат, улеглась на диване и стала листать местную газету.

Ближе к трем утра она вспомнила, что в первую очередь нужно будет сделать новый черновик своей длинной статьи, а потом – провести пять часов на подработке в пресс-службе центра искусств, в офисах Земельного фонда в Тотнесе. К тому же, чем дольше она бодрствовала, тем больше ей хотелось испытать горько-сладкий вкус холодного белого вина.

Но это бездумное желание оказалось мимолетным, и проигнорировать его, выждать и отпустить оказалось легче, чем когда-либо. Кэт уже три года не ходила на встречи и не звонила спонсорам – не чувствовала нужды.

Прошлепав в маленькую кухню, она отпила из стакана воды, помыла посуду, проверила замки на дверях, посмотрела, выключена ли плита, и только потом легла в постель.

Стоило Кэтрин забыть о сне, как он вернулся, но принес с собой те же беспорядочные движения угловатых теней на красных каменных стенах. И на этот, третий, раз она слышала крики и плач детей.

Проснувшись в третий раз, Кэт не ложилась до самого рассвета. У нее возникла странная мысль, из тех, что приходят только очень рано по утрам: там, где из земли выкапывают столько старых костей, ничто никогда не будет как прежде.

Раскопки

5

Два года спустя

Ее покойного брата Линкольна не было уже шесть лет, но записи, сделанные им, находились на расстоянии одного клика.

Единственным источником освещения в спальне Хелен служил экран ноутбука. Ее дочь в соседней комнате наконец-то уснула. Каждый вечер Хелен изо всех сил стремилась правильно распределить время, отведенное на материнские обязанности, и это стремление очень быстро обращалось в невроз, лишавший ее малейшей возможности расслабиться. Малышка Вальда явно поставила себе цель по максимуму занимать последние два часа каждого дня матери; этот ребенок никогда не мог оставаться в одиночестве надолго.

Но наконец Хелен осталась в постели, окруженной темной и теплой тишиной, и, хотя ее тело по-прежнему пронизывали уколы раздражения оттого, что укладывать дочь каждый вечер было очень трудно, это чувство уже слабело. Камни напряжения, набившие шею, спину и плечи, стерлись до песка, а после второго бокала вина разум Хелен полностью расслабился. Последние следы гримасы постепенно таяли на ее лице. Освободившись от долга матери и хозяйки, женщина зевнула: почти каждый вечер ее глаза закрывались и объявляли о конце рабочего дня раньше десяти.

Диски, разложенные перед ней на одеяле, Хелен до сих пор никогда еще не слушала – частично потому, что злилась на Линкольна из-за его самоубийства. Шесть лет назад именно она убирала вещи из неубранной квартиры брата в Вустере, так как, кроме Хелен, никого больше для этого дела не нашлось. Там она и нашла эти записи в пластиковом контейнере с надписью «SonicGeo» на крышке.

Насколько Хелен знала, единственной и всепоглощающей одержимостью Линкольна (если не считать каннабиса и легальных веществ, с которыми он экспериментировал в своем захламленном односпальном вустерском гнездышке, располагавшемся над офисом букмекера) была запись природных подземных звуков.

В последние годы жизни, перед тем, как он всего в тридцать лет спрыгнул с Севернского моста, только поиски этих странных звуков и приводили ее брата в детский восторг.

Обнаружив машину Линкольна у моста, полиция сразу же предположила очевидное. В багажнике оказалось его туристическое снаряжение; записки, как ни странно, не было, и тела Линкольна так и не нашли. Но, как сказали полицейские Хелен и ее маме, трупы прыгнувших с того моста находят не всегда.

Хлам, принадлежавший брату, Хелен хранила в гараже своего маленького таунхауса в Уолсолле, предоставленного одной жилищной ассоциацией. Все эти коробки с книгами, комиксами, странной музыкой и странными фильмами ужасов, потрепанное туристическое снаряжение, звукозаписывающие устройства, найденные в машине, и коробка с CD, без сомнения лопающихся от странных звуков, лежали под полиэтиленом шесть лет.

Когда он умер, у Хелен не было времени, чтобы разбирать его вещи – слишком она волновалась из-за трудной беременности. Гнев из-за того, что младший брат покончил с собой, не затихал до последних пяти минут похоронной церемонии. Только тогда она, сидя в первом ряду в церкви, ощутила его присутствие, и это необъяснимое, но успокаивающее чувство почти заглушило безумное горе.

Четыре дня спустя после похорон Хелен родила своего первого ребенка. С тех пор у нее не оставалось сил горевать, и вещи брата стали символом бессмысленной потери, свидетельством наклонной плоскости, по которой скользил Линкольн, а может быть, даже одной из причин, по которой у него с головой все стало настолько не в порядке.

С тех пор единственным, что держало Хелен и ее мать на ногах, стала Вальда и забота о ней.

К тому времени как пропал Линкольн, беды и неудачи прочно и коварно укоренились в их семье и росли как снежный ком, так что казалось, проблемам не будет конца. Всего год назад папа умер от рака простаты, у мамы диабет и артрит разрослись до инвалидности… и тут Линкольн взял и сделал это, добавив еще одну трагедию. Хелен и представить не могла, что злость на брата послужит такой крепкой мачтой в буре горя.

Она вся раздулась, ее терзают мучительные боли внизу живота и преэклампсия, а спина болит так, что Хелен редко удается держать ее прямо – а Линкольн взял и прыгнул с моста! Он так хотел стать дядей, до этого оставались недели – и тут он взял и покончил с собой! А младшему брату пришлось бы участвовать в жизни племянницы – Хелен его бы заставила. Ей, ее дочке и их старенькой маме он был нужен.

Когда Вальде исполнилось три, Хелен вернулась на работу, и, хотя ей помогали мать, няня и бесплатный садик, где дочь проводила по пятнадцать часов, это оказалось не проще, чем сидеть дома с ребенком предыдущие три года. Но теперь Вальда все чаще играла одна и осваивала навыки личной безопасности, и Хелен обнаружила, что сейчас думает о Линкольне чаще, чем раньше.

Она так и не приняла, что брата действительно нет, и это только мешало. Трудно было не думать, что Линкольн еще жив – где-то там, с новыми людьми, в поисках очередной идеи или странного хобби, которое станет новой одержимостью. От него шесть лет не приходило ни электронных писем, ни сообщений, но Хелен по-прежнему верила: он вернется, когда будет готов. Так всегда случалось.

Но Линкольн до сих пор не вернулся.

Его последняя аудиозапись была сделана за две недели до исчезновения, примерно в то же время, когда брат в последний раз связывался с Хелен. Он даже прислал мейл, который она потом скопировала в документ Word:

«Сестренка, я сейчас вернусь в Девон, а потом, честное слово, загляну к маме. Сделал отличные записи в Южном Дартмуре и Брикбере, теперь хочу еще.

Мою коллекцию – лучшие куски – собираются выложить на сайте GaiaCries. У меня там будет альбом – целый альбом! Мою запись даже за подделку приняли – настолько она крута. Она лучше всего, что я слышал на их сайте, – там сплошные звуки метро, ядерных бункеров и заброшенных шахт.

Знаешь, мне кажется, я бываю счастлив, только когда сижу в палатке. Все лето в Брикбере я испытывал экстаз и восторг – и нет, не только из-за травки;-)

Я загрузил кое-что – это можно поиграть ребеночку. Тюлени в бухте [тут].

Обещаю позвонить маме.

Лин xxxxxx»

Порывшись в интернете, Хелен нашла GaiaCries – сайт для тех, кто исследовал саундтрек самой земли. Участники этого форума записывали в полевых лабораториях подземные звуки разных необитаемых мест – заброшенных городских зданий, промышленных комплексов и редких уголков земли, не затронутых цивилизацией. Были даже записи из Чернобыля и Зоны 51.

Оказалось, эти темные и забытые места – заброшенные рудники и туннели, пустые шахты, потухшие вулканы, пещеры при отливе – на удивление богаты звуком из-за движений земных плит или ржавеющих монолитов, построенных и заброшенных человеческой жадностью. Этот оркестр, не заботясь о слушателях, играл композиции без мелодии, со странным и ненамеренным ритмом.

Наказывая себя, Хелен вспомнила, как не проявила интереса, когда брат в свою последнюю весну дома у мамы впервые с горячим энтузиазмом рассказывал о своих записях. Он болтал без умолку, описывая сестре свои изыскания, а потом достал из засаленного рюкзака набор маленьких черных коробочек и проводов. Но Хелен на них и не взглянула – так она была разочарована и раздражена неспособностью Линкольна взяться за ум.

Он всегда рассказывал сестре о своих увлечениях в ожидании одобрения, а Хелен никогда даже не пыталась изобразить интерес. Попытки Линкольна писать странную электронную музыку, окутавшись облаком каннабиса, пробуждали в ней инстинктивное отторжение и противоречие. Хелен имела глубоко вросшуюся привычку отвергать прошлое, родной город и тот образ жизни, в котором она теперь как раз застряла; эта привычка мешала ей увидеть брата по-настоящему, вблизи, увидеть в нем взрослого, а последним ударом от сестры стало мучительное равнодушие.

Она всегда отталкивала Линкольна, не переставала его критиковать и ни разу не поддержала, – и за это ненавидела себя куда больше, чем за миллионы остальных причин ненавидеть себя.

Ссылка в последнем мейле Линкольна вела в облако. К похоронам Хелен щелкнула по ней, но никакой записи «тюленей в бухте» не оказалось – ее брат удалил все файлы и очистил аккаунт накануне того, как спрыгнул с Севернского моста.

По крайней мере, в последний год своей жизни Линкольн казался бодрым и счастливым, невзирая на устрашающе беспечное употребление экстази – только за эту мысль Хелен с мамой и держались. Но и она была неправдой – его счастье, скорее всего, оказалось маниакальной фазой биполярного расстройства.

Кроме вышеупомянутого, от жизни брата мало что осталось – ближе к концу он стал беден как дерьмо церковной мыши: всего 170 фунтов на банковском счете и невыплаченный долг по кредитке в десять тысяч фунтов.

Хелен не знала другого человека, который сменил бы столько кошмарных работ. На некоторых из них Линкольн продержался меньше часа: однажды он рассказывал, как нашел временную работу, но в первый день, на Рождество, не смог пройти через двери склада. Описывал он это в своем обычном стиле: дескать, его охватила «некая странная сила» и «парализовал ужас», и Линкольн понял, что «по ту сторону металлических рулонных ворот умрет часть его души». Тогда он отправился домой пешком под дождем, сделал яйца пашот с тостом, снова лег в постель и съел их.

«Младший братик…»

Хелен улыбнулась, утирая первые слезы. Совершив поворот, ее мысли растревожили воспоминания, десятилетиями остававшиеся нетронутыми: веснушки Линкольна, петушиный вихор волос, широкая улыбка и связанный бабушкой свитер с орнаментом. Воспоминание, точнее даже – фото в мамином альбоме с переплетом из искусственной кожи, имевшее оттенок сепии.

Этот мальчик никогда не грустил долго – Хелен помнила об этом и без фотографий. В детстве она часто его обижала, но он всегда возвращался, и в его заплаканных глазах сияла надежда, что на этот раз старшая сестренка не оттолкнет братика с его бурными шалостями. Теперь мысль о том, как он плакал из-за Хелен, причиняла невыносимую боль. «Такой маленький мальчик…» Почему она это вспомнила?

Раскаяние лежало на сердце тяжелым холодным камнем, и мучительная любовь к брату вдруг преобразилась в тоску по девочке в комнате рядом. Задыхаясь от жажды быть рядом с родными, Хелен поклялась себе, что никогда не будет уязвлять чувства дочери и критиковать ее, никогда не будет переносить на ребенка свою злость и усталость или слишком сердиться на девочку.

Перестав плакать и затолкав болезненные воспоминания на самое дно разума, Хелен приготовилась услышать голос брата и вставила в ноутбук диск с неаккуратной надписью: «Диллмут: расщелина над бухт. Уил, трещина в скалах около бухт. Ор».

Голос Линкольна так и не прозвучал – спасибо и за это. Что бы он ни записал, это было очень тихо. Только повысив громкость и надев наушники, Хелен услышала ворвавшийся в уши шум моря, шелестевшего по камням.

Закрыв глаза, она слушала, как вода наплывает и отступает в закрытом пространстве. Ритм звуков успокаивал, и ничего, кроме них, не существовало.

Хелен сменила диск, выбрав «Уэйлэм-Пойнт. Пещера в скалах». Рядом с надписью стояла звезда и знак восклицания – видимо, запись была важна, хотя почему, Хелен не знала.

Запись содержала раскаты, напоминающие гром. Она длилась шесть минут; после двух первых звуки изменились – теперь как будто дули в дудку. Не играли – нот не было – просто воздух постоянно шел через узкое отверстие (может быть, подземную трещину, куда Линкольн сунул микрофон). От звука Хелен стало холодно.

Она уже приготовилась достать диск, но тут вздернула голову, услышав далекий голос – или голоса.

Да – появилось, по-видимому, несколько людей, речь которых была неразборчива из-за расстояния и движений воздуха ближе к микрофону. Хелен увеличила громкость, но не смогла различить ни слов, ни отдельных голосов. Говорящие так и остались безликой толпой, проплывшей вдали.

«Ветер под землей может звучать как голоса…»

На передний план снова вернулись раскаты – возможно, от движений земных плит. Без визуального сопровождения или объяснений в чем угодно можно разглядеть что угодно, особенно при живом воображении. И все же Хелен начала понимать, почему ее брата так привлекали «SonicGeo»: звуки природы, извлеченные из их естественной среды, создавали впечатление загадочного, незримого движения. К тому же, прослушивая их, Линкольн наверняка был под веществами.

На смену раскатам пришли ритмичные удары твердым предметом по какому-то полому объекту: Хелен представила себе стук по деревянному сосуду, потом – по чему-то более твердому и плотному. Может, полому камню.

Запись закончилась.

Хелен вставила третий диск. Рядом с названием «Вторая бухта у Уэйлэм-Пойнт» стояла звезда и три знака восклицания.

Полная тишина.

Если верить цифрам на дорожке аудиоплеера, оставалось две минуты записи, но прошло двадцать секунд, а Хелен до сих пор ничего не услышала. Она уже хотела выключить, но тут вздрогнула, услышав… выдох. Потом – едва слышное покашливание, и снова абсолютная тишина на следующие двадцать секунд.

«Какое-нибудь животное?»

На сорок седьмой секунде послышался звук – сомнений не было, это бежала вода (наверное, по камням в бухте из названия, подумала Хелен). Он не прекращался пятнадцать секунд, потом к нему снова присоединился кашель – на этот раз вдали.

Вдруг раздался звук, к которому Хелен была очень восприимчива, – плач младенца. Лишь тогда она подскочила, перемотала запись и сняла наушники – может, это Вальда в другой комнате? Нет, плач оказался частью записи.

Хелен снова проиграла этот отрывок – звук, перекрываемый журчанием воды, повторился. Скорее всего, это птица или животное кричит рядом с расщелиной или внутри… «Боже, но ведь это точь-в-точь ребенок!» Запись закончилась.

Хелен вставила четвертый диск: «Слэгкомб-Сэндз. Внутри расщелины в скалах Уэйлэм-Пойнта». Надпись тоже была украшена звездами и восклицательными знаками.

Запись подверглась монтажу. Она начиналась с шума, напомнившего Хелен о камушке, катающемся по каменной чаше без остановки. Да, именно так: крошечный сухой гладкий камень, круживший по изгибам чаши… Звуки продолжались, пока в наушниках не прозвучало слово.

По крайней мере, нечто, похожее на слово: «кром-крил-ом». Так Хелен записала бы его в соответствии со звучанием (но не правилами английской орфографии). То, что последовало за словом, напоминало глоток большого горла.

Снова ветер зазвучал в полой трубе – и снова без мелодии. Это походило на звук, возникавший, когда Вальда обхватывала губами трубочку и дула, но этот тоненький шелест воздуха не прекращался, а нарастал, заполняя собой наушники, пока файл не закончился.

Хелен взглянула на наручные часы – было уже поздно, но усталости она больше не чувствовала. Вместо нее пришел интерес, даже тревога.

Она взяла последний диск с надписью: «Редстоун-Кросс. Карьер в сельхозугодьях» и подзаголовком: «Находка на миллион» – последняя запись Линкольна, сделанная за две недели до исчезновения. Хелен провела пальцами по диску в том месте, где должна была остановиться рука брата, когда он писал название.

Запись начиналась с журчания воды поодаль от микрофона; оно продолжалось, пока на семнадцатой секунде его не прервал звук, похожий на мычание – как будто животное. Вскоре звук повторился, и на этот раз Хелен показалось, что стонет человек. Хотя для человека звук был слишком глубоким – тут потребовалась бы грудь пошире. «Может, корова или бык?»

Новый стон тянулся, пока его не прервало внезапное «гав». Словно некое существо (не человек, но, может, дикий зверь или скотина) пришло, привлеченное водой, и издавало эти звуки.

Хелен переиграла отрывок, но так и не поняла, человек это или животное. Прежде чем она успела все обдумать, издалека, из-за звуков воды, снова раздался плач ребенка, но на этот раз его заглушило нечто, похожее на хрюканье, на переднем плане, около микрофона.

За ним последовал рев, исторгнутый сильным, мускулистым горлом, – Хелен снова представила себе быка.

Детский плач приближался к микрофону. «Наверно, какое-то животное изображает ребенка».

Влажный хрип из глубин горла.

Гневное кошачье шипение.

Неясно, кто попал на запись Линкольна, но он очень сердился.

Шипение повторилось. «Гигантская кошка?»

Раскатистый рык из огромного живота.

«Лисица? Барсук?» Но Хелен не представляла, как эти звери могут издавать подобные звуки, даже если очень взволнованы. С другой стороны, откуда ей знать – она же не эксперт по дикой природе.

Рык прекратился, и наступила тишина. Она принесла женщине куда большее облегчение, чем та готова была признать.

Возможно, она просто попалась на розыгрыш покойного брата. Но эти звуки были последним, что Линкольн записал перед тем, как прыгнуть с моста, и теперь она чувствовала едва уловимую связь между собой и его неясными, беспокойными мыслями, затуманенными наркотиками. Линкольн и жуткие аудиозаписи внезапно слились в одно, будто все его эксперименты с собственной жизнью всегда осеняла тень неизбежного рока.

Запись приближалась к концу, но спокойнее Хелен не становилось. Недалеко от микрофона раздались новые звуки – животных было много и они очень боялись. Утробный рев перерос в пронзительное мучительное блеяние, будто от страшных гигантских ягнят.

И одновременно Хелен определенно различала рык и поскуливание то ли собаки, то ли лисы, хотя подобный диапазон голоса вряд ли мог принадлежать настолько маленькому существу.

Какофонические звуки нарастали вместе с ее уверенностью, что исходить из человеческих глоток они не могли. Слушая этот отрывок, Хелен без труда представляла себе, как могучие звериные фигуры носятся и дерутся в темноте, учуяв на оборудовании в пещере запах пришельца-человека.

Хелен уже хотела сбавить звук, но услышала взвизг, похожий на свиной, и после рык из-за сжатых челюстей – больших челюстей. Теперь ей представилась оскаленная пасть с трясущимися черными губами, бесцветные и противно влажные десны и желто-коричневые зубы. Ей стало не по себе.

Хелен вспомнились питбули, таскавшие за собой по местному парку идиотов-подростков с района. Стоило увидеть этих собак, как она тут же подхватывала Вальду на руки, а малолетние спутники зверюг только кричали: «Да не бойтесь, они любят детей!» Возможно, в далеком Девоне ее брат записал рычание дикой или бешеной собаки?

Но ведь там люди проводили отпуска, держали загородные дома и фургончики, готовили мороженое… Ей было бы легче принять эти звуки, будь они из Экваториальной Африки, чем то, что они появились там, где появились на самом деле, – в Девоне. Записи Линкольна до абсурда расходились с тем, что она знала о тех местах, – хотя, стоит признать, знала Хелен немного.

Среди попурри гортанных звуков без предупреждения раздался пронзительный… смех.

Хелен вздрогнула.

Звук напоминал несвязное лепетание сумасшедшего или вопль экзотического животного – он только создавал иллюзию произносимых слов. Конечно, Хелен не могла быть уверена, но шум все больше напоминал об обезьянах, а в криках слышалось все больше веселья, слишком злого для существа, не обладающего разумом человека.

К счастью, постепенно «смех» затих и в наушниках осталось только журчание воды. Запись перешла в белый шум. Хелен знала, что больше никогда не включит ни эту запись, ни любые другие диски из коробки Линкольна.

Она вышла из комнаты, пересекла лестничную площадку, села в дверях комнаты Вальды и стала следить за спящей дочерью.

6

Две недели спустя

«Ты ведь здесь проходил, братик? И здесь, и тут? Здесь ступали твои потертые ботинки? Этим видом ты наслаждался, присев на корточки? Этот морской ветерок шевелил твои рыжие волосы?»

С помощью Google Maps, путеводителя для пеших туристов и надписей на дисках Хелен смогла определить заливы и бухты, где брат записывал свои странные файлы, и уже на рассвете отыскала первые два места.

Каждая из этих непримечательных бухт располагалась возле Диллмутского залива, где остановилась Хелен, и в каждой пещере между морем и окруженными лесом обрывами нашлось предостаточно трещин и расщелин – должно быть, в некоторых из них микрофоны Линкольна и записали вздохи, ворчанье и перезвон ручьев, спрятанных в толще земли.

Затем следовало место предпоследней записи – Уэйлэм-Пойнт; между ним и Хелен лежало добрых одиннадцать километров езды. Там путь вел от берега к окрестностям одной фермы у Редстоун-Кросс, где Линкольн услышал жуткие вопли животных, оставшиеся в последнем файле SonicGeo. Эти два места – странные памятники последнему лету, когда улыбка Линкольна еще освещала эту жизнь, – Хелен собиралась навестить последними.

Ее интересовали только места, которые брат перед своим концом посчитал важными (за исключением моста у Бристоля – его Хелен точно не хотела видеть). За десять месяцев до Брикбера Линкольн исследовал Дартмур, но на это у нее не было времени: именно здесь, в своей палатке, среди этих скал ее братик в свои последние несколько недель казался счастливым и полным воодушевления.

Однако его внутренний мир в те дни оставался для Хелен таким же непроницаемым, как тьма в пещерах, где Линкольн лазил в одиночестве; таким же загадочным, как странные подземные песни, призвавшие его сюда.

Его сестра приехала сюда, чтобы наконец-то лучше понять брата и разгадать, что же вызвало у него такой энтузиазм, но в первую очередь – чтобы сделать то, что не смогла шесть лет назад: попрощаться.

Все, что Хелен могла ему дать, – четыре дня на побережье, два из которых уйдут на дорогу между Девоном и Уолсаллом. Каждый час был на счету, и она пустилась в путь очень рано, морально подготовившись: день предстоял эмоциональный. Впереди лежала пустая прибрежная дорога, за что Хелен благодарила высшие силы, не желая, чтобы кто-нибудь увидел, как она говорит сама с собой или плачет. Дома плакать нельзя было из-за Вальды, с которой она последние шесть лет не расставалась ни на день.

От Диллмута Хелен шла пешком, удивляясь, как изменилась местность и насколько труднее стало по ней передвигаться. Между двумя бухтами лежало около девятнадцати километров, но, если бы кто-то показал ей две фотографии побережья – одну из окрестностей Диллмута, другую из окрестностей Брикбера, – сказав, что это фото из двух разных стран, Хелен поверила бы.

Землю вокруг забитой яхтами миллионеров Диллмутской бухты укрывала зеленая мягкая мантия елового леса. Она напоминала одновременно Швейцарию и тропики – сосновые рощи рядом с пышными пальмами в частных садах. Город, встроенный в холмы и обрывы и украшенный огромными красивыми домами, оплетал просторное сверкающее устье с пляжем цвета тростникового сахара. Там под особняками миллионеров стояли навытяжку их пришвартованные яхты, будто королевский кавалерийский полк с белоснежными блестящими копьями наготове. Поэтому Хелен и решила там остановиться.

С первого же взгляда бухта очаровывала ее; при мысли о том, в какой роскоши живут местные обитатели, она сперва почувствовала себя почтенной, а потом – лишней. Она размышляла, не видел ли кто-то с этих яхт, скользящих вдоль побережья, как в одной из долин тонкие нейлоновые стенки маленькой палатки Линкольна дрожат под теми же ветрами, что теперь нападают на его сестру?

Последний путь Линкольна вел его – а теперь и ее – мимо Диллмута, то вверх, то вниз по гористому «ошейнику» фермерской земли над зазубренным берегом. Здесь на километры вокруг не встречалось человеческого жилья, не считая горстки ферм и одного дома Земельного фонда. Над морем, будто курганы забытых богов, возвышались непрерывные холмы.

Побитую ветром землю покрывали длинная и грубая трава, похожая на пшеницу, да ломкий красный вереск. Кругом бродили черные овцы и маленькие стада таких же черных пони. Колючие кустарники и черные деревья разделяли территорию на лоскуты, словно одеяло; ручьи выливались из долин на свинцовые пески; грубые лица черных вулканических скал мрачно смотрели в пустые выемки бухт, куда надо было спускаться на канате.

Хелен давно миновала Диллмут с его яхтами и огромными белоснежными особняками, и даже вода под ее ботинками у прибрежной тропы казалась непригодной для плавания. Когда туча с пустошей поплыла на запад, море сменило цвет с бирюзового, будто ацтекские украшения, на сланцевый.

Хелен шла мимо двух гончарных печей, обвитых плющом, мимо установки для цемент-пушки времен Второй мировой, мимо заброшенной сидровой фабрики – они все лежали в руинах. Земля была старой, исполосованной шрамами и травмами, зато теперь ее никто не трогал.

На полдороге между двумя бухтами, когда Хелен приближалась к Уэйлэм-Пойнту, ее охватило такое чувство одиночества перед бескрайним небом и морем, что она ощутила приступы паники.

Как только брат выдерживал? Он здесь неделями оставался один. Или кто-то был с ним в этих далеких краях? Но кто? Уж точно не Вики, с которой Линкольн находился в долгих и сложных отношениях. Эта молодая, мрачная, ревнивая женщина с круглым лицом на его похоронах явно все время беспокоилась только о том, как выглядит. Хелен не могла не задуматься, как мало доброты ее брат при жизни видел от женщин – в том числе от нее.

Сама она торопилась повзрослеть и покинуть дом: Хелен подгоняло тщеславие и постепенно растущий стыд своего происхождения. Однако ничего не получалось: куда бы она ни пыталась пристроиться, ей нигде не находилось места. Возможностей попадалось мало, зарплаты были низкими, а любовники – либо инфантильными, либо ей не подходили. Наконец Хелен утомилась, вернулась домой, на какое-то время сошлась со старым бойфрендом Митчем, который всегда хорошо с ней обращался… и забеременела – не прошло и двух месяцев. Теперь Митч жил в Австралии, едва общался с Хелен, не считая банковских переводов, и не проявлял никакого интереса к Вальде.

Хелен поднималась по склону к далекой скамейке у края обрыва, параллельно размышляя над тем, почему внешнее впечатление, производимое Линкольном, так не сочеталось с его смертью? Если верить матери, маска беззаботности, которую брат надел в подростковом возрасте, не покидала его лица до самого конца. «Расслабленный малый» – так обычно его все описывали. Он смотрел с оптимизмом даже в будущее, невзирая на все доказательства, что ничему хорошему там места не было. Это не давало Хелен покоя. Ее брат родился хиппи, вот только ошибся десятилетием. «Но покончить с собой…»

Оказавшись на вершине, она еле дышала; однако на короткий, но живой миг брат заполнил все ее существо, будто сам его дух требовал внимания сестры. Мимолетное присутствие Линкольна, которое она не успела ощутить в полной мере, тут же прошло, словно завораживающий сон, который, проснувшись, Хелен никак не могла вернуть.

Уставшая, готовая заплакать, она присела на деревянную скамейку над Слэгкомб-Сэндз. На той стороне пляжа воздевал покрытую мхом лапу Уэйлэм-Пойнт; чайки кружили вокруг известняковой громады, будто мусор на ветру.

Где-то там Линкольн записал странные звуки дудки и детского плача, а затем, дальше от берега, среди голых холмов (Хелен перевела на них взгляд) – жуткие крики животных, дерущихся в старом карьере.

Одного слабого отзвука тех страшных воплей хватило, чтобы Хелен захотелось не быть одной. Вдруг она поняла, что обрадовалась бы любому пешеходу, хотя бы вдали.

И где же знаменитое место раскопок – набитая костями пещера, открытая через год после гибели Линкольна? Побережье не выглядело популярным – никаких знаков или табличек. Хелен не удивляло, что пещеру нашли относительно недавно: местность не отличалась привлекательностью для туристов или безопасностью для пешеходов.

Под самыми пальцами ног Хелен виднелась далекая бухта, при взгляде на которую начинала кружиться голова. От неприятных бескрайних морских и небесных просторов ей чуть не захотелось шагнуть вперед, через край. Здесь даже сила тяготения казалась другой: она то и дело менялась вместе с порывами ветра, от которых Хелен едва удерживалась на ногах.

У Линкольна, по его собственным словам, головокружение начиналось, стоило едва взглянуть снизу вверх на высокое здание; однако о мостах он ничего не говорил ни матери, ни сестре. Способ, которым он предпочел закончить свою жизнь, был совершенно бессмысленным и настолько невероятным, что Хелен никак не могла признать смерть брата. Линкольн просто не мог совершить самоубийство, еще и таким способом. «Но разве мы знаем хоть кого-то по-настоящему?»

Хелен встала со скамейки. Ее ноги затекли, от мыслей становилось тесно даже в таком открытом незахламленном пространстве. Хелен много лет плавала и находилась в хорошей физической форме, но здесь энергия ее покидала. Скала удерживала запоздалый зимний холод, и на такой высоте он кусался еще сильнее.

Хелен опустила взгляд на Слэгкомб-Сэндз – неуютный берег, обрамленный папоротниками, и болото, заросшее чем-то, похожим на выцветшую пшеницу. «Там плакал ребенок». «Слэгкомб-Сэндз. Внутри расщелины в скалах Уэйлэм-Пойнта». У подножия кривой шпоры Уэйлэм-Пойнта Хелен разглядела темные впадины и щели – может быть, Линкольн установил микрофоны там. Наверное, он прятал свои устройства в одной из этих пещер при отливе, а ветер хлестал по голове, и грохот волн оглушал… Уважение старшей сестренки к брату выросло в десять раз.

И тут из самой земли и воды хлынул пронзительный свет. Не теплые золотистые лучи, не мягкий прибрежный свет в Торбее, через который Хелен ехала до гостевого дома в Диллмуте, не жесткий свет севера, который она помнила с учебы в Ланкашире, – этот свет имел бело-серебристый оттенок олова, будто проход в другой мир или другое время. Пронзив балдахин из туч, солнечные шипы врезались в грязное, серое море, и там, в эпицентре, где они были ярче всего, напоминали свет от сварки, на который невозможно смотреть невооруженным глазом.

Значит, здесь жили и волшебство, и красота – невзирая на все свои печали, Хелен смогла это признать. Не идиллическая красота, но дикая, необработанная, внушающая восторг – и Линкольн сказал то же самое: «восторг». Именно тут ему удалось найти нечто необычайное.

Появившись на краткий миг, серебристая вспышка, озарившая море, скрылась за тучей.

Ветер и небо здесь постоянно меняли всё: цвета, температуру, освещение и оценку самой Хелен того, сколько она прошла и сколько еще оставалось.

Отдохнув от подъема, совершенного только что, она спустилась на берег.

* * *

– Нет, здесь пройти нельзя. Тут почти все время универовские копают и не хотят, чтоб кто-то прихватывал сувениры. Извините, но пропустить не могу. – На грузном охраннике была желтая куртка, настолько яркая, что его мрачное, скучающее лицо сильно с ней контрастировало. Спасаясь от холода, он сидел в передвижном вагончике у входа в загон над пещерами.

– Вам придется обойти – по той дорожке вверх, потом вниз, вдоль вон той стороны – во-о-он той, забор видите? Там снова начнется прибрежная тропа. Ну, или идите по нашей дороге до Брикбера – других выходов нету.

Хелен не стала задерживаться – ей не понравилась чересчур фамильярная ухмылка, с которой охранник ее разглядывал, и она ушла, прежде чем его внимание приобрело ненужный характер. Но, прежде чем уйти, она выяснила, что раскопки велись на северной стороне Уэйлэм-Пойнта – пещера лежала среди обрывов и с той дороги, которой следовала Хелен, была не видна.

В Интернете она видела фото, на которых археологи спускались в пещеры по канатам, лестницам или, при отливе, с моря – каждый местный сайт включал ссылку на эти раскопки. К удивлению Хелен, раскопки не заканчивались уже пятый год, а археологи до сих пор что-то находили в самых глубоких известняковых тайниках. В то время в Эксетере шла очередная выставка: она должна была продлиться месяц, после чего вновь найденные артефакты отправятся в тур по всей стране. Хелен собиралась пойти завтра, если найдет время – может, ранним утром, а потом сразу домой.

Однако, когда она оказалась у охранного заграждения, больше всего (так, что Хелен замерла на месте) ее удивило, как близко палатка Линкольна стояла от места раскопок в Брикбере. Две свои последние недели на этой земле ее брат, собирая записи, расставлял микрофоны там, где теперь шли исследования; все те летние месяцы шесть лет назад ее младший братишка записывал звуки близ Уэйлэм-Пойнта – по другую сторону от места, где сейчас археологи раскапывали землю и находили столько костей, спрятанных давным-давно. Если бы только Линкольн вернулся следующей зимой, когда обвалилась скала, он мог бы найти пещеру – и тогда его жизнь пошла бы совсем иначе.

Ему всегда так не везло. Но из-за близости брата к такому важному историческому открытию его смерть в глазах Хелен приобрела странную важность. Рядом с «прыжком с моста» появился новый, альтернативный некролог.

Хелен двинулась от раскопок внутрь острова, следуя тропой брата. Та вела к месту последней записи, лежавшему почти за пять километров отсюда. Там и закончится первый тайм путешествия сестры.

Следуя указаниям GPS, она шла по грунтовым дорогам, имевшим цвет засохшей крови. Дороги эти вели через холмы, где, судя по богатым россыпям помета вокруг ботинок Хелен, часто паслась скотина.

Когда-то в девятнадцатом веке здесь в карьерах что-то добывали – как гласил путеводитель, камень, из которого извлекали некий пигмент для производства красок. Должно быть, в одном из заброшенных карьеров Линкольн и записал звериные вопли.

* * *

Псина снова и снова подскакивала, без труда становясь на задние лапы и заглядывая красными глазами в глаза Хелен.

Та закрывала руками горло, выставив локти вперед, и жалобно вскрикивала, чем только больше раззадоривала лающую собаку. Своим печеночным окрасом поджарое животное напоминало добермана, но добермана таких размеров Хелен никогда не видела. Собака продолжала наступать, оттесняя женщину к ограде, – даже когда зверь стоял на четырех лапах, голова его все равно была выше пояса Хелен. Женщина извернулась, защищая не прикрытые одеждой места от клыков, на которых слюна шла пеной, но псина тут же появилась с другой стороны и снова, не зная усталости, настойчиво прыгнула вверх.

С трудом различая что-либо из-за паники, Хелен заметила, как с подъездной дорожки, мимо которой она только что шла, бежит кто-то в синем. Она помнила, что перед заброшенным домом стоял белый фургон с открытым капотом.

– Кент! Кент! – крикнул мужской голос, и Хелен не сразу поняла, что тот выкрикивает не название графства в Англии, а кличку того пса, что лаял ей в лицо. Пес на зов не ответил, а продолжал прыгать все выше и выше, и точно так же росло его возбуждение.

Лопатки Хелен прижались к каменной стене, а голова совсем скрылась под свисающими глициниями.

Из-за цветочной ширмы ей удалось лучше рассмотреть человека в грязном, расстегнутом спереди комбинезоне, под которым был рваный растянутый красный свитер. К Хелен приблизилось бородатое лицо, глаза на котором выглядели как-то странно, но разглядеть их не удалось, потому что псина тут же щелкнула зубами за сантиметр от носа женщины, перекусив стебли. Хелен упала на корточки, закрывая голову руками.

Хозяин, шлепая грязными ботинками по асфальту, стертому в жижу, залитую алыми лужами, оттащил заливающегося лаем пса – к ошейнику крепилась цепь.

Вытянувшись вверх на задних лапах, пес был одного роста с хозяином, вся сила которого уходила на то, чтобы удерживать его, точно непокорного скакуна; животное же покачивалось, будто кенгуру, задыхалось и лаяло.

Хелен завизжала – от подъездной дорожки появились еще две собаки той же породы. Они, пригнувшись, кинулись к ногам женщины, но, подбежав вплотную, остановились, будто улыбаясь ее страданиям. К счастью, они виляли хвостами.

Вслед за ними следовала худощавая женщина, одетая в такой же комбинезон, вплоть до колен блестевший масляными пятнами. На первый взгляд хрупкая незнакомка с ее растрепанными светлыми волосами показалась совсем юной, но чем ближе она подходила, тем старше становилась; наконец на ее лице стали видны глубокие морщины вокруг глаз и носа и густые веснушки. «Много времени на солнце». По-эльфийски тонкое и изящное лицо женщины по-прежнему оставалось красивым, однако ей было никак не меньше пятидесяти.

– Кент! – снова крикнул мужчина на пса, а потом: – Частная дорога! – на Хелен. Две поджарые псины подбежали к женщине в комбинезоне и принялись, точно водоворот, виться вокруг ее ботинок. Незнакомка приблизилась к Хелен и остановилась, заслоняя собой дорогу впереди.

Бородатый мужчина, удерживая собаку на короткой цепи, встал поближе к женщине, плечом к плечу. Они находились в неприятной близости к Хелен, и их присутствие тревожило не меньше гигантских псов.

Теперь Хелен могла разглядеть бородача как следует: он, по-видимому, был слеп на один глаз, который рассекал шрам цвета устриц. Склера вокруг шрама имела серый цвет, о бывшем взгляде напоминала только бледно-голубая радужка, а сам глаз смотрел вниз, будто от стыда. Кожа вокруг бороды и под ней казалась воспаленной, а в самой бороде застряли хлопья отмершей кожи; на небольшом красном черепе оставалось лишь несколько нитей тонких волос, собранных на затылке в жидкий хвост. Похоже, мужчина страдал псориазом, а гнев только сильнее воспалил и его кожу, и его самого:

– Частная дорога! Частная дорога! Частная дорога! – орал он на Хелен. Та заморгала от брызг слюны, попавших в глаза. Он был хуже, чем его собака. – Как ты, …, вообще сюда залезла?!

Женщина в комбинезоне, выражение на лице которой от испуга смягчилось до жалости, тронула его за руку. Бородач затих и отступил, а его спутница негромко спросила:

– Что вам нужно? – в голосе слышалось сочувствие, но взгляд оставался холодным. Контраст не меньший, чем между произношением этих людей и всем остальным: даже когда они орали, было ясно, что они – из верхов среднего класса. Мажорная речь странно диссонировала с грязной неряшливой внешностью и полуразвалившимися зданиями фермы, которые показались Хелен вообще заброшенными.

– Читать не умеешь? – мужчина указал в направлении, откуда Хелен только что пришла – не больше пятидесяти метров, – но хрупкая женщина перехватила его взгляд со словами:

– Должно быть, ворота оставили открытыми, и она не увидела знак.

– Ричи! Вот дебил! – мужчина плюнул на женщину рядом. – Сколько раз ему говорили, закрывай эти долбаные ворота!

Хелен не разглядела никаких ворот, не говоря уже о знаках – изгородь так заросла, что путница и не смотрела по сторонам дороги. Чтобы дойти до перекрестка, ей пришлось подниматься через рощу, после чего Хелен так обрадовалась дороге, что просто пошла на юг – туда, где, как она думала, будет карьер, – решив, что находится на дороге общего пользования.

– Ты кто вообще такая? Что ты тут делаешь? – бородач сбавил громкость, но злость не покидала его голоса, придавая тому противный оттенок. Выпрямившись, Хелен вышла из зарослей глициний и вынула из кармана путеводитель:

– Я шла – просто шла. Я не знала… думала, что дорога ведет к карьеру.

Дознаватели переглянулись и посмотрели на путеводитель. Женщина, не спрашивая разрешения, выхватила его из руки Хелен, посмотрела на страницу, отмеченную стикером, затем показала страницу мужчине. Тот уставился на Хелен, будто поймал ее за воровством.

– Я просто хотела посмотреть на старый карьер.

– Просто посмотреть нельзя! Это частная территория!

Женщина в комбинезоне заставила себя улыбнуться сжатыми губами, хотя улыбка вышла вымученной. Снова коснувшись локтя мужчины, будто устав от его тирад, она сказала Хелен:

– Там ничего не осталось – только печь для обжига, и ту наполовину снесли, а оставшееся заросло. На земле – большие шрамы, но их видно только с воздуха, и публику туда не пускают.

– Простите, я не знала – я просто шла. Я не знала, простите. Дорога не похожа на частную.

– Откуда вы пришли? – спросила женщина, не сводя твердого взгляда с Хелен. Той пришлось задуматься – она была так взволнована, что ей показалось, ее уже спрашивали откуда. Хелен начала говорить: «Из Уолсолла…», но тут же исправилась:

– С прибрежной тропы. Я туристка, поселилась в Диллмуте. Просто хотела посмотреть на карьер, а потом пешком обратно.

Услышав это, двое незнакомцев как будто расслабились, поняв, что перед ними – всего лишь безвредная дурочка. Однако, стоило Хелен увидеть за спутанной бородой мужчины ухмылку, как ее облегчение вскипело, обратившись в ярость:

– И надо было все это устраивать? Я что, черт возьми, похожа на воровку? Господи, да кто угодно мог ошибиться! Тропа от Уэйлэм-Пойнта ведет сюда, и в путеводителе сказано, что тут карьер – Редстоун-Кросс! – она хотела добавить: «Такое постоянно случается!», но вдруг поняла, что действительно случается: иначе бы ее не встретили так холодно.

Мужчина отпустил собаку.

Хелен ахнула и содрогнулась.

Псина бросилась к двум своим собратьям. Однако ее хозяин явно получил удовольствие от того, как ужас снова охватил незваную гостью. Женщина в комбинезоне, чтобы скрыть улыбку, склонилась к карте Хелен:

– Пешеходная дорога, по которой вы шли от Уэйлэма – старая, зеленая такая, – и есть настоящая тропа. Но этот путь – частный и всегда был частным. Не надо было оставлять ворота открытыми.

– Там, – мужчина, как сурок, дернул маленькой головой, кивая назад, – ничего нет. Ничего.

Дальше по дороге перед одним из развалившихся деревянных строений появились еще двое мужчин в плащах и резиновых сапогах. Они остановились, наблюдая издалека. Незнакомка коснулась руки Хелен, привлекая внимание той:

– Вот две общественные дороги – одна ведет на север, в Брикбер: по ней ходят к раскопкам. Другая – на запад, но до самого Диллмута там ничего нет. Видите, вот тут? Если бы вы пошли дальше по этой дороге, вам пришлось бы идти пешком до Диллмута долго-долго, в потемках. Понимаете? Мы оказали вам услугу.

– Еще какую услугу! – добавил мужчина, но, видимо решив не разоряться дальше, переключил внимание на собак.

– Понимаю, – ответила Хелен. Шок отступал, и теперь она чувствовала себя неуместной и пристыженной – незваным чужаком, пугавшим овец и не закрывавшим за собой ворота на чужой территории. Она сама не знала, вторгалась ли когда-нибудь на частную собственность, зато это наверняка делал Линкольн, чтобы записать последний аудиофайл. Он либо прошел по этой частной дороге дальше, либо дошел до карьера через бахрому рощи под этой фермой, вокруг которой вела часть пути Хелен. Вспомнив невзрачный перекресток, она теперь понимала, что пешеходы должны были либо идти прямо, либо свернуть направо, а не налево, как она.

Хелен чуть не упомянула брата, но ей не хотелось делиться с недружелюбными незнакомцами, на чью частную дорогу она залезла, историей о том, как Линкольн проходил здесь за неделю до самоубийства.

Через плечи своих собеседников она взглянула на несколько жалкого вида зданий вдали – покосившиеся строения из темной древесины и серых камней, одна из дверей зеленая от плесени и проседает. Из-под навеса у одного из домов на Хелен смотрела черная баранья морда.

– Вам, пожалуй, пора, – сказала женщина, проследив за взглядом Хелен. – Советую вернуться той же дорогой, какой пришли. Или дойти до Брикбера и сесть на автобус.

Кивнув, Хелен быстро поблагодарила ее за помощь и поторопилась прочь. Возвращаясь той же дорогой, она взглянула на дом, мимо которого уже проходила, – это здание словно перенесли без изменений с глубокого Юга Америки: краска на крыльце облезала, окна прятались за ставнями, на веревке – забытое белье, несколько дней и ночей спустя высохшее окончательно, по заросшему газону разбросаны многочисленные запчасти. Когда Хелен проходила мимо в первый раз, дом показался ей зловещим, но не лишенным странного очарования.

Выходя, она заметила створку ворот и оборотную сторону белого знака, привинченного к металлической балке: они скрывались глубоко в зарослях, потому что ворота открыли для автомобиля.

Хелен сунула дрожащие руки в карманы. Ей все больше и больше не терпелось вернуться на прибрежную тропу – она была уже готова побежать вниз по долине. Встреча чуть не испортила весь день, и дикая земля, по которой она шла с самого рассвета, внезапно проявила неприятную связь с жуткими звуками на записях Линкольна.

Но вновь обретенное уважение к брату и его отваге только выросло. Он целыми неделями жил на природе в палатке, рядом с этими грубиянами; Хелен не могла не задуматься, встретился ли Линкольн с этими больными на голову мажорами и их страшными собаками. Может, эти псы и унюхали микрофоны?

«Может быть, псы издавали те звуки?»

Прежде чем встать на зеленую тропу до Уэйлэма, Хелен оглянулась – злобного бородача и псов больше не было, но хрупкая женщина по-прежнему оставалась на тропе и следила, как Хелен уходит.

7

Первым признаком, что что-то не так, оказалось долгое время, потребовавшееся хозяину, чтобы отпереть парадную дверь. Когда задвижка наконец поддалась, из дверной щели выглянуло морщинистое лицо, пара выцветших голубых глаз на котором осмотрела улицу.

Онемев от неловкости, Кэт решила, что постучалась не в тот дом. Вдоль этой улочки, примыкавшей к главной улице Редхилла, тянулся ряд из четырех дверей: все они были выкрашены в коричневый и вели в дома с одинаковыми фасадами из серого камня.

Кэтрин проверила номер на двери – 4. Нет, дом тот. Может, это какой-то пожилой родственник Мэтта Халла встретил ее на пороге?

Дверь открылась.

– Привет, Кэтрин. Рад видеть, – тихо произнес старичок на пороге, и только тут она узнала парапланериста.

Два года назад, когда открытие пещеры в Брикбере потрясло весь мир, Кэт брала у Мэтта интервью на первой выставке, посвященной находке: именно Мэтт Халл за два года до этой выставки посветил телефоном в расщелину на скале и нашел пещеру, полную доисторических артефактов. Тогда просторная и малонаселенная деревня, разбросанная вдоль побережья Девоншира, привлекла взгляды мира, которые на несколько недель задержались и на Мэтте – он проснулся знаменитым.

Сейчас, два года спустя после интервью, внешность Мэтта Халла поразила журналистку. Крошечный человек на пороге будто перенес тяжелую болезнь, от которой исхудал и покрылся морщинами, так что кожа на лице обвисла. Кэтрин запомнила его небольшим, худощавым и мускулистым, но теперь рукава рубашки свободно висели на руках-палочках, а рубашка над ремнем стала слишком просторной.

Кэт помнила Мэтта типичным представителем местного рабочего класса. Он тепло улыбался – физический труд, несчастья, развод и потрясение от разрушенной семьи сделали его суровее, но не лишили доброты. Женщину впечатляли его стойкость и неброская мудрость: он бесконечно любил сына и сумел вовремя принять разрыв с женой, чтобы подавить собственную злобу в зародыше.

А еще Мэтт умел рисовать красками и делать прекрасную мебель из остатков материалов, добытых в местных рощах. Было у него, мужчины за тридцать, и другое хобби – парапланеризм: с самого начала Мэтт в разговоре с Кэтрин описал себя как человека, которому в небе лучше, чем на земле. Сохранив эти радостные воспоминания, Кэтрин с удовольствием ждала сегодняшнего с ним разговора.

Теперь у нее складывалось совершенно другое впечатление. И деревня, где жил Мэтт, изменилась не меньше его самого, хотя совершенно по-другому.

С того самого интервью Кэт не бывала в Редхилле – ближайшем поселении к месту раскопок в Брикбере, – и удивилась его возрождению.

Деревня состояла из главной улицы и примыкающих к ней пяти улиц поменьше: удаляясь, они истончались, пока окончательно не терялись среди фермерских земель. Но за это время в Редхилле появились продуктовый магазин и паб, три дома переделали в отели, ближайшее поле наводнили дома на колесах, палатки и туристические хижины. По узким улочкам неровными рядами ползли гоночные машины, на голой красной земле вокруг окраин несколько больших скелетов частных домов постепенно обрастали «плотью», а в просторных садах копали бассейны для плавания. Вот какого процветания достигла умирающая деревня благодаря открытию Мэтта Халла, но согбенный человек на пороге, по-видимому, единственный в Редхилле двигался в противоположном направлении.

Кэт осторожно опустилась в мягкое кресло, стоявшее в маленькой гостиной, выходившей прямо на улицу. Она действовала так осторожно, будто пришла к пациенту в больницу, и, чтобы наладить беседу, согласилась, когда Мэтт предложил напитки. Однако кружка прибыла не сразу, и при внимательном изучении в растворимом кофе не оказалось молока, зато обнаружилось несколько ложек сахара. Кэтрин тем временем попросила чай с молоком без сахара.

Через дверь между гостиной и кухней она смотрела, как хозяин дома готовит напитки, рассыпая сахар трясущимися, неловкими руками. Должно быть, мучительные мысли сурово остругали душу внутри этой изможденной оболочки. Кэт сама страдала от депрессии и тревожного расстройства и позволила себе предположить то же самое у Мэтта: она слишком хорошо знала, что такое упадок сил и переутомление, когда простые движения требуют болезненных усилий.

Вскоре ее взгляд встретил пару тусклых и утомленных глаз, таких тяжелых, что, казалось, глазницы с трудом их удерживали. Свет во взгляде Мэтта погас, раздавленный той же силой, что душила разум за этими глазами. Постаревшее лицо казалось пустым – внимание его владельца было направлено то ли за пределы комнаты, то ли внутрь собственной головы. Когда Мэтт сел, его колени и руки продолжали жестоко трястись, будто от Паркинсона; пальцы успокоились, только пока хозяин дома скручивал сигарету.

– Все еще летаете? – спросила Кэт.

– Бросил. Больше не хочется… – Его лицо при этих словах передернуло так, что глаз чуть не закрылся.

– Но, надеюсь, вы все так же делаете прекрасную мебель? – продолжала Кэтрин радостным голосом. – Я до сих пор вспоминаю тот стол, сделанный вами из рябины, – было бы дома место, с руками бы оторвала!

Мэтт попытался улыбнуться, что далось ему с очень большим трудом. Кэт не знала, стоит ли спрашивать про сына – возможно, причина нынешнего состояния ее собеседника лежала в семейных разногласиях. В первом интервью Мэтт Халл если и распространялся про личную жизнь, то почти исключительно – про сына. Но Кэтрин не смогла придумать, что еще сказать, и, когда нервы не выдержали, спросила:

– Как поживает ваш сын?

– Колин? Хорошо, да, – при упоминании ребенка Мэтт немного успокоился. – Здорово играет в регби – собирается представлять наше графство перед Колтс. Еще очень любит ходить под парусом.

– Здорово! Должно быть, вам друг с другом интересно.

– Я здесь только ради мальчика. – Он снова начал трястись. – Он с мамой в Брикбере – хочу быть как можно ближе.

Мысли стремительно улетучивались из головы Кэт, и она поерзала, чтобы встряхнуться и сосредоточиться. Увидев это, Мэтт добавил:

– Не могу больше говорить об этом. Во всяком случае, так, как мы говорили, – подняв печальный взор от сигареты, он пояснил: – Пещеры. Стараюсь не думать о них, хотя, честно сказать, не очень получается. Однако надо забыть, хотя бы попробовать. Уже четыре года прошло. Самое главное для меня – Колин.

– Конечно, – но, если говорить о пещере он не собирался, Кэт не имела понятия, почему Мэтт согласился на ее просьбу о продолжении первого интервью. Она делала репортаж о второй выставке в музее Эксетера с находками из второй фазы раскопок. Почти весь он состоял из фотографий, но в журнале оставалось место для нескольких комментариев. Хватило бы телефонного разговора с человеком, открывшим пещеру, – теперь Мэтт Халл был в лучшем случае примечанием в ее истории, и его имя упоминалось редко. Но, когда Кэтрин позвонила, он настоял, чтобы они встретились у него дома.

– Хочу только сказать: жалко, что я их нашел.

Кэт напряглась. Ее неловкость росла параллельно тому, как остывал отвратительный кофе в руке.

– Ваши слова очень удивляют меня, Мэтт, – с трудом подобрала она ответ, готовясь к рассказу о том, как находка принесла ему сплошные горести.

– Пару лет назад я и сам не поверил бы своим словам.

– Что же изменилось? Скажите.

– Можно не записывать?

– Как скажете. Мне нужна была только пара слов от очевидца тех лет – чтобы продемонстрировать, как много пещера сделала для региона и его экономики за два года. Должна признать, деревня так стремительно изменилась, что я немного растерянна, – теперь ее не узнать.

Мэтт кивнул с невеселой улыбкой, будто Кэт смотрела в самый корень дела, хотя она сама не представляла, где этот корень спрятан.

– В статье будет только про новые находки, – предложила она. – Насколько я понимаю, до вас долетали отголоски новостей о новых находках? Вот я и подумала, что вы захотите сказать хотя бы пару слов. Если бы вы там не пролетали, ничто из этих новых открытий не было бы возможно.

Мэтт снова уставился на тлеющий кончик сигареты. Улыбка исчезла в дыму, и лицо мужчины приобрело еще более нездоровый оттенок серого.

– Мэтт, вам нехорошо? Вы кажетесь… очень напряженным.

Его губы некоторое время шевелились, но слов не прозвучало.

– Хотите, в другое время поговорим?

Пытаясь собраться, Мэтт затянулся сигаретой, но рука продолжала дрожать:

– Во время первой выставки у меня брали интервью все местные газеты, каналы, радио и что угодно еще. И ВВС, и Sky, и в США – по всему миру. На всех выставках в Соединенном Королевстве я был.

– Я знаю.

– Но тогда изо всех, кто со мной говорил, ты выделялась.

– Не уверена, что понимаю вас.

– Среди всех этих восторгов ты немного по-другому смотрела на все. На пещеру. Мне так показалось.

Кэтрин усердно попыталась вспомнить, что за сигналы она ему подала при первом интервью.

– Я неплохо разбираюсь в людях, и у тебя было дурное предчувствие из-за находок. Я помню еще, как ты сказала, что приехала сюда в поисках новой жизни, подальше от большого города – Лондона, да? – Кэт кивнула. – Я чувствовал, что тебе там пришлось трудно. Мне кажется, люди, которым пришлось трудно, производят особенное впечатление, как я после разрыва с женой. От этого я и других стал чувствовать – их горе, понимаете? Ты говорила, что прошла через то же, что и я, – через плохие отношения. Ты не рассказала подробностей, но я все увидел в твоих глазах. От этого ты стала сильнее воспринимать… людей и ситуации, способные причинить еще больше вреда. Инстинкты стали острее, шестое чувство появилось. То же самое с полетами: если в скалах что-то не так, я сразу понимал, когда нужно опускаться. Просто чувствовал, и все.

Я нашел трещину очень много лет спустя после того, как пещеры забросили, но ты все равно заподозрила что-то неладное. Там произошло столько ужасного, пусть и много тысяч лет назад, но ты знала: нельзя просто глазеть или ковыряться в том, что там нашли. В пещерах оставалось что-то такое… не знаю. Сила. Как будто что-то не умерло.

Кэт снова заерзала, шумно сглотнула.

– Это место, там, у моря, – оно было для тех людей особенным. Ну знаешь, как… Стоунхендж, например. После того как я нашел череп и статуэтку, адреналин отхлынул, и я, как ни странно, тоже это понял. Не сразу, может даже через год, но для меня многое изменилось. И не перестает меняться. – Он часто моргал, но тут остановил на Кэт такой пристальный взгляд, что она кашлянула, пытаясь отвлечься.

Мэтт был не в себе, а его дальнейшие слова только подтвердили ее диагноз:

– Мои мысли с тех пор стали очень нездоровыми. Тогда все и началось. Раньше я никогда так не думал – можешь мне поверить. Я чувствовал себя странно, очень странно – здесь. Здесь все изменилось. И мне показалось, ты чувствовала то же самое – тебе не хотелось даже думать о том, что здесь откопали, я помню это, как сейчас. Все, что делали в том страшном темном месте, нужно было оставить под землей. И если будут копать дальше, станет только хуже.

Помнишь, мы разговорились о своих проблемах? В основном говорил я про сына, но ты упомянула про твоего бывшего. Мы будто все время избегали нашей главной темы – пещеры.

Необычное замечание, однако Мэтт был прав. Два года спустя после пресс-конференции в Плимуте Кэт не хотела писать о первой выставке и с удовольствием осталась бы в неведении насчет новых открытий, о новейшем цикле доисторического ужаса: если верить слухам и ранним новостям, за последние два года в пещерах Брикбера нашли свидетельства даже большего варварства, чем на первых уровнях. Но Кэтрин нуждалась в деньгах, Стив – в пополнении портфолио, а с редактором Шейлой, при всей ее учтивости, спорить не мог никто. Репортаж делала Кэт – так уж распорядилась судьба.

– У меня всё по-другому. – Мэтт затянулся сигаретой. – Я ведь местный. Я живу на одной земле с этими пещерами – сплю в нескольких километрах от них. Но и ты не так далеко живешь – а под землей сплошные длинные туннели. Как щупальца, тянутся.

– Туннели? – о них Кэт не слышала. Археологи нашли несколько альковов, примыкающих к первой пещере, и другое помещение, побольше, и все. Ей стало интересно, отчего Мэтт пришел к такому выводу:

– Мэтт, от всего, что там происходило, нас отделяют тысячелетия.

– Скажи это моим снам.

– Снам?

– Снам. Никак не отвяжутся. И моим настроениям.

– Не понимаю.

– Или не хочешь понимать. Я хотел рассказать тебе кое-что не для печати. То, что я сегодня говорю, не для новостей и прочего в журнале. Тебе все равно не дали бы это опубликовать – читатели подумают, я с ума сошел. Может, и схожу, но все равно хочу сказать это тебе – только тебе, потому что, мне кажется, ты поймешь. И для страховки.

«Проклятие Брикбера». Может, он запрограммировал себя на эту историю? Может, он считал, что близость к пещере повлияла на его разум? Кэтрин как профессионалу эти вопросы пришли в голову в первую очередь. Возможно, слова Мэтта даже придадут интересный колорит более известным слухам о судьбе нескольких членов археологической команды, которые в начале раскопок очень много времени провели под землей; но для «Девон лайф энд стайл» все это не подходило. Шейла не переносила теорий заговора, оставляя их интернету и таблоидам, и наполняла глянцевые страницы «Лайф энд стайл», или «Л&С», видами побережья, обзорами ресторанов и призывами к сохранению местной природы. Репортажам о проклятиях там не было места – разве только уютным сказкам о привидениях: о даме в белом в башне какой-нибудь крепости. Все эти годы Шейла даже умудрялась вымарывать все упоминания каннибализма из статей о пещерах, ибо это не соответствовало тематике и настроению издания. В «Л&С» писали только об артефактах с резьбой, о костяных дудочках и первобытной музыке – обо всем, что могло бы привлечь обеспеченных туристов. На этот раз репортаж будет посвящен великолепной наскальной живописи, слухи о которой уже ходили по округе.

– Для страховки? – осторожно спросила Кэт. Мэтт кивнул:

– Никому больше я не могу это рассказать. Здесь уж точно не могу.

– Ни соседям, ни друзьям? – Кэт воздержалась от упоминания врачей. Мэтт Халл прочистил горло и повел вокруг головы дрожащей рукой:

– Трудно объяснить.

Кэт подумала, не стоит ли найти какой-нибудь предлог и уйти, но в словах Мэтта, предназначенных ей – только ей, – звучала некая убежденность.

– У некоторых как будто маска, под которой они скрывают нечто в глубине души. Я не знаю что, могу только улавливать признаки. Ты, может, считаешь меня параноиком, но я думаю, лучше мне не говорить о подобном вслух в этих местах.

– Вы считаете, вам что-то угрожает?

Мэтт издал невеселый смешок и прошептал:

– Тут немного поздно считать, знаешь ли.

– Из-за пещер?

– Связь есть, но мне кажется, такое настроение здесь уже давно – в другом: в других вещах, делах… Везде были признаки этого. Я имею в виду, атмосфера, наваждение какое-то… А теперь все ускоряется: даже если оно главным образом пряталось в пещерах, трещина все изменила, и вместе с ней – остальные события… тут.

Кэт нахмурилась, теряя нить разговора.

– Как будто в тех скалах, и между ними, что-то было и с нетерпением ждало. Их корни идут так глубоко-глубоко… и все зарытое понемногу вылезало наружу. Так мне кажется. Оно было еще до того, как я нашел пещеру. В этих краях много всякого, о чем ты не знаешь.

Разочарование и жалость в Кэт достигли такого предела, что ощущались физически, будто несварение желудка. Упоминаний Мэтта Халла в статье не будет – это стало ясно. Кэтрин заволновалась, что если Мэтт не возьмет себя в руки и не займется семьей, то ему могут преградить доступ к самому важному человеку в его жизни – сыну. Эта мысль оказалась невыносимой: тогда старик с тремором, что сидел на потертом кожаном диване, окончательно погибнет.

– Знаешь, Кэт, у меня было очень выгодное (если можно так сказать) место – я летал высоко в небе и видел. Многое видел, и они об этом знают. Парус у меня ярко-оранжевый, и в воздухе меня трудно не заметить. А я облетел тут все – тридцать километров в каждом направлении – и кое-что углядел.

Неловкость Кэт сменилась замешательством; единственным, что удерживало ее в комнате, оставалось любопытство.

– Я видел многое, о чем не хочу рассказывать: тогда и я, и мои близкие немало пострадают. Здесь бывает всякое – такое, что люди готовы на все, чтобы сохранить это в тайне. Они сделают все, что угодно, если понимаешь. Иногда и делали – я точно знаю. Но ко мне и сыну это никакого отношения не имело, и я всегда отворачивался, не создавал шума. Я им то же самое сказал, когда им помешало, что я летаю.

– Мэтт, я не понимаю.

– Это просто… предыстория. Ты, наверно, знаешь, как некоторые тут делают деньги. Сейчас я не об этом, забудь. С тобой я хотел поговорить о другом.

Теперь Кэт поняла – незаконная торговля. До нее доходили разговоры о торговле алкоголем без лицензии и о фермах с каннабисом. Мэтт, без сомнения, именно наркофермы и подразумевал. Сама Кэтрин не особенно верила в слухи, но считала, что в них есть зерно правды: едва ли всех устраивало собирать фрукты, работать официантами, выносить горшки в домах престарелых или продавать мороженое на пляже за три фунта в час. Как говорили, к северу от Диллмута «садоводство на дому» было традиционным ремеслом.

– Хотя связь есть – одно зависит от другого. Я имею в виду, из-за пещер плохие места и люди стали хуже. Пересекали одну черту за другой, а потом все по ту сторону черты стало нормальным, обычным. Тут идеальная среда – это я пытаюсь сказать. Если бы ты оказалась тут просто проездом, в отпуске, то не заметила бы; но когда тут твой дом, то ты понимаешь. И это понимает тебя – оно распространяется.

Кэт старалась сделать это очень незаметно, но Мэтт увидел, как она смотрит на часы.

– Кэт, мне трудно об этом говорить.

– Вы не могли бы рассказать поподробнее о том, что вас так расстраивает?

Почти минуту Мэтт молча смотрел в пол, затем обреченно вздохнул:

– Вскоре после того, как я нашел пещеру, мне сказали, что небо – буквально то есть воздух над Брикбером – для меня закрыто. Все небо.

– Кто сказал?

– Об этом не буду – ради тебя, не ради себя. Поверь, не надо тебе знать. Но почему они взяли с меня подписку о невыезде вскоре после того, как я нашел пещеру? Я ведь уже знал, что делается здесь на фермах, видел их за работой, но это они мне простили. Я говорю о другом… случилось что-то, что никто не должен был видеть. Я говорю о других, более важных переменах. Тут об этих переменах все знают.

У Кэт пошел мороз по коже. Она услышала достаточно, и от чувства, что ее втягивают в рэкет или разборки местных группировок, воздух словно сильнее стал давить на голову. Ее специальностью был гламурный журнализм – мода, предметы роскоши и престижный туризм, – а не организованная преступность.

– Я не… Думаю, не надо… Не уверена, что редакция хотела бы…

– Они не хотят, чтобы я летал – видел чего-то хуже того, что уже увидел. И с такими людьми нельзя спорить. Их везде чувствуешь – повсюду их шпионы, сразу можно их учуять. Такой у них особый тон – можно угадать по виду и прочему. Но, Кэт, люди здесь страдали с тех пор, как я нашел пещеру… и, думаю, раньше тоже. Та трещина в скале была не единственным входом туда, вниз.

– Полиция? – Кэтрин напряглась всем телом. – Мэтт, я не понимаю, что вы хотите сказать, но, возможно, следует пойти в полицию.

– Все изменилось, я уже сказал. Ты не знаешь, кто уже что-то знает и кто на чьей стороне. Так глубоко и далеко идут корни у этого.

Несвязная теория заговора, доведенная до абсурда паранойей затворника, – вот и все. Однако кое-что из слов Мэтта продолжало беспокоить Кэт, покалывая ее разум, точно камушек в ботинке.

– Сны. Мэтт, вы говорили о своих снах?

Ей просто хотелось увести разговор в сторону от преступной деятельности. Однако собственные неприятные видения Кэтрин после первой пресс-конференции длились несколько месяцев, а с первой выставкой артефактов кошмары снова вспыхнули ярче – по-настоящему они не уходили.

– Я так и думал, – ухмыльнулся Мэтт.

– Что?

– Ты знаешь, о чем я. Ты их тоже видишь.

– В этих пещерах нашли материальные свидетельства очень неприятных вещей. Я назвала бы это естественной, здоровой, реакцией.

– Или реакцией человека, чьи эмоции и разум, – Мэтт постучал по своей голове, – на пределе. Даже если ты только коснулась всего, что так долго лежало в земле.

– Вы сказали, что у вас все стало хуже, потому что вы нашли пещеру?

– Не просто нашел, но потрогал то, что внутри, и кое-что взял. Честно говоря, одно время я кое-что и здесь держал.

– В той пещере нашли достаточно – никто не заметит, что вы взяли пару сувениров.

– Я боюсь не музеев, университетов или Земельного фонда. Я боюсь других. Их пещера затронула больше остальных.

– Кого?

Мэтт мрачно улыбнулся и покачал головой:

– Скажу по-другому. Тебе не кажется странным, что двое археологов покончили с собой, хотя в их прошлом ничто не предвещало самоубийства? Они провели в тех пещерах больше года. Даже глава проекта ушел и, говорят, окончательно свихнулся. На себя не похож.

– Это не единственная причина. Стресс, проблемы в отношениях…

– Да, это официальная сказка, я тоже ее слышал. Они ее всегда рассказывают. Но он не один выжил из ума в тех скалах. Все, кто работал там вначале, ушли.

– Я не посвящена в кадровые дела, – пожала плечами Кэтрин, – но, полагаю, раскопки ведет множество университетов, и люди выстраиваются в очередь, чтобы там работать.

– Интересно, как долго они продержатся. По тому, что я слышал, – недолго. Подумай.

– Люди приходят и уходят по самым разным причинам.

– Да, но я знаю – это из-за снов и… Назовем это атмосферой, которую они впитывают. Полный бред, да?

Полный бред. И все же в мыслях Кэтрин на смутном кроваво-темном фоне снова появилась вращающаяся фигура глиняной Венеры с ее монументальными округлостями. Всего лишь воспоминание, осколок нездоровых мыслей самой Кэт.

– И дело не только во мне или археологах. Один мой друг работает в двух местных домах престарелых, куда кладут людей в маразме, смертельно больных и так далее. Он говорит, что никогда не видел ничего такого – чтобы они так себя вели, эти старики, которые сами за собой не могут ухаживать. Он не врет – теперь это и им в голову забралось. Поэтому я и избавился от всего, отнес назад все, что взял: фигурку, чашу из черепа, дудочку – всё. И бросил в море. Я знаю, что ты думаешь, но я – человек не суеверный, не религиозный. То, что со мной случилось, неестественно. И то, что я увидел с неба через две недели после того, как нашел пещеру. И это все – часть одного целого.

– Чего?

– Моих снов. Все связано.

Одна половина Кэт не хотела больше ничего слышать. Вторая ее половина, над которой она не была властна, спросила:

– Что вы увидели с воздуха?

8

– Прости, что ты сказал? – Кэт не расслышала вопрос Стива. Тот вернулся в дверной проем, приглушив своим мускулистым телом джаз, игравший в колонках на крошечной кухне:

– Пюре, запеченную, жареную?

– А. Как хочешь.

Он закатил глаза.

– Ну, жареную.

Стив вернулся к плите, за чем последовал перестук ящиков с кухонными приборами.

Мысли Кэт не покидало безумное сморщенное лицо Мэтта Халла: даже прибытие Стива не изгнало призрак этого дряхлого человека с растрепанными волосами. Он стоял в дверях своего серого домика, нервно оглядывая улицу, а потом Кэтрин увидела в зеркале заднего вида, как он закрыл входную дверь, снова отгородившись от деревни. Мэтт провел здесь всю жизнь, но теперь не жил, а прятался; острый страх окончательно свел с ума этого взрослого мужчину.

Его идеи, сновидения или как бы ни называлось то, что послужило вдохновением для фантазий Мэтта, перемешавшихся с теорией заговора и паранойей, были пугающими и зачастую несвязными. Уходя, Кэт посоветовала ему сходить к доктору, зная, что Мэтт этого не сделает.

В искренности его рассказов об угрозах она не сомневалась: настоящий ужас трудно подделать, но именно такой ужас Кэтрин видела в глазах несчастного. Мэтт Халл не стал называть имен и других подробностей, но, насколько поняла журналистка, он утверждал, будто группа местных жителей терроризирует его уже несколько лет. Все эти годы он выполнял их требования, бросив парапланеризм и оставаясь на земле.

Некоторое время мысль о том, что над Мэттом издеваются, расстраивала Кэт больше, чем рассказы о мистическом влиянии пещер, но затем он намекнул, будто стал свидетелем двойного убийства.

Это до сих пор не укладывалось в голове. Бред о плохих снах и «наваждении», просочившемся из пещер, она могла выдержать, но убийство? Это он точно придумал.

О местах, лежавших между Диллмутом и Брикбером, она знала очень мало. За все время, что Кэт жила в Девоне, там не произошло ничего (кроме раскопок в пещере), заслужившего бы места в новостях. Кэтрин не припоминала даже мелких преступлений, не говоря уже о том, в чем ее пытался убедить Мэтт Халл. Работа ее была связана с престижными живописными туристическими местами – Саут-Хэмсом, Дартмуром и некоторыми частями Северного Девона. Поэтому по дороге домой после интервью Кэт размышляла, почему Шейла никогда не заказывала репортажа о поразительном возрождении Редхилла?

«Пока пещеру не открыли, их, красных людей, тут никогда не бывало».

Да, в Брикбере и Редхилле появилось и еще кое-что новое – в том числе и для Кэтрин: те, кого Мэтт Халл называл «красные люди». Именно к ним в конце концов привел его беспорядочный рассказ.

История того, как он впервые увидел этих странных существ, оказалась самой необычной из всех, что Кэт приходилось слышать в своей журналистской карьере до сих пор, – тем более что человек, рассказавший ее, признался и в навязчивом желании причинить вред, возникающем каждый раз при виде возможной угрозы. Подобное Мэтт еще не испытывал (во всяком случае, так он утверждал):

– Иногда так и краснеет перед глазами. Бывает и по нескольку часов в день. Так скрипел зубами, что два сломал. – Тут Кэт чуть было не схватила пальто и не побежала прочь.

Ярость – естественная реакция для того, кто находится в опасности, и она же – симптом депрессии. Однако рассказ Мэтта о том, как «красные люди» напали на палатку туристов, оставил Кэт в совершенном недоумении. Она не получила от Мэтта разрешения записать интервью, но, когда история приняла особенно зловещий оборот, незаметно включила на телефоне диктофон, а перед обедом заново прослушала записанное во второй спальне, служившей Кэтрин кабинетом:

– Они, эти красные люди, спустились по склонам в Слэгкомбе – неторопливо так. Просто сходились, пока не окружили тех двоих внизу, и вся долина стала как яма, ловушка, куда упали двое животных. Я оставался в воздухе, потому что то, что делалось внизу, мне не нравилось.

Одна из них была у палатки, а другой – ее бойфренд, наверно, – на пляже. Она сначала бегала туда-сюда, потом сдалась и вернулась к палатке, не знаю, почему. Я кричал: «Прыгай в воду, прыгай в воду!», но она не смогла бы меня услышать, а ее парень все это время бежал к ней от берега. Но было уже поздно – их окружили.

Все эти красные спустились в долину, голые, зато в краске – как будто не отсюда. Будто из прошлого. Я стал искать камеры – может, это кино? Но не было ни камер, ни прожекторов – все было по-настоящему, здесь и сейчас. И те двое, с палаткой, не знали, что делать, а кольцо из красных все сужалось.

В конце концов женщина сдалась – никогда этого не забуду. Я слышал ее голос, хотя слышал плохо. Она что-то кричала, не знаю что.

Сначала прикончили ее парня. Он перестал бежать, и его окружили в камышах – я видел, он поднял руки. Тут я понял, что у красных в руках что-то есть: такие штуки, маленькие и черные, будто камни.

Тут все и началось: он пытался вырваться, но красные вцепились, будто стая зверей. А потом они схватили женщину, и я понял, что хватит смотреть, и полетел на север, где остались мои вещи и откуда улетал – рядом с Уэйлэмом. Там был мой телефон, и я хотел позвонить в полицию, но эти красные ублюдки уже ждали – меня ждали, понимаешь? Трое человек. Попали туда раньше меня и смотрели в небо, как я спускаюсь, стояли вокруг моих вещей – женщина и двое мужчин. Меня они бы тоже прикончили, как тех.

Я полетел дальше, вверх по побережью, и жестко приземлился в Сэйвьор-Бэй – окунулся в воду и чуть не разбился, так меня все это потрясло. Но потом выпутался, все собрал и отправился домой.

Тогда меня и посетили в первый раз. Они ждали, пока я окажусь дома, – уже знали, кто я. Но те, кто ко мне пришел, не были красными, а… – тут Мэтт прервался, не желая указывать на личности тех, кто ждал его дома.

– Они сидели в моих креслах – взломали дверь – и недвусмысленно мне заявили, что летать больше нельзя и теперь воздух принадлежит им. Моего сына они тоже знали – назвали его имя, и я с ума сошел. А потом они сделали со мной… показали мне такое, что выбора не осталось. У меня против них не было ни шанса – я не мог ни драться, ни сбежать: это они ясно дали понять. Они сказали, что я должен оставаться здесь, чтобы можно было за мной следить и требовать кое-каких услуг, – он снова замолчал. Кэт помнила, что на этом месте Мэтт Халл стал утирать слезы.

– Красные тоже пришли тем вечером, чтобы показать, как сильно я попал за то, что увидел в долине. Первую из них я заметил в саду – она просто стояла и смотрела на окна. Я увидел ее, когда вышел с фонариком посмотреть, кто выпустил соседскую собаку, а она стояла там – голая, красная и блестящая, будто всю кожу содрали. И все волосы тоже выдрали с головы и обвили ими ее жуткое старое лицо.

Я тут же побежал в дом, но их стало еще больше. Они все смотрели в окна – красные лица, зубы… белые глаза. Никогда их не забуду – очень уж жуткие глаза.

Я так испугался, что заперся на втором этаже, в чертовом туалете, но красные кое-что оставили. На черном входе, на двери были отпечатки рук – красные отпечатки. Знак, предупреждение, как будто меня отметили. Тем вечером они показывали, какие у них длинные руки: они появятся в любой момент, если я не сделаю, что от меня хотят.

Через пару дней бывшая жена сказала, что кто-то нарисовал на ее задней двери красную руку. Сын с друзьями клялись, это не они. Она им поверила, и я тоже – я-то знаю, кто это.

С тех пор я остаюсь на земле – почти все время здесь, в доме. Постепенно схожу с ума. Работа скатилась в полное дерьмо. Я сам знаю, что бесполезен. Все мое снаряжение они забрали – «подрезали крылья», так сказали. Но когда им что-то надо было, отдавали обратно. Это тоже оставили они – следующим же утром нашел на пороге.

Мэтт показал Кэтрин статуэтку, найденную на пороге и, по-видимому, оставленную теми же, кто смотрел ему в окна, стоя в саду голышом в красной краске. Кэт уже видела похожее изображение – грубая фигура женщины размером с куклу Барби, с острой собачьей мордой, вырезанная из кости. Острые уши стояли настороже, вся морда до противного возбужденная и готовая к нападению. Истоки этой вещи лежали в пещерах Брикбера.

* * *

– Если ты согласна до конца жизни писать про благотворительные забеги, новые мюзиклы, мишленовские рестораны, собак-поводырей, пони, ламу, которую привезли в зоопарк, и прочую фигню, которой мы обычно занимаемся, – пожалуйста! Я же лучше сдохну, чем буду терпеть все это еще один год!

После ужина Кэт проиграла для Стива запись речи Мэтта Халла… и через несколько минут началась ссора. Он щедро бросался обвинениями, и Кэтрин очень скоро пожалела, что поделилась с бойфрендом.

Чем дольше она скрывала информацию, тем больше росло ее напряжение и тревога. Кэт просто хотела разделить свой груз, услышать мнение человека, которому она была небезразлична. Ей хотелось, чтобы он сказал: Мэтт не в своем уме, он преувеличивает, все будет хорошо, не надо предавать его доверие и дальше, не стоит ходить в полицию и расследовать деятельность местных наркокартелей. Теперь, поддавшись этому порыву и признавшись Стиву, Кэтрин чувствовала себя совершенно жалкой.

Как она ни старалась не думать об этом, Стив был гораздо моложе нее и обладал гораздо меньшим опытом практически во всем, не считая серфинга и тусовок. С тех самых пор, как они встретились, Кэт служила для Стива катализатором, увеличивавшим его профессиональные амбиции до таких высот, которых сама она никогда уже не достигнет. Стоило ей поделиться историей Мэтта, как они опять начали соревноваться – от этого Кэтрин всегда становилось мерзко.

Слушая интервью, Стив был в восторге, но, узнав, что Кэт не собирается никуда о нем сообщать, немедленно пришел в ярость, да в какую – ожоги от его слов горели и несколько часов спустя.

Правда, Стив еще и захмелел: днем он пил пиво, а вечером перешел на вино. Он редко говорил с Кэтрин в таком тоне, но стало очевидно: его недовольство собственной жизнью куда серьезнее, чем она до сих пор подозревала.

Всю фрилансерскую работу Стива в «Лайф энд стайл» и нескольких компаниях по цифровому маркетингу ему обеспечила она; но в последнее время он в своей наглости все чаще давал любовнице понять, будто она – обуза, которая мешает ему профессионально развиваться.

Кэт принимала терапевтические меры, чтобы ее прошлое не просачивалось в настоящее, но меры эти не всегда работали. Казалось, будто ее настоящее – не столько собственно настоящее, сколько прошлое. Вот и в тот вечер все ее мысли вертелись вокруг девушки по имени Кларабелль и ее милого личика.

В Лондоне Кэт работала в одном журнале и взяла на стажировку Кларабелль – молодую женщину из привилегированной семьи. Та немедленно начала строить козни против Кэт на редакционных собраниях, на что ее тайком подбивали соперники самой Кэт. Через полтора года Кэт потеряла работу во время очередных сокращений, и это оказалось ее последней штатной должностью в редакторском составе какого-либо журнала. Сокращение произошло в то же время, когда развалились двенадцатилетние отношения Кэт с ее женихом Грэмом.

От расставания с Грэмом она так и не оправилась, а Стив только разбередил старые раны. Тем вечером он был очень похож на Кларабелль: та же уверенность, будто ему полагается и лучшее рабочее место, и все, что за ним следует.

Стив происходил из обеспеченной семьи и, как и стажерка, будто бы находил смехотворной необходимость работать под началом человека из низших социальных слоев, то есть Кэт: «Должно быть, это ошибка – ты не одна из нас!» Именно так Кэтрин видела обе ситуации, а другой интерпретации ее опыт и не допускал.

Они со Стивом то сходились, то расходились вот уже больше трех лет, и Кэт в очередной раз задалась вопросом: на чем держатся их отношения? «На том, что ты можешь сделать для него, – вот и все».

Тирада Стива напомнила Кэт и об их разнице в возрасте, и о его созависимости с родителями, которую она не одобряла: его критика всегда была катализатором для подобных мыслей. Кэтрин никогда не питала особенного уважения к ужасу, который Стив испытывал перед матерью, но старалась держать свое мнение при себе. Он по-прежнему жил на деньги родителей, хотя ему было уже тридцать два: те полностью, включая квартплату, оплачивали квартиру, в которой он жил, и требовали внуков. Богачи и сегодня, не меньше, чем всегда, нуждались во многочисленных наследниках и укреплении своего социального положения, а Кэт не могла родить. «И как с этим быть?»

Среди какофонии эмоций Кэт один из внутренних голосов твердил: мать Стива не одобряет, что у сына любовница на десять лет старше его самого. Во всех их ссорах незримо присутствовала тень этой неизменно вежливой пары, всегда остававшейся холодной к Кэтрин. Она не заслуживала их сына – таково было их невысказанное, но очевидное мнение. Стоило укоризненным призракам Делии и Реджа появиться в мыслях Кэт, как подавляемый гнев вырвался наружу и ссора со Стивом усугубилась.

– Я сам пойду к Шейле, – заявил Стив, и Кэт на несколько минут охватила такая искренняя ненависть, что по коже пошел мороз.

– Стив, ей не надо этого знать! Однажды она увидела фото кости со следами зубов, оставленными двенадцать тысяч лет назад, и мне пришлось чуть ли не подавать ей нюхательные соли!

– А «Газетт» в Торбее? Да кто угодно этим заинтересуется.

– Это конфиденциальная информация – и источник мой, не твой. Я рассказала тебе, потому что расстроилась и хотела с кем-нибудь поделиться. Мне нужна была твоя поддержка, ты же постоянно говоришь, что любишь меня. Это правда вообще? Или я для тебя просто полезная идиотка – ступенька в карьерной лестнице?

– Нахалка!

– Это не твой материал! Ты вообще не журналист!

Когда Стиву исполнилось тридцать, ему надоело «мотаться туда-сюда» и «делать что-то свое», как он поначалу описал это Кэтрин. После почти десяти лет, посвященных серфингу, рейвам и разработке приложения на папины деньги, которое, впрочем, не взлетело, Стив переживал преждевременный кризис среднего возраста, а после встречи с Кэт его недовольство собой постепенно нарастало.

Она производила впечатление человека, уставшего от жизни, и постоянно выводила свое прошлое из организма диетами, йогой, медитациями – всем, что помогало справляться с посттравматическим стрессовым расстройством, диагностированным семь лет назад. Но сама Кэт в возрасте Стива уже девять лет проработала в столичных СМИ высшего полета. Ее резюме не нравилось Стиву, и дурные чувства разъедали его как кислота.

– Мы не можем это замалчивать, – настаивал он тем вечером. Как он смел читать ей лекции?! Это еще хуже, чем делать вид, будто ему не наплевать на Мэтта Халла.

– Ты будешь читать мне нотации о журналистской этике? – взорвалась Кэт. – Ты, со своим богатым опытом фотокорреспондента? Да ты и год еще фрилансером не проработал, и ту работу я нашла для тебя! Ты хоть понимаешь, что у Шейлы есть люди гораздо лучше?

– У меня хорошие фото!

– Для рыбного ресторана в Плимуте! Не забывайся! Я не журналист-расследователь и никогда не хотела им быть.

– И ты просто спустишь им все с рук? После того, что они сделали с тем беднягой?

– Он не в себе, возможно, вообще не в своем уме. Я связалась бы с полицией, если бы знала хоть одно имя и имела бы хоть какие-нибудь доказательства; но у меня есть только байки о проклятии Брикбера и о напавших на палатку красных людях, увиденных с высоты трехсот метров человеком, которому нужен психиатр.

– Но он ведь не один такой, – торжествующе ухмыльнулся Стив, так что Кэт захотелось ударить его по лицу. – Есть и другие. Я столько всего слышал об этих краях – у них дурная репутация. Но тебе откуда знать? Ты ведь не местная.

Едва эти слова, якобы говорившие о причастности Стива чему-то недоступному для Кэт, отзвучали, как его лицо тут же приняло трусливое и неловкое выражение.

Вскоре Стив исчез, не в силах выдержать вид ее дрожащих губ.

* * *

После ссоры Кэт не смогла уснуть и полезла в Интернет, поклявшись себе, что не будет делиться со Стивом ничем из найденного. Ни к чему было раздувать его и так непомерное желание «проверить все» или давать ему возможность от скуки и отчаяния присвоить расследование.

Однако решимость Кэтрин подтачивало чувство вины: она подозревала, что Стив оказался прав – она струсила, а должна была помочь Мэтту Халлу и пойти в полицию. Результат онлайн-поиска новостей о людях, пропавших в Брикбере и Диллмуте либо поблизости, только усилил это чувство.

На сайте «Торбей-Газетт» среди старых просьб сообщить о пропавших Кэт быстро нашла два случая, выглядевших важными; эту же информацию повторяли на своих сайтах две газеты в Плимуте и одна в Эксетере.

Случаи произошли пять лет назад – примерно в то же время, когда Мэтт Халл обнаружил в скалах трещину. Он утверждал, что происшествие с туристами случилось в начале весны: летая в последний раз, Мэтт видел вдоль побережья птиц – каменок, красного коршуна, луговых коньков и стаю черных казарок; последние держали долгий путь в Сибирь, в направлении, противоположном ему.

Тогда же двое туристов, которые, как считалось, собирались разбить палатку под Брикбером, на самом деле совершили странный двойной суицид в Северном Корнуолле вскоре после того, как об их пропаже сообщили. А незадолго до их гибели с прибрежной тропы возле Брикбера исчез пешеход.

Одежду пропавших туристов, сложенную в две аккуратные стопки, нашли в далекой корнуольской пещере подле остального багажа. Из-за морских течений объявления о пропаже распространили до самого Дорсета включительно, но тел так и не нашли.

Рядом с одеждой, более чем в тридцати километрах от места, где пара жила в Диллмуте, обнаружили и принадлежавший им желтый «Фольксваген-Транспортер», внутри которого лежало туристическое снаряжение. Семьи погибших были шокированы: ни мотив для двойного самоубийства, ни причину, по которой они выбрали именно Корнуолл, так и не установили.

Но последний раз туристов видели в Диллмуте: они даже сообщили одному из постояльцев отеля, в котором жили, что собирались поехать в окрестности Брикбера и разбить там палатку, при этом ни один из них ничего не говорил про Корнуолл. Однако машину и вещи их обнаружили именно там, и поэтому поиски – а вместе с ними и официальное расследование – сдвинулись на тридцать километров дальше по побережью, где и постепенно угасли.

Ничто в этом случае не пробудило бы интереса Кэт, если бы не рассказ Мэтта Халла, услышанный в тот же день. Но то, что двое туристов пропали и так и не нашлись в то же время, когда Мэтт летал над Брикбером, показалось ей действительно странным.

На седьмой странице результатов поиска «Гугла» Кэт нашла второй случай из тех же краев: в тот же год, когда пропали туристы, но чуть раньше, из окрестностей Брикбера исчез пешеход по имени Энди Литтл.

Согласно официальной версии, его застала темнота и он, не зная дороги, упал с обрыва. Тело Энди также не нашли, о подозрительных обстоятельствах ничего не сообщалось, рюкзак пропавшего волны принесли в соседнее графство к Чесил-Бич.

По всем признакам – несчастный случай, какие совсем нередки рядом с морем и обрывами. Но, сопоставив случай Энди Литтла с историей о пропавших туристах, ехавших к тому же самому месту, что он, и в то же самое время, когда Мэтт Халл, по собственному утверждению, видел нападение «красных людей» на палатку, Кэт не могла не задуматься.

Новостям было целых пять лет: Мэтт Халл вполне мог прочитать об исчезнувших туристах и выдумать свою историю. Однако Кэт вспоминала, как дрожали его руки и колени и какая мука стояла в глазах, и инстинкты подсказывали: что-то на том пляже, недалеко от своего дома в Редхилле, он, скорее всего, увидел.

* * *

На следующее утро, прежде чем отправиться на поиски материала для репортажа «Л&С» об одном скульпторе из Дартингтона, Кэт позвонила своему знакомому из полиции Брикбера.

Рик занимался связями с общественностью и работал пресс-офицером в местных аварийных службах. Он мог поспрашивать кого-нибудь для Кэтрин. Она знала его через отдел новостей своего журнала – точнее, не отдел, а стационарный телефон в крошечной конторе.

Солгав Рику, Кэт сообщила, будто консультирует некоего застройщика насчет потенциальной реновации коттеджа возле Редхилла, и спросила, не происходит ли вокруг деревни никакой противоправной деятельности, особенно подчеркнув дошедшие до нее слухи о наркотиках. Кэт объяснила, что ей лень соблюдать должную осмотрительность – проще поговорить с полицией, чем копаться в архивах совета.

Рик с готовностью сообщил, что за три года до того, как Кэт переехала в Девон, на одной из ферм в Брикбере – километров за одиннадцать от пещеры – обнаружили и закрыли крупную конопляную ферму, арестовав четырех человек.

Также, по его словам, «все» знают, что кое-где травку до сих пор выращивают тайком, но продают не здесь, и, если только никто не пострадает и место не привлечет более серьезный криминал, шанса найти виновных почти нет.

– Место огромное, – сказал Рик, – и, между нами говоря, пока что никого не убили, а у нас из-за сокращений людей не хватает, так что нет смысла менять шило на мыло.

Мэтт Халл намекал на организованную преступность, хотя не уточнил, какого именно рода. Он сказал только, что его мучители были «готовы на все». Разве не так поступают в наркобизнесе?

Онлайн Кэт нашла множество мелких случаев в Торбее, Плимуте и Эксетере: иногда полиция хватала местных барыг, приобретавших наркотики через бухты и перепродававших. Кроме этого, единственный найденный ею случай, связанный с наркотиками и заслуживший отдельный заголовок, произошел в начале восьмидесятых: Кэт обнаружила его на двадцатой странице результатов поиска или позже. Эта история заинтересовала ее по причинам, не имевшим отношения к Мэтту Халлу.

Как ни странно, на сайтах местных газет ее не оказалось – возможно, потому, что история была старше Интернета. Зато она нашлась на «Википедии» и нескольких сайтах, посвященных фолку и фолк-року. «Брикбер», «Редхилл» и «наркотики» – вот ключевые слова, выудившие эту информацию из бездны онлайн-космоса.

Кэт жила в Южном Девоне уже семь лет, но не знала, что у Редстоун-Кросс, неподалеку от раскопок в Брикбере, живет на своей ферме фолк-рок-исполнитель Тони Уиллоуз. В семидесятых его группа Witchfinder Apprentice[1] считалась культовой; Кэт о них слышала и даже припомнила одну жутковатую песню – «Старая черная Мэг», которую ее бывший, Грэм, часто играл в их квартире на Уэстборн-Гроув. Кэт никогда особенно не интересовалась коллекцией альбомов Грэма, но помнила, что Witchfinder Apprentice он считал для британского фолк-рока тем же, чем Black Sabbath – для хеви-металла.

При быстром просмотре их страницы на Википедии выяснилось, что на Рождество 1974 года их песня «Вокруг трона моего» занимала второе место в хит-параде – ее Грэм тоже часто слушал на выходных.

В 1979 году, в день после солнцестояния, на краю фермы Тони Уиллоуза нашли труп молодой женщины с повышенным содержанием кокаина, ЛСД и алкоголя в организме. Как выяснилось, она была гостьей на одной из регулярных частных вечеринок (или оргий), устраиваемых Уиллоузом для своей старой свиты. У покойной также обнаружили черепно-мозговую травму, полученную при падении; отсидев короткий срок за непредумышленное убийство и хранение наркотиков, Уиллоуз вышел и больше на публике не показывался.

Подробности бурной жизни музыканта излагались на странице группы в «Википедии»; проглядев ее, Кэт также узнала, что в 1977 году Уиллоуз перенес тяжелый нервный срыв – ЛСД и транквилизаторы, которые тот долгое время употреблял, стали тому то ли причиной, то ли катализатором. Он ушел из группы и под собственным лейблом выпустил единственный сольный альбом весьма эклектичной фолк-музыки; эта запись всплыла в 1986 году, но Уиллоуз после 1977-го на сцене не появлялся.

В другом онлайн-источнике его биография заканчивалась упоминанием, что Тони Уиллоуз сейчас живет на ферме Редстоун-Кросс и разводит там редких пони и черных валлийских горных овец.

Если верить гугл-картам, эта ферма находилась в пяти километрах от брикберских пещер.

Кэт подавила порыв строить теории заговора и находить связи в случайных совпадениях, как бы соблазнительно это ни было. Нет ничего необычного в том, что знаменитый артист прячется в Саут-Хэмсе или Корнуолле – она знала как минимум трех таких британских рок-музыкантов из того же периода, в который блистал Уиллоуз.

Как нередко бывает с поисками в Интернете, Кэт унесло в направлении, не относившемся к тому, с чего она начинала. Но больше всего в истории с Уиллоузом ее удивляло то, что в журнале никто о нем даже не говорил: учитывая, как «Лайф энд стайл» обожал местных богачей, знаменитостей и успешных людей, это выглядело очень странным. На будущее Кэт решила спросить Шейлу про Тони, когда в следующий раз позвонит на свою работу.

К вечеру ее интерес к пропавшим туристам и Мэтту Халлу иссяк, и желание помириться со Стивом вышло на первый план. Им предстояло вместе делать репортаж о новой выставке в Эксетере с результатами раскопок в Брикбере. Меньше всего Кэт хотелось водить мрачного Стива между экспонатами и говорить, что фотографировать, пока он будет угрюмо давать односложные ответы.

Ложась спать, Кэт отправила ему сообщение: «Надо завтра поговорить про Эксетер. Целую, К».

9

Между выставкой и далекими годами, когда в пещерах жили, прошло бесконечно много времени, но чувствовалось это гораздо меньше, чем Хелен хотелось бы. Недавно выкопанные артефакты находились в великолепном состоянии, но представляли для нее неприятное зрелище.

«Дом потерянного племени: 60 тысяч лет до н. э.». Реликты, из которых состояла выставка, достали с самого глубокого на данный момент уровня в пещерах Брикбера – крупнейшей стоянки неандертальцев из всех найденных в Британии. Давно вымерший вид с перерывами жил в этих пещерах на протяжении пятнадцати тысяч лет.

Хелен приостанавливалась, разглядывая карты, иллюстрации и таблички с информацией. Ей хотелось посмотреть фильмы, но рядом со светящимися экранами и кнопочками всегда вертелись дети.

Первым артефактом, позволившим определить, что останки в пещере принадлежали неандертальцам, оказался обоюдоострый топорик. Его выпуклое и округлое лезвие, формой напоминавшее букву U, отливало синевато-черным блеском под электрическим освещением.

Табличка объясняла предназначение орудия: «Мясницкий топор: декапитация, разделка трупов, отделение мяса от костей». Камень, заостренный и обточенный, чтобы кромсать и препарировать плоть. Хелен хватило одного взгляда на лезвие, чтобы без труда представить, какой урон оно может нанести. Когда-то под прекрасной в своей суровости землей, которая проглотила и выплюнула Хелен, искавшую следы брата на его последнем пути, по этим же орудиям обильно текла кровь.

Пена на мордах псов в Редстоун-Кросс, утомившая женщину прогулка по ветреным холмам, звериные вопли, записанные ее братом, – все это, вместе взятое, породило неприятные картины в голове Хелен этой ночью. Первый раз она проснулась в четыре часа, вздрогнув и с ужасом обнаружив себя в незнакомом помещении, вдали от дочери.

Подробностей сна она не помнила: только темно-красные пятна вокруг и какое-то сумасшедшее движение. Утром Хелен проснулась не выспавшись, в состоянии, очень похожем на похмелье. А на выставке настойчивая мысль, что во сне она увидела нечто ужасное, не только возродилась, но и стала еще назойливее.

На больших холстах, висевших в смежных лестничных пролетах, отображались подробные копии наскальных рисунков, и Хелен показалось, что во сне она видела именно эти изображения на красных стенах. Но во сне они двигались под гипнотическую мелодию ветра, непрерывно свистевшего в тесном и влажном туннеле.

Взгляд Хелен привлекло трехмерное изображение рядом с топорами: на нем коренастые люди с грубыми лицами, казавшиеся еще толще из-за одежды из звериных шкур, окружали гигантского зверя, павшего в высокую траву от многочисленных ран. Они снимали плоть с костяного каркаса слоноподобного существа. Древки черных копий и бивни торчали из тумана, словно изгородь, над ними кружили стервятники, готовясь пировать, а раненый охотник с посеревшим лицом лежал на боку, хватаясь за ребра и сухую руку. Суровые времена.

Чтобы добраться до выставленных экспонатов, потребовалось просеять тысячу тонн осадочного слоя, нанесенного естественными движениями почвы, паводковыми водами и ледниками, отделившими этих первобытных людей от тех, кто появился позже, около 45 000 лет до н. э. – пятнадцать тысяч лет спустя. В другом отделе пещер нашли более поздние останки – они находились на первом этаже, и как раз Хелен собиралась туда пойти.

Но когда в пещерах Брикбера жили неандертальцы, по-видимому, в темных недрах земли происходило и нечто другое. Нечто ужасное, причины которого экспертам были неясны.

Должно быть, свою роль сыграл голод в экстремальных погодных условиях: постоянное падение температуры, медленный Гольфстрим, мерзлая тундра, наползавшая из-за северных ледников. Благодаря иллюстрациям Хелен очень живо представила себе усталых охотников, возвращающихся с пустыми руками домой, где дети и старики стремятся глубже укрыться в пещере и сгрудиться вокруг огня, пока голодные псы вечной зимы воют снаружи и внутри холодного лабиринта сырых нор.

Последняя глава в экспозиции, посвященной неандертальцам, привлекла множество оживленных школьников. При взгляде на нее мысли Хелен стали еще мрачнее, чем на рассвете, – при виде этого любая мать сильнее прижала бы к себе ребенка.

Пол стенда, сделанный под камень, усыпали осколки человеческого черепа, походившие на щебень, – когда-то это был череп мальчика, теперь не отличавшийся от разбитой вазы.

Под разбитым черепом раскинулся развалившийся человеческий скелет, каждая часть которого лежала, как в футляре, в прямоугольной плите из красного камня, вынутой из пола пещеры. Таковым стало последнее пристанище молодого неандертальца мужского пола, на момент смерти истощенного от голода.

Белые таблички рядом, больше напоминавшие нечаянно написанную темную поэзию, рассказывали о семи детях и трех подростках, найденных под грудой обломков внутри одной из неандертальских пещер. Теперь три крошечных детских черепа смотрели из витрины на свет будущего, где их отвратительную историю пытались истолковать; в больших глазницах и маленьких челюстях читалась решимость. Сначала археологи предположили, что дети и подростки погибли при обвале, но, как обнаружила медицинская экспертиза костей, судьба их была другой: каждого расчленили вручную, а потом кости разбили, чтобы их грызли зубы других неандертальцев – может быть, товарищей этих детей или даже членов семьи.

Установить это удалось по характерной для неандертальцев аномалии – тавродонтизму, из-за которого зубы становились крупнее и больше выдавались из десен. Прочитав об этом, Хелен зажмурила глаза, отгоняя видение желтых зубов, сомкнувшихся вокруг крошечной кости… «и сосущих обезьяньих ртов».

«Истоки. Как все началось».

Хелен отошла, пока на маленьких черепах не начали проявляться другие черты и выражения, и остановилась у груд камней на фотографиях. Точнее, это оказались не камни, а окаменевший гиений помет, богатый останками звериных и человеческих костей. Рядом с неандертальцами жили и гиены, обитавшие в своем загоне – яме внутри ответвления, примкнувшего к основной сети пещер. Теперь из-за движений земли эта яма стала непроходимой, но тогда в нее можно было попасть через расселину на поверхности.

Табличка рядом с фотографиями утверждала, что добычу «затаскивали внутрь через расселину, чтобы съесть внизу». На черепе и тазовой кости мамонта остались следы зубов, указывавших, что раньше существовал еще один, неизвестный, вид гиен, и они были так же крупны, как и те, что до недавнего времени считались вымершими.

Среди окаменевшего помета шакалов, живших в яме, также нашли непереваренные зубы и кости неандертальцев. Волки и гиены ушли с равнин Северо-Западной Европы вслед за стадами мамонтов и охотниками-неандертальцами и пришли в Британию через Доггерленд.

Неподалеку от склада детских костей, обладателей которых сожрали им же подобные, нашли еще шесть тел: их похоронили по-другому – рядом друг с другом.

Эти люди на момент своей смерти были стары, и черепа их остались целыми. На голове каждого виднелся характерный для неандертальцев выступ – «узелок на затылке».

Внешность одной из пещерных жительниц художники-палеоантропологи восстановили в виде бюста на пьедестале.

Прямо из доисторического мрака в лицо Хелен, находившееся на одном уровне с ее глазами, ухмылялась женщина с кожей чайного цвета, покрытой глубокими морщинами. Во времена Хелен такое лицо было бы у женщины восьмидесяти лет, если бы она всю жизнь проработала на открытом воздухе без солнцезащитного крема.

На длинной голове росли клочья белых волос, в мутно-карих глазах читался ясный суровый человеческий ум, нос картошкой заканчивался крупными черными ноздрями. Хелен вспомнился потасканный бездомный, увиденный однажды в Сохо, – он заворачивался в «Юнион Джек» как император в мантию.

В отличие от детей, пожилых похоронили с почетом и заботой: умереть в «престарелом» возрасте, на четвертом десятке – немалое дело; возможно, их погребли, когда еды было побольше. Ни одно животное не потревожило останков, и покойники остались в пещерах там же, куда их положили где-то между 55 000 и 50 000 годом до н. э.

Атмосфера внутри непроходимой известняковой пещеры позволила костям сохраниться так, что при анализах разглядели даже признаки артрита и кариеса. Этих престарелых неандертальцев берегли и даже любили: подобные признаки человечности внутри этой бойни не могли не радовать.

В мелких могилах химики также обнаружили красные следы железно-оксидного пигмента: из поколения в поколение местные неандертальцы перед погребением покрывали останки «особенных мертвецов» краской цвета ржавчины. И каждый из покойников отправлялся в вечность с тяжелым черным топориком, лежавшим прямо под костлявой рукой.

10

«Все время вижу лица – красные лица. Каждый раз, стоит заснуть, они то выплывают из темноты, то исчезают. И дым. Красный свет на стенах. И ветер – постоянно ветер.

Но там, в этом черном месте, не только они. Не только красные люди. Там что-то намного больше их, с темным лицом… И такие белые твари, будто большие крысы… Их водят на задних лапах, как собачек в цирке, но они больше медведя. Как будто черти снятся.

А хуже всего – крики малышей. Младенцев, детей. И когда эти собаки или черти начинают скулить, а дети – кричать, я просыпаюсь. Просыпаюсь и плачу».

При виде репродукций наскальной живописи на выставке Кэт еще больше почувствовала, как совпадают сны, пересказанные Мэттом Халлом, с ее собственным мнением о неизменно мрачном, диком и жестоком прошлом человечества. Для нее история была воплощением тьмы: самые истоки человека обрели эпохальный статус благодаря своей отвратительности.

Даже простые предметы одежды, висевшие в музеях за стеклом, напоминали Кэт о смерти и изуверствах; история от начала и до конца представляла собой собрание ужасов, сохраненное ради развлечения зверя-человека. Она не ощущала большой разницы между пребыванием в музее и на похоронах. Новейшие находки в знаменитых пещерах Брикбера одновременно заострили чувство собственного времени и уменьшили ощущение безопасности в нем.

Стекло, за которым лежали артефакты, было настолько чистым, что у больших витрин Кэт невольно боялась провалиться внутрь. «Тогда» и «сейчас» оказались слишком, неестественно, близко.

Внизу ожидали чистые уборные и стильное кафе, мимо краснокирпичных стен музея со свистом и громом проносились автомобили, обычные люди ходили среди экспонатов в современной одежде, а шумный школьный класс, пройдя мимо Кэт, рассыпался, ученики разбежались, каждый в своем направлении. И все же, невзирая на современные экраны повсюду, присутствие первобытного, дикого духа пещеры, извлеченного напоказ из недр жестокого прошлого во всей своей живой отвратительности, среди этого искусственного пространства только усиливалось.

Время от времени Кэт смотрела на потолок и окна, чтобы вырваться из оцепенения – ее как будто заставляли смотреть на улики военных преступлений. Успокаивало присутствие остальных и Стива с его камерой – одна она сюда не зашла бы.

– Будто склеп, да? – заметил Стив, видя, как медленно и невесело они с ней двигаются. В кои-то веки он и Кэт думали одинаково.

Первый этаж галереи копировал самую крупную пещеру в подземной сети Брикбера – так называемую «Большую палату». Стены и потолок между инсталляциями, выкрашенные в пещерные охру и уголь, образовали темное, кроваво-красное помещение, похожее на женское чрево. Тени давили, усиливая ощущение закрытого каменного пространства.

Щель, из которой Мэтт Халл несколько лет назад забрал несколько сувениров, оказалась лишь окошком заднего вида, выходившим в большую подземную нору, состоявшую из нескольких отдельных пещер: во всех них на протяжении десятков тысяч лет с перерывами обитали различные подвиды человека.

Это было очень важно – одной только своей культурной значимостью изделия этих древних племен, теперь выставленные для публики, опровергали многое из того, что наука знала о первобытных людях. Вся информация о первых колонизаторах Британии теперь пересматривалась от начала и до конца. Репортаж об этом хотел бы написать каждый фрилансер «Л&С», а досталась такая возможность Кэт, и та пыталась убедить себя, что ей повезло.

Вокруг нее по стенам бежало стадо лошадей – длинные и чувственные линии, обозначенные толстыми угольными мазками, передавали стремительность бега. Репродукции наскальной живописи привлекли ее взгляд в первую очередь. Динамики даже негромко воспроизводили крики животных и стук копыт по древней почве Девона.

На красных мордах лошадей застыло выражение ужаса, причиной которого были собаки, гнавшиеся за ними.

В центре изображения находилось горбатое существо с черной мордой неестественной величины – оно возглавляло стаю охотничьих псов, и к нему же доисторический художник желал привлечь взгляд своих зрителей. Существо будто бы бежало на задних лапах или, возможно, подпрыгивало, набрасываясь на лошадь в конце стада, – трудно было сказать.

В глазах на сморщенной морде существа застыло безумие, злобная жажда и идиотический садизм. Эту высеченную в скале морду каждое поколение пещерных жителей снова и снова заботливо подкрашивало красной краской. Изображенный «териантроп» – так назывались подобные существа – приводил археологов в замешательство.

На стенах пещер нашли изображения трех таких химер – диких и странных созданий, смешавших в себе черты человека и животного. Чтобы добраться до зловещих рисунков этих тварей, потребовалось терпеливо копать и просеивать на протяжении четырех лет.

Здесь, в темном помещении, где влажный воздух сотрясали голоса испуганных животных, Кэт не хотелось долго рассматривать изображения. В ее глазах твари с головами шакалов служили воплощением ужаса, таящегося в природном порядке вещей и доведенного до своей чистой, беспримесной и потому пугающей крайности. А природный порядок вещей заключался в бесконечном повторении кровопролития по всему миру.

Кураторы выставки предполагали, что три человеческих силуэта с песьими головами (один – большой и черный как смола, два других – поменьше, отвратительно бледные) – это боги или сверхъестественные существа, в которых, если верить, могли превращаться шаманы. О том, что на самом деле изображали эти рисунки, можно было только догадываться по пережиткам верований людей каменного века и австралийских аборигенов.

«Они думали, что способны общаться с миром духов? – конспектировала Кэт. – У них была своя религия, гораздо старше Библии?»

Тут она сбилась: перед глазами встало постаревшее лицо Мэтта Халла и то, что он недавно рассказал:

«Их лица красные, всегда красные, они несут страх. Морщины, шрамы, грязь. Жуткие раскрашенные лица. Они бьют камни на палках друг о друга, говорят или поют что-то – такой ветер, что все звучит странно и громко. Ветер всегда с ними в темноте, он выходит из земли, а с ним – собаки. Черти. Все время их слышу, чертей. Как они выходят».

Кэт снова сосредоточилась на конспекте и указаниях Стиву: ей нужно было, чтобы он сфотографировал таблички с информацией. Стив не заметил ни задумчивости Кэт, ни неудобства, которое она испытывала, – он видел только то, что находилось перед объективом.

– Страшный малый, – прошептал Стив, когда они добрались до трехмерной модели головы старейшины. – Похож на Шрека, по-моему. Как думаешь?

Сморщенное лицо показалось Кэт очень непривлекательным. В темных деснах не хватало коричневых зубов; с лица, «напудренного» до цвета паприки и окруженного взъерошенными белыми волосами, пялились красные глаза. На коже, пребывавшей в гораздо худшем состоянии, чем у неандерталки на втором этаже, будто остались капли засохшей крови, и черты лица у старейшины были более широкими и плоскими.

«Красные люди».

Несвязный рассказ Мэтта оказался предсказанием. Возможно (задумалась Кэт), угрозы от местных преступников, решивших, что Мэтт Халл с высоты своего полета стал свидетелем наркотрафика, просто ухудшили жуткие фантазии несчастного? Быть может, испуг смешался с впечатлением от артефактов? Мэтт жил рядом с раскопками, а из-за масштаба и стоимости в операции с самого начала участвовали волонтеры из местных, помогавшие осторожно снимать тонны земли с содержимого пещеры. Эти волонтеры, конечно же, видели и наскальную живопись, и погребенных старейшин, которых, как им сказали бы, разрисовывали красным. Население Редхилла было немногочисленным, и местные, без сомнения, сплетничали о выкопанном, а Мэтт что-то слышал. «Толчок».

Кэт снова вернулась к главной теме конспекта.

Бывший вход в «собачью палату» для гиен открыли во время последних раскопок Большой палаты, что дало археологам доступ на более низкий уровень. Трудно представить, но и неандертальцы, и более поздние виды человека жили в пещерах бок о бок с гиенами – делили с ними эту природную бойню во все эпохи своего обитания в ней. Эти крупные твари размером с африканского льва должны были давно вымереть.

В «собачьей яме» наряду с костями лошадей, шерстистых носорогов, бизонов и большерогих оленей (добычей, которую завалили и затащили через расселину в земле) обнаружили и обгрызенные кости людей – поздних жителей пещеры, как и в случае с более старшими неандертальскими останками. Костей было много.

Как показала экспертиза, многие из этих останков грызли зубы гиен в жуткой подземной тьме: растерзав тело, кости разбивали и высасывали питательный мозг.

Но не только это связывало неандертальцев и отвратительные находки, датированные 12 000 г. до н. э. На пресс-конференции в Плимуте и на первой выставке рассказали, что люди ели друг друга так же, как их собачьи господа – своих подданных. Все три периода, что люди населяли пещеры, они словно учились у хищника высшего уровня.

«И я слышу ветер. В пещере – люди вокруг огня. Кругом все черное и красное, по потолку ходят тени… Красные лица, морщины, белые глаза… сумасшедшие глаза, закатываются…

И тут я слышу их – чертей. Они идут в темноте. Это ад? Я каждый раз спрашиваю себя, как просыпаюсь: я вижу во сне ад?

Черти всегда идут к женщине, которая сидит на корточках перед своими детьми в углу, а они, грязные, за нее хватаются. Она ищет выход… Эту женщину с детьми красные люди отдали чертям.

Черти, они как тени, от них огонь гаснет, но все равно их видно. Длинные, ходят на задних ногах. Повсюду в дыму голоса чертей. Камни мокрые – красные и мокрые.

Черти смеются по-человечески и рычат по-собачьи – низко, жутко. Воют, свистят, смеются вместе с ветром…

Детей… они… трясут детей во рту…

Это ад. Я вижу ад каждую ночь».

Когда Мэтт рассказывал Кэт о своих кошмарах, она их живо представляла. Кэт они тоже снились, хотя она почти их не помнила – только размытые красно-черные пятна, бешеные движения и крики. У них с Мэттом Халлом сны были одинаковые.

«Дети. Детский плач». Совершенно всё из того, что описывал Мэтт Халл, пережила и Кэт. Все, что она подавляла в собственном беспокойном сне после пресс-конференции в Плимуте, от рассказа Мэтта просто прояснилось, и все.

Кэт захотелось воды, она стала искать, где бы сесть. Тут Стив выразил неудовольствие учителем шестого класса поблизости – тот неутомимо разглагольствовал перед своими учениками в форменных пиджачках:

– Этому топором в зубы не помешало бы.

– Ш-ш-ш. Пойдем выпьем чего-нибудь.

11

– Вы в порядке? – спросил чей-то голос поблизости. Хелен промокнула нос и глаза салфеткой, которую подавали с кофе. Ее ноги устали, она не спала ночью и скучала по дочери – все это внесло свой вклад, но в первую очередь ее взволновала выставка, причем таким образом, какого Хелен совершенно не ожидала.

Когда она достигла последнего раздела, мысли вернулись к бородатому лицу злого мужчины со шрамом на глазу, которого Хелен повстречала вчера. Страх запечатлел в ее воспоминаниях всё: как мужчина с той фермы кричит на нее, как хрупкая женщина смотрит вслед, как собака подскакивает, оскалив слюнявые клыки, а ее безумные темные глаза наливаются кровью. До сих пор если Хелен и приходилось попадать в стычки, то только со своей строптивой шестилеткой.

Линкольн и его трагическая, необъяснимая гибель. Поэтому Хелен и приехала сюда: чтобы лучше понять его и попрощаться. Ее брат покончил с собой всего через несколько недель после того, как записал те страшные звуки в карьере по соседству с местом, послужившим источником для этой же выставки. «Плач ребенка. Безжалостное журчание воды. Испуганное животное в пространстве, лишенном света». Инстинкты и воображение Хелен искали связи, которые она не могла рационально объяснить. Кроме того, выставка открыла дорогу, столь же необъяснимо ведущую в сон этой ночи. Хелен не помнила, когда еще ее чувства были настолько же сложными.

Чтобы скрыть свои чувства, она стала глотать воду из бутылки и снова обратила внимание на заговорившего с ней молодого мужчину за соседним столом. На шее у мужчины висели черно-красный ремешок с камерой и шнурок с пластиковым бейджем «Пресса».

Напротив фотографа сидела темноволосая женщина с полным и красивым лицом, глядя на Хелен как будто с неодобрением и осторожностью; хотя, может быть, она просто очень внимательно изучала книгу и бумаги, разложенные на столе, и, выставив щит из вежливости, показывала, что занята работой и не может отвлекаться. Хелен уже видела этих двоих – в Большой палате и на лестнице между разными этажами выставки.

Борода на худом привлекательном лице мужчины придавала ему вид благородного хипстера. Хелен решила, что вряд ли они с женщиной любовники – он был гораздо моложе нее. И все же причина холодности незнакомки могла заключаться в том, что она видела в Хелен угрозу, вторгшуюся на чужую территорию. Хелен в своей жизни вызвала ревность не у одной из представительниц своего пола и поэтому не переносила подобных чувств.

– Задело вас, да? – спросил мужчина с доброй улыбкой. – Поэтому и мы спустились сюда – черепа детей стали последней каплей. Ужасно, – он вздрогнул.

Некоторые мужчины умели без труда оказать дружелюбную поддержку без того, чтобы казаться при этом назойливыми. К тому же фотограф показался Хелен привлекательным, но она, не выдавая себя, кивнула в знак согласия.

– У меня у самой ребенок, – добавила она, чтобы задобрить женщину на случай, если они все-таки были парой.

– Тогда должно быть еще хуже, – заметил незнакомец. – Пусть все это было десятки тысяч лет назад, все равно задевает, правда?

– Согласна, – сказала Хелен и, чтобы уйти от неприятной темы, спросила пару, что они делают на выставке.

– Она отвечает за слова, я – за фото, – ответил мужчина, представился Стивом и сказал что-то насчет репортажа для какого-то журнала – название оказалось незнакомым. На вопрос Хелен, местное ли это издание, последовал утвердительный ответ.

– Можно мы присядем? – спросил Стив. Хелен не возражала, но его спутница, которую представили как Кэт, бросила на затылок мужчины мрачный взгляд.

Они пересели, и Хелен осторожно поделилась несколькими деталями о Вальде. Ей казалось нужным оправдать свои слезы и необходимость в чьей-то компании, которые пробудила в ней выставка.

Когда Хелен показала пару фотографий Вальды, сохраненных на телефоне – дочка с лицом, испачканным вареньем, дочка в костюме феи с крылышками, дочка, заливисто хохочущая во время какой-то игры, которую Хелен не помнила, – журналистка Кэт наконец-то смягчилась.

Стив сказал, что любит детей, и его спутница при этих словах будто напряглась на миг.

Хелен тактично перевела разговор с себя на их работу и была немедленно впечатлена Кэт, так что захотела, чтобы холодность новой знакомой развеялась и та стала к ней благосклоннее. Журналистка ни разу не похвасталась, и вообще говорила о работе только вскользь – резюме Кэт пересказывал Стив. Из всех лондонских журналов, в которых та работала, Хелен до сих пор читала три: должно быть, она читала что-то написанное Кэт в прошлом. Когда Хелен сказала об этом, журналистка слабо улыбнулась и погасила восхищение собеседницы, сказав, что ее прошлая карьера «не стоит внимания».

Наконец дружелюбная вежливость этих двоих развеялась, когда Стив спросил, что привело Хелен в Девон, и она вкратце пересказала историю Линкольна.

– Он был здесь? А потом пропал? – переспросил Стив, когда она закончила, и обменялся взглядом с Кэт. Возможно, такую реакцию вызвало упоминание суицида.

– За две недели до того, как умер.

– Простите, не хотел быть назойливым, – сказал Стив.

– Тогда зачем спрашиваешь? – спросила его Кэт. Строгое замечание пристыдило фотографа, но и явно привело его в раздражение.

– Ничего страшного, это случилось давно, – ответила Хелен. – Хотя, что странно, думаю, я начала мириться с этим только сейчас. В том числе поэтому я и плакала.

– Люди по-разному переносят горе, – заметил Стив. Кэт поглядела на него, будто спрашивая, откуда он-то знает. Хелен снова, как и вчера, ощутила, словно волну, теплое присутствие Линкольна, будто он сам здесь находился.

– Мой брат был довольно своеобразным. Провести целое лето в палатке, записывая подземные звуки для сайта, о котором никто не слышал, – вполне в его духе.

Стив заинтересовался этим, и Хелен принялась пересказывать записи брата, признавшись, что их сходство со звуковыми эффектами на выставке казалось ей зловещим. Они с Кэт и Стивом больше никогда не увидятся, так что ничего страшного, если Хелен покажется им ненормальной.

– Саундтрек для выставки, наверно, записали в зоопарке. Или взяли из какой-нибудь библиотеки музыки, где есть раздел «сафари», – предположил Стив. Однако, когда Хелен назвала место, где Линкольн разбивал палатку, фотограф пришел в трудно скрываемый восторг, причину которого Хелен не понимала.

Она также боялась, что не знает, чем интересуются такие люди, как Стив и Кэт. Она задумалась о том, сколько на самом деле знал ее брат и как она сама мало понимала в том, что считалось «крутым». А ведь Хелен всегда считала, будто дело обстоит наоборот.

Когда Хелен рассказывала о себе, Кэт только хмурилась: в ней чувствовались недовольство и грусть. Кэт показалась Хелен человеком богемным, но не придающим значения своей внешности, будто она, не задумываясь, одевалась в первое, что попалось под руку. Учитывая, что Кэт явно могла себе позволить неплохой гардероб, Хелен это казалось странным.

Обнаружив, что журналистка и Стив в отношениях друг с другом, Хелен вынуждена была подавить и удивление, и некоторое разочарование.

* * *

Кэт не сразу справилась с раздражением при виде того, как Стив ухаживает за матерью-одиночкой в кафе при музее – а он определенно с ней флиртовал. Кэт не могла не думать, как часто он флиртовал – или что похуже – с другими: знакомые мысли.

Она очень долго была довольна, что не влюблена в Стива: они ничего друг от друга не ожидали, и это устраивало Кэт. Однако недавно осознала, что все-таки влюбилась.

Стива постоянно не было дома. Кэт видела его самое большее два раза в неделю, и ее это устраивало больше, чем его. Она за ним не следила, и, вероятно, он этим пользовался: с какой уверенностью, как легко он нашел в кафе «деву в беде», да еще и такую сексуальную, и пришел на помощь! Видимо, практиковался. Хелен была выше и стройнее, чем Кэт; ее короткая стрижка, придающая правильным и сильным чертам лица мальчишеский вид, больше подошла бы для Парижа, чем для Уолсолла.

Стива всегда привлекали ноги Кэт, но у этой женщины они оказались длиннее, сильнее и стройнее; облегающие джинсы скинни, подчеркивавшие крепкие мышцы икр и бедер, сидели как вторая кожа. Хелен наверняка часто тренировалась: мускулистая, спортивная и в то же время женственная, хотя со временем могла бы стать жилистой.

Хелен казалась печальной, но это лишь увеличивало ее ненамеренную сексуальность. Мать-одиночка со славной дочерью… А Стиву хотелось завести детей. Кэт, склонная к паранойе, легко представила себе Стива с этой женщиной, у которой уже была готовая семья. Стив веселый как мальчишка, шестилетка будет ему рада…

Кэт затошнило, и она прекратила наказывать себя фантазиями. Окраины ее памяти снова заволокло чем-то темным – не туча, а холодная пелена: Грэм и то, как ужасно он ее отверг.

Они прожили в Лондоне двенадцать лет и разошлись восемь лет назад, однако Кэт имела склонность ворошить прошлое, если теряла над собой контроль.

Разлука с единственным мужчиной, которого она по-настоящему любила, оказалась невыносимо мучительной. Грэм бросил Кэт, чтобы завести семью с другой – точнее, начал заводить семью на стороне, в квартире на западе Лондона, когда они с Кэт еще были вместе. Какое монументальное предательство.

Джейн была их общей подругой. Грэм сделал ей ребенка во время их пятимесячного романа. Кэт это пропустила, занимаясь распадающейся карьерой и войной со стажеркой Кларабелль.

Когда Джейн забеременела, угрюмое недовольство Грэма превратилось в решительный отказ от всего, что у них было с Кэт: он покончил с ней и был очень рад. У Кэт в ушах до сих пор стояла фраза, разбившая ее окончательно: «Я так больше не могу».

Она застыла в их с Грэмом квартире на Уэстборн-Гроув, одновременно раздутая и невесомая от пережитой травмы, а льняная занавеска скользила по лицу, как плащаница. В тот миг Атлант сбросил с плеч весь мир прямо ей на лицо.

До того Грэм сделал Кэт бесплодной. Она не знала, что заразилась от него хламидиозом в начале их отношений, а когда это выяснилось и оба стали лечиться, для Кэт оказалось слишком поздно. Но не для Грэма.

Сидя в кафе, Кэт пришлось на пару секунд закрыть глаза, чтобы челюсть не дрожала. Потом она собрала себя по кусочкам и вернулась в настоящее.

Нельзя сердиться на Хелен. «Господи, она же потеряла брата!» К тому же суицид… Кэт представила себе долгое падение с моста в холодную воду и передернулась: она знала, что такое несчастье и отчаяние, но не знала ничего подобного. Хелен приехала сюда, чтобы исцелиться. Кэт не стала говорить ей, что настоящего исцеления не бывает. Со временем прошлое заметает песок, память успокаивается и заполняется новым, но повреждения жесткого диска остаются навсегда.

– Кэт, ты слышала? – спросил Стив. – Ее брат покончил… это произошло не здесь – в Бристоле. Но, насколько всем известно, в последний раз он был тут! – Стив подчеркнул последнее слово тычком указательного пальца в стол. – Пара в Корнуолле? Пешеход? А?

– Простите, не понимаю вас, – нахмурилась Хелен.

– А, – повернулся к ней Стив, – мы тут просто расследуем…

– Нет, – Кэт быстро прервала конспирологические теории Стива, которым он снова давал волю, как утром. Тогда Кэт позволила возобновить дискуссию о Мэтте Халле и к тому же нарушила данный себе обет молчания, поделившись найденным онлайн со Стивом. Впрочем, он сам бы очень скоро до всего докопался и тогда бы рассердился, что Кэт скрывает от него находки.

Она также сказала Стиву, что ей нужно больше информации и она собирается еще кое-что разузнать, прежде чем сообщать своему контакту в полиции. И теперь Кэт под столом постучала костяшками по бедру Стива. Тот повернулся к ней:

– Но мы бы с удовольствием послушали записи. Да, Кэт?

– Это записи Хелен, и они важны для нее.

– Нет проблем, – ответила Хелен, переводя с Кэт на Стива взгляд встревоженных синих глаз с длинными бархатными, черными как смола ресницами. «Какие красивые».

– Линкольн хотел, чтобы их слушали, – продолжала она. – Он мечтал составить альбом таких звуков, но не получилось. – Хелен промокнула тяжелую влажную каплю, подобравшуюся к краю глаза.

Сердце Кэт треснуло, а все внутри сжалось от ненависти к себе за то, что в этой убитой горем женщине она видит соперницу. Сморгнув слезы, Хелен прочистила горло и заметила:

– Но они очень странные – не представляю, кто издает эти звуки. Впрочем, из них бы саундтрек получился лучше, чем из того, что играют тут. Линкольн все это записывал под землей, кстати, кое-что – рядом с пещерами.

– Отлично, – Стив хлопнул в ладоши. – А потом поедим.

12

– Стив, нет. Нет, и все. Чего ради?

– Я хочу сделать то, что должна делать ты. Ты же сказала, что собираешься продолжать расследование – можно продолжать его и так. Просто послушай – хорошая история получится. Да, твоя история (чья же еще?), но я ведь могу помочь.

Стив разгладил руками карту «Орднанс-Сервей», принесенную им в дом Кэт и разложенную на полу гостиной огромной бумажной простыней. Углы карты он прижал подержанными CD Witchfinder Apprentice, заказанными по почте.

– Кэт, просто, черт возьми, соедини точки, – утомленно добавил Стив, завершая спор. – Тот парапланерист, Мэтт, не врал. Его действительно предупредили, чтобы не летал. На одной из этих ферм выращивают траву, и еще как – поэтому на кого-то напали.

– Стив, Мэтт может страдать от паранойи и мании. Он тяжело расстался с женой, и пресса давно от него отвернулась, оставив без внимания, хотя, когда он нашел пещеру, Мэтта объявили местным героем. Не думаю, что он хорошо перенес свою короткую минуту славы, а теперь она еще и закончилась.

– Коп из Брикбера, твой знакомый, тоже сказал, что случаи, когда брали фермы с наркотой, были…

– Давным-давно, и с тех пор – ничего. Все это давно закончилось.

– А потом вечеринка у этого чувака вышла из-под контроля, – Стив указал на колонки айпода, из которых лилась негромкая «Красный народ поет» со скачанного сольника Тони Уиллоуза.

– В семидесятых! Сто лет назад.

Воздух гостиной колебала потрясающе зловещая песня – даже веселые отрывки мелодии омрачали невеселые стихи. Голос этот Кэт помнила с тех пор, когда Грэм еще слушал альбомы Witchfinder. В соло он звучал тоньше, но сохранил мелодичность; голос для мужчины был слишком высоким, почти женственным, и дрожал от тоски, которой Кэт не помнила с прошлых песен. Не считая необычных духовых, сопровождавших акустические гитары, песня представляла собой совершенно обыкновенный фолк, напоминавший о прошлом и средневековых балладах.

– Но одна женщина даже умерла на его ферме.

– Стив, люди все время умирают от передоза – и в пригородах, и в больших городах. Что бы ни говорили брошюры для туристов и макулатура, которую мы издаем, наркотики – обычное дело. Ты ворошишь незначительный старый скандал.

– Возможно, то, что происходило на ферме Уиллоуза, – не вечеринки. Скорее… торжества. Ритуалы. Неофициальные, тайные, секретные, по знакомству, по приглашению. Влезешь – с тобой разберутся. Так мне говорили. Один старик в пабе, Мак, сказал, что, как ни странно, Уиллоуз на них даже не присутствовал: когда вечеринки были на пике, он сидел в тюрьме. Их проводили каждый год в определенное время, и длились они долго (так Мак говорил). Некоторые случались регулярно – что-то с фазами луны или вроде того.

– Или вроде того? Мак говорил? Мак? О господи, Стив! Одна из вечеринок пошла не так, и Уиллоуз попался – все. Он не хочет внимания публики, он отошел от дел и спрятался, выгорел в семидесятые – немного сошел с ума, как Сид Барретт, насколько я читала. Думаю, он давно уже по горло сыт наркотиками и всем, что с ними связано. Я спрашивала Шейлу про него вчера – она говорит, его раз за разом пытались вовлечь в диллмутский фестиваль фолка и другой большой фестиваль в Сидмуте, но он всегда извинялся и отказывался. Уиллоуз перестал гастролировать еще в семидесятые; теперь он – просто старый хиппи, разводит овец. Его не видели на публике уже много лет, и, пока новые фолк-группы не возродили репертуар Уиллоуза, его музыка существовала только благодаря паре старых говнарей. Только поэтому о нем в наши дни вообще говорят.

Стив закатил глаза:

– Брат Хелен был там – у Редстоун-Кросс. И записывал он в самой глубине карьеров, где добывали краску для старых фабрик. В Редстоун. Некоторые карьеры – на землях Уиллоуза. А брат Хелен записал то, что мы слышали, за две недели до смерти, у Редстоун-Кросс. В гребаном карьере, Кэт, очнись. А те двое, что собирались, как они сами сказали, разбить там палатку, – почему они с собой покончили? Они вообще с собой покончили? И пешеход, которого так и не нашли, – да, люди теряются, иногда перелезают не через те заборы, но кто знает, что он там увидел? Мэтту ведь угрожали и что-то еще с ним делали просто за полеты.

– Стив, сбавь обороты, пожалуйста. Мы ничего не знаем о брате Хелен, кроме того, что он употреблял наркотики, но она и сама это сказала: странный образ жизни, бла-бла-бла… Факторов, приведших к суициду, может быть сколько угодно, и, кстати, – он сделал это у Бристоля – Бристоля, Стив! А не Брикбера. А те туристы договорились о двойном суициде в Корнуолле – не здесь! Не нужно искать связи там, где их нет; к тому же мы не знаем, что происходило в их головах.

«Ты же совсем не знаешь, что происходит в моей».

Стив молча смотрел на карту. Он внезапно показался очень юным – маленьким мальчиком, отчаянно жаждавшим приключений, но потерпевшим крах.

– А как насчет Google Earth, а? – снова заговорил он, уже не так уверенно. – Это что такое?

Он показал Хелен спутниковые фото Редстоун-Кросс и фермы Тони Уиллоуза с Google Земли: несколько домов с темными крышами, рассыпанных вдоль дороги, вокруг со всех сторон – девственный лес, за ним – километры лугов, рощицы и крутые долины, рассеченные потоками воды, стекающей с холмов. Долины отделяли территорию Уиллоуза от двух соседних ферм, весьма далеких.

Дальше по частной дороге, на которую Хелен, по ее словам, сама того не зная, вторглась, стояло еще одно здание размером побольше и с крышей поновее.

Что по-настоящему удивило Кэт, так это размеры территории, которой Уиллоуз владел. Должно быть, продал много записей и разумно вложил деньги, а может, удачно приобрел землю во времена экономического спада – семидесятым с кризисом не повезло. Может, разбогател на разведении овец, хотя про местных фермеров такого слышать Кэт не доводилось; с другой стороны, что они со Стивом знали про фермерское дело? Ничего.

К западу от построек лежал огромный кусок плоской земли, по всему периметру которого густо росли деревья, – именно этот участок так привлек внимание Стива. Траву между деревьями разрезала какая-то полоска земли побледнее, похожая на очень большое поле для крикета.

– Взлетная полоса, – уверенно объявил Стив, постукивая по ней пальцем. – Зачем фолк-певцу на пенсии, разводящему странного вида овец, взлетная полоса? Подумай.

Только когда он сказал, что это взлетная полоса, Кэт заметила, что и правда похоже. Но с таким же успехом она могла оказаться полем со злаками – откуда им знать?

– Стив, прямо посреди всех этих фермерских угодий стоит дом Земельного фонда – Рэдакр-Хаус. Государственная организация, всего в пяти километрах от той фермы. Никто и не подумает базировать наркотрафик рядом с этими зданиями – богатые пенсионеры все лето гуляют туда и оттуда, любуясь на творения садовников-лауреатов. И даже не начинай про «прятать на видном месте» – с таким же успехом можно сказать, что во всем виноваты НЛО. А вдруг полоса нужна инопланетянам, чтобы извлекать ДНК из овец Тони?

– Я просто хочу сказать, – Стив сделал большой глоток из пивной бутылки, – что можно немного поразнюхать. Прогуляться пешком и посмотреть, что получится. Территория не вся частная – Земельный фонд провел тропы для пешеходов, кое-где можно гулять. Имеешь право. Прибрежная тропа тоже открыта, и еще одну старую зеленую дорогу расширили для раскопок. Вполне доступная территория. Мы не будем никуда вторгаться, просто посмотрим.

– Место большое, Стив, – двадцать километров в ширину. У тебя, может, есть время на прогулки, а у меня нет. Мне надо зарабатывать, то есть писать то, за что платят деньги, соответственно указаниям редактора.

– Пространство между пещерой и Редстоун-Кросс можно обойти в два счета – меньше пяти километров по прямой.

– И что случилось с Хелен, когда она туда зашла? На нее спустили собак. И она сама сказала, что ее брат, скорее всего, забрался на чужую собственность. Карьер, или то, что от него осталось, находится на частной земле, и по всей территории разбросаны печи и другие карьеры: если их не сохраняли, они заросли. Видно только пару кирпичей и большие борозды в земле. Я как-то делала репортаж про «Сезон промышленной революции» в Южном Девоне с центром в Торбее и знаю – можно пройти прямо рядом со старым карьером и не заметить. Они не затоплены, это просто заросшие земляные валы. Ни за что ты не найдешь, где именно в тех местах брат Хелен прятал свой микрофон.

– Как ты тогда объяснишь звуки на дисках? Черт, они жуткие.

Да, бестелесные, призрачные звуки, заполнявшие крошечный автомобиль Хелен, иногда бывали слабыми и загадочными, но иногда – незнакомыми и очень пугающими. Кэт не представляла себе, зачем Хелен или ее брату понадобилось их подделывать, тем более что за шесть лет Хелен больше эти диски никому не показывала.

– Я не могу их объяснить, Стив, но объяснение обязательно есть. Какие-нибудь дикие животные – маленькие существа могут производить очень сильные звуки, особенно в закрытом пространстве. Земля, знаешь ли, тоже двигается, никогда не стоит на месте. Ветер может звучать очень по-разному – даже как подземные голоса. И вода тоже.

– Это очень натянуто.

– Все равно не так, как твои объяснения. Ты только что говорил о гигантском наркокартеле со своей взлетной полосой, а теперь перешел к странным подземным звукам. Наркотики и паранормальные явления? Все это не в моем стиле.

Стив сделал очередной глоток пива и вернулся к карте:

– Может… не знаю. Странно.

– Теперь можно я выключу? – указала Кэт на айпод.

– Нет, мне нравится.

* * *

Стив не остался на ночь, как ожидала Кэт. Он снова обиделся и удалился, забрав с собой карту и музыку.

Ей не хотелось гасить его энтузиазм, но у него новые идеи рождались каждый месяц, и в подобном творческом настроении он ее утомлял. Такая уж у него была душа – неразборчивая, переменчивая, беспокойная, одновременно ленивая и брызжущая хаотичной энергией.

Но с парапланеристом Мэттом Халлом определенно случилось нечто страшное – в это Кэт верила, хотя совершенно не собиралась наведываться в гости к виновникам. Дилеры, выращивающие каннабис, – не ее дело. Однако мысли о паре туристов, пешеходе, странных звуках и постоянных слухах о красных людях поблизости не давали ей покоя, а больше всего тревожило вчерашнее случайное совпадение. Тогда Кэт побеседовала с членами команды археологов, недавно принимавшей участие в раскопках пещеры. Этой информацией Кэт решила не делиться со Стивом.

Она запросила интервью с работниками раскопок для своего репортажа о новой выставке. Все, что нужно было Кэт, – пара цитат о второй фазе раскопок, но получила она гораздо больше. В конце интервью она обронила пару намеков на самые странные аспекты, связанные со зловещими рассказами Мэтта Халла и записями Хелен. Ответы ее поразили.

Работники, присутствовавшие при второй фазе раскопок, сообщили, что из погребенного под отложениями анклава сквозь сплошную скалу доносились звуки, похожие на какофонию жизни, случайно записанную братом Хелен. И сама Хелен никак не могла этого знать.

От Роджера Прайса, старшего сотрудника по геофизическим исследованиям, Кэт узнала: несколько работников утверждали, что слышат под землей испуганные крики животных и даже детей, заключенных по ту сторону стен. Тогда археологи начали копать дальше на юг.

Геофизик сказал Кэт то, что еще не сообщали публике: несколько людей – известный на весь мир седиментолог, палеонтолог, палинолог, исследовавший почвы, двое геофизиков, прочесывавшие пространство под поверхностью в поисках новых артефактов, и археолог-культуролог, определявший тип и предназначение рукотворных орудий в Большой палате, – в тот или иной момент слышали те же призрачные звуки. Роджер хорошо знал каждого из них – речь шла об ученых, не склонных распространять слухи о необъясненных феноменах.

А если доверять записям Хелен, эти странные звуки раздавались в пещерах Брикбера задолго до того, как Мэтт Халл нашел трещину.

Конечно, рано или поздно, как всегда, найдется теория, объясняющая звуки естественными причинами. Однако из этой истории можно было сделать неплохую статью. Кэт не станет упоминать наркофермы, красных людей и все остальное, за чем призывал гнаться Стив, но репортаж о странных звуках из древних могил вполне способен привести за собой очередной платный заказ.

Когда она обсудила рассказ Роджера по телефону с Шейлой, ту заинтриговали «призраки» внутри пещер, и она предложила Кэт сделать дополнительный репортаж в пандан к главному, упомянув проклятие Тутанхамона из Долины Царей.

Хелен по чистой случайности обеспечила возможный саундтрек: аудиофайлы можно загрузить на сайт журнала рядом с репортажем, поблагодарив за них ее брата – это Хелен должно понравиться.

Кэт отправила ей сообщение: «Рада знакомству. Можем встретиться, когда будете у нас в следующий раз», а также напомнила о просьбе передать копии записей брата с FTP.

Хелен с готовностью согласилась. А потом, закончив статью о «призраках» в пещере, Кэт сможет оставить и это место, и все связанные с ним звуки и трагедии в прошлом.

Что касается положения Мэтта Халла, она будет ненавязчиво следить за ним, но не совершать резких движений. Стива надо держать на поводке.

Статью Кэт сдала рано. Но стоило будильнику зазвенеть на следующее утро, как стало ясно: Редстоун-Кросс и шепот, крики и духовая музыка под его холмами не собирались оставаться на безопасном расстоянии.

* * *

«Кэт. Они вернулись. Снова пришли в гости. Я больше не могу. Не могу, и всё. Я, это, сваливаю. Слишком далеко все зашло.

За мной, это, следят. Теперь все время. Машина… Я знаю, она их. Все хуже и хуже».

Мэтт Халл оставил сообщение на ее автоответчике рано утром, и Кэт нашла его чуть позже. Еще он прислал фото:

«Я поклялся… поклялся, что когда они снова что-нибудь выкинут, то буду готов. Сфотографирую. Вот – я сфоткал, как один из них смотрит в окно кухни.

А потом выбежал в сад и сфоткал другого – он убегал.

Меня тошнит. Я ухожу. Смываюсь. Уеду на время к брату в Сомерсет – поближе к сыну. Клянусь, если с ним или со мной что-то случится, ты знаешь, кто виноват.

Там, в Редстоуне, на ферме, – это они. Так и знай. Они снова забеспокоились – может, потому, что я говорил с тобой. Не знаю. Не знаю. Откуда им знать, кто ты? Разве что видели… как ты приходила. Но почему сейчас? Больше года – ничего, и тут снова – красные отпечатки на двери.

В полицию не ходи. Я звонил – на этот раз позвонил, – один коп пришел, увидел то же, что я тебе послал, и сказал, что разберется. Больше они со мной не связывались.

Он сказал, пока был у меня, что это шутка. Шутка? Что за шутка такая, я спросил? Когда, это, весь измазался красным и смотришь в чужое окно – это как называется? Это издевательство. Угрозы из-за того, что я знаю.

Он спросил: что-нибудь украли, нанесли ущерб вашей собственности? В смысле? При чем тут это? Дело не в этом. А на окне и двери отпечатки рук – я сказал ему, снимите отпечатки. Снимите. Но он не снял. С тех пор ко мне не ходили, и я ничего не слышал.

Прости, что беспокою тебя, – это мои проблемы, не твои. Из-за того, понимаешь, что я видел с неба. И что я делал для них. Они знают, что я знаю. И никогда не оставят меня в покое – никогда и не собирались. Я просто себя обманывал. Но у каждого есть предел, и это мой предел. Больше не могу. Я в полном…»

Сообщение достигло лимита по времени и закончилось.

Мэтт Халл позвонил в два часа утра; он едва дышал от волнения и испуга, но пытался замаскировать страх бравадой, как обычно бывает после ссоры или нападения.

Кэт порадовалась, что ее телефон тогда стоял на зарядке на кухне: она спала и была одна, и отвечать на такой звонок после полуночи ей совсем не хотелось бы.

Она позвонила Мэтту в десять утра, но он не взял трубку. Оставив короткое голосовое сообщение, Кэт перенесла приложенные фото на свой ноутбук и увеличила.

* * *

На первом фото оказалось небольшое окно, глубоко сидящее в белой стене над грязной кухонной раковиной. За стеклом виднелось размытое человеческое лицо – Кэт показалось, что женское.

Она ясно различала черты лица, покрытые красной краской, будто тональным кремом: из-за старой кожи в краске появились морщины. Жуткие белые глаза были широко распахнуты, к стеклу прижималась рука с тонкими пальцами: цвет ладони казался чуть светлее в сравнении с лицом, три пальца венчали устрашающе длинные ногти.

Второе фото оказалось размытым – незнакомка на нем отвернулась от окна, возможно увидев в кухне вспышку камеры Мэтта. Но тот бросился на улицу вслед за незваной гостьей, на ходу задевая экран рукой. Вместе с остальным Мэтт переслал размытое фото собственных тощих ног и отдельно – ступни на кухонном линолеуме с рисунком паркета. Но снаружи, на заднем дворе, окутанном ночной тьмой, где виднелись очертания ободранного сарая, три большие вазы в мощеном патио и веревка для белья, бежал человек.

На фото попала спина незнакомки: та бежала, позволяя разглядеть темное от краски тело. Очертания щиколоток, коленей, бедер и локтей были различимы, хотя и не очень отчетливы. Узкие руки и ноги гнулись в острых суставах, бедра венчали морщинистые ягодицы, под торчащими лопатками ясно виднелись ребра, руки женщина выставила вперед для равновесия.

Тело принадлежало либо глубокой старухе, либо кому-то не то с наркозависимостью, не то с анорексией; но жуткий вид измазанной кожи и истощенной фигуры не сочетался с изяществом, с каким она бежала через небольшой садик.

Больше всего Кэт напугали длинные напомаженные волосы, торчавшие в стороны то взъерошенными клочьями, то острыми прядями – из-за них голова выглядела неестественно огромной, особенно по сравнению с узкими плечами.

«Гостья» устрашала; без сомнения, полиция захочет расследовать настолько бесстыдное вторжение, предназначенное, исключительно чтобы напугать обитателя дома. Какая еще может быть причина у подобного поведения? Определенно, эта женщина – если это и правда женщина – психически больна.

Как минимум, Кэт должна позвонить Рику – своему контакту в полицейском отделе связей с общественностью; однако у нее никак не получалось себя заставить. Она так перенервничала, что ее затошнило. «Красные люди» оказались не выдумкой.

По крайней мере, Мэтт собирался как можно скорее уехать из Редхилла – в Сомерсете с братом он будет в меньшей опасности. Кэт отказывалась признать, что его сын-то все равно оставался в опасности в портовом городке, где жил с мамой. С другой стороны, может, Мэтт прав, и это не ее проблема.

Произошедшее действительно походило на шутку, хотя и очень плохую. Но Мэтт ведь – не уязвимая женщина, преследуемая сталкером в собственном доме: он – взрослый мужчина, которого пугает какой-то жуткий клоун в красной краске. Мэтт страдал от паранойи и страха – то и другое было заразно. «А кто в такой ситуации не страдал бы?»

Наконец Кэт расхотелось даже думать обо всем этом. В особенности о том, как Мэтт намекнул, что те же, кто прятался в его дворе и оставил на двери красные отпечатки рук, следили за визитом Кэт к нему домой.

Но к середине дня чувство вины за замалчивание страданий Мэтта мучало все сильнее и сильнее. Может, ей давно стоило сообщить полиции или Шейле о том, что он видел с воздуха? Те двое возле палатки, на которых напали, – это правда? Мэтт считал Кэт своей страховкой и сказал, чтобы обращалась в полицию, только если с ним что-то случится. Она не хотела быть страховкой; но почему Мэтт не отвечал на звонок? Выгорев, мучаясь от нытья под ложечкой, Кэт вскоре наполовину убедила себя, что теперь замешана в то же, что и Мэтт. Знать бы только что.

Кэт позвонила на домашний телефон Стива – нет ответа. Она позвонила на мобильный; он ответил не сразу, но перезвонил, как раз когда Кэт оставляла сообщение.

– Привет, детка, – зазвучал в трубке его запыхавшийся, восторженный голос. – Просто не спрашивай, где я, хорошо?

То, что Стив не в помещении, было и так очевидно: в микрофон телефона дул ветер – значит, на открытом воздухе. Рядом с микрофоном же шелестела ткань куртки.

– Ты не в доме, – только и сказала Кэт, но напряглась всем телом.

– Только что проходил мимо раскопок. Иду к Редстоун-Кросс.

– Нет.

– Что?

– Нет. Не хочу, чтобы ты… чтобы ты ходил туда.

– Да не волнуйся, все будет окей. Ничего не буду делать.

13

Когда Стив остановился, черные овцы, одна за другой, сделали то же самое и, расставив тонкие ножки под бесформенными телами в настороженной позе, стали пристально смотреть на него, будто ожидали чего-то. Стиву казалось, они ждут, когда он заговорит, будто неожиданно появившиеся странные терпеливые, настойчивые дети, инстинктивно следующие за взрослым. В их присутствии ему стало неуютно.

Спустя полтора часа блужданий, запыхавшись, он оказался перед непроходимыми зарослями кустарника и ежевичных лоз, запутавшихся в ветвях непривлекательного леса. До этих мест Стив шел по мягкому дну долины, болотистому у самого подножия склонов: слева от него, то и дело пропадая под землей, гипнотически журчал ручей.

Большинство животных были баранами – безразличными выражениями длинных морд, в чем-то благородных, они напоминали лица на финикийских барельефах, а крепкие серые рога завивались, как царские венцы.

Здесь Стив был чужаком, незваным гостем. За ним как будто следили и другие глаза – быть может, сама земля видела его. Подозрения было трудно подавить, и Стив только больше забеспокоился, а от падающей температуры и меркнущего света нежелание продолжать только росло.

Заходящее солнце поглотил провисающий потолок из темных облаков; земные тени под ним превращались в клочья мрака. Но там, где солнце еще оставалось видно, оно светило очень ярко – белым, туманным, чуть серистым сиянием, огнем, пылавшим вдоль линии горизонта, сколько хватало глаз, – будто ядерный взрыв.

С потемневших склонов рогатые твари с черными мордами и сатанинскими рогами ковыляли к Стиву. Животы баранов колыхались, девять пар красивых глаз с поволокой не сводили с человека взгляда.

Овцы, точно часовые, несли дозор на скалистых контрфорсах у Уэйлэм-Пойнта рядом с пещерами Брикбера – черные туловища на тоненьких ножках цвета черного дерева. Стиву трудно было оценить расстояние между ними и собой, однако они без труда передвигались по узким – шириной с человеческую ступню – бороздам, вытоптанным копытами за множество поколений.

Стив сфотографировал рогатые силуэты на фоне небесной кулисы – эти мрачные фото подошли бы для обложки старых альбомов Witchfinder Apprentice: сумеречный пейзаж своими тонами передавал их звучание. Возможно, именно из-за такой атмосферы Тони здесь и поселился.

Подошвы ботинок Стива облепил навоз, похожий на чернослив, – им тут был покрыт каждый квадратный метр, и внутренние стороны икр тоже были измазаны дерьмом. Да, Стив поторопился и, откровенно говоря, оказался не совсем готов для своей одиночной миссии. Из квартиры он вышел поздно, и это беспокоило.

Но Кэт не хотела, чтобы он сюда приходил, и, если Стив сейчас сдастся, она будет над ним смеяться. За все время с тех пор, как они встретились, он нередко сдавался – Кэт легко его вдохновляла и так же легко указывала на недостатки в замыслах, чего он не переносил. И сейчас Стив игнорировал ее настойчивые звонки, планируя потом соврать, что связи не было.

Окинув долину взглядом, Стив снова был поражен тем, что не знал эту часть побережья, хотя бо́льшую часть жизни провел, и сейчас жил, неподалеку. Он родился в другой части Диллмута, за двадцать километров к югу, и никогда не ходил сюда пешком. Сейчас он задавался вопросом, насколько оправдано его желание сбежать из места, оказавшегося более незнакомым, чем сам Стив предполагал. Он не знал никого, кто прошел бы по побережью пешком от Диллмута до Брикбера, – здесь мало кто бывал, а если бы не пещера, никто вообще не приходил бы.

Странно. И местность всегда казалась ему странной – вокруг никого, не видно, чтоб кто-то работал; единственными признаками, что здесь живут, оставались флаги Британии на мешках моркови и редкий трактор, задерживавший движение. Какая эпическая тишина окутывала открытую, беззащитную, бездействующую землю, почему-то ограниченную забором, за которым свободно гуляли, жевали и срали четвероногие парнокопытные! Зачем?

Респект Хелен – ее тело было хорошо не только на вид: чтобы подняться по склону долины, этой стройной девочке требовались легкие как кузнечные меха. А она ведь пришла сюда пешком от северных берегов Диллмута – Стив и половины этого пути не покрыл, а уже дышать не мог. Хелен же после того, как ее поймали на чужой территории, пешком прошла до своей машины обратно столько же, сколько туда.

Стивом овладело на миг видение стройных ног и бедер девушки.

«Тело настоящей пловчихи.

Прекрати».

Кэт была слишком умна, чтобы не заметить его интерес к Хелен, рядом с которой он специально сел в кафе. С того момента Стив видел в Кэт исключительно помеху, хотя и ненавидел себя за такие мысли.

Некоторые женщины задерживались в его голове и не хотели уходить – Хелен оказалась одной из таких. Загружая для Кэт фото с выставки в хранилище FTP, Стив осторожно вынул компрометирующие файлы, теперь спрятанные на жестком диске, – украдкой снятые фотографии Хелен. Лучшей из них была та, где она читала вывеску у ящика с костями, наклонившись вперед, причем джинсы скинни очень туго натянулись.

Однако так не пойдет – овцам придется отправиться к такой-то матери. Стиву требовалось пересечь леса под зданиями фермы Редстоун-Кросс – где-то по ту сторону деревьев скрывалось жилище Уиллоуза. В лесу земля оказалась крутой, и Стив не знал, как пробраться, но, если идти, как он шел сейчас, вверх, тогда, согласно спутниковой карте, он выйдет к середине самых длинных зданий. Однако эта часть операции требовала скрытности, а не многочисленной свиты из скотины. Ситуация вышла не лишенной юмора – Стиву не терпелось рассказать Кэт, хотя она и с ума сойдет, услышав.

Тут поблизости послышалось цоканье одного из баранов, словно нашедшего решение. Стив напрягся, сам стыдясь своего страха, и попытался вспомнить, бодаются ли бараны. «Или это козы?»

Три других барана последовали за своим вожаком, морду которого украшали сопли, тоже пустившись вскачь; вожак заблеял на Стива и исчез среди деревьев. Они знали дорогу – теперь бараны будто вели фотографа.

* * *

Пони. Черные пони с крепкими ножками, маленькими мускулистыми туловищами, короткими головами и широкими пышными хвостами пялились на Стива. Их было четверо, и они стояли в метре от открытой двери сарая, внутри которого царила кромешная тьма, не считая полоски света на крыше, там, где давно отвалилась черепица. Повсюду воняло навозом, компостом и мочой.

Стив увидел этот сарай в углу грязного загона сразу же, как вышел из леса. Лачуга, сбитая из вертикально поставленных досок, покосилась и гнулась к земле; земля вся состояла из взбитой красной жижи и черных кусков навоза. Ни травинки.

Такого Стив не ожидал. Он думал, ферма рок-звезды окажется куда лучше на вид.

Дальше по тропе, между сараем и еще тремя облезлыми зданиями, обочина заросла шипастыми кустарниками; повсюду из земли лезли стебли одуванчиков.

Стив взглянул в противоположном направлении, где был Редстоун-Кросс, – между деревьями, не знавшими человеческой руки, и буйной живой изгородью виднелись крыша и часть верхнего этажа очередного грязного дома.

Из-под водопадов плюща и глициний выглядывала древняя каменная стена перед зданием; неподалеку от дома тропу перекрывали металлические ворота. Должно быть, когда Хелен появилась, они оказались открыты, и она просто взяла и зашла.

Пони беззвучно смотрели, как Стив опускается на колени и фотографирует; затем он двинулся вдоль обочины к трем серым зданиям впереди, напрягая слух. Овцы шли туда же – Стив снова следовал за ними. Или его вели.

Зеленая растительность, серый сланец, темная грубая древесина и асфальт, темно-красная почва – цвета мира здесь блекли. Звериный помет никто не убирал, и весь асфальт украшали огромные блины из раздавленного колесами навоза. Единственным признаком того, что здесь бывают люди, были следы шин; если бы не скотина, место казалось бы совсем безжизненным.

Опустив голову, Стив пересек дорогу и нашел в длинной живой изгороди просвет, откуда виднелся яблочный сад.

Он продолжал двигаться по этой стороне дороги к горсти зданий с черепицей. Самым крупным и самым же старым из них был второй деревянный сарай, увиденный Стивом после того, как он вышел из леса. Стены душил неукротимый плющ, глицинии извивались, как питоны, касаясь водостока, машин не видно.

Рядом с деревянным сараем стояли два небольших одноэтажных каменных здания – дерево дверей позеленело от времени, навесные замки ржавые. У каждого здания на торце – одно-единственное окно под самой крышей, покрытое с внешней стороны толстым слоем пыли и зеленых водорослей. В стекле тускло отражались ветви разросшихся деревьев. Даже если бы Стив дотянулся до одного из них, он ничего не разглядел бы без света внутри.

К сараю под правым углом примыкала бетонная пристройка в белой штукатурке, позеленевшей от смолы. На уровне человеческого роста располагалось грязное окно, но видны в него были только металлические прутья, покрашенные в белый и замурованные в раму. На двери висела очень старая керамическая табличка: «Опасный этаж – не входить». Стив сфотографировал.

На другой стороне дороги, там, где яблони становились реже, Стив нашел третий сарай, такой же покосившийся и печальный, без дверей. В фасаде зияла черная дыра. Перед ним черные овцы остановились. Рядом с заросшей сточной канавой на боку лежала створка от металлических ворот, когда-то ведущих в загон. Больше смотреть Стиву было не на что, если только не взломать навесной замок. Место оказалось совершенно нищее.

Позади сгрудившихся вместе овец воздух становился светлее – там лежало открытое пространство, возможно «посадочная полоса» Уиллоуза. Стив обозвал себя дебилом.

Дорога вела мимо погребенных под плющом облезлых зданий, потом сворачивала, и буйные живые изгороди повторяли ее очертания. Согласно «Гуглу», поля и край леса вели на восток, к последнему зданию с более новой крышей, виденному на Google Earth.

Стив думал, не проверить ли «посадочную полосу», но если он выйдет из-за изгороди на открытое пространство, то станет заметнее. «Только для кого?» Хелен встретила двух «грязных селян с аристократическим акцентом» и собаками – возможно, они жили тут со стариком Тони Уиллоузом. Вот и все. И ничего больше.

Ни онлайн-карты, ни новейшая карта «Орднанс-Сервей», приобретенная Стивом, не показывали никакого карьера. Стив решил, что звуки, пойманные братом Хелен, раздавались ниже, за этой богатой выбоинами дорогой.

Почувствовав себя более уверенно, он пошел назад по собственному пути к зданию, по-видимому являвшемуся жилым домом фермы. Пока не стемнело, Стив собирался снять пару фото, удалиться по дороге, указанной овцами в лесах, и закрыть это дело.

* * *

На дороге, ведущей к ветхому дому, до сих пор лаяли и прыгали огромные псы. Стоило только Стиву пошевелиться, как они увидели бы и набросились, а от таких жилистых и алчных собак он ни за что не убежал бы.

Последние полчаса Стив прятался за стеной, и положение не собиралось меняться. В ушах все это время яростно стучало сердце, которое наверняка было слышно со стороны. Время от времени фотографа охватывала непроизвольная паника, призывавшая броситься из укрытия к унылому на вид загону для пони, но Стив оставался на месте.

За это время одна, две, три, четыре, пять… нет, шесть машин въехали на территорию фермы и припарковались у жилого дома. К Тони Уиллоузу приехали гости; друг другу они почти ничего не говорили, не считая едва слышных слов приветствия.

Стив успел быстро осмотреть жилой дом с настолько близкого расстояния, насколько ему казалось безопасным, после чего потребовалось поскорей спрятаться. Здание стояло в стороне от дороги и едва выглядывало из-под ветвей, разросшихся над крышей, – подобный дом можно было бы встретить в американском болоте.

Стены из деревянных панелей покрывала белая краска, тут и там отслоившаяся, так что целые лоскуты на стенах оказались полностью зеленые от смолы с деревьев, растущих вплотную к зданию; трава наплывала на крыльцо, будто зеленая вода – на причал. На заросшем газоне валялась ненужная мебель, пятнистая и влажная, как губка, и детали каких-то механизмов – то ли автомобиля, то ли сельскохозяйственных инструментов. На уже виденной веревке для белья висели предметы одежды – за долгое время они так засохли и пострадали от погоды, что их и узнать было нельзя. Однако сейчас к дому подъезжали большие дорогие машины с многочисленными гостями.

Единственное объяснение всему этому беспорядку – для музыканта настали трудные времена. И зачем такое долгое уединение? Да, теперь Уиллоуза, считай, забыли, но неужели он находил мир таким ужасным, что предпочитал подобную жизнь? Эту тайну Стив едва ли когда-нибудь разгадает, однако чем дольше он наблюдал, тем сильнее рушилась его теория о наркотиках – здание перед ним не напоминало дворец наркобарона.

Когда Стив в очередной раз приготовился дать деру по той же траектории, по которой пришел, из ветхого дома вдруг вышел мужчина с волосами, собранными в тонкий конский хвост, и направился к металлическим воротам. Внезапное появление застало Стива врасплох; он уже хотел заговорить, извиниться и сообщить выдуманный предлог для нечаянного вторжения, но его не заметили. Незнакомец в грязном от масла комбинезоне не искал незваных гостей – он просто хотел открыть ворота, чтобы впустить машины.

Тогда Стив попятился подальше от дома, скребя спиной по стене, утопающей в зелени, и, найдя развалившуюся кирпичную постройку, прокрался по заросшим руинам и присел на корточки в густой траве, скрывшись под водопадом плюща.

Всю дорогу заполоняли рокочущие машины, а из старого дома выбежали взволнованные собаки. Захлопали двери и по дороге зашаркали ноги и лапы, но источников всех этих звуков Стив не видел. По всему его телу выступила испарина от испуга, замерзла, превратившись в корку, и так и не растаяла.

Затем большой «вольво» 4 × 4 припарковался напротив Стива. Тогда он отступил еще дальше в заросли и забрался в заросший сад перед развалившимся домом, окруженный шиферным забором. Там Стив и находился в настоящий момент.

Три пса продолжали бегать туда-сюда по асфальту, а мужчина с конским хвостом по-прежнему стоял у ворот и курил.

Из-за высокой травы Стив видел приехавших только по пояс, но вид у них был вполне обычный: смешанная компания – и мужчины, и женщины – в основном среднего и преклонного возраста, одеты хорошо, будто для большого праздника. Гости медленно и молча проходили в дверь над просевшим крыльцом, будто в церковь.

Через несколько минут все на ферме изменилось – и происходящее, и сама атмосфера, – так что Стив позабыл и про холод, и про сырость, и про боль в ногах.

* * *

Первое, что он почувствовал, услышав звук, – замешательство. Что за собрание такое, где раздаются подобные звуки? И зачем? Пением назвать это было трудно, однако звук представлял собой некое совместное голосовое усилие.

Из дома раздавалось постоянное звучание многих высоких голосов, соединенных в хор; звук то взлетал, то падал – гости переводили дыхание и продолжали.

Если бы Стив не прятался за развалившейся стеной, потому что залез на чужую территорию, улюлюканье его бы позабавило. Он не мог разобрать ни слова, но определил, что вскоре в доме начал раздаваться голос, подавивший все остальные, – голос пожилого мужчины. Собаки на дороге снаружи лаяли, подхватывая.

Тут в теле Стива остановилось все кровообращение и прочие процессы: на дороге раздались шаги, сопровождаемые цоканьем собачьих когтей по асфальту. Звуки приближались к месту, где он прятался среди сорняков.

Снова появился худой незнакомый бородач с конским хвостом. Возбужденные собаки торопились вслед за ним к ближайшему хозяйственному зданию. Незнакомец вошел в загон для пони и вскоре вывел самого маленького из них на дорогу. За ними, печально качая головами, вышли три остальные лошадки и остановились у обочины.

Собаки прыгали, а пони пытались бочком отскочить от них, так что мужчине, державшему поводья, приходилось прилагать усилия, чтобы их не отпустить. Насколько видел Стив, лицо незнакомца было бледно и как будто искажено нервным предвкушением.

Деревянные ступеньки просевшего крыльца зашевелились под ногами, и Стив повернулся к дому. Плющ, обвивший пограничную стену, мешал, но все же он разглядел достаточно: из черного хода ровным строем торжественно выходили голые люди. Ни на одном не было ни нитки.

Это оказалось не единственным, в чем гости изменились. Пару мгновений Стив не мог ни моргнуть, ни вдохнуть – каждый из этих людей с ног до головы был окрашен в красный цвет.

Выйдя на дорогу, красные люди неторопливо зашагали в его направлении. Чем ближе они подходили, тем сильнее озноб пробирал Стива – в его голове с каждым шагом складывались новые и новые детали пазла:

«Последний альбом Тони Уиллоуза: „Красный народ поет“. Красный народ.

Человеческие останки, найденные в пещере Брикбера, взаимодействовали с оксидом железа на протяжении шестидесяти тысяч лет».

Учитывая, что Большая палата лежала всего в пяти километрах к востоку от старой развалившейся фермы Уиллоуза, где Стив теперь сгибался в три погибели, едва ли это было совпадением.

«Наверно, какой-то обычай у хиппи. Языческая фолк-музыка… традиция такая у них».

О наркоферме речи не шло, просто какая-то странность в девонской глуши: обладающий некоторым влиянием старик воспроизводит древние практики.

«Видимо, наследие его старых торжеств. Но все это безвредно. Не пугаться».

Уиллоуз убил себе мозг ЛСД в семидесятые, и, скорее всего, спасения для него не было. По крайней мере, на это все указывало.

«А как же туристы, виденные Мэттом Халлом с воздуха?»

Стиву вдруг представилось, как его окружают эти же дикие красные люди. Его охватила тревога.

Красный народ шел босиком по выбитому асфальту. Большая часть гостей выглядела совсем невыгодно: обвисшие животы и груди, дряхлые гениталии, руки и ноги некоторых украшали бледно-синие татуировки, выглядывавшие из-под краски. Только когда люди, замыкавшие процессию, поравнялись со Стивом, он заметил то, что они несут в своих алых руках.

Все красные люди держали по темному камню, за исключением двоих лысых полных мужчин, которые волокли копья с каменными наконечниками. «Оружие». Этого Стив в своем положении совсем не хотел увидеть. У тех гостей, что имели волосы, они топорщились оттого, что были напомажены красным. Вот так страсти, вот так страх.

Невзирая на едва заметный порыв снять фото, Стив не посмел пошевелиться – стоит кому-то в жуткой процессии глянуть на обочину, как его увидят. Фотограф делал вид, что он каменный.

Красные люди направлялись к пони на дороге. Лицо мужчины с клокастой бородой, который держал поводья, приняло торжественное выражение, а его псы радостно запрыгали вокруг красных людей. Голые гости принялись гладить дрожащую лошадь, издавая странный мелодичный свист и оставляя на боках, ребрах и толстой шее красную краску.

Тот глаз пони, что был виден, широко распахнулся и побелел – в нем читался страх. Стив его понимал.

Странная красная процессия продолжила свое движение стройным шагом к зданиям вдали, а во главе шел мужчина с измазанным краской пони.

Издалека Стив наконец-то снял фото, отключив вспышку – еще было достаточно светло. Увеличив изображение, он наблюдал, как процессия вошла в открытые двери самого большого сарая, склонив головы и подняв руки, будто приветствуя кого-то.

Теперь речь уже не шла о наркотиках или пропавших людях – теперь имело значение только безудержное любопытство Стива. Его страх рассеялся, уступив место предвкушению. Один внутренний голос, подчиняясь инстинктам, кричал от страха и умолял его скорее бежать; другой – тот самый, что подсказывал становиться на доску для серфинга при сильном ветре и яростном приливе или нырять в море с обрывов, – предлагал еще посмотреть. Место оказалось настолько диким, что бросать было нельзя.

Безудержный порыв подтолкнул Стива, и тот, проследовав через длинную траву мимо размокшего дивана, скользнул по шатким ступенькам прямо в дверь старого дома.

* * *

Внутри очень долгое время явно ничего не менялось. И, скорее всего, не убиралось.

Прямо за дверью оказалась большая кухня, ведущая в плохо освещенную столовую, непроходимую из-за мебели, грязной посуды, гор коробок и стройматериалов. Здесь воняло животными и застарелым жиром; на газетах стояли стальные миски для собак, и корм, рассыпанный вокруг, прилипал к дерьму на ботинках Стива.

В коридоре за столовой тоже было полно ведер, инструментов, садовой техники и газет. Перед входной дверью, верхнюю треть которой украшал витраж, горела одинокая лампочка.

Стол в столовой был погребен под одеждой.

«Все они разделись в этой дерьмовой кухне, чтобы выкраситься в красный».

Стив сфотографировал.

Краска, которая сейчас покрывала их тела, хранилась в четырех пластиковых ведрах, вроде тех, в которых продают краску для дерева в хозяйственных магазинах.

Вид беспорядка и резкое понимание, что он очутился в чужом доме без разрешения, вернули Стиву разум. Он решил, что увидел достаточно, и повернулся к черному ходу. Может, еще проведет быструю рекогносцировку сарая внизу по дороге – а потом домой, пока не совсем стемнело. Фонарик у него на всякий случай был.

Но ни одного шага к черному ходу Стив так и не успел сделать.

В его жизни не раз случалось так, что чувство сожаления – неспособность самому поверить в то, что он и правда совершил нечто настолько дурацкое и импульсивное, – охватывало Стива, лишая всех мыслей, кроме одной: он мог сделать другой выбор, пойти по иному пути, но, как правило, принимал менее разумное решение. В последнее время Стив не так часто испытывал подобное – он становился старше и реже шел на риск. Но в тот миг им снова со всей силой овладело знакомое ощущение – нечто среднее между поражением, почти полной беспомощностью и тошнотворной ненавистью к себе.

От этого чувства глубочайшего сожаления лоб Стива покрылся испариной, когда он услышал цокот собачьих когтей и топот ботинок на тропе, ведущей к крыльцу. Теперь единственный путь к спасению вел… в глубины дома.

Не успев ничего обдумать, Стив бросился через кухню, лавируя вокруг хлама на полу. Оказавшись в коридоре, он нырнул в ближайшую дверь слева – и оказался в гостиной.

У Стива была всего секунда, чтобы определить, где он, но и за это время он успел подумать, что люстра выглядит слишком изысканной для беспорядка в комнате. Тяжелый абажур из красного узорчатого стекла, лампочка под которым не горела, нависал над гостиной, забитой тяжелой мебелью.

Пол скрывался под темными старинными креслами и диваном, загруженным одеждой и газетами. Вся стена, не считая большого окна-эркера за портьерами, была увешана фотографиями в рамках. Стекло в них отражало слабый свет из коридора.

Сервант оказался набит расколотыми камнями; из распахнутой пасти большого камина воняло псиной, моторным маслом и кислым сальным запахом человеческого тела. И только под самый конец своего торопливого обзора Стив заметил иссохшее туловище, затерявшееся в мягком кресле у окон. У подлокотника стояло сложенное кресло-каталка. Сморщенная плоть сгорбленного существа стала такой темной от краски, что Стив не заметил его, когда вошел, и только теперь уставился в шоке.

У красных распухших ступней существа лежал узорчатый поднос с едва тронутой едой. Глаза были закрыты – оно спало или хуже. Точнее, она – сморщенные груди, напоминавшие большие изюмины, указывали на женский пол. На голове почти не осталось волос.

За стеной на кухне гремела какофония звуков – скрежет когтей по линолеуму, собачье поскуливание, лай и топот ботинок.

Быстро развернувшись на 180 градусов, Стив опустился за открытой дверью и потянул ее на себя, так что край двери сомкнулся с подлокотником длинного дивана. Он сильно ударился копчиком о плинтус, но крепко сжал челюсти и молча сел на корточки.

Только свист воздуха в его ноздрях выдавал боль. Стиву пришлось сосредоточиться и бросить всю силу воли на то, чтобы успокоить дыхание. Сейчас ему очень хотелось быть поменьше, чтобы макушка не вылезала наружу.

– Стоять! – крикнул мужской голос прямо у дверей гостиной. Насколько Стив слышал, собаки лезли на стены коридора.

Последнее, что он успел сделать, – прижать голову к деревянной задней панели дивана, покрытой заусенцами, и покрыть макушку заплесневелым полотенцем со спинки. Все, что видел Стив, застряв за дверью в таком положении, – потертый ковер, окаймленный серой пылью. Он не представлял, заметят ли его, если кто войдет в гостиную, или нет.

От одного лишь присутствия незнакомца в комнате ужас охватил весь мозг Стива белым пламенем. На миг даже пришла идиотская мысль, не стоит ли встать и извиниться, что вошел в дом.

Стив сам не знал, как ему удалось не шевельнуться.

Он не видел, что происходит в комнате, только слышал шаги по полу – совсем рядом со своей головой. К счастью, собаки послушались хозяина и теперь скулили за дверью, иначе они бы наверняка унюхали Стива. Но с каждой мучительно медленной секундой нервы его все сильнее напрягались, словно кожа барабана; он ждал, что вот-вот на плечо опустится рука, или незнакомец рявкнет приказ, или сорвет полотенце.

Вместо этого Стив услышал хруст коленных суставов, затем – негромкий голос незнакомца на другом конце комнаты. По-видимому, он обращался к дряхлому существу в кресле:

– Время пришло, матушка. Они здесь. Дети ждут. Идем же – вот так, вот так.

Раздался металлический щелчок и звук растягиваемой пружины – скорее всего, раскладывали инвалидное кресло.

Затем послышался испуганный крик и словно детский плач – покой старухи потревожили. Она заскулила, как будто проснулась от страшного сна.

Незнакомец успокоил ее, издавая гортанное воркование, будто птица. К страху от негромкого разговора, с трудом различимого из-за древней мебели, за которой прятался Стив, примешивалось настойчивое ощущение абсурда.

– Она приблизилась, – заявил престарелый голос. – Она не одна. Берлога полна.

– Да, да. Время пришло.

– Так далеко вверху. Снова так далеко. Мы должны ответить, – ее слабый голос то и дело прерывался, однако произношение и речь женщины были прекрасны. Для такого преклонного возраста ее голос оказался весьма сильным.

– Да, матушка.

– Их желудки требуют пищи. Мы в безопасности?

– Конечно. Всё в порядке.

– Ты знаешь, чего они требуют. Чего хотят. А снаружи снова лезут к нам.

– Нет, всё в порядке. Здесь – только краснота. Я тебя сейчас подниму – нельзя больше ждать, или они покончат… с нами. Этого нельзя допустить.

– Оно – наружное – пропитало собой воздух. Ты не замечаешь?

– Садись – вот так.

Стив услышал, как пружины сжались и на подушку сели.

– Здесь… – в голосе старухи звучал испуг. – Они проникли. Я чувствую.

– Да, все открыто. Воздух ожил. Мы ждем только тебя – без тебя нельзя начинать.

– Но мы в безопасности? А врата?

– Да, матушка. Здесь только друзья. Только краснота.

– И больше никого?

– И больше никого.

– Чтобы поприветствовать красноту, мне нужно лицо.

– Вот оно.

* * *

Инвалидное кресло и стая возбужденных собак удалялись прочь от Стива, скрючившегося под вонючим покрывалом. Их звуки затихали вдали, он слышал, как незнакомец и его мать спускаются с крыльца.

Стив медленно поднял голову, оглядываясь и ожидая, что это окажется ловушкой, что они только сделали вид, будто выходят из дома.

Наконец он выпрямился, и его плечи тут же коснулись фоторамки, которая загремела. Боясь что-нибудь уронить, Стив повернулся и увидел фото группы Witchfinder Apprentice, покрытое пленкой пыли.

Фолк-рок-группа из восьми человек – бакенбарды, длинные волосы, у двоих еще и борода. Они сидели вокруг стола, изображая рыцарей на средневековом пиру, – большие блюда с птицей, фруктами и хлебом напоминали классический натюрморт.

Во главе стола восседал молодой, но уже лысеющий Тони Уиллоуз и будто бы с неодобрением взирал на забавы своей группы, которые рекорд-лейбл заставил изобразить для обложки. Это фото украшало альбом «Под зеленью» – Стив приобрел подержанный экземпляр с «Амазона».

Он вышел из-за дивана, тревожно прислушиваясь к малейшим признакам движения в доме.

«Ничего».

Развернувшись, Стив стал фотографировать фотографии, изображавшие многочисленных странных личностей в замшевых куртках с широкими отворотами и расклешенных брюках, забросивших друг другу руки на плечи. Фото так сильно потемнели от времени, как будто эти люди жили во времена Дикого Запада.

Группа предпочитала фотографироваться за городом – то стояли у ворот, то сидели на заборах, то позировали перед массивами горных пород, в том числе, кажется, перед Торс в Дартмуре. Были и фото живых выступлений группы – одно в монашеских рясах, другое – в масках с длинными носами. Стив чуть не улыбнулся, подумав: «Если бы Slipknot стали хиппи».

На другой стене в жуткой гостиной фотографии запечатлели в основном живые выступления группы, высоко воздевавшей скрипки и гитары перед микрофонами, – целая стена фолка. У группы выдалась пара лет, когда они переживали бешеную популярность, на что указывали огромные толпы на фестивалях в Небуорте и на острове Мэн. Перед сценой колыхался океан парней с подкрученными усами и девушек с очень прямыми волосами, одетых в деним, холст и платья в цветочек. Вся эта молодежь обожала худощавых музыкантов в остроконечных шляпах, стоявших на эстраде посреди черных проводов.

Над камином висело еще несколько десятков фото, таких же поблекших и пыльных: перемены в составе, бэк-вокалистки, все как одна страшно похожие на Карен Карпентер, Тони рядом с автомобилем «ягуар», вся группа в костюмах для танца моррис. На более поздних этапах карьеры участники явно стали вдохновляться Toto и носить береты, фетровые шляпы, белые жилеты и брюки клеш и темные очки.

Стив снова задержал дыхание, прислушиваясь к звукам в доме. «Ничего».

Он стал рассматривать стену у большого деревянного серванта: на ней, за треснувшим стеклом, в рамке с паутиной, висел золотой альбом «Пред королем Бедлама», рядом с ним – золотой диск «Баллады висельников», серебряный «Тощий Лен и Лотти-душительница» и постер совместного с The Incredible String Band тура «Бегущие с псами» 1972 года. Стив сфотографировал и их тоже.

Он не решился задерживаться, но хватило и быстрого осмотра серванта, чтобы понять: на полках лежали артефакты – камни и кости, скорее всего – из пещер Брикбера. Те же кремневые ручные топорики, орудия из костей и наконечники копий, что Стив видел на выставке. Почетное место на верхней полке принадлежало двум голым и одутловатым Венерам со звериными головами; их тела из тусклой глины впитывали слабый свет от одинокой лампочки в коридоре.

Стив вышел из гостиной. Его взгляд упал на фотографию в рамке, украшавшую стену из деревянных панелей, верх которой, вместе с лестницей, терялся в темноте первого этажа.

На черно-белой фотографии в залитом солнцем поле, просторы которого напоминали море, стояла группка мужчин и женщин. Все они были обнажены, не считая грубо сделанных масок, напоминавших головы то ли львов, то ли собак, то ли еще кого-то – Стив точно не мог разобрать.

У входа в кухню он нашел второе фото, в очередной раз подтвердившее, что чокнутые говнари в свое время предавались разнообразным забавам на природе. Стив прищурился, внимательно разглядывая голых, покрытых темной краской женщин с цветами в волосах. Все они со смехом кружили на цыпочках вокруг большого соломенного чучела (кажется, собаки), воздвигнутого в чистом поле. Одна из девушек держала в руке бутылку шампанского, казавшуюся очень тяжелой по сравнению с хрупким запястьем.

«Церемонии на его земле». Значит, слухи в пабах Диллмута не так уж и беспочвенны. «Поняла, Кэт? Отсоси». Судя по всему, эти церемонии служили лишь предлогом, чтобы побухать и потрахаться с девочками-групи. Пока страну целое десятилетие будоражили забастовки, террористы ИРА и закрытия фабрик, рокеры жили на всю катушку.

Забавы на природе производили неприятное, зловещее впечатление, и причиной тому был не только возраст фото. Все веселые люди в поле прятали лица за причудливыми масками с мордами и рогами, из-под которых выбивались пряди волос, и Стиву эти маски совсем не нравились.

У входа в кухню висела, чуть покосившись, цветная фотография: что за представление, черт побери, на ней запечетлели? Дюжина голых людей в красной раскраске и собачьих масках собралась вокруг барана, рога которого венчали дикие цветы. На по-английски бледных плечах шатко сидели собачьи головы, из пастей которых выглядывали красные лица. Десять женщин, двое мужчин.

Очевидно, Тони любил окружать себя голыми девицами, особенно в боевой раскраске, как у диких племен. Эта практика не прекратилась и по сей день, с поправкой на возраст дам, судя по иссохшей старушке в том кресле.

«Твою же мать».

Следующей на стене эпизодов из постыдного прошлого оказалась процессия при факелах где-то под землей – может быть, в пещере. Звериные морды, неприкрытые члены, обнаженные упругие груди, пивные животы, черные волосы на теле – и все это под слоем красной краски. Все эти люди шли мимо каменной стены с рисунками, похожими на изображения из Большой палаты в пещерах Брикбера. «Где это сняли? И когда?»

Стив сделал снимки фотографий.

На пороге коридора он остановился, проверяя, чисто ли на горизонте. В листве шумел ветер, вдали ритмично поскрипывали, затихая, колеса инвалидного кресла.

Стив сделал шаг наружу.

Собак не было.

Но что это? Толчки? Подземные толчки? Внизу – под ногами Стива, под домом, под землей – что-то загудело.

И тут же прекратилось.

Пригнувшись, Стив перебежал на садовую тропу и посмотрел на дорогу.

«Быть не может». Посреди частной дороги разворачивалось некое действо, и Стив, подняв камеру, увеличил изображение. Под определенным углом сзади можно было разглядеть бородатого незнакомца с конским хвостом – его тело теперь тоже покрывала красная краска, от тощей шеи до костлявых ступней. Незнакомец медленно, с нарочитой торжественностью шагал, толкая перед собой инвалидное кресло со старухой, абсурдно контрастирующей с прямо-таки царственной манерой бородача.

Старуху заслоняли руки и спина другого мужчины, однако Стив все равно разглядел, что на голове у нее – громоздкая волосатая маска. Она повернула голову, будто пытаясь взглянуть назад, на Стива, и тот увидел страшную черную морду с реалистичными желтыми клыками. «Будто волк с утренника. Но детям его не покажешь – слишком страшно».

«Чтобы поприветствовать красноту, мне нужно лицо», – сказала она, пока Стив прятался.

«Поприветствовать кого? Красных психов в сарае? „Детей“?»

Стив попятился, и земля под его ногами снова загудела, будто великан ворочался без сна в своей холодной берлоге.

Он высунул голову – странная пара двигалась к сараю, словно неожиданное землетрясение их совершенно не беспокоило.

Теперь вход в сарай горел красным, напоминая издалека внутренности печи. Незнакомец и старуха в сумерках направлялись через заросшую ферму к этой пасти, пылавшей тем же красным, что и их тела.

«Твою ж мать».

Опустившись на колени, Стив запечатлел жидкие серые сумерки и мрак, освещенный пламенем, – позже он все это увеличит. Дверь сейчас была хорошо освещена, так что он собирался подойти чуть поближе, сделать пару фото сарая, а потом бежать. Оттуда недалеко до загона для пони, а через него сбежать нетрудно. Сегодня удача оказалась на его стороне – эти красные психи так погрузились в свою фигню, что Стив будто стал для них невидимым.

Решение остаться только укрепилось, когда его нос учуял знакомый запах – каннабис. Южный ветерок нес к жилому дому ароматы травы: гашиш, марихуана – взрывная смесь с нотками цитруса заполнила всю ферму своим невероятно сильным и едким запахом. Основательно же они там укуривались – если Стив чуял травку с такого расстояния, страшно представить, как воняет в сарае. Красные будто решили прокурить в здании весь воздух. Версия о наркоферме снова вернулась в список гипотез.

«Тони, старый ты извращенец».

Незнакомец со старухой в кресле исчезли в сарае, и земля, словно приветствуя этих двоих, снова загудела, когда они пересекли порог. Стив чувствовал дрожь через подошвы ботинок.

Он пробежал вдоль дороги, пригибаясь, будто военный репортер на поле боя, остановился у загона для пони, присел и, увеличив дверной проем, щелкнул еще пару раз. В кровавом свете никого из людей в сарае было не различить, но, судя по тонким, будто палочки, теням на стенах внутри, красные плясали.

Переключив камеру на видеозапись, Стив подкрался еще ближе и тут заметил кое-что новое: у этого сюрреалистичного вечера сменился саундтрек.

Сначала Стив решил, что слышит ветер, но душистый воздух шевелил только легкий бриз. Нет, это был не ветер, а мелодия – точнее, последовательность нот, исходящих из духового инструмента где-то в сарае.

«Новое музыкальное направление, Тони?»

Стиву тут же вспомнились записи Хелен, точнее, ее брата, сделанные несколько лет назад, – тот же звук, что шел из-под земли, только громче, сильнее. Неужели брату Хелен удалось записать один из их ритуалов, или как бы это не называлось?

Мягкая мелодия древесной дудочки настойчиво поднималась, становясь все пронзительнее, будто флейтисты в оркестре разогревались, чтобы вытянуть нужные ноты. В совокупности с дымом, ползущим из пылающего красного нутра сарая, на видео это будет выглядеть жутко.

Стив продолжал записывать с обочины, но вдруг вздрогнул так, что чуть не упал.

Приходилось ли ему раньше слышать голос испуганной лошади? Разве что в кино, и там животные были не настолько напуганы. Из красного дверного проема несся, раздаваясь страшным эхо на закрытой дороге, визг пони, бившего копытами по камням.

Тут же послышались человеческие крики, переходящие в оглушительный крик, а потом – в дикий визг, такой же громкий, как голос пони. Во всей этой какофонии Стив едва заметил очередные подземные толчки. Кто издавал крики, последовавшие за этим, он не понимал, но они тоже встречались на записях Хелен.

Раздалось длинное завывание – сначала Стив решил, что это волк, но тут вой понизился до скуления, напоминающего человеческий голос. Затем кто-то зарычал, будто в сарае дралась пара больших кошек, капая слюной с клыков, но потом рык перерос в обезьяний визг, а тот в свою очередь – в звуки, отдаленно похожие на человеческие, точнее, на их злое передразнивание. Стив, онемев, слушал чудовищное попурри, исходящее из ветхого здания, и испытывал ужас, подобного которому не знал с детства.

Красный свет мерцал и плясал на стенах сарая, вопли пони взлетели еще на октаву и резко затихли.

Человеческие голоса хором испуганно ахнули.

Среди треска дров – или самокруток – послышалось мокрое чавканье, будто в той проклятой развалине раздирали что-то большое.

Нападающее существо продолжало тараторить, перемежая этот звук бульканьем жидкости в крупном горле. Наконец и этот звук заглох, потом затих, словно зверь снова удалился под землю.

Собравшиеся в здании издали негромкий благоговейный возглас.

Подземные толчки прекратились.

Стив, едва переставляя дрожащие ноги, развернулся, собравшись уходить. И в тот же миг из сарая вырвались три собаки, ревущие точно псы из самой пасти ада, и, прижимаясь к земле, стремительно бросились на него.

* * *

Стиву удалось добраться до деревьев, начинавшихся за загоном для пони, но тут ему на спину с гневным рыком запрыгнул первый пес. В лицо дохнуло мясной вонью. Стив рухнул на колени, во влажные листья и жирную красную почву. Ему представилась львица, схватившая газель за ляжки.

Он стряхнул пса, но вторая собака тут же вцепилась ему в предплечье, а для таких челюстей кости были все равно что палочки, вокруг которых обвиваются помидоры. Зверь легко прокусил куртку, кожа натянулась под клыками, а в следующий миг зубы вошли в мясо, точно вилка – в тесто.

Стив задыхался, и пар от его дыхания таял в чернильном воздухе. Деревья, темное небо, крапива и ежевика смешались у него перед глазами, а собачий лай и рык заглушали все, даже рев крови в голове. Уничтожить его – вот чего они хотели, чему служили в это мгновение их желтые клыки.

Стив заехал камерой в морду одной из собак; сверкнули черные десны, слюнявые челюсти на руке разомкнулись, фиолетовый язык свернулся, будто моллюск. Собака отступила и затрясла головой, пытаясь чихнуть.

С рукава укушенной руки капала черная кровь – это жизнь вытекала из его тела. Стив резко втянул воздух через зубы, готовый заплакать по-настоящему – его прокусили насквозь. Еще никогда Стива не кусали собаки.

Он заковылял дальше, два раза упал на пни, но встал на ноги. Продираясь сквозь колючий кустарник, он разодрал штаны, и теперь яйца овевал холодный ветер.

Собака снова схватила его под коленкой, пронзив клыками и жир, и мышцы; вся нога до самого бедра вмиг превратилась в сплошное кровавое месиво. Псина упиралась задними лапами, пытаясь затормозить Стива и не желая разжимать челюсти; тогда Стив потащил зверя за собой вниз по склону, среди деревьев. Взъерошенный пес с остекленевшими глазами волочился следом, прижав уши к голове.

Другая псина нацелилась на окровавленное предплечье в порванном рукаве – а это то же самое, что схватить копейщика за древко и стащить с лошади: считай, он мертвец. Вот и собака напрягала могучие шейные мышцы, чтобы уронить Стива лицом вниз.

«Горло… Хочет горло…»

Он не мог ни говорить, ни кричать – только скулить. Даже в уме слова не складывались в предложения. Не осталось ничего, кроме тьмы, черных пастей и зубов, отрывающих мясо от кости, запаха влажных листьев, навоза и холодного воздуха, овевавшего хрупкое тело обессилевшего, испуганного, попавшего в беду мальчика.

Но Стив продолжал двигаться вперед, пользуясь склоном и силой земного притяжения, чтобы из темного леса попасть в более светлое поле за ним.

«Я… пони…»

Он выпал из леса в навоз, запутался в траве и приземлился на четвереньки, ощутив коленями влажную почву. Стив неловко попытался стряхнуть собак, вцеплявшихся в его плоть с жутким влажным чавканьем, но напрасно. Перед глазами горело яркое белое сияние, но Стив с ревом двинулся дальше.

В приливе сил он поднялся вместе с двумя собаками, присосавшимися к нему, точно огромные пиявки. Третья пара челюстей вгрызалась в лодыжку. Обе ноги сзади вымокли, а на заднице в штанах зияла одна огромная дыра.

Боль не отпускала Стива, но адреналин позволил ему сделать еще десять шагов от границы леса и позвать на помощь. Однако все три псины не отпускали, стремясь загнать, утомить человека.

«Обучены».

Стив каким-то образом умудрился не выпустить камеру из рук, подняв ее над головой, будто шел по пояс в воде. Тогда он со всех сил опустил камеру на голову псу, который грыз предплечье, – тот заскулил и попятился бочком. Один глаз у собаки закрылся.

– Не трогай мою собаку, мудак! – заорал человеческий голос. Стив с трудом обернулся, вместе со своим бессильным телом волоча шлейф из собак, свисавших с его конечностей, и увидел красных людей. Остатки сил вытекли из ног, будто теплая вода, и он сказал, глядя в небо:

– Твою же мать.

Красные – их было по крайней мере дюжина – со взъерошенными напомаженными волосами и гневными алыми лицами медленно, терпеливо сопровождали Стива, едва продвигавшегося в долину. Красный народ, взяв его в кольцо, бесшумно плыл, точь-в-точь как овцы, днем сопровождавшие его движение вверх; и точно так же, как безразличная скотина, жуткие туземцы спокойно наблюдали за невыносимыми страданиями, не пытаясь их никак облегчить. Стиву казалось, что в больших белых глазах он видит радость от его мучений.

По ногам прокатывались горячие волны резкой боли, смывавшей жизненные силы; при очередном шаге в ступне что-то чавкнуло, но Стиву не хватало духа посмотреть. Адреналин иссяк, и он шел все медленнее. Он позвал маму, но голос сорвался.

Бородач с черным камнем в жилистой руке шагнул ближе – ухмылка на крысиной роже обнажала кривые зубы, точь-в-точь как у его собак. Молочно-белый шрам рассекал глаз незнакомца. Он заехал черным камнем прямо Стиву в лицо.

Хрусть.

Перед глазами Стива все затряслось, потом потемнело. В черноте плавали белые точки. Затем зрение наполовину вернулось, и он увидел слюну, текущую из его рта. «Чем пахнет?» Кажется, Стив чувствовал запах собственных мозгов.

Собаки продолжали тянуть и рвать – одна перекусила какие-то крупные нервы в ноге, и по коже пошли «иголки», каких он прежде никогда не чувствовал. Ступня похолодела и онемела, и Стив потерял равновесие.

«Небо, собаки… Все красные смотрят…»

От усталости у него помутился рассудок, в голове завертелся бешеный вихрь мыслей и воспоминаний. Разум противился происходящему здесь и сейчас, одновременно отказываясь осознавать, что такое «сейчас» и куда оно ведет. Странные мысли будто уносили Стива из его тела: вот они с двоюродным братом в детстве в одинаковых плавках бегут по песку, смеясь. «Помоги нам, Гэри», – прошептал он.

«Вон, вдалеке… Море…»

Вот его мать в коричневом свитере, который Стив последний раз видел тридцать лет назад; к шерсти приколота деревянная лакированная брошка в виде совы. Мама утерла большими пальцами слезы с его веснушчатых щек.

«Я умер. Мама…»

И темнота.

14

Шейла, такая же эффектная, с такой же идеальной прической, одеждой и макияжем, как всегда, искала в ящиках бутылочку воды в дополнение к бумажному платочку. Кэт обычно приходила в роскошный офис начальницы не для того, чтобы поплакать, но в этот раз не прошло и нескольких секунд, как платочек понадобился.

Очки редакторши отражали солнечный свет, бивший в окна, и Кэт лишь иногда видела ее глаза. Однако в те моменты журналистка ясно читала во взгляде Шейлы неловкость. Кэт решила – она и раньше это замечала, – что начальнице не часто приходилось поддерживать своих расстроенных подчиненных.

Шейла предпочитала «тихую жизнь» – такого мнения придерживалось семь лет назад большинство в «Л&С», когда Кэт начала там работать внештатно. Изданием владел богач по имени Адриан – муж Шейлы, который поддерживал журнал, потому что тот был проектом его жены. Шейла оказалась не худшим начальником: она проявляла неизменную учтивость и редко поддавалась гневу. Может, редактор и выделяла любимчиков, но эта ее черта шла только на пользу Кэт, резюме которой всегда очень впечатляло начальницу.

С самого начала Шейла совершила ошибку, решив, будто Кэт – из того же теста, что и остальное ее окружение: будто она – такая же мажорная it-girl, только постарше, которая после шикарной жизни в Лондоне, можно сказать, ушла на покой в Девон и продолжала заниматься журнализмом только в качестве хобби.

Как и у многих других состоятельных личностей (а Кэт в своей работе иногда встречала по-настоящему богатых людей), представление об «иной жизни» у Шейлы оказалось очень неполным. От обычного мира и толпы, борющейся за выживание «там, снаружи», ее отделяли бесчисленные невидимые границы: имя Шейлы даже украшало корпус восемнадцатиметровой яхты мужа, стоящей в Диллмуте. Как только Кэт поняла, что Шейла – светская львица, не переносившая конфликтов и одержимая контролем (пусть это проявлялось и в пассивной форме), как все в ней и в журнале стало гораздо понятнее. Все, кто угрожал пузырьку, в котором жила Шейла, подвергались анафеме: либо она делала вид, что их нет, либо перекладывала эту трудность на широкую сеть своих знакомых.

От Кэт в их совместной работе требовалось только соглашаться со всеми мыслями и высказываниями Шейлы. Свои идеи она предлагала начальнице исключительно походя и наедине, и эти идеи всегда соответствовали представлениям Шейлы о том, что интересно жителям ее мира. Таким образом Кэт сумела добиться в «Л&С» процветания для себя.

Их издание было нацелено на людей состоятельных, способных позволить себе предметы роскоши и дорогой досуг. Бо́льшая часть читателей либо вышла на пенсию, либо держала здесь только дома для каникул. Настоящим новостям в «Л&С» места не было – ни многочисленным кризисам в местной Национальной системе здравоохранения и в девонских домах для престарелых, ни падающим зарплатам и малочисленным школам, ни отсутствию вложений в инфраструктуру и нехватке жилья по нормальным ценам. Все это не касалось читателя.

Подписчики получали свой экземпляр в запечатанном полиэтиленовом пакете, несколько месяцев любовались элегантными столами в спа, отелями, кабинетами частных дантистов и оранжереями с панорамным видом на море, после чего смысл существования журнала исчерпывался.

Больше половины каждого ежемесячного номера отводилось для рекламы элитных бизнесов на Юго-Западе – просторные отели, поселки для богатых пенсионеров, мишленовские рестораны, магазины фермерских продуктов, частные школы-интернаты, круизы и импортеры вина. Кэт приходилось писать немало таких рекламных заметок, замаскированных под репортажи. Остаток заполняли статьями про местных знаменитостей, наименее шокирующие исторические моменты, инициативы по спасению дикой природы, благотворительные балы и новостями из жизни высшего общества.

Если хочешь остаться в профессии, надо уметь соглашаться: никакого творческого мышления, витания в облаках, раскачивания лодки или оригинальности. Опыт Кэт говорил: чтобы удержаться на работе как можно дольше, нужно определить людей, которые играют на барабане, и покорно танцевать под их ритм.

Когда Шейла позвала Кэт, чтобы обсудить с ней приложение – после того как Мэтт Халл сообщил ей прошлой ночью, а потом перестал отвечать на звонки, как и Стив, который так и не вернулся в свою квартиру, – впервые за семь лет маска упала с лица Кэт. С другой стороны, она получила шанс услышать мнение человека, который мог знать что-нибудь про Редстоун-Кросс. «То есть Шейлы».

– Не знаю, что и думать, Кэт. Слишком много всего сразу. – Шейла глядела на одно из фото, сделанных Мэттом, у Кэт на планшете с таким выражением, будто откусила от яблока и увидела половину червяка. Наконец волнение победило в борьбе с отвращением, и редактор подняла взгляд от экрана: – Прежде всего, Стив. Где он может быть, как ты считаешь?

Кэт покачала головой:

– Он всегда рано или поздно перезванивал.

– Говоришь, он ушел на прогулку?

– Не совсем, – вздохнула Кэт. «Ну что ж…» – и она пересказала Шейле теорию Стива и причину, по которой он решил «посмотреть» ферму Тони Уиллоуза.

– Боже, какой настойчивый. Я и представить себе не могла. – Шейла смотрела в окно, обдумывая новую, в высшей степени абсурдную информацию.

Кэт дополнила свой рассказ историей Мэтта Халла о преследованиях, которым его подвергли «красные люди», потом передала свой телефон Шейле, чтобы та прослушала сообщение Мэтта.

– Шейла, я просто схожу с ума, так волнуюсь за них обоих.

– Могу себе представить, – ответила начальница ровным тоном, не лишенным, правда, нотки неудовольствия оттого, что и ей теперь пришлось волноваться.

В качестве примечания Кэт упомянула и Хелен Браун – девушку, которую они со Стивом встретили на выставке. Она описала записи Хелен, добавила, что брат девушки пропал без вести, якобы совершив самоубийство через две недели после последней записи у Редстоун-Кросс – и лишь тогда тон Шейлы изменился.

– Какой ужас, – сказала она – и только. Вскоре Шейла заговорила снова, более слабым голосом: – Я понимаю, что особы с богатым воображением могут… – редактор попыталась успокоить Кэт улыбкой, но получилось так плохо, что Шейла быстро оставила попытку и закрыла разговор:

– Дорогая, у меня через пять минут назначена встреча, и я совершенно не готова. Я должна кое-кому позвонить – это может подождать, пока я не освобожусь? Если ты вернешься в… допустим, в половине пятого, мы попытаемся добраться до сути дела. И я хотела бы показать эти фото одному человеку.

– Конечно.

– Думаю, тебе не стоит волноваться. Стива ты еще увидишь. – Шейла принялась вертеться в кресле, собирая бумаги и скользя компьютерной мышью – обычно это было знаком, что Кэт пора уходить. – Самое главное, милая, – не паниковать и не позволять воображению заходить слишком далеко, как у Стива. Я знаю в полиции кое-кого, кто в этом разберется.

– Спасибо большое, Шейла. Прости, что побеспокоила.

– Ни в коем случае – от этого наша работа только интереснее. Но все равно продолжай ему звонить – обрывы на той дороге бывают… коварны.

15

«Свои темы Тони Уиллоуз, как правило, выбирал, вдохновляясь „Старинными английскими поэмами и балладами“ М. Х. Мейсон 1908 года издания. Некоторые песни у Мейсон, в свою очередь, являются более поздними версиями того, что мы находим в „Английских и шотландских народных балладах“ Фрэнсиса Джеймса Чайлда и „Памятниках старинной английской поэзии“ Томаса Перси. Однако слова почти всех песен Тони Уиллоуза опираются на баллады Мейсон – самые кровавые и гротескные».

Википедия

Кэт открыла дверь своего дома в восемь часов, после второй встречи с Шейлой, на которой присутствовал детектив по фамилии Льюис – упомянутый «знакомый из полиции», немедленно прибывший по первому зову редакторши. Кэт не удивилась – сеть людей, управляемая Шейлой в Девоне, казалась бесконечной.

После этого Кэт поехала на квартиру Стива, и, обнаружив, что тот до сих пор не вернулся, нанесла его родителям в их огромном диллмутском доме визит без предупреждения.

Редж и Делия не могли связаться со своим драгоценным сыном (который, как выяснилось, звонил каждое утро) с предыдущего вечера, и, когда Кэт позвонила в дверь, его мать уже сходила с ума, что облегчило проникновение Кэт на борт корабля-матки, оснащенного шестью спальнями.

По утверждению Реджа и Делии, они хотели позвонить ей, но не знали номера. Кэт встречалась с их сыном больше трех лет, но у родителей Стива по-прежнему не было способов связаться с ней в случае чего. В более благоприятной ситуации Кэт уделила бы время, чтобы проанализировать, о чем говорит эта коммуникационная неудача, но в этот раз просто вытянула из них обещание обзвонить друзей Стива и ушла.

Предварительно она записала имена всех знакомых Стива, в кругу которых тот проводил все свое время. Их контактов у нее не было, но Редж и Делия знали родителей чуть ли не каждого из этих парней.

Весь вечер она в беспокойстве сидела у телефона; к девяти детектив Льюис так и не позвонил, несмотря на обещание держать Кэт в курсе дела. Льюис терпеливо, хотя не без насмешки, выслушал рассказ Кэт о подозрениях Стива, записях Хелен, историях, фото и сообщении Мэтта Халла; она также переслала детективу фото Мэтта по его просьбе. Сообщение, оставленное Мэттом на автоответчике, он попросил сохранить на случай, если оно окажется «актуальным».

Затем детектив пропал, чтобы, как он выразился, «поспрашивать» о Стиве. Любопытно, что перед этим Льюис заявил, будто знает Уиллоуза и несколько раз бывал на его ферме из-за повторных взломов и украденного сельскохозяйственного оборудования. Это оказалась банда из Плимута, уже некоторое время нападавшая на сельские дома в тех краях и наконец пойманная. Мысль, что Тони Уиллоуз может производить или продавать наркотики, Льюиса только насмешила:

– Он всего лишь старик – немного ворчливый, но безвредный. Я был у него около года назад, когда кто-то слил топливо из одной канистры Тони: со здоровьем у него нехорошо, а дом уже давно разваливается. По-видимому, денег у него нет – он сто лет нигде не выступал и больше не получает отчисления.

Если верить Льюису, увиденная Стивом «взлетная полоса» на самом деле – поле, которое Тони отвел, чтобы его сын там гонял на мотоцикле.

«Так где же Стив?»

Может быть, они со стариком Тони уже подружились и прямо сейчас курят самокрутки под старый альбом Witchfinder Apprentice, играющий в стереосистеме. Но эта картина в воображении Кэт быстро развеялась, когда она вспомнила рассказ Хелен – ту встретила недружелюбная пара с собаками. Незваным гостям на этой ферме никто не радовался.

Дома в кабинете Кэт попыталась, насколько могла, отвлечься, и стала снова искать онлайн что-нибудь о Тони Уиллоузе и Редстоун-Кросс. Когда Мэтт Халл снова появился на горизонте, она заглянула в статью Уиллоуза на «Википедии»; когда Стив стал излагать свои теории, статья засияла в новом свете, и Кэт пробежала ее по диагонали, но так и не нашла ничего, что стоило бы более глубокого расследования. Однако теперь Стив отправился исследовать землю Уиллоуза и с тех пор не вернулся, и Кэт решила повнимательнее перечитать свою историю браузера.

Успокоив мысли и взгляд, так и прыгавший по экрану ноутбука, Кэт узнала кое-что новое о добыче гематита и известняка в некоторых областях Брикбера с 1800-х до 1950-х. Крупнейший карьер находился возле Редстоун-Кросс, но найти о нем что-либо еще онлайн она не смогла.

Кэт перешла к фансайтам с богатыми запасами статей о Тони Уиллоузе и Witchfinder Apprentice.

Самым популярным таким сайтом была онлайн-энциклопедия фолк-музыки, признанная и рекомендованная многими музыкантами и критиками. Кэт пробежала взглядом биографическую справку группы:

«От большинства современников в фолк-роке Witchfinder Apprentice отличал более мрачный тон музыки. Этот тон с самого момента основания группы в Уорвикшире (1966 г.) задавал Уиллоуз родом из Лемингтон-Спа…

К 1969 году электронное звучание Witchfinder Apprentice стало жестче, чем у любой другой фолк-группы того времени: все чаще и чаще к уже записанной музыке добавляли контрапункт в виде мощных ударных для рок-арены. Великолепная гармония и запоминающиеся мелодии хора добавляли мягкости мрачным и трагическим балладам…

К 1973 году значительное место заняла электрогитара в пониженном строе, придающая зловещее звучание песням, по-прежнему основанным на традициях английской народной музыки…

Отказ сменить звучание на более светлое повредил коммерческому успеху, выпавшему на долю группы в период 1970–1973 гг. Многие музыканты группы также были недовольны новым мрачным направлением.

„Тони с его мрачностью и тоской меня вымотал, – заявил в 1973 г. бывший басист Роб Прайор в интервью BBC. – Чем дальше, тем больше мне снились кошмары от его песен. Когда играешь это по шесть дней в неделю на репите, никаких наркотиков не надо – песни сами по себе бэд-трип“.

Мнения большинства критиков сходятся на том, что зацикленность Уиллоуза и его музыки на безумии, кровавой мести, одержимости демонами, черной магии, колдовстве и преображении человека сверхъестественным образом оказалась единственной причиной, по которой группа сохранила свой культовый статус среди многих прогресив– и блэк-металистов на протяжении последующих десятилетий. Предтечей Witchfinder Apprentice следует искать скорее в хеви-метал, чем в фолк-музыке».

Внимание Кэт привлек список песен с последнего альбома группы – «Друзья тьмы». Его записывали, когда дела Witchfinder катились под откос, а вышел альбом уже после весьма недоброго распада группы в 1978 году.

«Старая черная Мэг».

«Рогом сим призовите голодного червя».

«Песнь о горе».

«Смерть гордеца Ламкина».

«Красотка Лизи убита».

«Вы видели ли мой труп?»

«Рыцарь, павший намедни».

«Дверь запри перед носом у старых друзей».

«В колодце лорд».

«Монах в рясе из кожи Бланшфура».

«Бродяга умолял о корке хлеба».

«Погребет королева прекрасного рыцаря».

„Безумная дочь демона».

Не нужно было искать слова песен, чтобы понять суть.

У группы вышло семь студийных альбомов, и на сайте приводились места, которые они занимали в чартах с 1968 по 1978 год.

Падение Witchfinder Apprentice было задокументировано онлайн так же подробно, как и взлет: проблема заключалась в менеджерах, которые менялись три раза, давлении со стороны трех лейблов, требующих выпускать побольше хитовых синглов, и бесконечные перемены в составе, вызванные непредсказуемым поведением Уиллоуза, его скверным характером и стремлением все контролировать, – за двенадцать лет через группу прошло не меньше десяти музыкантов.

Прочитав дюжину страниц мелким шрифтом, Кэт начала себе представлять, какой занозой и каким закоренелым нарциссом был Тони Уиллоуз. Впрочем, по более зрелом и критическом размышлении становилось ясно, что за темную сторону его музыкального гения отвечало какое-нибудь расстройство личности или психики.

В биографической справке также подробно рассказывалось об игроке на гобое, которого во время тура по Германии в 1974 году принудительно госпитализировали в психиатрическую лечебницу, и о прекрасной скрипачке Агнес Краун, одно время бывшей любовницей Уиллоуза, которая в том же 1974 году трагически погибла от удара током.

«Жизнь Тони с 1972 по 1978 год оказалась отмечена постоянным употреблением психоделических наркотиков, резкими переменами в настроении и галлюцинациями, происходившими даже на сцене. Эта непредсказуемость и приступы во время выступлений стали для фанатов одним из привлекательных аспектов.

С 1972-го Уиллоуз предпочитал среди наркотиков метаквалон… Во время последнего тура группы в 1978 году (его отменили после пяти концертов) Уиллоуза забрали в психиатрическую больницу, но он сбежал на ферму, приобретенную в том же году в далекой области Южного Девона…

Из окружения группы за Уиллоузом в Редстоун последовала Джессика Ашер. Она появилась в жизни Тони в 1974 году, и с тех пор они были неразлучны. Музыканты Witchfinder Apprentice с давних пор считали, что эта „групи“ – девушка из свиты Тони – оказывает на группу неоднозначное влияние… В сайентологии Джессика имела статус клира, и, как считают некоторые, в том числе благодаря этому она имела такое сильное влияние на Тони. Они с Джессикой так и не поженились, но после распада группы у пары родились близнецы…

Позже Уиллоуз, не привлекая внимания, выпустил под независимым лейблом сольный альбом, записанный в 1986 году на ферме Редстоун, в домашней студии. На этом альбоме полностью отсутствуют рок-элементы из записей Witchfinder Apprentice – музыка вернулась к традиционным акустическим инструментам, в особенности деревянным духовым».

О торжествах на его земле ничего не говорилось, зато была ссылка на новость о смерти молодой женщины, Мэдди Гросс, в 1979 году. Это Кэт уже читала: Гросс пришла к Тони в гости. Официальной версии по поводу загадочного способа, которым ее мертвое тело оказалось на краю владений Уиллоуза, до сих пор не вышло, хотя токсикологи обнаружили в ее организме повышенное содержание нелегальных веществ, а умерла Мэдди от остановки сердца. Тони предъявили обвинение в хранении наркотиков и причинении смерти по неосторожности, приговорив к десяти годам лишения свободы. Он отсидел четыре и вышел в конце 1984 года.

Возможно, смерть девушки доказывала, что старые привычки Тони не хотели умирать. Возможно, этот случай даже положил конец его карьере и жизни в стиле рок-н-ролл: после 1978-го Уиллоуз больше не ездил в туры, а, выпустив сольник, окончательно бросил профессионально заниматься музыкой, посвятив себя ферме, огородам и разведению животных. Все это Кэт уже знала, но теперь лучше понимала, почему рок-звезда и его близость к месту их со Стивом проживания так интересовали ее бойфренда.

В последнее время новостей об Уиллоузе не было, не считая кавер-версий и коллекционных переизданий записей Witchfinder Apprentice в бокс-сетах. Правда, на сайте, посвященном Эйду «Рифмачу» Ланкину, он играл на мандолине и пробыл в группе дольше других музыкантов, – говорилось, что после распада группы фанаты старых альбомов еще многие годы не оставляли Уиллоуза в покое и часто прибывали на его ферму издалека, чтобы посмотреть на музыканта мельком и получить автограф на своем экземпляре альбома. Однако семья Уиллоуза их выгоняла, говорилось дальше. Эйд Ланкин и Тони Уиллоуз в последний раз виделись в 1986 году, когда Рифмач подпевал и играл на мандолине для единственного сольника Тони.

В половине десятого вечера тревога полностью овладела Кэт.

Она сделала то, чего раньше не делала, – позвонила Шейле домой. Та взяла трубку, и Кэт немедленно осознала, что едва переводит дыхание, а голос ее еле слышен.

– Его по-прежнему нет? – спросила Шейла, пытаясь скрыть отсутствие интереса – или уже раздражение? – Что ж… Неудивительно, что ты волнуешься. Но боюсь, дорогая, что я ничего не слышала. Позволь, я тебе перезвоню – только свяжусь с Льюисом.

Еще час Кэт провела в давящей тишине своего дома. Ужас глодал ее нервы, она не сходила с дивана, держа в руках чашку остывшего кофе и не сводя взгляда с экранов всех своих гаджетов.

В половине одиннадцатого наконец позвонила, едва живая от паники, мать Стива – от этого Кэт тоже лучше не стало. Она сказала, что Стив с ней не связывался, и Делия повесила трубку, не сказав ни слова. Подружка Стива для его матери была никем.

Вскоре после этого Кэт попыталась снова связаться с Шейлой, но ответом ей стало только голосовое сообщение.

Кэт попыталась отвлечься новостями BBC, снова и снова возвращаясь мыслями к холодному белому вину, и тут в ближайшем к ней окне появилось первое красное лицо.

16

Сначала она услышала стук по стеклу и (позже Кэт оправдала себя тем, что приняла желаемое за действительное) решила, что это Стив стучит в окно – к этому моменту она могла думать только о нем.

Ей очень хотелось получить знак, что ужасное ожидание закончилось, и она немедленно отодвинула занавеску.

Не успев пожалеть о поспешном решении, она встретилась взглядом со взрослым мужчиной с лицом первобытного человека. Чудовищные глаза с бледно-желтыми белками, покрытыми сетью кровеносных сосудов, были первым, что привлекло ее внимание. Во взгляде из-под густых сросшихся бровей читались беспримесное безумие и гнев, подобных которым Кэт не видела. Грубое, злобное, доисторическое лицо с гнусной ухмылкой – увидев его, Кэт только и могла, что резко втянуть воздух.

Незваный гость убрал окрашенные ладони от стекла, к которому прижимался, и Кэт смогла разглядеть его лучше: обвисшие пузо и грудь, борода, лысина и красный куст лобковых волос, в котором виднелись крошечные фиолетовые гениталии. Он был совершенно голым.

Человек, пятясь, исчез в кромешной тьме, и теперь Кэт смотрела прямо в лицо своему отражению. У нее отвисла челюсть и глаза округлились от ужаса.

Она глядела в окно, стоя на коленях на диване. Теперь Кэт упала на пол, с трудом поднялась на ноги, но ударилась голенью о кофейный столик. Чашка для кофе и три пульта от телевизора с грохотом полетели по паркету.

На глазах выступили слезы; с трудом разглядев телефон, Кэт схватила его, едва не выпустив из дрожащих рук, и попыталась разблокировать экран. «Неверный пароль».

«Беги! Машина! Снаружи успеешь!» Кэт не задумываясь отперла засов на входной двери, открыла замок ключом и дернула на себя.

Словно кошка, требующая, чтобы ее впустили в дом, на пороге ждала фигурка, но изображала она совсем иного зверя. Вздернув морду и острые уши, словно требуя полного внимания женщины, статуэтка смотрела живыми глазами снизу вверх.

Достаточно было одного взгляда на фигуру, застывшую под лампочкой над крыльцом, чтобы узнать изгибы этих тяжелых грудей и бедер, блеск этой обожженной глины. В отличие от Венер с выставки, у этой уцелели голова и руки – точнее, тоненькие палочки, напоминавшие больше собачьи передние лапы. Конец одной из лап украшало копье.

Кэт выскочила в одних носках, без обуви и пальто, и теперь холодный ночной воздух пронизывал ее до самого костного мозга. Но инстинкт подсказывал, что дикие красные голые существа, поклонявшиеся проклятым каменным идолам, могли переносить такие температуры и совершать такие акты, против которых сама Кэт не выстояла бы. Она не помнила, когда в последний раз чувствовала себя такой же уязвимой и беззащитной.

На деревенской улице царила кромешная тьма – она проходила слишком далеко от центра, и фонари здесь не стояли. Из пяти домов на Килн-лейн падали лишь редкие осколки желтого света, пробивавшиеся из-за штор, да светили две тусклые шарообразные внешние лампы. После Лондона Кэт не сразу привыкла к местной тишине и темноте; в последнее время она не замечала их, но теперь снова осознала, какой пустотой окружен ее дом по ночам – и что-то сейчас рыскало в этой пустоте, будто дикие псы.

Вмиг она осознала один из недостатков жизни в деревне: кто-то может стоять меньше чем в метре от тебя, но в темноте не разглядеть.

Поднявшись с земли, три силуэта бросились к входной двери. Один из них вылез из-за передней изгороди. Это оказалась женщина на кривых ногах, обутых в сандалии, со взъерошенными волосами, торчащими короткими, будто бы влажными прядями, и лицом, как у обитательницы Бедлама.

Рядом с перилами крыльца появился невысокий плотный мужчина – его белые зубы сверкнули в злобной ухмылке, а колени хрустели, как стебли сельдерея, когда их ломают.

Третий со всех ног выбежал с другой стороны дороги прямо к ее двери; когда он показался в свете лампочки над крыльцом, Кэт увидела жидкую бороду, развевавшуюся по плечам, словно украшенным солнечным ожогом, и предмет из кости, висящий на шее.

Все трое с головы до пят были окрашены в красный. Они пришлись бы к месту во влажной тьме брикберских пещер сорок тысяч лет назад. Каждый сжимал в руке заостренный черный камень – ручной топор.

Кэт захлопнула дверь и заперла замок – и в тот же миг по дереву забарабанил кулак, сотрясая весь дом. Она прижалась спиной к двери, пытаясь совладать с трясущимися руками и сосредоточиться, ткнула пальцем в экран телефона и ввела первые две цифры пароля из четырех – на этот раз в правильном порядке.

Каждый раз, когда она сидела на первом этаже, а Стив ходил в крошечную уборную на втором, паркет громко скрипел, и Кэт казалось, будто она внутри трюма корабля, идущего по морю. И сейчас пол над ее головой застонал точно так же – в доме находились незваные визитеры.

Они проникли в дом. «Они были здесь с самого начала».

Кто-то бодро шагал по тесной лестничной площадке второго этажа, явно спеша оказаться внизу, где находилась Кэт. Это стремление стало еще более очевидным, когда перила заскрипели под красной рукой.

«Как они вошли?» Окна оставались целы, двери не взламывали, ключей ни у кого не было… «кроме Стива».

Паника придала Кэт сил, она бросилась на кухню. Желтые шкафы вертелись перед глазами от тошнотворного ужаса. Кэт прижалась спиной к плите и ввела две следующие цифры пароля.

«Неверный пароль».

На лестнице показалась пара красных ног.

– Убирайся! – завопила Кэт.

Босые ступни и стройные икры продолжали неспешное движение между перилами. Из тьмы под лампой в коридоре вышла женщина и замерла на один бесконечный миг. Теперь Кэт знала, насколько уродливы могут быть красивые голубые глаза на хрупком лице, когда в них стоит подавляемый гнев и парализующая ненависть.

Повернув голову, незваная гостья издала короткую пронзительную трель, переходящую в «йип!» – скорее звериный крик, чем человеческий – затем развернулась и открыла своей тонкой рукой дверь, впуская остальных.

17

Положив трубку, Хелен долго сидела без движения. Она и не заметила, как кончилась очередная серия «Игры престолов», – теперь на экране кричали друг на друга женщины из другого сериала. Выключив телевизор, Хелен снова наполнила бокал с вином.

Звонок, как и вновь полученная информация, оказался неожиданным. Если верить журналу вызовов, Кэт – журналистка, которую Хелен встретила в Девоне, – дозвонилась только на третий раз: до тех пор Хелен читала Вальде «Вверх по Причуди и обратно».

Вальда до сих пор не уснула. Хелен слышала через потолок гостиной, как дочь разыгрывает сценку с мягкими игрушками на одеяле, говоря за каждого персонажа разными голосами.

Если Кэт звонила ей три раза, значит, хотела сказать что-то важное. Но что же Хелен удалось понять из ее третьего звонка, закончившегося только что?

Разговор оставался загадочным, потому что неясна была сама его причина и цель. Кэт намекнула только, что нашла некую информацию о Линкольне, брате Хелен, и эта информация имела отношение к его последнему лету на этой земле, часть которого он провел в Южном Девоне.

Прежде чем это сообщить, Кэт сделала оговорку: она не хотела звонить Хелен, потому что боялась ее расстроить, а электронное письмо было бы слишком «безличным» – так и сказала. «Об этом лучше поговорить».

Значит, Кэт получила информацию о Линкольне:

– Вам просто нужно приехать и все самой увидеть – поверьте мне.

Журналистка утверждала, будто встретила кое-кого, с кем Хелен «обязательно должна поговорить о Линкольне, – они знали его, пока он тут был».

Если Хелен правильно ее поняла, та неким образом разыскала людей, находившихся рядом с Линкольном незадолго до его смерти. Кэт, однако, не сказала, как нашла их, или кем они были, или что именно они знали о Линкольне; она назвала их просто «местными, с которыми жил ваш брат».

Когда Хелен в одиночку ездила в Диллмут, на подобное она и надеяться не могла. По-видимому, случайная встреча с журналисткой и фотографом в музейном кафе вела к чему-то важному. Может быть, эти местные расскажут ей, каким Линкольн казался незадолго до конца. Может, она даже раскроет тайну, что же так мучило ее младшего братика, что он решил покончить с собой. Хелен до сих пор не знала, где он спал и разбивал палатку за свои последние две недели в Девоне.

Горе, подавляемое годами, проследовало за ней из Девона домой и отняло столько сил, что она до сих пор не перевела дыхания. Но если Кэт нашла тех, кто знал ее брата, стоило поехать и расстроиться еще раз.

После возвращения из Диллмута единственным, что удерживало Хелен от того, чтобы лечь в постель и очень долго не вставать, оставались работа и беспощадное материнство, постоянно требующее сил. Поездка расстроила ее – Хелен не могла толком объяснить почему, но ее не покидало почти сверхъестественное ощущение, будто безжалостный, враждебный пейзаж, переполненный неприятным эхом доисторических времен, поглотил разум Линкольна. Пока она там находилась, иногда Хелен казалось, будто его дух проходит сквозь ее тело.

Кэт призналась, что при встрече «почувствовала, что Хелен очень горюет». Молодую женщину покорил опыт Кэт, ее зрелость и доброта – за всю жизнь никто не делал для Хелен ничего подобного. Очевидно, Кэт очень прониклась трагедией Линкольна и захотела помочь охваченной горем женщине успокоиться.

Она казалась взволнованной – ее голос дрожал от слабости, которой Хелен не заметила при встрече. Это заставило ее уточнить, не узнала ли та о Линкольне что-то плохое?

– Совсем нет, – ответила Кэт.

Хелен рассматривала телефонный номер гостиницы, где, как сказала Кэт, она могла пожить бесплатно: «У моих знакомых есть гостиница „Красный сарай“. Они с удовольствием приютят тебя, пока ты у нас». Это оказалось кстати – найти деньги для очередной поездки на юг было бы нелегко. Хелен решила позвонить в «Сарай» утром – может, она даже поедет к ним на этих выходных, как и посоветовала Кэт. В субботу в Редхилле ожидался местный праздник, Кэт собиралась писать про него репортаж и предложила Хелен встретиться там.

«Но Вальда?» Когда Хелен уехала в прошлый раз, они впервые разлучились с дочерью – всего на три дня, но как же Вальда по ней тосковала. В отсутствие матери о девочке заботилась бабушка, но та все равно плакала и постоянно спрашивала: «А мама приедет? Это мама? (Стоило кому-то позвонить в дверь.) Я умираю без мамы».

О том, чтобы взять Вальду с собой, не было и речи. Это не практично: ехать слишком далеко, к тому же им придется уложиться в два дня, и Хелен не хотела, чтобы дочь видела ее расстроенной. «Об этом забудем».

Вальда не поймет, почему мама хочет снова уехать, – своего дядю девочка никогда не видела. И все же Хелен должна была вернуться.

Прежде чем позвонить матери и попросить посидеть на выходных с дочкой, она вытащила из гаража коробку с записями Линкольна: Кэт попросила, чуть ли не настояла, чтобы Хелен привезла диски – они были «важны». Журналистка со значением пообещала, что «теперь Хелен все поймет» о записях. Странные слова, но, если записи помогут понять хоть что-нибудь о Линкольне в конце его недолгой жизни, Хелен обязана их взять.

18

Огромная тварь заметила Хелен, как только та появилась: лохматая черная морда повернулась к женщине и приподняла нос, будто принюхиваясь. Выбрав Хелен среди остальных, тварь направилась к ней так неловко, будто страдала от артрита. Люди по краям толпы, собравшейся у входа на деревенский праздник, расступились, давая дорогу. Хелен подняла руку, избегая внимания неуклюжего, гротескного существа, до самых пят покрытого грязной черной шерстью.

Она с трудом могла рассмотреть его морду, пока оно не подошло совсем вплотную. Над парой челюстей, гремящих, как деревянные башмаки, белели и со стуком вращались в орбитах два огромных сумасшедших глаза, так и выпиравших из глазниц на облезлой морде.

Отвратительная пасть немедленно поглотила голову Хелен, будто собираясь откусить ее, и нос тут же наполнился вонью заплесневелой ткани и старого спортивного зала в начальной школе. Среди рядов желтых зубов из дерева и краски Хелен увидела придурковатое мужское лицо. Из его рта пахло сидром и табаком, он потел и ухмылялся – такое извращенное удовольствие ему доставляло смеяться над незнакомцами. Мужчина пытался выставить Хелен на всеобщее посмешище, и разделить его энтузиазм она не могла.

Тварь выпустила ее голову, встала на дыбы, неуклюже развернулась на асфальтовой дороге, будто очень крупная собака в очень узком проходе, и обошла вокруг Хелен. Вонь пыли и старого пота так и не развеялась – дряхлая шкура и зловонные внутренности твари источали этот запах.

Хелен не знала, что перед ней – то ли бык, то ли лошадь, то ли собака. В любом случае она не хотела это видеть.

Возможно, это облезлое четвероногое создание – экзотичный пережиток иной, очень давней, эпохи: какое-нибудь мифическое существо из Средних веков или даже Средиземья. Люди улыбались, охотно снимая безумную лохматую морду на видео и делая с ней селфи.

– Не бойся, красавица! Не кусается! – крикнул мужчина из толпы, начинавшейся в саду со столиками при пабе и вылившейся оттуда вдоль низкой каменной стены, когда не хватило места. Какая-то женщина засмеялась прокуренным голосом, хрипло, как ведьма.

При виде этого шаткого чучела Вальда бы разрыдалась. Хелен и самой было рядом с ним не по себе, хотя она и понимала, что это просто два человека в костюме. Эта тварь напоминала дешевую лошадку с детского утренника, но обладала мордой дьявола, а вместо копыт неловко прыгала на двух парах грязных кроссовок.

Наконец грязный и зловещий силуэт удалился. Толпа снова расступилась, и беспокойное существо, ходившее волнами, будто китайский дракон, исчезло среди людских голов.

Может, эта страшная кукла – местная традиция? Но зачем ее возрождать? Хелен не представляла детей, которым бы это понравилось.

Вскоре медные трубы местного джаз-бэнда, игравшего кавер песни Гленна Миллера, заглушили хохот, доносившийся из паба. Попав на праздник, Хелен никак не могла сосредоточиться – со всех сторон ее бомбардировали звуки, цвета, движение и громкие голоса.

На главной улице Редхилла, поднимавшейся и опускавшейся по холму, собралось несколько сотен человек; паб, фонари, сцена, церковь, общинный центр – все было украшено красно-бело-синими гирляндами.

По обеим сторонам улицы выстроились лотки; окинув их взглядом, Хелен узнала, что увиденного ею маскота звали Крил. Здесь его хорошо знали и продавали разнообразные товары с этим существом, но нигде не указывалось, что за животное этот Крил. Кое-где – на плакатах, наклейках и футболках – его изображали как героя комикса: собаку с кошачьей мордой, застывшей ухмылкой, безумными глазами и вывалившимся языком. В «пузырьке» речи, выходившем изо рта, стояло: «Йип-йип! Я поддерживаю местных мясников!»

На футболках Крил обычно был одет в цвета девонского или британского флага, а иногда даже в цилиндр и монокль. На нескольких кофейных кружках Крил вытирал когтистые лапы… о флаг Евросоюза.

Тут одной причине для раздражения на смену пришла другая – в уши Хелен ударил лающий голос, до боли в ушах усиленный микрофоном.

Перед бьющимся сердцем праздника – пабом «Красное небо» в стиле Тюдоров – на временной сцене стоял мужчина и ревел в микрофон, а динамики на алюминиевых столбах разносили его грубый металлический голос по всей ярмарке. Между словами оратор с хриплым шумом втягивал воздух.

Ведущий оказался агрессивно веселым пьяницей с синюшным лицом и внушительным пузом. Он то и дело утирал пот с желчных челюстей, и большую часть его тирады было не разобрать. Хелен улавливала только обрывки:

– Традиция и семья!.. смысл праздника, да?.. четыреста лет, верите ли!.. Прямо сейчас едет из Диллмута!.. Кабан в сорок стоунов!.. Вся выручка – на благотворительность! Угощайтесь, когда придет время, леди и джентльмены… и думайте обо всех, кого мы зажарили бы вместо него, э-эх!

Перед сценой стоял ряд озадаченных престарелых ветеранов войны в беретах и обвисших, слишком больших пиджаках, украшенных лентами и медалями. Они напоминали преторианцев, засидевшихся на службе на многие десятилетия. Каждый держал в руках пластиковую коробку для пожертвований.

Воздух вздрогнул от рева восторженной публики. Где-то заплакал ребенок. Хелен пошла дальше. Она-то представляла, что посидит в субботу у тихого деревенского паба в компании Кэт и людей, которых знал ее брат.

Хелен прошла туда и обратно по узкой дороге, рассматривая лотки: домашние пирожные, сладости, фургон с мороженым, барбекю, игрушки ручной работы, сидр в глиняных кружках, стол для записи в сельский Земельный фонд, устаревшие сувениры. Она осмотрела все это за пять минут.

Люди вокруг громко и настойчиво веселились, но Хелен ощущала и гнев, натянутый струной: тут и там, особенно возле паба, бурлила пьяная, злая энергия. Она не знала, куда этот гнев направлен, но подозревала, что местные утверждают собственную идентичность, основанную на том, что они знали о прошлом или даже пережили, но помнили выборочно.

Хелен знала этот печальный национализм рабочего класса, у нее дома люди, попавшие в трудные времена, так же затаили злобу, вызванную низкими зарплатами, безработицей, сокращением льгот и пьянством.

С окон и деревянных шестов бессильно и неподвижно свисала дюжина флагов с крестом св. Георгия, придавая празднику странный, скорее всего, непреднамеренный политический привкус. В брикберской бухте люди явно тоже любили флаги.

На улице за пабом было много детских колясок и пожилых людей. После короткой встречи с пьяницами и Крилом присутствие стариков и малышей, запах сахарной ваты и бургеров на гриле успокоили Хелен. Правда, при виде стольких детей под ложечкой у нее засосало и горло невольно сжалось. Хелен купила Вальде пакетик с фруктовым мармеладом у бабушки за одним из лотков на парковке при пабе.

Хелен проверила телефон – еще у входа на праздник она написала Кэт: «Я на месте», но журналистка так и не ответила.

Убравшись подальше от толпы и Крила, который как раз возвращался, Хелен миновала тенистый проулок между общинным центром и методистской церковью и оказалась в небольшом парке.

Здесь на траве прочие развлечения прятались от солнца под пластиковыми навесами. Теснота, влажность и запах пива с главной улицы исчезли – здесь небо было больше, а жара не такая гнетущая, дышать стало легче, пот между лопатками высох. Инфернальный бред человека с микрофоном заглох и отдалился – теперь старые каменные дома сдерживали его грудной рев, хрип и оловянный перезвон речи. Напоследок он провокационно пролаял что-то насчет «зажарить большую свинью!» – словно гордился своим умением шокировать.

В парке пожилой фокусник в видавшем виды костюме доставал из рукава яркие шифоновые платки, контрастировавшие со сморщенными руками. Цепь из ткани закончилась взрывом подарочных пакетиков Haribo, дождем осыпавших детей, стоявших на коленях. Ребята немедленно упали на землю и принялись подбирать, будто они были беженцами и в их лагере только что уронили гуманитарную помощь.

«Самым маленьким ничего не достанется – вон та светленькая девочка вот-вот заплачет. И ты тоже расстроилась бы».

Вальда стояла бы, смотрела на всю эту неразбериху и пришла бы в ярость, заметив, что кто-то нечестно ведет себя и выхватывает у других. Может быть, думала Хелен, она воспитала свою дочь, только чтобы, когда Вальда вырастет, этот несправедливый, нечестный мир ее растерзал?

Внимание Хелен привлек резкий запах дерева и опилок, влажных от мочи. Она отвернулась от фокусника и увидела тюки сена, уложенные вокруг небольших клеток рядом с потрепанными качелями на детской площадке. На соломе сидели дети и гладили кроликов и морских свинок – животных раздавали две женщины в красных рубашках поло. Это Вальде бы понравилось – Хелен так и почувствовала, как отсутствующая здесь дочь висит на руке и тянет к маленькой палатке в белую и красную полосу с надписью: «Сделай себе плюшевого мишку». Хелен потом сделает и возьмет домой.

В ее руке загудел и завибрировал телефон – «Кэт». Сообщение гласило: «На Барроу-стрит полно народу. Я в парке у костра».

Прикрыв глаза рукой, Хелен огляделась. Между площадью, огороженной для запуска фейерверков, и длинной очередью к двум кривобоким мобильным туалетам находилась треугольная куча дров. Рядом на скамейке сидела Кэт.

За журналисткой стояли мужчина и женщина – у первого была густая борода, вторая выглядела старенькой и хрупкой. Мужчина сложил руки на спинке скамейки рядом с плечами Кэт. Пожилая женщина на лице носила темные очки, а на голове – платок, будто проходила химиотерапию. Оба не улыбались и смотрели на Хелен.

Она подошла, и мужчина с женщиной исчезли в направлении главной улицы.

Стива нигде не было видно – Хелен ожидала, что он будет фотографировать, но тут же забыла о его отсутствии, так ее поразила неожиданная перемена во внешности Кэт и ее манере держаться. Сдержанную и уверенную в себе гламурную журналистку точно подменили. Хелен вспомнилось, как дрожал ее голос при телефонном разговоре.

– Кэт. Привет. – Рукопожатие Кэт тоже стало слабее – мягкая рука тряслась в руке Хелен. Она сильно побледнела, будто от болезни, а нижняя губа задрожала, когда Хелен спросила: – Стив где-то фотографирует? Я так и не увидела его на главной улице.

– Нет. Не сегодня, – ответила Кэт почти шепотом. Ее глаза, насколько Хелен могла рассмотреть их за темными очками от Диор, двигались так медленно, словно ее чем-то накачали. Заметив взгляд Хелен, Кэт отвернулась, пряча глаза.

«Как дела? Хорошо доехала? Как Вальда? Да, хорошо, рада слышать. Как самочувствие? А работа? Хорошо. Хорошо. Хорошо», – Кэт расспрашивала ее медленно, без всякого чувства или интереса, будто читая со шпаргалки суфлера.

Хелен отвечала на ее вопросы, хотя Кэт, сама не замечая, начала повторяться, и ответов она тоже не слушала.

Возможно, решила Хелен, Кэт боится ее расстроить. Может, она узнала о Линкольне нечто настолько ужасное, что боится рассказывать, потому что Хелен расплачется.

В конце концов Кэт окончательно утратила нить едва живого разговора; она даже не смотрела на собеседницу, а устремлялась взглядом вдаль, хотя мысли ее, без сомнения, этот взгляд обгоняли. Тогда Хелен наконец осторожно поинтересовалась:

– Кэт, ты в порядке?

Последовала неловкая пауза.

– Да. Да, все хорошо, – ответила она наконец, и обе снова замолкли. Тишина тянулась невыносимо долго, пока Хелен не начала чувствовать жжение между ребрами от нетерпения.

– Можно вопрос? Где они?

– Кто? – Кэт обернулась к ней.

– Те, с кем ты предложила мне встретиться. Знакомые Линкольна.

Может, это и были те двое за скамейкой, подумала Хелен.

– На работе. Они на работе.

«Зачем тогда ты меня сюда притащила? Я оставила свою дочь в слезах и провела сраных полдня за рулем!»

– Но потом они с тобой встретятся, – добавила Кэт со слабой улыбкой. Глаза, полускрытые очками, взволнованно бегали. Кэт накрыла своей слабой рукой руку Хелен и почти тут же отняла.

– Все настолько серьезно?

– Что все? – переспросила Кэт.

– То, что они хотят сказать? Ну, про Линкольна, моего брата? – Хелен решила напомнить ей имя брата, потому что Кэт явно не понимала, о чем идет разговор.

Уголки рта Кэт опустились, будто она вспомнила нечто ужасное. Она сразу показалась гораздо старше, чем была:

– Линкольна? Нет, нет.

– Даже если все плохо, ты не волнуйся. Я просто хочу знать все, что они знают о брате. О том, каким он был в последние дни, понимаешь? И все. Я взрослая девочка, и у меня широкие плечи.

– Из-за плавания. Ты много плаваешь.

Кэт явно что-то не давало покоя. Когда-то Хелен доводилось навещать свою престарелую бабушку, и Кэт сейчас очень ее напоминала – тот же слабый голос, рассеянный взгляд и полнейшая неспособность сосредоточиться на окружающем мире. Ей даже улыбка давалась с трудом.

– Может, выпьем чего-нибудь? Конечно, не в том пабе.

От этого предложения Кэт еще сильнее побледнела и выпалила:

– Нельзя. Я на работе. Я здесь на работе.

– Необязательно алкоголь, – пожала плечами Хелен.

– Нет, спасибо, обойдусь.

– Кэт, прости за такие слова, но я приехала издалека. Только что с дороги, из-за руля. Я думала, что встречу здесь людей, которые что-то знают о Линкольне, поэтому и приехала на ярмарку. Ты обещала мне по телефону. Но теперь ты будто…

– Только не волнуйся. Скоро. Мы… они… скоро будут.

– Но я обязательно должна была приехать – ты сама сказала.

Кэт снова сглотнула и стиснула на обтянутых джинсами коленях руки так, что пальцы побелели:

– Ты привезла диски?

– Да. Но мне нужно знать, где я могу встретить тех людей. Мне нелегко было так срочно уехать.

– Да, да. Конечно. – Кэт снова смотрела вдаль, мимо Хелен. «Боже, как у нее обвисли уголки рта». На блузке виднелось длинное пятно – вроде бы кофе. Неужели Кэт не замечала? Она выглядела неухоженной – ненакрашенная и едва причесанная. Что-то было не так. Хелен очень жалела, что Стив отсутствует – уж он-то нашел бы, что сказать.

– Тогда, может, потом? – повторила она. – Я думала перекусить вместе с тобой и Стивом, если, конечно, вы оба свободны.

Кэт вздрогнула всем телом, будто от боли, кольнувшей изнутри. И она плакала: Кэт сунула палец за очки, чтобы вытереть глаз:

– Я не… Мы не… Стив… больше не встречаемся.

– О боже, Кэт, прости. Вы расстались? Прости, я не знала, – это до некоторой степени объяснило ее поведение и вид. Несчастная была совершенно разбита, уничтожена. – Ты точно не хочешь выпить? Я бы купила по стаканчику нам обеим. Никто не узнает.

– Хорошо бы, – Кэт сглотнула, чтобы голос стал тверже, – но не могу. Я в завязке.

– Ох, черт, прости. Я не…

– Дай мне диски, пожалуйста, – попросила Кэт, глядя на свои руки, от которых оттекла вся кровь.

– Конечно. – Хелен сняла сумку с плеча.

– Это очень важно, – прошептала Кэт. – Они…

– Я не знаю, что такого в этих записях. Можешь хотя бы объяснить, при чем тут они? – Хелен не стремилась слушать их заново.

– Журнал. Мы хотели бы их использовать, – ответила Кэт все в том же туманном безразличном духе, каким говорила с Хелен до сих пор.

– Я не сделала копий, Кэт. Не успела.

– Хорошо. Это хорошо.

– Что хорошо?

На миг Кэт будто испугалась, но ответила:

– Что ты их привезла. Они пригодятся.

Хелен уже оставила всякую надежду извлечь из этой женщины что-либо вразумительное. Однако в этот миг сердце ее неожиданно дрогнуло от сентиментальной привязанности к дискам. На их сверкающих поверхностях стояли надписи, сделанные рукой Линкольна. Возможно, это последнее, что он написал в жизни.

– Я не хочу их терять. Это последнее, что брат сделал в жизни.

Дрожащей рукой Кэт резко потянулась к дискам, будто наркоман, который требует дозу, или нищий, хватающий мелочь. Хелен подвинулась, чтобы диски оказались подальше от Кэт:

– Слушай, вот что я решила: сделаю копии. Я привезла свой ноутбук…

– Нет! Не надо. Я заберу их.

– Лучше сделать копии – займусь этим в гостинице. Кстати, мне пора туда – они сказали подойти к трем, и уже почти три. Я загружу файлы в онлайн-хранилище, а ты их скачаешь.

– Нет, не надо копировать, – губы Кэт задрожали, она едва дышала, несвязно лопоча: – Ни к чему. Я возьму, а потом верну тебе.

Жадные руки и обескровленное лицо Кэт, ее полускрытые глаза, широко, будто от страха, распахнутые за темными стеклами, начинали пугать Хелен. Единственным, что давало ей сил спорить с Кэт дальше, был страх, что она больше не увидит диски:

– Нет, Кэт, если тебе это не жизненно необходимо, я лучше сделаю копии. Эти диски – память о брате.

– «Красный сарай». – Спина Кэт напряглась. – Ты туда заберешь диски?

Продолжать беседу было бессмысленно.

– Ну… да, наверно. Мне пора идти туда.

– Жди там.

– Что?

Кэт шумно прочистила горло:

– Я позвоню тебе. Мы встретимся, и я тебя представлю.

– Людям, которые знали Линкольна?

– Конечно. Ты ведь будешь там? Точно? В отеле?

– Ну, наверное. Где же мне еще быть? – у Хелен больше не получалось сдерживать сарказм. – Мне очень жаль насчет Стива, и я понимаю, тебе сейчас тяжело. Но я не могу кататься из Уолсола в Девон и обратно по щелчку – мне пришлось сдвинуть горы, чтобы оказаться здесь, и дочь очень расстроилась, когда я уехала в прошлый раз.

Кэт повесила голову. Хелен заметила, как она вцепилась в край скамейки – должно быть, с трудом держалась прямо.

Пора уходить. Хелен вот-вот сорвалась бы на Кэт, невзирая даже на Стива. От длинной поездки за рулем, часовой задержки в Бристоле и воспоминания о залитом слезами лице Вальды, сопровождавшем ее всю дорогу, настроение не улучшалось.

– Я сделаю вон там мишку, а потом пойду в гостиницу, хорошо? – Хелен сунула диски в сумку и встала.

– Ты уже уходишь? – Кэт была потрясена. Нет, она точно чем-то накачалась. Транквилизаторами, скорее всего.

– Да, ухожу, Кэт. Я же только что… не важно. Но ты со мной свяжешься потом? Завтра в десять мне надо уехать. Может, дашь мне имена и номера этих людей, и я сама им позвоню? Если у тебя не будет настроения встречаться?

– Я позвоню. Обещаю.

– Ладно. Тогда увидимся. – Хелен ушла гораздо охотнее, чем входила на праздник.

В душном тенте с игрушками Хелен сделала Вальде игрушку – кролика: набила пушистую оболочку поролоном, потом нарядила в розовое платьице. За этим занятием она заметила, что можно было сделать и Крила – тут находились пустые оболочки для него, а под крышей висел готовый образец. Но, невзирая на то и другое, все равно оставалось неясным, что это за зверь. Заплатив продавщице, Хелен спросила:

– Что это за Крил?

– Я не местная – из Торбея приехала, – пожала плечами та. – Наверно, какое-то выдуманное чудище из легенд.

На чудище он определенно походил.

– Его рисовали на стенах той пещеры, кажется. Теперь рисуют на сувенирах. Его очень любят – вот, скоро закончится, – продолжала женщина и понизила голос до шепота: – Никогда не подумала бы, что детям нравится держать такое в своей кровати.

Прежде чем выйти из маленького парка обратно на улицу, Хелен оглянулась туда, где осталась Кэт. Та сидела на той же скамейке, и бородач с женщиной в платке снова к ней присоединились. Старуха наклонилась и шептала что-то в ухо Кэт, а та будто закрывала лицо руками. Наверно, это мама Кэт успокаивает дочь после расставания с бойфрендом.

Из динамиков донесся усиленный рев ведущего, снова действуя Хелен на нервы. За ним последовали раскаты аплодисментов, и ропот толпы, и крики восторга.

На главной улице люди расступились – по ней катился, трясясь и хрипя, большой бортовой грузовик. Он заехал на траву и остановился у дров для костра, находившихся в режиме ожидания.

Из кабины грузовика толпе махали краснолицые существа с белозубыми ухмылками. Люди на платформе были одеты в бикини и набедренные повязки из шкур, а их голую кожу покрывала красная краска. На самодельных тронах сидели двое, изображая короля и королеву; их лица скрывали черные маски, похожие на морду Крил.

В центре платформы на деревянном ящике лежал бледный труп – должно быть, тот самый огромный кабан, которого рекламировал ведущий. Сейчас свинью зажарят и предложат собравшимся.

Хелен поторопилась к машине.

19

Хелен ждала звонка Кэт, но ожидание затянулось. Тогда она позвонила своей маме. Ответ последней ее порадовал:

– Вальда правда легла в полвосьмого?

«Да. Она вроде была рада продемонстрировать мне свою пижаму и свои вечерние ритуалы. Но так и не уснула – у нее там розовая рыба, и сейчас мне слышно, как Вальда наверху с ней болтает».

– Это дельфин, – засмеялась Хелен, – по имени Плюх.

«Он самый».

– Спасибо, что успокоила меня, мам. Надо сейчас прерываться – я все жду, пока Кэт позвонит. Нельзя пропустить, я издалека приехала ради этого. Но, надо сказать, она мне начинает действовать на нервы.

«Не понимаю, почему нельзя просто все рассказать по телефону».

Хелен тоже очень много об этом размышляла.

– Я подумала, у этих людей будут какие-нибудь фото или они отведут меня куда-то, где бывал Линкольн. Не знаю, на что я рассчитывала. В общем, пока, мамуль.

«Ой, дочка, совсем забыла. Я видела у тебя красную открытку с почты и сегодня, пока ходила по магазинам, забрала посылку из сортировочного пункта. Ничего, что Вальда ее открыла?»

– Она все обычно открывает. Что там? Выпрямители для волос с «Амазона»?

«Нет. На посылке стояло имя Вальды, но не думаю, что это для нее. Это очень странно, какая-то чертовщина: кто посылает детям такие подарки? Не знаю даже, что это такое – похоже на статуэтку. Страшная такая, с копьем».

– Что?

«Не знаю, кого она изображает. Такая дикарская немного, будто очень старая. Вроде того, что лежит в этих древних гробницах, знаешь? Тело человеческое и такое… как в порно. У нее очень большие… женская грудь, в общем, – мать Хелен засмеялась, – но голова собачья, или вроде этого».

Хелен вдруг очень сильно захотелось домой. Содержимое посылки, на которой стояло имя дочери, очень походило по описанию на то, что она недавно видела на выставке артефактов из пещер Брикбера, а те, как она узнала позже, послужили вдохновением для противного Крила с праздника. Зачем кто-то послал Вальде копию этих статуэток – да и копию ли? «И кто? Кэт?»

– Обратного адреса нет?

«Нет».

Неужели Кэт, слегка тронувшись умом, решила, что такая статуэтка – хороший подарок для ребенка, подумала Хелен. Или хотела напомнить о том, как они встретились? И то и другое звучало неубедительно даже на первый взгляд. Кэт не была идиоткой, а разбитое сердце – едва ли достаточная причина, чтобы послать Вальде статуэтку с головой собаки и большими человеческими сиськами.

«И открытки внутри нет, – продолжала мама Хелен. – Фигура лежала в небольшой коробке, в пленке с пузыриками. Не знаю, что с этой штукой делать – Вэ начала с ней играть, но я забрала. Может, она ценная?»

– Правильно, и не отдавай, пока я не приеду.

«Да, я так и подумала».

Телефон завибрировал у уха Хелен. Она посмотрела на экран – звонила Кэт. Извилины начинали завязываться в узел от всех этих волнений.

– Мам, Кэт только что позвонила. Извини, я поставлю тебя на другую линию, – Хелен взяла трубку на новой линии: – Кэт?

Тишина, потом Кэт всхлипнула. Она плакала. Наконец журналистка произнесла тихим дрожащим голосом одно-единственное слово: «Прости». И положила трубку.

– Подожди, – Хелен попыталась перезвонить, и тут, как будто всего остального было недостаточно, зазвонил стационарный телефон у постели. Хелен не знала, что делать, – мама по-прежнему ждала, Кэт не брала трубку.

«Прости». Какой вывод Хелен следовало сделать из этого слова? Что вечерняя встреча отменяется?

– Алло? – Хелен взяла трубку стационарного телефона.

«Это Кэрол, ресепшен. Они здесь и ждут».

– Кто они?

Люди, с которыми Кэт хотела ее познакомить? Зачем тогда она звонила? Хотела сказать, что сама не может прийти, но другие могут?

– Извини, Кэрол, кто ждет?

Кэрол повесила трубку.

– Что за?.. – Хелен вернулась к матери.

– Мам, я побегу – кто-то пришел, наверно, те, с кем я должна встретиться, – они торопливо попрощались.

У Хелен была секунда, чтобы обдумать эти два звонка. Если в гости пришли те, кого знал Линкольн, возможно, Кэт все-таки с ними, и тогда «прости» по телефону значило извинение за сильное опоздание.

Теперь уже не удастся поужинать вместе. Но почему знакомые брата просто взяли и нарисовались в «Красном сарае»? Они не знали Хелен, и Кэт на празднике сказала, что днем они работали.

По-прежнему пребывая в замешательстве и раздражении, Хелен вышла из комнаты. С лестницы был виден вестибюль первого этажа – он пустовал.

В гостиной, она же – столовая, тоже никого не оказалось; парадная дверь была открыта, но на крыльце – никого. Через нее в здание залетал влажный ветер и слабый запах навоза. Землю и воздух за крыльцом пронизывала холодная чернильная синева раннего вечера.

Хелен выглянула из дверей, но на площадке перед гостиницей стояла только ее же машина. Подойдя к стойке, Хелен позвонила:

– Кэрол? Где вы?

При встрече Кэрол показалась вежливой, во всяком случае, выразила вежливое отсутствие интереса, не желая заходить в разговоре дальше неловкой беседы о погоде. Хелен испытывала неудобство оттого, что незнакомка бесплатно приютила ее, и, забрав ключи, постаралась объяснить причину приезда и поблагодарила Кэрол за доброту.

Та поглядела на нее пустым, безразличным, а то и сердитым взглядом – и все. По-видимому, Кэрол не знала Кэт: возможно, она была не хорошей знакомой, а контактом журналистки, которой в редакции кто-то задолжал услугу? Хелен не знала. Чем больше времени она проводила в гостинице, тем непонятнее и невыносимее становилась ситуация с каждым часом.

– Кэрол, вы здесь? – позвала Хелен из-за стойки.

– Они пришли за тобой, – отозвался голос Кэрол из комнаты за стойкой, чуть сбоку от стола. Перегнувшись через него, Хелен повернулась на звук голоса:

– Простите, кто пришел?

Через открытую дверь она увидела кухню, где Кэрол готовила, повернувшись спиной ко входу, – Хелен узнала ее худые плечи, хрупкий, как у птички, силуэт и деловой узел густых седых волос.

– Кэрол, извините, здесь никого нет. Кэрол?

Кэрол повернулась. Теперь Хелен еще меньше понимала, зачем ее позвали вниз, и еще больше хотела, чтобы Кэрол так и стояла спиной – настолько пугающим оказался ее вид. Все лицо женщины, от морщинистого лба до такого же подбородка, было раскрашено в красный – кроваво-ярко-красный.

Может, она поранилась? Но разве люди, поранившись, ухмыляются, показывая огромные зубы между накрашенных алых губ? Особенно пугающе выглядел контраст красной кожи с седыми волосами и обычной одеждой – коричневыми брюками и блузкой в цветочек.

Шея женщины тоже оказалась красной – наверно, все ее тело под одеждой покрывала краска.

Хелен пыталась понять, имеет ли вид Кэрол отношение к празднику поблизости и красным людям, махавшим с платформы грузовика, но тут позади зазвучал топот босых ног. В холле появился кто-то еще.

Хелен развернулась и, увидев то, что вошло в открытую дверь «Красного сарая» (а может, пряталось в подвале?), застыла с отвисшей челюстью. Одна из красных тварей нарушила тишину и с визгом бросилась на молодую женщину, а она могла только схватиться за сердце, чтобы успокоить его.

20

Кэт закрыла глаза: тьма завертелась вокруг нее, но ей не удалось выдавить из себя в унитаз что-либо. После всего увиденного она уже несколько дней не рисковала употреблять ничего, кроме редких сухих тостов и крекеров безо всего.

На лестничной площадке ее поджидала женщина в платке, наблюдая через открытую дверь туалета. Теперь по всему крошечному дому, из комнаты в комнату, за Кэт следовала либо эта женщина, либо бородач. Они оккупировали все, что осталось от ее существования.

Бородач только что снова забрал у Кэт телефон, выхватив из руки после жалкой попытки позвонить Хелен.

Кэт не удалось следовать сценарию, изложенному ее незваными гостями для звонка в гостиницу. Она должна была сказать Хелен: «К тебе сейчас придут люди, знавшие твоего брата», но у Кэт не получилось, и гостям это очень не понравилось. Сквозь слезы она смогла произнести лишь одно слово: «Прости» – возможно, первое слово правды, сказанное с того момента, как Кэт попросила Хелен вернуться в Девон.

Во время этого короткого звонка, как и при остальных телефонных разговорах по их приказу, бородач держал Кэт за волосы, обдавая влажным гнусным дыханием ее щеки, а другой рукой приставлял к горлу кремниевый нож.

Но Кэт была искренней – до ужаса искренней. Ни одно «прости» в ее жизни не было настолько искренним, вместив в себя вину, раскаяние, ненависть к себе и страх, смешавшиеся в разъедающую кислоту. С тех пор как эти двое пришли к ней, Кэт испытывала такие чувства каждый день и ночь, каждую секунду, что проводила наяву. Она заманила Хелен Браун на смерть.

Должно быть, сначала они разделались с Мэттом Халлом. Потом со Стивом. «О Господи, Стив. Стив. Стив…» А теперь настала очередь Хелен. «Матери такой прекрасной девочки».

«А потом ты. Ты следующая. Потом – твоя очередь».

Этих двоих, вторгшихся в ее дом, в ее жизнь, Кэт ненавидела больше, чем кого-либо или что-либо за все свое существование. Она не знала, что можно ненавидеть человека так сильно и яростно – чувство жгло ее изнутри, подобно угольку, проглоченному целиком. По сравнению с этой ненавистью даже чувства к ее бывшему, Грэму, казались легкой неприязнью.

Иногда Кэт даже казалось на миг, что она может напасть на своих тюремщиков и растерзать им лица ногтями. Но эти моменты жгучей ненависти быстро проходили, стоило вспомнить, как сильно и болезненно бородач выкручивал ей руки и вытаскивал из дома и обратно, чтобы Кэт выполняла их поручения. Грубые руки этого ублюдка словно оставили незаживающий ожог на ее запястьях.

С той самой ночи, как ее тюремщики постучали в окно, они не отходили от нее больше чем на метр.

«Они сказали, что не убьют, если будешь делать, что говорят».

Она пыталась поверить в обещания похитителей оставить ей жизнь, – и ненавидела себя. Кэт оказалась трусихой – после всего, что они сделали с ней и ее любимым мужчиной, она все равно следовала их указаниям до последней буквы. Все годы, что она избегала стресса и ответственности, постепенно возымели свое коварное влияние.

«У тебя нет выбора».

Она видела, что они могут сделать – и сделают – с любым, кто покажется угрозой… «угрозой чему?» Тому, чем они занимались. Безумным, отвратительным ритуалам на той ужасной ферме.

Человек, которым Кэт была перед той самой ночью, когда они отвезли ее на ферму Редстоун, погиб. Исчез. Им удалось сломать ее гораздо сильнее, чем всему, произошедшему в Лондоне, – теперь время, проведенное там, казалось смешным. Все эти драмы на работе, стажерки, бывший, расставания, увольнения, пьянство, слезы были такой чепухой.

Прежде Кэт не знала, что такое оказаться на самом дне. Прежде она не сталкивалась лицом к лицу с тем, что большинство людей не могло даже вообразить – настолько оно было ужасно. А она не просто воображала – Кэт заставили стать свидетельницей. Стоя на коленях в грязи и темноте, вдыхая вонь того сарая, она слышала каждый звук, поднимавшийся из самой земли.

Кэт снова испытала рвотные позывы и наклонилась над унитазом, задыхаясь.

Кто мог защититься от такого? Ни Стив, ни Мэтт Халл не смогли, а они были крепкими, здоровыми мужчинами; разве сможет Кэт? Она даже не ударила никого в жизни, а красный народ заходил дальше ударов – гораздо дальше. И их было много.

«Очень много».

Скоро наступит ее очередь, непременно. Кэт не знала, как зовут этих двоих, ворвавшихся в ее дом и жизнь; она до тех пор никогда их не видела, но теперь узнала бы из миллиардов. Она видела и других – их подельников, соучастников в убийствах, не совершавшихся на этой земле уже тысячи лет. Кэт узнала бы и их, невзирая на красную краску на лицах.

К тому же она знала, кто стоит за ними и что они сделали со Стивом, и, скорее всего, не только с ним. Кэт определенно слишком много было известно. А теперь Хелен пропала, диски ее брата оказались у них в руках, и какая польза красным людям от Кэт после этого?

Умывшись и выйдя из туалета, она спросила у женщины в платке:

– Можно я пойду в свою комнату?

Та сузила глаза с выражением, теперь ставшим Кэт до омерзения знакомым, и кожа вокруг глазниц пошла морщинами, смялась, будто ткань. Она постоянно щурила глаза, такие же жесткие и холодные, как осколок кремня в старой жилистой руке; в них каждый миг горело подозрение и неуравновешенная дикость, которую Кэт замечала во всех красных.

– Не смей открывать окна, – ответила эта тварь хриплым прокуренным голосом, полностью лишенным сочувствия. – Даже не думай…

– Я знаю! Знаю.

– И дверь держи открытой, пока не заработаешь доверие.

Она села на кухонную табуретку, оставленную на пяточке напротив спальни Кэт три дня назад. Женщина следила за Кэт даже в ее спальне, даже когда та спала.

Внизу безмозглый бородач открыл холодильник, заимствуя у Кэт молоко. Закипал электрический чайник.

Теперь главным вопросом было: как они сделают это, когда придет время? «Здесь?» Вряд ли. «Слишком грязно», – Кэт вспомнила, каким именно образом они избавлялись от останков. Ее снова охватили холод и слабость.

Тошнотворная тревога и ужас бесконечно сменяли друг друга, но все мысли Кэт снова и снова возвращались к одному и тому же вопросу: «Неужели, когда придет время, когда я перестану быть полезна, они разделают меня… там?» И тогда вся ее весомость, весь внутренний мир, все ощущение себя в мире таяли в воздухе, как газ, и Кэт бежала в туалет.

Она ни за что не поверила бы, что жизнь человека может так неузнаваемо измениться за столь короткое время и настолько кровавым образом без войны или катастрофы.

«О, Стив».

– Господи, нет, – Кэт зарылась лицом в подушку, заглушая боль и страстное желание бежать. Чтобы избежать того, что они сделали со Стивом, она с радостью побежала бы босыми ногами по стеклу и не остановилась бы.

Кэт закрыла глаза, и мучительные мысли вернули ее туда.

* * *

С ее головы сорвали вонючий черный мешок, и моргающим глазам Кэт предстал сам ад – или, во всяком случае, его очень точная репродукция из почвы и дерева.

Длинные языки костра, огражденного тьмой, отражаясь, играли по укрытой спутанной соломой земле и грязным доскам стены. В щели между ними виднелся внешний мир, но его окутывала обсидиановая тьма.

С влажной земли поднималась вонь навоза, крови и скотины, чуть смягченная пьянящим цитрусовым ароматом – настолько резким, что глаза Кэт заслезились. Запах густого дыма напоминал травку, которую Стив иногда курил при ней, но здесь он был в тысячу раз сильнее, почти живым: зримый образ синеватого смога, висевшего среди балок, иногда проявлявшихся в свете костра.

Зрение, обоняние, слух, вкус и примитивнейший инстинкт самосохранения – чувства Кэт попали под атаку со всех сторон, и она тут же перестала умолять своих похитителей.

Пока они ее везли (куда и как, Кэт не видела из-за мешка), она молила их о пощаде, но, попав туда, немедленно замолчала. Ее бросили у костра, онемевшую в трепетном ужасе.

Когда с Кэт сняли мешок, она оказалась примерно в метре от весело трещавшего костра. По лицу вместе со слезами, соплями и затхлой испариной, выступившей под мешком, заструился пот, стекая по подбородку и заливая рот.

Красные искры прыгали в клубах грязного дыма, уголья разлетались по земле, где Кэт стояла на коленях. Ее глаза сохли от жара.

Руки ей связали зеленой бечевкой, такой же, какой садовники связывают стебли роз. Дома ее повалили на пол, прижали голым костлявым коленом между плеч и связали, как бычка на забой. Кэт попыталась закричать, но немедленно замолчала после удара в правый висок: ухо будто залила теплая вода, а на месте удара образовалась шишка, пульсировавшая, будто в ней билось отдельное маленькое сердце. Движения челюстью до сих пор причиняли боль.

Кэт не поняла, кто из четырех красных существ, ворвавшихся в дом, ударил ее при первом же признаке сопротивления. Но от этого удара она едва не потеряла сознание, и четверо смогли заткнуть ей тряпкой рот, связать, надеть на голову мешок и вынести из дома в холодную ночь.

Затем Кэт бросили на безжалостный металлический пол в машине, где воняло псами и моторным маслом, и повезли. Вспоминались отрезанные головы, люди, склонявшиеся над канавами, изуродованные останки в лесу, полицейские, копавшие в земле и прикрывавшие предплечьями рты… Дело, казалось, шло к одному концу – моргу и отчету коронера.

Бородач и хрупкая женщина в платке крепко держали Кэт у большого костра в сарае, вцепившись ей в волосы своими гнусными руками. Женщина орала:

– Смотри! Смотри!

Наконец Кэт увидела его – голое тело человека в метре от нее самой.

Он был весь измазан засохшей кровью и грязью с земли, на которой лежал, а черно-зеленые синяки, расцветшие вокруг рваных ран и следов от клыков, еще больше мешали его узнать. Кэт не сразу поняла, что перед ней – Стив, ее любовник.

Он и правда пропал без вести – его выхватили из мира, как и ее, и притащили сюда, как и ее.

Стив узнал Кэт гораздо позже, чем она его.

– Любимый… Стив. Стив! – и потом: – Что вы сделали? – закричала Кэт на своих похитителей. Вместо ответа бородач дернул ее за голову и приказал: – Заткнись.

Взгляд Кэт скользил по сараю в отчаянном поиске понимания, сочувствия – чего угодно, только не огня, грязи и физически уничтоженного Стива. Обожженные глаза слезились, она едва могла их сфокусировать на черных стенах. Огня не хватало, чтобы осветить все, лишь кое-где он выхватывал более глубокие углы здания. Там, у стен, где тьма переходила в красный, стояли прямые силуэты людей – около дюжины. Все голые, кожа масляно блестит от красной краски: обнаженные ноги, обвислые груди, круглые животы, тонкие ноги, белые, как луна, белки глаз, бешеных от ужаса или восторга, или того и другого. Лица с оскаленными зубами выражали священный трепет: одна из женщин держалась кроваво-красными руками за стену, будто вот-вот упадет без чувств.

К горлу Кэт подступила тошнота. Она тряслась, не в силах сдерживаться, то ли от всепоглощающего страха, то ли от чего-то вроде шока, не могла даже мыслить связно. Она задыхалась от острого приступа паранойи. Кровь, вид которой она никогда не переносила, теперь покрывала тело ее любимого человека, и от этого зрелища Кэт вывернуло на землю.

Удушливые пары наркотика, горевшего в жаровнях на железных подставках у стен, изменяли ее сознание; должно быть, Стив подвергался его же влиянию, и дольше, чем Кэт.

Она ощущала, что ее разум распадается, удаляет сам себя – возможно, мозг кидал все свои архивы в шреддер, пытаясь защититься и защитить Кэт от всего, что ее окружало. Она вспоминала то, о чем не думала годами:

«Мать и отец на ее выпускном.

Грэм сидит на краю постели и смотрит на жалюзи.

Она просыпается у кровати после запоя, кровь течет из носа.

Летнее солнце льется в окна ее лондонской квартиры.

Она впервые осматривает свой дом в Девоне.

Она поскальзывается на ступеньках в ночном клубе.

Стив в гидрокостюме стряхивает воду из волос.

Торт в виде замка из бисквитного печенья в шоколаде – его Кэт получила на день рождения в детстве…»

Эти воспоминания, сменяя друг друга, будто ускоренное видео раскрывающегося цветка, стремительно прокрутились перед ее внутренним взором во всей своей живости и пропали. Ее сердце билось в четыре раза быстрее нормы; Кэт рвало собственной слюной.

Тут напряженные до предела чувства Кэт определили новый источник возбуждения, новый аспект бесконечного ужаса, столь же неприятный, как и прежние. Рядом с ней зазвучали пронзительные вопли, объединяясь во внушающий ужас фальцет, с одинаковым успехом могущий принадлежать и человеку, и животному.

Эту какофонию выкриков подхватила духовая музыка и направила их выше. Голоса потянулись ввысь (некоторые – срываясь на крик), к черным от дыма балкам, запутавшимся в паутине. В черепичной крыше зияла грубая дыра, которая почти не пропускала дым.

Кэт казалось, что ее кожа вот-вот затрещит, а волосы загорятся, так близко к огню она находилась. Вскоре в ее рту остался только вкус дыма и собственного желудочного сока. Горло полностью высохло, и она закашлялась, пытаясь отодвинуться от костра, но ее крепко удерживали.

Женские голоса в хоре теперь завывали, хотя совершенно не походили на плакальщиц при христианских похоронах. Одна из них, очень старая, била себя алыми руками по крошечной голове в ореоле напомаженных торчащих волос. Кэт на миг разглядела ее лицо – настолько морщинистое, что походило на кору.

От стены отошел пухлый лысый мужчина и воздел руки в воздух, неотрывно глядя на то, что Кэт не видела. Остальные мужчины заревели во всю глотку, надрывая легкие, духовые тут же перестали играть, и голоса постепенно затихли. В темноте по другую сторону костра на мгновение послышались чьи-то всхлипы и прекратились. Теперь раздавался только треск и вздохи огня.

Молчание прервал новый голос, принадлежавший пожилой женщине. Ее превосходное произношение сделало бы честь любой аристократке; посреди грязи, огня, крови и белых глаз ее глубокая, властная речь, принадлежащая другому миру, звучала абсурдно; и она же пронзала уши Кэт, раздробив ее мысли:

– В прошлом – красное. На земле – красное. На небе – красное.

Кэт обернулась на звук.

В темный прямоугольник двойной двери сарая вкатили кресло-коляску с крошечной дряхлой фигурой внутри. За ее растрепанной головой сквозь кусачий дым промелькнули силуэты деревьев.

В кресле, сгорбившись, сидела немощная и полностью голая женщина. Из черной звериной морды – маски, надетой ей на голову, – продолжал литься сладкий мелодичный голос:

– Позади – красное. Впереди – красное. Королева восстала, и она красная.

Один из огненных языков метнулся к этой старейшине дикарского племени. Ее кресло-коляска было единственным предметом в здании, который не давал Кэт забыть, что она все еще в двадцать первом веке.

При появлении старухи все дикие красные люди в треклятом сарае зашмыгали носами и заплакали, утирая слезы с белых блестящих глаз.

– Все мы, дети, красны. Аминь.

– Аминь, – прокатилось в унисон вдоль черных стен. Похитители Кэт повторили «аминь» над ее склоненной головой, затем оба плюнули на землю и растерли плевок босой ногой. По всему сараю красные тоже втирали свою слюну в почву.

– Так близка к нам теперь, – воскликнула старуха, задыхаясь и всем дряхлым телом сотрясаясь от восторга. – Так близко, под нашими ногами, но и в наших сердцах.

Повсюду, куда доставал свет костра, люди обнимали друг друга, сливаясь в темноте; насколько Кэт могла видеть лица, они горели неподдельной страстной любовью. Люди начали танец, столь же жуткий и гротескный, сколько абсурдный: они двигались по кругу задом наперед, все как один, то появляясь на свету, то исчезая в темноте. Вновь заигравшая дудочка словно заворожила их своей суровой музыкой, дергая, точно марионеток, за ниточки и заставляя плясать вокруг Кэт и несчастного сломленного Стива.

Жуткие глаза красных закатились, обнажая белки, а руки сгибались под невообразимыми углами за спиной и в воздухе, когда владельцы воздевали их в экстазе, – хотя, скорее всего, это только казалось под действием горящего наркотика. Кэт и не представляла, что такие немолодые люди могут так изгибаться.

Она дышала, высунув язык, как собака; глаза ничего не видели из-за дыма, ужас смешивался с растерянностью, все лицо покрывала жирная пленка пота. На несколько секунд Кэт показалось, что она поднимается в воздух: ее кроссовки будто наполнились гелием, а голова, наоборот, потяжелела, будто мешок влажного песка. Она испугалась, что если не схватится за землю, то ноги взлетят к самым балкам, а шея не выдержит тяжести черепа.

– Кэт, – это Стив наконец-то ее заметил. Он плакал. Кэт открыла рот, но язык стал толстым и тяжелым, как огромный слизень. Ей казалось, что у нее не осталось голоса.

Под коленями Кэт началась вибрация, будто сквозь почву шел мощный электрический ток. А еще глубже гремел гром, или камни терлись о камни, или двигалась земля, из бездны которой исходил рокот.

– Дайте ей запах, – изрекала старая тварь в кресле-коляске, – пускай великое заполнится красным. Стены и воздух да станут красными. Земля и небо да пропитаются красным. Мы да будем благословлены в красном. Мы красны. Вот наше делание в красном.

– В красном, – раздался вопль в сарае.

Сморщенное существо стремительно поднялось из кресла-коляски, воздело тоненькие руки – и пошло по почве и навозу, словно помолодев, покачивая дряхлыми бедрами, ставя одну ногу точь-в-точь перед другой. Лохматая звериная маска, жутко ухмыляющаяся в свете костра, делала ее извращенной, омерзительной пародией на сексуальную топ-модель.

Когда старуха приблизилась к Кэт, та внезапно сжалась от ужаса – вдруг взгляд существа под черной мордой упадет на нее?

Хромая пошла, дряхлая стала юной вновь – узрев такое чудо (если это было чудо), паства снова открыла рты, издавая восторженные вопли. Из темных глубин сарая выбежали еще красные – голые, блестящие, с дьявольскими лицами, лакированными красной краской. Среди них оказался некто согбенный и тощий. Он опирался на палку, и старческое тело казалось маленьким под шерстяной волчьей головой, из-за которой он даже не мог держаться прямо.

Какая-то женщина помоложе и какой-то пухлый мужчина с почтением схватили шатающегося старика под локти и подвели к огню, окружив Стива.

Все, что происходило дальше, Кэт помнила не совсем ясно – хотя бы в чем-то та ночь оказалась к ней милосердна. Позже она сомневалась, сколько увидела на самом деле, а сколько вообразила: может, в сарае она просто видела сон наяву?

Она и не заметила, как доски сарая в прядях дыма превратились в каменные стены. Над головой и со всех сторон выросла скала – она была в пещере, разрисованной мелом и красным. На грубых каменных поверхностях угольные линии изображали чувственные силуэты животных, скакавших стадами, едва видных в клубах дыма. Они действительно двигались – тонкие ноги лошадей, буйволов, оленей мелькали на бегу, но их владельцы при этом оставались на месте.

Среди всех этих галлюцинаций Кэт заметила, что Стив все это время был прикован к железному кольцу, вмонтированному в грубый пол. Под его ногами бессильно лежала короткая цепь, соединявшая лодыжку с круглым креплением. Он находился не на почве – пленника положили на более светлый и твердый участок пола. Из-под частично убранных навоза и соломы виднелись цемент и металлическая решетка.

Престарелый мужчина в маске принялся издавать глубокие гортанные звуки, похожие на карканье. Кэт вспомнила сибирского исполнителя горлового пения, как-то услышанного на музыкальном фестивале в Лондоне; но представление этого музыканта ни за что не попало бы в «Тайм-Аут». Оно не предназначалось для широкой публики.

Из-за старейшины в маске вышли двое мужчин и подхватили Стива под руки.

Любовник Кэт не сопротивлялся – по-видимому, он привык к подобному способу перемещения. Или его настолько сломали.

В свете костра лохматая маска человекозверя стала лучше видна. Красные отблески плясали на черных деснах и старых зубах, торчащих из распахнутого рта с челюстями и клыками, как у очень больного животного – доисторической пантеры или льва, доживших до наших дней. Но остальные черты маски – бульдожья морда, усы, плоский череп и широкий лоб – больше походили на собачьи. Из темноты между потертыми челюстями послышался гортанный рык старика – человеческие слова, произносимые диким языком.

Он отдал приказ.

Схватив Стива за волосы блестящей красной рукой, его голову прижали к гнусному полу сарая, а руки и затем ноги вытянули в стороны, как у звезды, лежащей лицом вниз.

Кэт инстинктивно бросилась к нему, но ее держали за волосы и горло. Она немедленно вспомнила осколки костей за стеклом в музее Эксетера, от времени побелевшие, будто ракушки.

Старик с песьей головой продолжал отдавать приказы на звероподобном наречии, и Кэт поняла, где слышала похожие звуки – на записях, сделанных братом Хелен у Редстоун-Кросс. Тем самым братом, что исчез.

И Кэт заплакала от собственной беспомощности. Возможно, когда-то тогда она и начала умолять пощадить Стива, но сама не знала, кричала она, или шептала, или всего лишь подумала о мольбе – ее сознание подавляли непонимание и тошнотворный ужас.

Рядом с ухом Стива опустился на колени крупный мужчина со спутанной красной бородой и показал ему темный кусок камня, на котором плясали отсветы костра. Затем острый конец камня приставили к основанию шеи Стива.

Кэт, как она сама думала потом, потеряла в этот момент сознание: во всяком случае, она помнила, как ее трясут и шипят ей в ухо: «Смотри!» Но глаза ее оставались закрытыми, хотя она слышала, как человеческий крик перешел в прерывистый хрип, все более влажный и гортанный – знак ужасного конца.

Затем ее привели в себя ударом, но все увиденное Кэт запомнила только несвязными отрывками:

«Жилистые скользкие руки блестят в свете костра, покрытые ярко-красным. Одна рука пилит, другая тянет за волосы, поднимая голову с плеч гораздо дальше, чем обычно возможно».

Ликующая паства теперь в экстазе начала издавать оглушительное улюлюканье, огонь в красном сарае взвился выше, а четверо мужчин разделывали мясо.

Разрываемая плоть издавала влажные скользкие звуки, острые черные камни летали вверх-вниз – «шлеп-шлеп-шлеп», кости трещали, жилы растягивались и лопались. Кипящий черный воздух давил на Кэт, будто она оказалась на самом дне океана; вокруг мокрой соломы клубился дым.

Каменный потолок будто опустился, раздавив ее окончательно, затем вознесся вверх, словно полностью исчез. Теперь, казалось ей, остались только огонь, звезды, а между ними – пустота, в которую она вот-вот провалится.

Желудок Кэт вывернулся наизнанку, она ловила ртом воздух, но глотала только тот же синий дым. Мысли и бред кружились внутри черепа, будто кто-то мешал их ложкой. Тут голову Кэт дернули, чтобы она видела, как на землю перед ее глазами упала тяжелая побелевшая конечность.

А за ней – другая.

На земле лежал грязный торс без рук; на месте шеи остался овал с белым кругом в середине, как толстая змея, разрезанная наполовину.

Теперь они отпиливали ноги, врезаясь в мясо V-образного паха.

Кэт отхаркивала себе на бедра слюну.

На краю поля зрения лежала ладонью вверх безжизненная рука с грязными согнутыми пальцами.

Кэт кричала и кричала.

И красные люди тоже кричали, ржали и блеяли, как полевые звери. У их голосовых связок оказался невероятный диапазон. Тонкое улюлюканье придавало сходство с евнухами и кастрированными животными. Масляные блестящие лица стали шире, кровожадней, раздулись, покрылись новыми шрамами. Окровавленные силуэты со звериными лицами, мерзкими ртами, грубыми грудями вопили среди дыма.

Животные на стенах продолжали скакать, широко распахнув глаза, топча землю, дрожавшую под трясущимся телом Кэт.

Из кровавой каши на полу вынимали влажные куски тяжелого мяса и передавали в бесконечные жадные красные руки.

Скользкие пальцы вздернули ее лоб, чтобы она лучше видела, как вырезают язык из человеческой головы. Нижнюю челюсть уже удалили.

– Психи, болтуны и стукачи всегда получают по заслугам, – сказал кто-то.

Грязные колени били Кэт по плечам, босые ноги шлепали по земле вокруг пальцев. Одна из женщин часто дышала от возбуждения.

Кэт отвернулась в сторону, к двери, пытаясь наполнить загрязненные легкие прохладным воздухом; но, увы, там, где ад создают на земле, невозможно отвернуться от сатанинской оргии, которая повсюду. Ей – старой твари, которая так легко встала из кресла-коляски, словно девушка, – досталась его челюсть. Теперь на старухе не было маски; она схватила разломанную челюсть длинными пальцами и принялась сосать сморщенным ртом.

«Его не стали готовить. Сожрали сырым.

Ужасы этой земли, предшествовавшие нам, окружают нас теперь и ждут впереди. Уже начались… и вернулись».

Кэт поняла и приняла все это мгновенно: осознание пронзило многочисленные слои неверия, потрясения и тошнотворного опьянения, словно одна-единственная нота, извлеченная умелым музыкантом.

Тут послышался голос бородача – похитителя Кэт, державшего ее голову.

– Старые по-старому и кормятся, – по крайней мере, ей показалось, он так сказал. Потом добавил: – Гляди, сейчас твоему хахалю распилят башку.

На это она не глядела – когда мясник начал осторожно отпиливать верхнюю часть драгоценной головы Стива, Кэт захотелось выколоть себе глаза своими же ногтями. В тот миг она поняла, что никогда не любила его так, как сейчас.

В желудке Кэт уже ничего не осталось, но он по-прежнему пытался вытолкнуть из себя загрязненный воздух, звуки камня, пилившего мясо и кость, и вид грязных пальцев и обезьяньих ртов, обсасывавших куски от пиршества. Кэт начала смело надеяться, что сейчас она умрет и больше не придется смотреть на то, что ее заставляли видеть, но тут под землей открыл пасть дьявол.

Из пространства под сараем, или пещерой, или чем бы ни стало это проклятое место, когда дым преобразил деревянные стены в скалы, раздалось хихиканье и «йип», звучавшее точь-в-точь как человеческий смех.

За ними последовал пронзительный шизофренический визг, настолько громкий, что раздирало уши.

Затем мощный собачий лай.

За ним – обезьяний лепет.

Гортанное поскуливание из огромной пасти.

Ржание и крики – экзотические, потусторонние, как в зоопарке.

Земля сотрясалась от самых низких нот, которые только способна издавать глотка. Они звучали под коленями Кэт… «но теперь гораздо ближе». Вибрации звука, проходившие через уши, раскатывали ее разум, словно асфальтоукладчик.

Металлическая решетка в середине куска цемента, к которой приковывали Стива, поднялась с земли, и из отверстия дохнуло волной зловонного воздуха, от которого Кэт охватила такая паника, будто это был ядовитый газ.

«Йип-йип-йип».

Части тела ее любовника стали бросать в дыру, откуда послышалось царапанье огромных когтей по камню – видимо, в знак того, что дар понравился.

Красные люди наперегонки торопились оказаться подальше от того, что лаяло, кружило и скакало под их запятнанными ногами, а Кэт свернулась клубком. На месте оставался только старик в песьей маске. Его осанка казалась более прямой, он поднял голову и плечи и невозможным образом стал выше. Старик потряс посохом в воздухе, а из собачьей морды послышался кашель и очередной ряд грубых неразборчивых звуков.

Не то чтобы Кэт узрела огромного зверя с мышцами, перекатывавшимися под зловонной шкурой; но что-то она увидела либо ощутила его присутствие, пусть и только из-за закрытых глаз. Пещеру наполнил горячий вонючий воздух из-под земли, в черепе Кэт раздалось оглушительное блеяние.

Перед ее внутренним взором предстали темные звериные глаза размером чуть ли не с яблоки: ужас содрал с них веки, из зрачков бил гейзер паники. Этот взгляд продолжал удерживать ее, в то время как плоть животного раздирали копья и заостренные камни, а потом оно рухнуло, и Кэт ощутила удар шерстистого бока о землю, припорошенную снегом. «Другая жертва из другого времени, но оказалась она здесь». Рассудок отступил за ненадобностью, и Кэт плавала по изображениям будто во сне. Инстинктивно она вмиг поняла, что побывала в присутствии красноты. В этом месте наше время загадочным образом непрерывно перетекало в другое.

Она продолжала видеть за зажмуренными глазами людей – старых и малых, мужчин и женщин с грубыми лицами, тощих и грязных, со взъерошенными волосами, шагавших босыми ногами во тьму, пронизанную огнем. Красные дьяволы подгоняли их, потом бросали на пол и разделывали – в другие времена, но в этом же самом месте. «Острый, словно бритва, черный кремень переливается, суставы разъединяются, конечности расстаются с…» – и так целую вечность.

Кэт слушала, как ритуал завершается консумацией там, внизу, под сараем: скользкие кости трещали под зубами, которые длиной, должно быть, превосходили человеческий большой палец. Некогда дьяволы уже копались когтями в этой земле, и сейчас они снова рылись в зловонной почве. Кэт слышала, как пар вылетает из морд черных существ, некогда ходивших по гораздо более холодному миру: извиваясь, они вытекали из расщелин и скакали по равнинам вокруг. А сейчас их вернули на ужасное пиршество в ту же самую тьму, чуть освещенную костром.

Неужели в яме раздавались голоса? Слова? Кэт казалось, что да, но об этом языке она понятия не имела.

Наконец грубые руки потянули ее назад от огня.

Все, кого призвали в ужасное место, отступили от темной расщелины в каменном полу, под решеткой, оказавшейся смертным ложем Стива. Все покинули сарай, кроме дряхлого старика со слишком прямой осанкой и измазанной краской древней старухи, которая встала с кресла-коляски и принялась жутко кривляться, точно маленькая девочка, изображающая перед зеркалом детской топ-модель.

21

Снаружи Кэт и ее похитителей сопровождали четверо псов – они то появлялись, то исчезали, кружили, забегали вперед, останавливались и вздергивали носы в холодной ночи, но всегда успевали за людьми. Кэт затащили во второе рассыпающееся здание, единственное окно которого скрывалось за ржавеющей решеткой.

Внутри оно напоминало мастерскую и пахло пылью, сырым деревом и машинным маслом. Лампочки внутри старых жестяных воронок излучали янтарный свет, главное место в комнате занимал длинный прямоугольный стол со шрамами на деревянной поверхности и тисками по бокам. В углу лежали кучей и ржавели видавшие виды дрели и пилы, металлические полки вдоль покрытых грязной известкой стен были уставлены различных размеров камнями, осколками породы и длинными костями.

Второй верстак занимали инструменты, открытые ящики, промасленные тряпки и производственный мусор, но Кэт также увидела там огромный бивень – гораздо больше, толще и длиннее, чем у слона. «Мамонт». Она видела мамонтов на выставке в Эксетере.

Из мастерской двое мужчин оттащили Кэт в пристройку за дверью. То помещение оказалось меньше; красная краска на стенах в нем от сырости обратилась в пудру. В этой красной комнате сидел на старом офисном кресле красный старик.

Теперь его сморщенное тело лишилось прямой осанки – он заново увял и постарел. От пота, катившегося по тощему усатому лицу, его голубые глаза, и так слезившиеся, точно плакали кровью. К ноге старика была прислонена зловещая маска, искаженная беззвучной гримасой.

Старик кивнул двум мужчинам, державшим Кэт за плечи. Те выпустили ее, она упала на пол и задрожала, хватая ртом воздух. От ядовитого шока по нервам и чувствам шел постоянный ток. Кожа блестела от жидкостей, изрыгнутых во время тошноты.

Дряхлый старик улыбнулся – зубы его оказались ужасными. Кое-где, сверху и снизу среди резцов, их не хватало, а те, что остались, пожелтели и шатались. Если бы не жуткая уверенность в себе и не жестокий ум, горящие в глазах, старик имел бы вид имбецила.

– Краснота – это чудо. Ты себя не знаешь, – замурлыкал он с красивым аристократическим акцентом, точь-в-точь как та старуха в звериной маске. – Слишком велико то, что на нас нисходит, – его не познать.

Он говорил это и кивал костлявой головой, точно повторял что-то, уже известное Кэт и всем присутствующим.

– Поэтому будь благодарна, что не видела стаю. – Тут старик передернулся и накренился вбок, его взгляд расфокусировался, улыбка угасла. Осев, он вздохнул и взмахнул костлявой рукой в воздухе, тихо пробормотав: – Приходит и уходит… – Кэт полностью убедилась в его безумии. – Песен нет. Зачем пытаться?

Кэт сглотнула горящий ком в горле:

– Уиллоуз… Вы – Тони.

Глаз старика на миг приоткрылся, выдавая мимолетный проблеск сознания, и снова закрылся.

– Записи, Тони, – послышался голос из-за плеча Кэт. Это был бородач, вырвавший ее из дома, из жизни, опустивший ее в навоз и крепко державший, пока они делали со Стивом… это.

– Да, Э. Наши. Верни наши песни в их дом, – пробормотал Тони.

– Брата той – у которого микрофоны – мы отдали красноте. Поняла? – Бородач прижался сальным лицом к лицу Кэт. Она содрогнулась, чувствуя влажные волосы на своих веках. – Мы стукачей не терпим, и ему это доказали. И твоему, которого только что скинули в красную пасть. Его больше нет. Так что приведи к нам эту девку с дисками. Твой легко тебя сдал, но тебе же необязательно за ним следовать?

Кэт не поняла почти ничего из этого и не ответила.

– Очередная жизнь – как не бывало, – пробормотал Тони, потирая впалую грудь. Кэт почувствовала улыбку во влажной бороде у своей щеки:

– Как думаешь, сколько ему? Без малого восемьдесят. Вообще, он не должен был столько прожить – сердце было ни к черту. А сколько ей, как считаешь? А ведунья еще старше. Два раза ее чуть не сожрал рак, но краснота выгрызла опухоль. Краснота заботится о своих. У нее есть любимцы, но не все. Ни ты, ни он… – бородач гоготнул, и Кэт поняла, что он имел в виду Стива. – Вы ничего не знаете. Мы – те, кто впускает собак.

Он снова хохотнул, издав свистящий хрип, постучал себя по седой голове и показал на пол:

– Ты не поверишь, что там, внизу. Но дог созвучен Богу[2]. А? А? Поняла? Может, хоть теперь до тебя начнет доходить.

Старик Тони в своем кресле только пожал плечами и развел дряхлыми руками, будто все это не имело к нему никакого отношения; будто он просто зритель, безразличный к женщине у своих кривых ног.

– Старуха Крил. Ее щенки голодают, а? – он ухмыльнулся, словно идиот.

– Грядут времена. – Влажная борода снова защекотала ухо Кэт. – Ужасные, страшные времена… Нас сколько? Семь миллиардов? Кому не насрать? Точно не им. Вы все сдохнете, поняла?

Из его рта так воняло, что Кэт не могла ни на чем сосредоточиться. Она не понимала почти ничего из того, что нес этот идиот. Скорее всего, он пересказывал ей то, что услышал от кого-то и понял лишь наполовину, хотя яро в это верил. Эта вера и позволяла ему творить такие бесчеловечные вещи с незнакомыми людьми. Кэт воистину попала в страну психов и познакомилась с ее сумасшедшими обитателями.

– Все, все, все, – повторил довольный собой Тони, явно считая свою показную язвительность смешной. Он был то ли пьян, то ли под кайфом, то ли просто сошел с ума.

Голову Кэт до сих пор заполнял дым; все, что она перенесла, разум немедленно удалял, чтобы пережить произошедшее. Она не думала, не сопротивлялась, не чувствовала и до сих пор не доверяла своим мыслям – в недавних воспоминаниях было полно пробелов. Чтобы успокоить истерику, которая вот-вот началась бы, Кэт сказала:

– Умоляю.

– Они в камнях, – Тони указал на пол. – В красной земле столько звуков. Музыка. Видения. Стихи.

В комнату входили другие. Идиота с вонью изо рта, который похитил Кэт, сменил другой – мужчина с жидкими волосами, облепившими череп и падавшими на голую спину крысиным хвостиком в красной охре. В руке он держал самокрутку, дым от которой резал глаза; заметив это, мужчина нарочно поднес горящую траву ей под подбородок и сказал:

– Папа и мой товарищ хотят, чтобы ты принесла эти записи нам – со всех сраных гаджетов. Та деваха, сестра вора, которого мы отдали красноте несколько лет назад, или кто она там ему, должна вернуть нам все, что у нее есть. Твой дорогой Стив все нам рассказал об этой Хелен и ее дисках. Этой музыке место здесь. Она ни в коем случае не должна попадать наверх. Теперь финал зависит только от тебя.

Его интеллигентный голос опустился до шепота:

– Ты не поверишь, как далеко мы видим – вперед, назад, повсюду. Видим каждый уголок твоей жалкой, скучной жизни. Прямо сейчас мы совершенно не здесь. Знаю, непривычно, но, думаю, основной смысл ты поняла. Тебе надо кое-что сообщить нашей дорогой Хелен. Знаешь, она даже была здесь, у нас! Как ее брат, совала нос не в свои дела. Оба они оказались совершенно безмозглыми. Не представляли, с чем играют. Так что, если ты не хочешь снова увидеться с нами, или попасть сюда, или повстречаться с нашими друзьями снизу, у тебя есть задание. – Кэт кивнула в знак согласия.

– Ты никогда не забудешь то, что случилось сегодня. Даже не пытайся понять – у тебя никогда не получится. Все это не для тебя, я чувствую. Но ты достаточно умна, чтобы отойти вовремя, так что подыграй нам, и большая собачка тебя не укусит. Сейчас мои товарищи проводят тебя домой, чтобы ты занялась Хелен. Ну, когда перестанешь блевать.

Где-то далеко кто-то сказал:

– Через пять минут он будет здесь.

Тогда голову Кэт снова накрыли мешком, а потом выволокли ее наружу, к машине, ревущей двигателем вдалеке.

В темноте вокруг Кэт раздавались и затихали голоса и топот босых ног. Кто-то плакал, какое-то животное закашляло, и Кэт заскулила при этих звуках; вдруг у ее ног по дороге заскребли собачьи когти, а мокрый нос стал нюхать пах, и она закричала.

Они приближались к двигателю машины, а над землей зажглись яркие огни и поблизости от поверхности загремел мотор самолета.

Едва дыша, Кэт лежала на холодном металлическом полу фургона, а ее везли домой. В это было невозможно поверить, так не должно быть, но ее отвезли домой. Не разрезали на куски, не скормили пещерным дьяволам, не отпилили верхнюю часть черепа, а просто отвезли в ее дом, с его смехотворным электричеством, современным оборудованием, всякими безделушками, не имевшими никакого значения, не защищавшими ни от чего.

Дома с Кэт остались двое незваных гостей. С тех пор они не выпускали ее из поля зрения: она даже мылась в присутствии незнакомых убийц – голая, в слезах, опираясь руками о кафель. Но ни горячая вода, ни жесткая мочалка не могли стереть жуткую вонь, исходившую из расщелины в красной земле; и ничто на планете не вымыло бы из ее памяти то, что они сделали со Стивом.

22

«Его мама с папой. Его треклятые мама с папой».

Делия, мать Стива, погибала на диване Кэт – та в жизни не видела, чтобы кто-то так дрожал. Редж держал жену за руки, чтобы она не упала.

Делию трудно было узнать – худая от природы, с недавних пор она совсем высохла: ноги и бедра, казалось, вот-вот сломаются. Мужу пришлось ввести ее в дом Кэт. За очками Делии двигался, кажется, только один глаз, вместив в себя всю силу ее требовательного взгляда. Кризис сокрушал ее мозг и сжигал нервную систему.

Звонок, поступивший от Кэт три дня назад, хорошенько удобрил в уме Делии первое семя волнения за сына. Со временем оно проросло хронической тревогой и расцвело паникой, которую можно было успокоить только лекарствами.

За последние несколько дней вся связь между Кэт и родителями Стива сводилась к периодическим звонкам Делии с вопросами, «не слышала ли она чего». От Реджа и Делии Кэт отделяла их мелочная неприязнь, которая теперь стерлась под волной родительского страха, переходящего в горе – неизбежное завершение их переживаний. Что касается ее собственных страданий, Кэт не могла с ними об этом заговорить.

Не то чтобы Редж полностью не одобрял избранницу сына – они с Кэт оба читали Ле Карре и иногда находили друг с другом общую волну: изредка Кэт высиживала с четой тоскливый ужин, и, когда Делия прекращала свой микроменеджмент мужа и всех, кто находился в комнате, Редж оказывался способен наслаждаться компанией Кэт. Однако дружбы между ними так и не получилось.

Кэт не знала, доводилось ли ей когда-либо испытывать такую же неловкость с кем-то еще. Она словно попала в ловушку, совершенно не представляя, как поддержать супругов. По чудовищной иронии, узы, которыми красный народец связал ей язык, сделали все проще: она говорила лишь то, что приказали красные.

На миг Кэт ощутила безумный прилив адреналина, едва не подтолкнувший ее к действиям, – ей захотелось рассказать родителям Стива правду. Просто взять и вывалить на них все. Но потом она вспомнила острый кремневый нож, приставленный бородачом к ее мягкому горлу. Если Кэт признается, то не оставит красным выбора, и они разделают всех троих.

Когда прибыли родители Стива, стражи Кэт удалились на кухню, а она, как ей и приказали, покорно объяснила Реджу и Делии, что странная пара – соседи, успокаивавшие ее. Чета ничего на это не сказала, приняв ложь на веру, – дела Кэт их не интересовали. Им хотелось только вернуть сына.

Теперь красные стояли у кухонной двери и прислушивались к каждому слову, произнесенному в гостиной. Ни Редж, ни Делия, кажется, их не замечали. Без красной краски тюремщики Кэт выглядели просто обычными, немного грубоватыми людьми.

– Фермер у Уэйлэма увидел в воде человека в тот же вечер, когда Стив вышел на прогулку, – Редж говорил сухими конкретными фразами. При слове «вода» Делия затряслась с удвоенной силой.

– Возможно, он упал, – продолжал Редж. – А в то время был отлив, и ветер дул с берега… Фермер доложил береговой охране, они выслали из Диллмута лодку, но не нашли Стива. Все это произошло до того, как мы узнали, что Стив пропал. Говорят, с пешеходами в тех местах подобное уже случалось.

– Но что он там делал в такое время? – вскричала Делия. По-видимому, ее утомил мягкий, сдержанный, усталый и отрешенный тон мужа. Теперь, решила Делия, не время для учтивости и рассуждений – пора выбивать из людей ответы. – Он же все время с тобой – он должен был тебе сказать! – Она впилась единственным живым глазом в Кэт, сканируя внутренности ее черепа в поисках неискренности.

Льюис, полицейский контакт Шейлы, звонил Кэт тем утром, чтобы получить более официальные показания по делу Стива. На этот раз в голосе детектива не слышалось веселья; наверно, и снисходительная ухмылка угасла при столкновении с настоящей пропажей. А ведь в офисе Шейлы Льюис разве что не смеялся над Кэт.

Во время звонка Льюис ни словом не упомянул о теориях Стива насчет фермы Редстоун, о Мэтте Халле и прочем подобном, что Кэт рассказала ему при встрече в редакции. Она сомневалась, что он вообще собирался вести расследование в этом направлении.

Попросить детектива это сделать оказалось невозможным, потому что безмозглый бородач, ворвавшийся в ее дом, держал у горла Кэт кремневый нож; он же включил громкую связь, а потом конфисковал телефон. Стационарного у Кэт не было, а ноутбук и планшет у нее тоже забрали непонятно куда – возможно, вообще унесли из дома.

Теперь, онемев от ужаса, она могла только терпеливо сидеть и слушать Реджа. Он говорил, как они с Делией бросались в полицию, местные больницы, к береговой охране и многочисленным друзьям сына – серфингистам, бывшим однокурсникам – словом, всем, кто мог дать им хотя бы осколок надежды. Кэт в этой сети официальных каналов розыска места не нашлось – ей будто нельзя было доверять. В иных обстоятельствах ее бы это оскорбило.

Но чета никогда не узнает правды – никогда не узнает, почему своего единственного сына они больше не увидят ни живым, ни мертвым. Кэт была единственной из знакомых Стива, кто знал – он не вернется. Возвращать нечего.

Родители Стива на время вырвали ее из отупения, но теперь оно наплывало снова, и остановить его Кэт не смогла. Ее внимание рассеивалось, и она начинала размышлять о новостях, принесенных бледными родителями убитого любовника, сидевшими в смятении на ее диване.

Слова о «фермере», рассказавшем береговой охране о «человеке в воде», говорили много жуткого о том, кто стоял за чудовищной смертью Стива. Свидетель, конечно, лгал – в воду Стив не падал. Значит, фермер заметал следы секты Уиллоуза, его культа, шабаша – как бы ни называлось то, что «красные дети» основали на той полоске побережья.

Это также подтверждало подозрения Мэтта Халла, что у фермы Редстоун здесь очень длинные руки. Когда Кэт встречалась с Хелен на празднике в Редхилле, тюремщики обменивались с некоторыми посетителями косыми, едва заметными взглядами, говорящими о знакомстве. Захватив ее дом, они нередко принимали звонки, а к двери приходили люди с продуктами – члены их сети.

Кэт вспомнила горстку ферм, рассыпанных на карте Стива между Диллмутом и Брикбером, – Редхилл был единственной деревней. Возможно, все в этом боро состояли в заговоре Уиллоуза. Она и Стив понятия не имели о том, с чем столкнулись, пока не стало слишком поздно.

Только Мэтт Халл давал ей намеки на зловещую правду. Он, чужак, расчесал запекшуюся болячку, а Стив сковырнул корку окончательно. Она же была журналисткой, связанной и с Мэттом, и со Стивом, и поэтому эти двое невольно подтолкнули ее к ужасной смерти, маячившей в обозримом будущем.

Кэт снова захотелось блевануть.

Интуиция Стива не подвела. И связь с Линкольном, братом Хелен, тоже прослеживалась – тот красный на ферме, с жидкой бородкой и крысиным лицом, сам признался. Кэт решила, что он – Финн, сын Тони Уиллоуза, о котором говорилось в «Википедии».

Это они убили Линкольна Брауна шесть лет назад. Брата Хелен «отдали красноте» – он не спрыгнул с моста в Бристоле. Поскольку тела не нашли, его, по-видимому, зарезали так же, как и Стива. Самоубийство Линкольна, как и падение поскользнувшегося Стива со скал в темноте, оказались инсценированы. Мэтт Халл пропал, и пешеход, и туристы в палатке – во всех этих ситуациях больше, чем за шесть лет, тел не находили.

Хелен, которую Кэт заманила на побережье, пообещав подробности последней недели жизни ее брата, вскоре также зарежут, плюс оставалась сама Кэт. Счет полз вверх.

Может, Хелен уже погибла?

Сложить одежду на берегу и оставить машину в месте, известном частыми суицидами, нетрудно. Никаких следов манипуляции. У красных людей был стиль – в своем умении «исчезнуть» человека они достигли немалых высот.

Кэт не могла не задуматься, со сколькими еще несчастными разделались на ферме. Речь ведь шла о серийных ритуальных убийствах, совершаемых не в одиночку. Возможно, они даже начались в конце семидесятых, когда на одной из оргий Тони Уиллоуза при загадочных обстоятельствах погибла молодая женщина. А может быть, бойня открылась гораздо раньше. Ответа Кэт никогда не узнает.

Говорят, многие убийцы гуляли на свободе годами, а многих так и не поймали. Кэт знала о существующих теориях, в том числе о той, согласно которой большинство пропавших без вести становятся жертвами серийных убийц: ни свидетелей, ни трупа, следы заметают в течение суток.

Возможно, Кэт, сама того не зная, годами жила по соседству с кустарным производством человеческого мяса. Подумать только – здесь, куда люди ездят на каникулы в фургончиках, а богатые пенсионеры с севера Англии уходят на покой в домики с видом на море. Абсурдно и невероятно – лучшей маскировки Тони Уиллоуз себе и пожелать не мог: гораздо лучше, чем притворяться отшельником.

На глазах Кэт огромный лист снова становился чистым. Они не рисковали ничем и ликвидировали каждую утечку, даже самую незначительную. А если вспомнить возраст пещер и их содержимое, о подлинной древности кровавого наследия Брикбера можно было только догадываться.

Кэт с легкостью сочинила заголовок собственного некролога: «Самоубийство подруги утопленника: разбитое сердце?» Она будет следующей.

Однако мотивы красного народца казались не такими уж простыми.

Мэтт Халл и Стив увидели лишнее, а Линкольн записал на территории Тони странные подземные звуки: все они залезли не в свое дело. «Стукачи» – именно так безмозглый бородач, который теперь подслушивал из кухни, назвал Стива.

Но почему люди умирали? Из-за наркотиков? Или они приблизились к чему-то иному – сверхъестественному, что скрывалось под фермой годами и было гораздо хуже, чем огород с «травой»?

Кэт очень мало думала о том, что услышала под сараем, находясь в опьянении от невыносимого дыма. Воспоминания об этих звериных возгласах всегда сопровождались живыми картинами смерти Стива: неясные, беспорядочные, но красочные стадии его разделки неизменно вызывали тошноту.

Однако вся картина Земли, космоса и управляющих ими природных законов, которую Кэт до сих пор принимала за истину, возможно, оказывалась неполной.

И эта идея, насколько ужас позволял ее обдумать, вызывала больше трудностей, чем все остальное.

Красный с крысиным хвостиком советовал даже не пытаться понять, что Кэт перенесла: мол, просветление ей не под силу. Тем не менее было разумно предполагать, что тварь, шумно сожравшая сына едва живой четы, пребывающей в гостиной Кэт, не являлась естественной – по крайней мере, в том смысле, который Кэт придавала понятию «естественный» до сих пор. Звуки, услышанные ею, пока она лежала в метре от страшной трещины в земле, с трудом вписывались в «нормальную» классификацию животных так, чтобы Кэт могла определить существо, их издающее.

Конечно, Тони с небольшой вероятностью мог содержать в пещере или загоне несколько кровожадных зверей – бойцовых собак или крупных кошачьих, – образовавших небольшую стаю. Наркоторговцы нередко изображали из себя мачо, и люди, говорят, постоянно видели на болотах странное, в том числе больших кошек.

Но прочие улики опровергали эту теорию, покоившуюся на самообмане. Каким образом два старых и дряхлых человека в том сарае вдруг обрели осанку, гибкость и силу людей в разы моложе? Как деревянные стены на глазах Кэт обратились в камень? Почему доисторические наскальные изображения вымерших животных начали двигаться?

Возможно, это было эффектом горящего наркотика? И все остальные в сарае тоже видели галлюцинации?

А может быть, ферма Тони Уиллоуза сохранила неестественную связь с прошлым – с самой кровавой и жуткой эрой, когда выживать в жестоком, холодном климате приходилось убивая себе подобных?

Ящики музея Эксетера переполняли реликты тех времен, созданные десятки тысяч лет назад. Место раскопок от фермы Редстоун отделяло меньше пяти километров.

Кэт удивляло, что она рассматривает подобную идею как вероятную; но как можно было ее не рассматривать?

Быть может, ритуалы и церемонии Красных королев Брикбера и их потомков – шаманов-человекоубийц – до сих пор продолжаются и актуальны. Каннибалы жили в этих пещерах – не постоянно, но на протяжении шестидесяти тысяч лет; в одном шаге от Редстоун-Кросс неандертальцы пожирали своих детей, снимали верхушки с человеческих черепов, раскалывали человеческие кости и высасывали мозг. Полки сараев Тони ломились от артефактов.

Вдруг, будучи не в себе от передоза ЛСД, Тони Уиллоуз нашел на своей земле что-то и стал ему подражать? Предположение казалось невообразимым, фантастическим. Но Кэт знала – есть одна вещь безумнее любого вымысла, и это люди, живущие в реальности. Размышления журналистки прервал вопль Делии:

– Почему он вообще оказался на этих скалах? Вот чего я не понимаю! – Редж вполголоса умолял жену успокоиться, но она его игнорировала.

«Он был там, потому что расследовал странную историю о старом фолк-музыканте, который выращивает наркотики и на земле которого исчезают все, кто туда пробрался. А потом ваш сын узнал, что его дикая теория заговора – наполовину правда, но вся правда – гораздо хуже. И все эти знания умерли с ним, как мои скоро умрут со мной».

Кэт извинилась, вышла из гостиной и поднялась – ее тошнило. Следом за ней прошла старуха в платке, сказав Реджу и Делии:

– Я посмотрю, как она.

Делия опять плакала, но Редж учтиво ответил:

– Да, конечно. Спасибо, что помогаете Кэт – вы так добры.

Наверху, в туалете, Кэт упала на колени.

23

Открытое море заставляет взглянуть на все совершенно иначе. Даже если вы стоите в метре от кромки песка, омываемой пеной с мелководья, вид безразличных просторов может поглотить вас. На миг вы ощущаете собственную глубочайшую незначительность и острую уязвимость перед непобедимой и малопознаваемой сущностью.

Когда же вы плывете по морской поверхности, зная, что под вашим хрупким телом – десятки километров пустой воды, куда не проникает свет, собственная незначительность чувствуется еще сильнее. В море, где не видно берега, разум охватывает не только ощущение чуда, но и (в первую очередь) могучий удушающий страх. А Хелен и вовсе испытывала только последнее.

Дома она немало свободного времени проводила в воде – точнее, в безопасном хлорированном бассейне местного развлекательного центра, плавая туда-обратно, пока не наберет полтора километра, три раза в неделю, а потом отправлялась забирать дочь из школы. Хелен приходилось плавать и в море – в отпуске в Испании и Португалии, но это было задолго до того, как она стала матерью.

Она и подумать не могла, что за короткую поездку в Девон ей придется снова так внезапно и так тесно соприкоснуться с океаном – его могучим дыханием, стихийным простором и тяжелым, давящим ожиданием исхода, слишком страшного, чтобы его обдумывать. По-видимому, эти ощущения станут последними в ее жизни.

Хелен почуяла запах морской соли и услышала плеск волн по дну лодки, в которой ее везли, еще до того, как с нее сняли мешок. Она немедленно поняла, как бесконечна лишенная света вода вокруг их судна и как мелок воздушный навес над подвижной поверхностью моря.

Команда из трех человек везла ее куда-то далеко. Мотор лодки пыхтел, и Хелен, даже в непроницаемом мешке, чувствовала, как безопасная земля уменьшается до тонкой полоски тьмы позади, далекой, недосягаемой и лишь иногда освещаемой огнями.

Поняв, куда ее везут, она, содрогаясь до костей, захныкала как ребенок. То, что готовилось поглотить Хелен, пугало ее куда больше тех, кто схватил и связал ее, словно пойманное животное. Эти-то незнакомцы, хоть они и раскрашивали себя в красный по причинам, известным только им самим, были всего лишь людьми, пускай и ужасными, безразличными, жестокими и сумасшедшими. Море же представляло собой иную угрозу – более глубокую, холодную, безличную, бесчувственную к мольбам и уговорам. Оно не давало даже дышать под своей монументальной поверхностью. Сама мысль о таком массиве открытой воды вызывала у Хелен панику и агорафобию.

На лодку с ней сели трое мужчин, двое из которых оттащили Хелен в трюм. Когда фургон перестал грохотать, съезжая по крутому холму, их ноги хрустели по песку и гальке, пока они шли к судну. Хелен слышала тяжелые вздохи и ворчанье своих похитителей, пока те тащили на себе в ночи ее тело. Наконец их ступни зашлепали по мелководью, и Хелен немедленно вспомнила, что стоит подойти на метр к морю, как температура стремительно падает.

Ее ноги, как ни странно, связали в коленях, обмотав бечевку вокруг полотенца, а руки – в локтях, тоже просунув между суставами полотенце и обвязав веревкой. «Но запястья и щиколотки не тронули?» Хелен связали в гостинице, на полу у стойки. Похитители словно не хотели, чтобы веревки причинили сопротивляющейся женщине боль, но ее удобство было последним, что их волновало.

В доме к ней, словно веселые клоуны из ада, бросились краснолицые люди и повалили на пол, но в лодке они не присутствовали. Тем не менее все время, что Хелен лежала на металлическом полу фургона, ехавшего к берегу, их образы стояли у нее перед глазами. Самое живое воспоминание у женщины с головой, накрытой мешком, осталось от Кэрол, издавшей страшный звук, похожий на крик динго: когда Хелен схватили, старуха за стойкой залаяла, будто сошла с ума и решила, что она – собака.

Когда товарищи Кэрол с кровавыми лицами сделали свое дело, они вместе с ней остались в гостинице. Мужчины в лодке оказались не красными, а глаза их – совсем не такими огромными, беспокойными и безумными, как у других, которые будто приняли какой-то наркотик. Пока Хелен хватали и связывали, те мужчины ждали снаружи, оставив фургон на окруженной кустарниками дороге у гостиницы. Первыми на нее набросились красные безумцы, вторыми – трое мужчин без краски, в обычных скучных одеждах. Последние оказались более методичными, молчаливыми и менее агрессивными.

Погрузившись на лодку и наконец сорвав мешок у Хелен с головы, моряки не смотрели ей в глаза, явно желая побыстрее закончить с тем, что запланировали. Они не были пьяны, и Хелен не чувствовала намерения ее изнасиловать – единственная положительная сторона в этой ситуации. Команда небольшой лодки также не хотела ничего слышать от пленницы – тряпка осталась в ее рту и после того, как Хелен оказалась на борту.

Моргнув и прогнав слезы, обжигавшие глаза, Хелен рассмотрела стены небольшой белой каюты. Ее положили между мягкой скамейкой и мини-кухней вроде тех, что бывают в фургонах для жилья.

Лодка казалась новой: все поверхности блестели, ни царапин, ни потертостей; пара шкафчиков, столик на алюминиевых ножках, скамейка с мягким сиденьем, три ступеньки, ведущие на мостик, а там – широкая спина рулевого.

Хелен прикинула: наверно, ее скрутили в гостинице тридцать–сорок минут назад. Несмотря на панику, этого времени хватило, чтобы обдумать все произошедшее за сегодня. Состояние Кэт, едва вменяемой во время праздника, было связано с этим. Кэт именно ради этого попросила ее приехать в Девон, даже нашла жилье. Хелен подставили.

«Кем надо быть, чтобы совершить такое? С женщиной, которую они не знают, которая уже потеряла брата?» – спрашивала она себя и Бога (ей хотелось верить, что он слушает), терзаясь жалостью к себе.

Желание Кэт получить диски Линкольна тоже имело отношение к ее похищению. Но зачем тогда все это? Стоило лишь повысить голос, и Хелен немедленно отдала бы диски и людям на лодке, и тем красным чудовищам.

У Хелен было также предостаточно времени, чтобы мучительно вспомнить дом, свою дочь и маму. Мысли о Вальде вышли на передний план, повторяясь снова и снова. Хелен приказала себе не плакать, держать себя в руках: нужно сохранять ясный ум, чтобы договориться с людьми, связавшими ее, заткнувшими рот и вывезшими в море… «о Господи, в море». Хелен не хотела задумываться об этом, иначе потеряла бы сознание.

Может, они хотели только ее напугать. «Им это удалось».

Но стоило снять мешок, как она перестала держать себя в руках. Теперь между Хелен и морем – незнакомым пространством, конца которому отсюда было не видно, – находилась только тонкая стенка из фиброволокна. Ее снова охватил ужас перед бесконечной водной гладью, и она стала задыхаться. Кругом – ни спасателей, ни отмели и почти никакого естественного света: солнце уже село за горизонт.

Хелен заплакала на полу лодки из фиброволокна, где пахло машинным маслом, хлоркой и морем. Как ни странно, поначалу слезы помогали, но потом плач перешел в истерику, и Хелен принялась биться на полу, точно большая рыба, выловленная похитителями, и бессильно пинать обеими ногами мебель.

– Придержи ее, – сказал рулевой другому мужчине, помоложе, – а то подавится языком. Или оставит синяки.

Мужчина помоложе – у него была желтая кожа и быстро бегавшие глаза – вжал ее плечи в палубу длинными пальцами, вонявшими табаком:

– Не прекратишь – я на тебя сяду.

Прежде чем пускаться в плавание, Хелен осторожно положили на пол и вообще с того самого момента, как приняли ее у голых дикарей в гостинице, обращались с ней чрезвычайно осторожно. Какая странная забота.

Третий мужчина в красной кепке и солнечных очках вообще на нее не обращал внимания: он стоял на корме, над ревущим мотором, и с бледным лицом вглядывался в никуда – смотреть кругом было не на что, кроме черной воды и такого же неба.

Вдруг лодка замедлилась, и грохочущий мотор завыл, как кухонный миксер. Хелен чуть не вырвало, ей помешала только тряпка между зубов: замедлившийся мотор говорил о приближении чудовищного конца.

– От тряпки останутся следы, – сказал моряк помоложе, тот, что больно впивался пальцами Хелен в плечи. Он пребывал в таком страхе или восторге, что, кажется, не понимал, что оставляет синяки. Если их целью было не оставлять следов, они с ней не справились.

– Тогда вынь тряпку! – рявкнул рулевой. На миг голова Хелен прояснилась:

«Они ведь не сделают мне ничего? Это ведь не по-настоящему. Они просто хотят тебя напугать, они не будут…»

Почему она вообще тут оказалась? Она, мать-одиночка из Уолсолла, работающая в офисе неполный день? Что она сделала, чтобы такое заслужить? Хелен приехала в Девон на выходные, чтобы встретиться с людьми, которые знали что-то о ее брате, умершем пять лет назад по собственной воле. Зачем ее связали, заткнули рот и вывезли в море на полу лодки? Из-за старых записей, лежавших у Хелен в гараже пять лет? Если причина ее страданий заключалась в дисках, так они уже были у этих людей: в гостинице краснокожая тварь – женщина с напомаженными волосами, торчавшими как у пугала, – побежала, ухая, вверх по лестнице и схватила диски Линкольна и ноутбук у Хелен в номере. Значит, дело не в записях. Все это не имело никакого смысла.

– Почему? – как только вынули тряпку спросила Хелен дрожащим от слез голосом, одновременно слишком молодым и слишком старым для нее. – Что я сделала?

Мужчина в красной кепке крепко сжал стальной поручень, тянувшийся вдоль кормы: видимо, ему происходящее – с целью напугать Хелен или сделать что-то гораздо хуже – тоже доставляло мучения.

Она вспомнила кое-что из того, что придумала, пока лежала на полу фургона:

– Люди знают… знают, что я была в той гостинице… я там использовала кредитки. – Это было неправдой, но им-то откуда знать? – Мы с Кэт переписывались и звонили друг другу. Я говорила людям, куда уезжаю!

– О той стерве можешь забыть, – ответил рулевой, тяжело спускаясь с моста. С каждым грузным шагом из его кроссовок вылетал воздух: пуф-пуф-пуф. Изо всех присутствующих он единственный казался спокойным. Этот лысый плотный мужичок с лицом, похожим на ветчину, которой придали форму свиного рыла, дышал тяжело, будто астматик, однако плотные розовые плечи говорили об устрашающей силе. Рулевой будто пытался изображать уверенность в себе, чтобы подогреть решимость остальных двоих. – Ее не найдут.

Моряк помоложе завизжал, словно зверь. Хелен передернуло – точно такой же звук издавали красные в гостинице. «Голые, босые, вопящие».

– Не здесь! – прикрикнул рулевой. – Это не морское дело – это для красной земли. Тут не место.

– Пожалуйста, – сказала Хелен. Мужчины по-прежнему на нее не смотрели – во всяком случае, в глаза. Она сглотнула: – У меня маленькая дочка. Ей всего шесть. Я нужна ей… – голос Хелен сорвался.

Мужчина в красной кепке на корме опустил голову и сплюнул за борт. Его молодой товарищ ухмыльнулся. Вокруг усатого рта последнего блестели капельки слюны, сердце его билось в самом горле, а глаза на худом лице смотрели как у растерянной собаки.

– Не рожден ты для моря, Фил! – крикнул лысый рулевой человеку в красной кепке и с ухмылкой прошептал Хелен: – Нежный, как девочка, – точно говорил со своим хорошим другом про общего знакомого.

Хелен решила, что он сумасшедший. Он как-то странно реагировал на происходившее, на то, что на дне его лодки лежит расстроенная, несчастная, испуганная женщина, – без сочувствия или жалости. Он смотрел на мучения Хелен с безразличием, точно они его забавляли, не воспринимая их всерьез: ничего личного, только бизнес. Ему хотелось, чтобы на борту царило веселье и спокойствие, и отсутствие командного духа его разочаровывало.

– Это неправильно! – вдруг вырвалось у Фила в красной кепке. – Нельзя так!

– Завали пасть! – крикнул ему свиномордый рулевой: поросячьи глазки покраснели, словно он приготовился применить насилие к своей маленькой команде. Возможно, он оказался еще безумнее, чем ухмылявшийся и дергавшийся паренек. – Что, краснота тебе не по душе, Фил? Когда она стучалась в твою дверь, ты ходил с голой задницей – думаешь, мы не видели, как ты бухал и балду пинал? Твой папаша потерял бы и ферму, и все, а ты всем одни расходы приносил. Неужто все, что у тебя есть теперь, ничего не стоит? Иди на х… и делай свое дело, как все, – да, Ричи? Ты видел, Ричи, чтобы Фил блевал за рулем своего «Рендж-Ровера»? Против него Фил что-то не возражает.

Парень закивал маленькой головой в знак согласия. Его глаза теперь бегали без остановки, не в силах замереть хоть на миг.

– Тебе всё это нравится! – заревел мужчина в красной кепке.

– Следи за языком, а то я и тебя скину!

«О Господи, они скинут тебя за борт. Со связанными руками и ногами». Хелен ощутила во рту едкий вкус морской пены и представила, как будет давиться, когда волна накроет ее лицо.

– Кого ты обдуришь, свиномордая сволочь? – крикнул Фил в красной кепке. – Она тебе сказала – люди знают, что она тут.

– Она врет. Они всё, что хочешь, скажут, когда их ловят. Ты же видел, как они уходят в красноту – услышишь то же самое еще три-четыре раза и поймешь – это ничего не значит. Они уйдут в красноту, мы получим награду, и всё. Не надо усложнять, какая тебе вообще разница? Ты же видел, что случается с ними – с ними, а не с нами. С кем ты хочешь быть? Старая ведунья открыла тебе глаза, зачем ты их закрываешь?

– У них есть эти, как их… криминалисты. Когда ее вынесет… они узнают. Всё узнают!

– Вот поэтому у красных планируют другие – потому что ты, Фил, тупой мудак. Думаешь, она первая? Не бойся, краснота позаботится – на нашей стороне копы, советники и прочие яйцеголовые. У красноты глубокие корни. Разве можно нарушить правила, если сам их выдумываешь? Да, Ричи?

Ричи кивнул и добавил для самоубеждения:

– Умерла в результате несчастного случая. Или самоубийства, как ее брат. То или другое. Все решено, Фил, – все путем. – Но паренек описался: Хелен чувствовала запах джинсов, пропитанных мочой, близко от лица.

– Но если ты проболтаешься, и я решу, что ты мешаешь… – теперь свиномордый рулевой все внимание обратил на Фила, а тот не отворачивался от черного моря, словно не мог: просто неподвижно стоял и смотрел туда, куда скоро попадет Хелен. – Если обо всем узнает сам знаешь кто и передаст ведунье, и она наденет корону… тебе распилят башку. Я тебе обещаю – сделаю это сам. Не успеешь оглянуться, как попадешь в красноту, а я обоссу твои кости или что там от тебя останется после Крил. Ты бесполезен, Филли, и всегда был бесполезен. Я за тебя ручался, но буду доволен, если ты двинешь копыта и отправишься вниз. Мудак. – Фил ссутулился у поручня.

– Так что иди-ка сюда и помогай! Ты, – рулевой обратился к пареньку Ричи, – хватай ее за ноги, а мы зайдем сзади и поднимем, понял? Смотри, чтоб она не стукнулась боками. Веревку снимешь перед тем, как сбросить – в последний момент, понял?

Легко верить, что в конце, когда надежды больше нет, у тебя найдется, что сказать, – какое-нибудь запоминающееся последнее слово. Но это неправда – люди теряют дар точной, связной речи, начинают звать маму, которой нет рядом, и тому подобное. В свои последние моменты ты, в общем, бесполезен – Хелен это понимала. И все же на короткий миг проснулась та, кем она когда-то была, та, что обращала жизнь бойфрендов в ад, и она вспыхнула от пальцев ног до кончиков волос и закричала:

– Нет!

От небрежности, с которой свиномордый рулевой отдал указание сбросить Хелен в море, стена огня между страхом и гневом внутри погасла, вспыхнул гнев, мышцы распрямились, она развернулась на ягодицах и обеими ногами со всех сил пнула ближайшую к ней ногу – прямо в колено.

Сустав съехал назад, хрустнул и застыл. Рулевой заревел, пошатнувшись, стал шарить толстой рукой, похожей на жирную морскую улитку, по столу, но не смог найти опору и рухнул на пол рядом с Хелен. Его покрытое потом лицо так налилось кровью, что сердце, по-видимому, вот-вот лопнуло бы.

– Твою мать, твою мать, твою мать, – повторял Фил, мечась туда-сюда по узкой палубе за каютой. Ричи лыбился, как дебил, которым, скорее всего, и был. Капитан, задыхаясь, с трудом поднялся на колени, опираясь на целую ногу.

– Сука, я тебя убью! – пообещал он, захлебываясь слюной.

– Не оставлять следов! – крикнул Фил, наконец бросившись в каюту.

– Убью, убью! – орал капитан, хватаясь пухлыми пальцами за волосы Хелен. Фил и Ричи вытащили ее на палубу. Холодный воздух окутал ее тело, обещая гораздо более холодную воду.

– Господи, нет. Моя дочь… Нет. Я нужна дочке. Нет. Прошу, умоляю.

– Ничего личного, ничего личного, – твердил Фил со слезами. Верх взял Ричи, оказавшийся очень сильным для такого тощего паренька: подхватив Хелен под мышки, он поднял ее – та шаркала ногами по палубе, скрипя кроссовками и не находя опоры.

Вот оно – черное хлюпающее бесконечное море: бесчувственная, безглазая масса, которая засосет Хелен в бездну небытия, и та никогда не увидит больше свое дитя.

– Нет! Перестаньте! Господи, умоляю!

Лодка лениво качалась на небольших, но тошнотворных волнах: свет фар выхватывал темно-синие лоскуты цвета черничного сока, который пила Вальда. Вонь соли охватила Хелен, холод кусал за нос, тело, лишившись последних сил, обмякло; она испытывала тошноту, слабость, головокружение и готова была рухнуть без чувств.

– Еще не время, – слабо сказала Хелен наконец. Голос, как казалось ей самой, прозвучал откуда-то издалека – такой шок ею овладел.

– Кидай ее! Кидай, мать твою! – орал безмозглый рулевой от дверей каюты. Поросячье лицо блестело от слюны и пота.

«Вальда бежит по залитому солнцем саду, все лицо – одна большая улыбка, в ручке тающий фруктовый лед.

Вальда еще совсем младенцем лежит на коврике с животными, машет ножками и ручками, бьет по зеркальцу и колокольчику в полном восторге.

Растрепанный Линкольн улыбается.

Мама с папой».

На локтях Хелен разрезали веревку.

Кто-то – то ли Ричи, то ли Фил – дышал, будто только что пробежал марафон. Смотреть на их лица она не хотела.

Пути назад не было.

Схватив ее за лодыжку, чья-то рука подняла ногу со скользкой палубы; еще одна рука заскользила по голени другой ноги, пытаясь схватить вторую лодыжку. Хелен хотели сбросить за борт вниз головой.

Схватившись за поручень, она вслепую пнула куда-то в сторону свободной ногой и попала Филу в пах. Он упал на заплесневелую скамейку. Тогда Хелен замахнулась рукой назад и попала Ричи по лицу, ощутив холодное резиновое ухо, мокрые губы и щетину на щеке. Он увернулся, но отпустил худи, которое держал грязными пальцами.

И что дальше? «Они скажут: „Сорян, милочка, ошибочка вышла“ и отвезут тебя на берег?»

Нет – на палубе появился свиномордый и теперь уже хромой рулевой, лицо которого приобрело цвет ростбифа. В мерзких руках он держал длинную деревянную палку с острой железкой на конце – крюк.

Хелен не стала задумываться и принялась действовать, прежде чем успела хоть что-то обдумать. Повинуясь приливу безрассудства, невесомая от эйфории, она встала на борт, повернула голову и сказала толстяку сквозь зубы:

– Ублюдок!

А потом, уже без помощи команды, нырнула в черное море.

24

Шейла наконец позвонила, и тюремщики окружили Кэт и приставили к ее горлу кремневые лезвия, острые как бритва, стиснув их так, что пальцы белели. Их имен Кэт до сих пор не знала – эти двое оставались для нее почти такими же незнакомцами, какими были в тот миг, когда вломились в ее дом, покрытые красным. Кэт сохраняла покорность из-за горя, ужаса и страха – из-за того, что незнакомцы ее обесчеловечили. Она могла только отвечать им тем же: в уме, пока все это не закончится, Кэт будет называть их Борода и Платок.

По крайней мере она установила, что оба ее тюремщика отлично переносили скуку: они либо следили за ней, либо смотрели ужасные передачи по телевизору, то и другое – молча. Логично было предположить, что Кэт им совсем не нравилась, но и друг с другом они тоже почти не разговаривали и никогда не улыбались.

Кэт подозревала, что старик Уиллоуз или тот, кто всем командовал на его мерзкой ферме, приказал Бороде и Платку ее ненавидеть. Она имела дело с людьми, способными в экстазе расчленить человека заживо и скормить… «собакам». Приказа от хозяина им стало бы достаточно, чтобы кого-то возненавидеть.

С того мига, как они захватили ее дом и жизнь, Кэт ни разу не видела ни единого проблеска сочувствия в их жестоких глазах. Они ее не видели по-настоящему – не замечали ее страданий. Это отсутствие сочувствия приводило Кэт в ужас: она никогда не встречала подобных существ, хотя всегда знала, что они есть.

Их неловкое сожительство длилось уже третью ночь. За это время Кэт запихнула свои мысли так глубоко, что они стали неподвижными, пустыми, лишились эмоций и только изредка всплывали на поверхность разума, но потом снова уходили на дно. Кэт спала, плакала, потом снова спала.

У них установился свой режим дня: сначала Кэт мылась перед незнакомцами, потом спала перед ними, потом немного клевала еду под их взглядами и даже ходила в туалет перед женщиной – Борода разрешал закрывать перед ним дверь, видимо находя это слишком отвратительным. Платок каждое утро вынимала для Кэт одежду; ее подельник в основном смотрел телевизор.

Когда Шейла позвонила, тупоумный бородач принес Кэт телефон, сопроводив его обычным грубым предупреждением. Речь Шейлы по телефону казалась неловкой, будто она стремилась положить конец разговору, участвовать в котором с самого начала не хотела. Кэт отвечала мало и односложно – в мозгу у нее было по-прежнему пусто. Да и что бы она сказала?

За пределами ее тюрьмы росла уверенность, что Стив утонул в море; Шейла, конечно, избегала однозначных и категоричных выражений, но по ней это стало очевидно. «Нехорошо». Также начальница сказала что-то про работу и посоветовала Кэт «в этот трудный период распоряжаться своим временем как угодно». Услышав это, Кэт поняла, что Шейла списала не только Стива, но и ее, – что ж, начальница могла себе это позволить. С этих пор Кэт, должно быть, представляла для рафинированного мира Шейлы сплошные проблемы. Трагедия не входила в ценности бренда «Девон Лайф-энд-Стайл», и Кэт на работу никогда не вернется.

В журнале про нее напишут некролог, но не очень грустный. От этой мысли Кэт хихикнула, удивив своих тюремщиков – они переглянулись. При них Кэт еще не смеялась.

Она сходила с ума.

Кэт больше не чувствовала себя собой и не думала, что за отведенный ей срок еще почувствует.

Она нередко размышляла над тем, как глубоко под поверхностью сознания зреют травмы, порождая трансформации. Можно спрятать потерпевший крушение фрагмент в самой глубокой впадине разума, но к поверхности сознательного все равно выплывут какие-нибудь обломки, буи – не связанные между собой осколки, свидетельствующие о существовании огромной мозаики. Обломки указывают на то, что далеко внизу разум меняется.

Возможно, разум, отягощенный разочарованием и сползающий в депрессию, менялся в более тревожную или менее оптимистичную сторону; иногда находил слабое утешение в мудрости или принятии, но иногда он невозвратно ломался. И только тогда, возможно, становился готов на отчаянные действия.

В заключении под домашним арестом у Кэт также появилось время подумать и найти связь между склонностью ее бывшего к контролю и своим нынешним положением.

Вред, который нанес ей Грэм, можно было не замечать, но он остался навсегда. Пока они были вместе, каждый раз, когда приходилось решать, где они проведут вечер, с кем будут общаться, что будут покупать, чем заниматься в лондонское воскресенье, пока работа и дела не займут к концу дня все их внимание, Грэм постоянно пускал в дело пассивную агрессию. Он всегда добивался от Кэт подчинения, изображая кислую или мрачную мину. Эту сторону своего бывшего – манипулятивную и, как теперь Кэт понимала, хотя заподозрить это тогда никак не могла, эгоистичную и сволочную – она ненавидела.

Да, он терзался все эти годы, а особенно – при последнем предательстве, но Грэм все равно ее бросил и заставил переделывать жизнь без него заново, а на это ушло немало времени. Он нарушил все данные обещания, уничтожил в Кэт доверие к другим, лишил ее способности рожать и психического здоровья.

Но в одном Грэм, похоже, ей услужил: благодаря ему Кэт не выносила никого, кто пытался навязать ей свою волю. Она немедленно начинала ненавидеть всех, кто влезал на периферию ее жизни, присваивал ее пространство, свободу и чувства. По-видимому, у Кэт развилась боязнь обязательств перед партнерами и еще бесконечное отвращение к волевым, амбициозным защитникам своих интересов. Пуганная до смерти ворона и куста боится.

Она просто хотела спокойной, непритязательной жизни на побережье, но вернулась к тому, от чего бежала. Ненависть Кэт к контролю над собой увеличилась, умножилась, унеслась на невиданные доселе высоты. А теперь это оказалась пара сумасшедших кровожадных дегенератов, причастных к убийству и освежеванию ее любовника.

Борода и Платок полностью контролировали Кэт: все, чего она добилась, теперь, по сути, принадлежало им. Они просто так забрали все и могли отнять даже жизнь – биение ее сердца и работа мозга по их воле могли оборваться в любой момент. К чему эти двое, видимо, и стремились: нынешнее положение Кэт было лишь временной задержкой до тех пор, пока ее не уничтожат – продуманно, точно. Они откладывали неизбежное по своим причинам – Кэт не выбирала ни время, ни способ.

К третьему дню Кэт начала себя успокаивать, представляя, как горит ферма Тони Уиллоуза и как ее стражам разбивают красные головы будто яйца.

А еще она представляла, как их всех засасывает в черную расщелину – бездну под грязным полом, о которой Кэт не могла думать больше редкой секунды. Она до сих пор чувствовала вонь того, что обитало в ней.

За эти годы она очень часто представляла, как Грэм умирает, – обычно так начиналось ее утро. Теперь она делала это реже, но в фантазиях он никогда не погибал от ее руки: для своей мести Кэт привлекала воображаемых посредников – автобусы, несчастные случаи, грабителей с ножами. Ее саму тошнило от этих бесплодных мечтаний, как и от мыслей о своих тюремщиках: ее разум получил повреждения – как и в случае с Грэмом, наверняка неизлечимые.

Каким же человеком она теперь стала? И как такой человек может поступить с ближними своими, если представится возможность?

Наконец-то Кэт думала о себе и о том, что может сделать она, – ведь если не выйти из сложившейся ситуации, она умрет, как Стив. Отсюда вставал вопрос: как ей сбежать? Что ей делать?

И на четвертый день Кэт пришла идея, показавшаяся ей перспективной.

25

Резкий холод впивался под кожу ядом, от которого немело все.

Нырнула Хелен глубже, чем рассчитывала, – от холода здесь, казалось, вот-вот слезут с головы кожа и волосы.

Она рухнула в море с грохотом, оглушительно громким под водой. Все тело Хелен покрылось слоем льда, болезненно обжигавшим грудь, выдавливавшим из нее дыхание. Внутренности съежились.

Потом ускорение при падении спало, и в ледяной тьме вокруг воцарилась жуткая тишина.

«Никогда не прыгай в холодную воду».

Не то чтобы у Хелен был выбор.

Она испытывала шок от холода; здесь невольного вдоха будет достаточно, чтобы умереть – утонуть. Температура морской воды различалась в зависимости от слоя: самый верхний днем нагревался от солнца, но он заканчивался чуть выше метра, а дальше температура стремительно падала – только покинешь его, и уже – 17. А в начале лета по ночам и верхнего слоя хватит, чтобы тут же покрыться мурашками. Хелен же только что упала на пару метров в глубину, в черную бездну, где живет паника, от которой задыхаешься, а силы вытекают из тела в воду. Меньше полулитра морской воды в легких хватит, чтобы умереть за три минуты. С широко раскрытыми глазами Хелен нанесла черному холоду удар кулаком.

Она знала, как это работает: нужно постепенно привыкать к холодной воде, заходить по несколько сантиметров зараз и быстро дышать. Хелен плавала уже много лет, и местный бассейн всегда казался ей слишком прохладным. Но в этом черном, как сажа, море она не удивилась бы, если бы наткнулась ногой на айсберг.

«Слишком глубоко.

Слишком глубоко.

Слишком глубоко».

Сигнал тревоги в голове кричал вовсю, от паники в животной части мозга что-то переключилось, рот открылся для вдоха, а сердце стремительно билось, посылая сонарный зов о помощи.

Человек менее опытный тут же щедро вдохнул бы соленой воды, наполнив легкие ледяным ядом. Чем глубже ныряла Хелен, тем сильнее становился нигилистический позыв, будто внутренняя медсестра с готовым шприцем для эвтаназии предлагала проигнорировать крик организма, желавшего жить. «Почему бы не бросить все? – говорила она непропорционально спокойным, но естественным голосом. – Покончи со всем».

Хелен отказалась. В ее мыслях появилось крошечное любопытное личико Вальды, только что проснувшейся поутру. Она вспомнила, как Вальда вытаскивала маму из-под одеяла, заставляла спускаться и смотреть мультики, – Хелен садилась на диван, а Вальда ложилась ей на колени, – и даже услышала ее голосок: «Уже семь минут двадцать пятого?»

У Хелен было несколько секунд – чуть дольше, и она просто раскроет рот, и на этом все закончится. Она расправила пальцы и принялась работать ногами, ориентируясь на пузырьки, которые сама оставила при падении. Они блистали серебром в вечной черноте.

Всю силу воли Хелен бросила на то, чтобы легкие остались пустыми, – и вырвалась из холода. Ее лицо омыл темный воздух, казавшийся на тридцать градусов теплее воды.

Тело, больше не подчинявшееся разуму, тряслось, рот яростно хватал воздух, внутри черепа стоял адский переполох – голова горела детским, животным ужасом. Заглотив достаточно воздуха, который так требовали болевшие легкие, Хелен перевернулась на спину.

Промокнув, ее джинсы скинни и худи отяжелели, став гораздо неудобнее, чем хотелось бы сейчас, но полежать на спине некоторое время Хелен сможет. Дрейфуя в такой позе, она уговаривала себя успокоиться. «Не думай ни о чем, просто успокойся».

На краю сознания в воде ревел мотор лодки, а чей-то голос прокричал:

– Чтоб ты утонула, сука! – рулевой со свиным рылом.

Тонкие силуэты Ричи и Фила смотрели с кормы молча, словно не верили в то, что сейчас сотворили своими руками.

26

Стоит только Кэт броситься ко входной двери, и красные соседи тут же расколют ей череп или перережут горло. Именно этого они и ожидали, именно к этому готовились: что она завопит и побежит к парадному входу.

«Если я ломанусь к двери или окну, они сделают все, чтобы это больше не повторилось».

Они привяжут ее к кровати, и из обычного ее заключение превратится в одиночное с ограничением подвижности. О парадном входе речи не было.

Вечером четвертого дня Кэт несколько часов лелеяла слабую надежду, что исчезновения Мэтта Халла, Стива и Хелен привлекут внимание даже местной полиции, какую бы нехватку кадров, финансирования и усердия она не испытывала.

Также несколько утешала мысль, что Тони Уиллоуз с его «ведуньей» – возможно даже, это и есть Джессика Ашер, о которой говорилось в «Википедии», – взяли на себя слишком много. Если записать количество их жертв цифрами, оно не влезло бы в почтовый индекс[3].

Между всеми жертвами существовали слабые связи, и, если Кэт упадет с прибрежной тропы спустя всего пару дней после своего бойфренда, последовав еще за двумя людьми, с которыми недавно взаимодействовала – Мэттом Халлом и Хелен Браун, настолько большое скопление случайных смертей и предполагаемых самоубийств окажется слишком подозрительным. Такой риск Тони и Джесс вряд ли себе позволят – поэтому сейчас мертвая Кэт представляла большую опасность, чем живая.

Им нужно было, чтобы она солгала родителям Стива и полиции, выведя их на ложный след; загадка состояла в том, как долго будет откладываться казнь. Интуиция Кэт говорила, что не очень.

Она находилась в заключении у двух фанатиков безумной и кровожадной идеи, но Платок была уже очень стара и, судя по платку, страдала серьезными проблемами со здоровьем. Кэт считала, что смогла бы с ней при необходимости расправиться. Против Бороды, с другой стороны, она никогда бы не выстояла – этот безмозглый силач, если и не смотрел на Кэт, всегда находился в нескольких шагах от парадной двери, никогда не мылся и на памяти Кэт никогда не ходил в туалет с закрытой дверью, если Кэт не спала. Его ей никогда не перебороть.

Открыть окно и закричать «Пожар!» она тоже не могла: эти двое заперли окна и конфисковали маленькие металлические ключики от них. Кэт в любом случае не успела бы это сделать, к тому же ее единственная соседка возрастом под девяносто была полуглухой. Сбежать она сможет, только если сначала расправится со своими врагами внутри дома, – от этой мысли у Кэт начинала кружиться голова.

Она перебирала в уме потенциальное оружие – без оружия тут было не обойтись, рук и ног ни за что не хватит. В пределах досягаемости оставались пинцет, фен, выпрямители для волос, хрустальная чаша с засушенными лепестками цветов… и тут она вспомнила про баллончик.

Однажды ей пришлось несколько дней проработать в Германии, в Гамбурге, и там Кэт купила оружие, в Британии незаконное, – небольшой предмет, предназначенный для самозащиты женщин, которым не повезло столкнуться с насильниками. Оружие представляло собой небольшой желтый металлический флакон с перцовым спреем, холодный на ощупь, размером примерно с тюбик помады. Кэт протащила его с собой в Лондон, спрятав среди вещей в багажнике машины.

В то время две знакомые Кэт как раз подверглись нападению мужчин: одна в такси, другая на автобусной остановке, – и она постоянно думала о самозащите. Но баллончик ей испытать не довелось, и она иногда на несколько лет забывала, что он у нее вообще есть, и находила небольшой металлический цилиндр, лишь когда переставляла вещи, убиралась или переезжала. Однако Кэт и не выбросила его – «на всякий случай». Значит, он до сих пор где-то здесь, в доме.

«Где?»

Кэт припоминала, что последний раз, кажется, видела его в деревянном ящике под кроватью, где хранила всякую случайную мелочь: швейный набор для путешествий, старые мобильные телефоны, загранпаспорт… и что-то еще, она не помнила что. Возможно, в том ящике лежит и баллончик.

Если он лежал на чердаке, где хранились рождественские украшения и забытые хобби, то с таким же успехом мог быть закопан в Австралии: ей не удастся ни открыть люк, ни спустить лестницу вовремя. А если он действительно лежал в деревянном ящике под кроватью и Кэт сможет его найти, вставал вопрос, сработает ли распылитель при нажатии. «У перцового спрея есть срок годности?» Она купила его десять лет назад.

Когда она покупала баллончик, и потом в очередной раз, когда находила его, Кэт живо вспоминала школу. Там она узнала, что происходит, когда перец попадает человеку в глаза, и именно поэтому продолжала хранить спрей. И поэтому же сейчас мысль о баллончике горела все ярче и ярче, как сварка.

Однажды во время обеда в школьном лагере Найджел Бакстер, очень глупый и инфантильный паренек, посыпал тарелку Кэт белым перцем. Она сдула перец, тот облаком взлетел ей в глаза, и после этого Кэт двадцать минут ничего не видела. Кожа лица жестоко горела, из носа и глаз рекой текли сопли и горячие слезы. Одна подружка сказала, что ее рот был прямо как у гигеровских Чужих.

Беспомощную Кэт, у которой полностью перестали работать органы чувств, охватывали в равной степени паника и стыд. Это публичное унижение она не забыла до сих пор, и при воспоминании у нее горели щеки. Учительница-практикантка отвела Кэт в туалет, умыла и промыла глаза, но они все равно оставались красными и распухшими целых два дня.

Найджелу Бакстеру это сошло с рук. Кэт не стала рассказывать учителям, кто посыпал ее тарелку перцем: в ее школе стукачество в случае воровства или травли гарантировало всеобщий остракизм до самого выпуска. Это правило, высеченное в камне, помогало только самим малолетним бандитам. Неудивительно – они же его и придумали, и превращали средние классы школы в тюрьму, в отличие от забитых учителей.

На самом деле Кэт нравилась Найджелу, потому он и посыпал перцем ее тарелку. Через год после того случая он даже позвал ее на свидание. Кэт отказалась, но другая девочка, которой Найджел нравился – Олив Ньюмэн, – пришла в такую ярость, что стала травить свою соперницу. Это продолжалось весь восьмой класс, пока Олив не исключили за то, что она пырнула другую девочку в руку ножницами для рукоделия.

В то время Кэт твердо верила: если бы дюжину бандитов обоих полов, вроде Найджела и Олив, убили по дороге в школу, остальные двести детей в ее параллели стали бы и выросли бы гораздо счастливее. Или хотя бы узнали, что такое счастье.

Но справедливость редко торжествовала таким образом: обычно возмездие настигало злодеев слишком медленно, и количество жертв только росло. Кэт решила, что правосудие должно быть гораздо стремительнее. Подобные мысли ее больше не тревожили.

«В твоей жизни, подруга, таких людей было слишком много. И они все по-прежнему с тобой – внутри. Их не забыть. Им это нравится – они любят оставлять впечатление, которое не проходит. Таким образом они сохраняют власть над тобой.

Ты добежала до предела».

Побег – всегда хороший вариант: когда не можешь поступить с другими так, как они поступают с тобой, другого выбора нет – только убежать как можно дальше. Но что, если бежать больше некуда?

Кэт сказала Платку, что плохо себя чувствует.

Они с Бородой только что как раз открыли большую бутылку сидра.

Кажется, ее слова их обрадовали.

Кэт легла в постель, но глаза ее остались открыты.

* * *

Много времени спустя на лестнице послышались удаляющиеся птичьи шаги Платка, стихающие по мере спуска на первый этаж.

Потом вдалеке послышался скрип ее резиновых подошв – та развернулась на кухонном линолеуме, чтобы открыть дверь холодильника. Оба тюремщика Кэт ходили по дому в обуви, что было одной из многих «черных меток», – Кэт всегда требовала снимать в доме уличную обувь.

В самом начале, если кто-то из этих двоих покидал свой пост у спальни Кэт, чтобы сходить в туалет или покурить на кухне (еще одна черная метка), второй занимал его место и смотрел за Кэт из дверного проема; но к четвертому дню это прекратилось. Борода с Платком по-прежнему не оставляли Кэт в одиночестве надолго, но их бдительность упала.

Окна оставались закрыты, а дверь кухни находилась недалеко от входной двери, и тюремщики были уверены, что через них Кэт не выберется; а также, что они смогли настолько ее разбить и подавить (а сделать то и другое им в той или иной степени действительно удалось), что сопротивляться их режиму она не станет.

Но часы тикали.

Кэт перекатилась на край матраса.

Кровать заскрипела – прямо под спальней располагалась гостиная, и каждое движение, даже медленное, отдавалось туда.

Замерев, Кэт перевела дыхание.

На кухне очень вовремя закипал чайник.

Свесив голову над краем постели, она заглянула под нее и увидела дюжину пар обуви: они выстроились, как фаланга воинов в кожаных доспехах с пряжками, ремешками и каблуками. За ними стояли три матовых пластиковых контейнера: в одном лежали банковские счета и финансовая отчетность, в другом – снаряжение и одежда, купленные для единственного раза, когда они со Стивом поехали на природу в палатке; в третьем – записные книжки, дневники и книжки по самосовершенствованию. Рядом с контейнерами лежали одеяло, спальный мешок и три плюшевые зверушки, которых Кэт подарил бывший. Она прятала их от Стива, не в силах решить, оставить игрушки или отдать на благотворительность. «Наверно, ты держишься за свою боль».

А из угла у подножия кровати из-под запасного одеяла выглядывал деревянный ящик. Место не идеальное – эта часть кровати ближе всего находилась к двери, где тюремщики поставили табуретку, но, по крайней мере, ящик стоял близко к краю, и Кэт не нужно будет передвигать все вокруг него, отчего возник бы шум.

Шаги на лестнице.

Кэт вернулась в кровать и перекатилась обратно.

Едва коснувшись головой подушки, она отвернулась и медленно выдохнула.

Платок сидела на табуретке, хлебая кофе из кружки Кэт с логотипом «Elle» – сувенира на память. Кэт, закрыв глаза, думала о другом сувенире, из Гамбурга.

27

Огромный черный полог ночи пугал Хелен не меньше водных просторов, по которым она плыла, будто щепка. Звезды в бескрайнем небе застыли на немыслимой глубине. Хелен представилось, каким крошечным будет казаться ее тело с большой высоты, и ей стало только хуже.

«Не смотри вверх, не смотри вниз, не думай ни вверх, ни вниз. Думай о том, что впереди».

Хелен вынырнула как минимум минуту назад, и ее дыхание с сердцебиением теперь замедлились.

– Расслабься. Расслабься. Расслабься… – говорила она себе сквозь стук зубов. Расстегнув насквозь промокшие джинсы, Хелен стянула их – вместе с трусами. «Ну и насрать».

Она ныряла два раза, чтобы из последних сил отцепить вывернувшиеся наизнанку концы штанин от ступней. Находясь под водой, Хелен не могла разглядеть ничего ни в каком направлении – повсюду черно как смола. Продержаться под водой дольше нескольких секунд она не могла – от холода хотелось как можно скорее сделать вдох снова. Наконец джинсы поплыли рядом, как ручной зверек с длинными ушами, не желавший оставаться один.

Без штанов Хелен почувствовала себя еще более мизерной, зато теперь ноги двигались более гибко и свободно, но и сильнее ощущали холод. Может быть, лучше было остаться в джинсах: в них она чувствовала себя хоть немного теплей. Хелен оставила худи, чтобы увеличить шансы на выживание, и изо всех сил работала ногами, чтобы не утонуть.

«По крайней мере, вода спокойная.

Течения? Ничего не знаю. Не думать о течениях, и так полно всего.

Надо двигаться, или начну буксовать. Если медленно двигать руками и ногами в холодной воде… нет, нет, нет. Нельзя».

Когда паника покинула мысли Хелен, туда неизбежно вернулась ее дочь, словно Вальда просто зашла на кухню в поисках мамы или требовательно притопала в ее спальню, чтобы посмотреть, что мама делает. Перед внутренним взором встало улыбающееся личико дочки, словно готовившейся начать игру, потребовать угощение из шкафа над микроволновкой или объятие.

Хелен заплакала и сказала:

– Детка… – а потом, разозлившись, крикнула в небо: – Ублюдки! – и почувствовала себя лучше. Кричать было куда лучше, чем думать, что теперь у Вальды больше не будет мамы.

«Она будет жить с разваливающейся бабушкой, пока не окажется кое-где еще…»

– Нет. Нет. Детка… Она мое дитя.

«Дети все время лишаются родителей».

– Но не моя. Нет, нет. Только не моя. – Хелен выплюнула морскую воду. Она чуть погрузилась под воду, подставив лицо под осторожные удары волн.

Поглядев в сторону земли, Хелен разглядела вдали, там, куда уплыла лодка (уменьшившаяся до трех белых искр в темноте), неаккуратный полумесяц белого света – возможно, Брикберскую бухту. Но плыть до источника этого света было слишком далеко.

К югу от бухты лишь несколько огоньков пронзали тьму среди холмов над невидимым черным побережьем – может быть, той самой полоской земли, по которой шла Хелен. На тех холмах стояло несколько ферм. «Как далеко туда плыть?» Три–пять километров или больше.

Но плыть по морю – не то же самое, что по хлорированной воде: море гораздо плотнее и подвижнее из-за волн и течений. Двигаться в море труднее, оно вытягивает больше энергии, не говоря уже о холоде. Даже в жаркое и позднее лето температура воды в Британии редко достигала и двадцати градусов, а сейчас на дворе стоял май. Хелен казалось, что вода вокруг ее колен была не теплее одного-двух градусов. Если она замерзнет, кровь отхлынет от рук и ног, те перестанут работать и онемеют, и Хелен утонет. Она уже чувствовала, будто на ней маска и шапочка для душа изо льда.

Но если принять горизонтальное положение, Хелен окажется в чуть более теплой воде у поверхности – может быть, на несколько градусов теплее. Во всяком случае, не такой адски холодной, как вода вокруг ее колен и ступней сейчас, когда Хелен барахталась вертикально. Несколько градусов может сыграть большую роль.

«Плыви осторожно. Не слишком быстро.

Пошла».

Чтобы тело привыкло к холодной воде и кровь снова забегала по мускулам, Хелен поплыла брассом; она пока не готова была нырнуть лицом и ушами в ледяную черноту, чтобы плыть кролем. Хелен любила плавать на спине, но в таком положении трудно держаться прямой траектории, а сбиваться с курса она не могла ни в коем случае.

Как ни плыви, Хелен знала: если попадется сильное течение, это конец. Если поднимется ветер и пойдут волны, она не сможет проплыть и километра, тем более если замерзнет. Ступни, руки и соски́ уже болели; если заноют еще и ноги – всё.

«Нет!

Вальда и огни. Вальда и огни. Вальда и огни».

Повторяя это в уме как заклинание, чтобы подавить остальные мысли, холодные, как эта ночь, Хелен вытянула свое длинное тело и поплыла кролем передним ходом к земле.

28

Кэт продолжала притворяться спящей. Неужели Платку не скучно? Она сидела на табуретке напротив двери и глядела в темную спальню, где лежала Кэт (но не конкретно на нее), уже два часа. Это казалось Кэт примечательным для эпохи, когда люди постоянно скользят пальцами по экранам и тыкают в них. Внизу бормотал телевизор – и как можно смотреть столько плохих передач?

Этим двоим поручили важное задание, избрали их. Может быть, из людей, лишенных фантазии, получаются лучшие убийцы, которые остаются такими всегда, сидят ли за рабочим столом или держат в красных лапах камень.

Только в полночь Платок наконец-то встала с табуретки, издавшей слабый скрип, и пошла в туалет, едва прикрыв за собой дверь. «Да, эта сука неплоха».

Кэт немедленно скользнула к изножью постели, ближе к ящику, стоявшему под кроватью, но хаотичный шум пружин и скрипящего дерева тут же положили конец ее движениям. Она представила, как Платок напряглась в туалете со спущенными штанами и прислушивается к далекому шуму постели.

Кэт вернулась в исходное положение.

Кровать скрипнула, и после этого в туалете недолго шумела вода, хотя Кэт не знала, связано ли это между собой. Стоило ей положить голову на подушку, как из-за двери выглянуло костлявое лицо Платка, рассматривая неподвижное тело Кэт под одеялом. Затем тварь уселась, возвращаясь на пост.

«Так близко к цели».

* * *

Когда стража сменилась, Кэт уже была готова уснуть. Борода безмолвно занял свое место на стуле в два часа утра.

В три утра, когда она с трудом боролась со сном, он пошел вниз – вскоре начал кипеть чайник, хлопнули двери холодильника и шкафа: Борода грабил кухню Кэт и готовил кофе. Тут зазвонил его телефон, и Борода начал своим грубым, лающим голосом разговор, состоявший из кратких утверждений, которые Кэт не могла расслышать. Он даже засмеялся, впервые за четыре дня.

Телевизор наконец-то замолчал – должно быть, Платок спала на диване.

Лежа лицом вниз, Кэт перевернулась под одеялом, распределив свой вес по матрасу как можно равномернее. Нужно было оставаться на кровати – нельзя рисковать и опускать ноги на старый паркет. Одеяло мешало слушать, и она стянула его с головы.

На кухне – тишина, только электрический чайник готовился вот-вот закипеть.

Кэт продолжала неподвижно слушать, боясь, что, если Борода обнаружит ее лежащей головой у изножья постели, ей будет трудно убедить его, что она просто ворочалась.

Открылась дверь очередного шкафа. «Даже такой мудак любит вкусненькое».

Дотянувшись рукой до пола, Кэт нашла деревянный ящик: кончики пальцев почувствовали знакомую навесную крышку и никелевую пластинку замка. Она подняла защелку, но крышку нельзя было откинуть и порыться внутри – она задела бы каркас кровати. Придется достать ящик из-под кровати, чтобы проверить, действительно ли он содержит ее ядовитое сокровище.

Шаги и скрип кроссовок на кухонном линолеуме.

Кэт, словно минутная стрелка на циферблате, вернулась головой на подушки: она снова старалась распределить вес равномерно. Однако кровать все равно издала звуки, а одеяло забилось под Кэт.

Ступеньки заскрипели под ногами Бороды.

Выпутавшись из одеяла, Кэт выпрямилась – как раз перед тем, как тюремщик снова появился за дверью с дымящейся кружкой в руках.

Теперь Кэт лежала на другой стороне кровати, задержав дыхание, и надеялась, что Борода подумает, будто она просто ворочалась во сне или передвинулась на более прохладную и менее скомканную часть простыни.

Борода уселся на место.

Кэт казалось, что он слышит ее сердцебиение. Она разрывалась между разочарованием, потому что не открыла коробку, и облегчением, потому что Борода не застал ее над изножьем постели со свешенной головой. Если Кэт показала бы хоть какой-то интерес к тому, что было под кроватью, они тут же обыскали бы пространство там.

Спустя полчаса Борода снова грузно поднял задницу с табуретки и пересел на пол, прислонившись спиной к невысоким перилам на лестничной площадке и закрыв глаза.

Кэт не знала, уснул ли он на посту или просто отдыхает, но в любом случае подвела итоги: чтобы порыться в коробке, требовалось вынуть ее из-под постели, а найденный спрей – испытать. Этот процесс требовал немало времени, а кровать начала бы скрипеть. Помимо того, для последней части потребуется твердая рука, чтобы не ослепить себя.

Борода представлял бо́льшую физическую угрозу, однако делать все придется в его дежурство: Борода был менее внимательным, чаще ходил вниз и дольше делал свои дела в туалете. Журчать начинало не сразу, а после долгой паузы – возможно, болезнь простаты.

Время отхлынуло, словно волна. Под ложечкой у Кэт горело от нетерпения. Она поклялась себе, что, когда Борода пойдет вниз в следующий раз, она откроет ящик, и тогда…

От мысли о том, что случится тогда, что бы это ни было, Кэт затошнило.

29

После пятнадцати (по ее подсчетам) минут равномерного плавания Хелен испытала первый проблеск облегчения и удовлетворения оттого, что не замерзла и не утонула.

Плечи и шея затекли, она не чувствовала полностью пальцев на руках и ногах, но изгнала эти ощущения из головы и продолжала ровно дышать и плыть в колыхающейся черноте.

«Еще двадцать движений», – повторяла она себе, отсчитывала двадцать движений, затем обнуляла счет и начинала заново. Остатком воображения, не занятым физическими упражнениями, она представляла, как выглядит сверху, как прорезает черную воду со скоростью и упорством носа корабля.

Хелен отказывалась смотреть вперед и вверх как можно дольше – огромное расстояние между ней и огнями на берегу казалось слишком деморализующим. Хелен надеялась, что, когда поднимет взгляд в следующий раз, земля приблизится, и она получит мотивацию.

Но, когда она подняла взгляд, огни будто не приблизились. А поскольку больше никаких ориентиров не было, Хелен начало казаться, что она оставалась более или менее там же, где упала в воду, что течения, сговорившись, отталкивали ее назад, и она просто поднималась и опускалась на волнах.

Однако она уговаривала себя: природа и вода полны иллюзий. Холодное море дает такое ощущение собственной ничтожности, слабости и бессмысленности, которое мало с чем сравнится, – страх Хелен понял бы разве что космонавт, дрейфующий в космосе.

Проплыв, по собственным подсчетам, полчаса, Хелен обнаружила, что ей уже не так холодно и она дышит легче, а не хватает воздух ртом, жадно глотая и исторгая из себя. Она достигла плато – оптимального для плавания момента, как бывало и в бассейне. Не проплыв около дюжины раз в одном направлении, Хелен чувствовала себя неловко, глотала воду и двигалась с плохой координацией, но рано или поздно ритм приходил, а дыхание выравнивалось, и она будто бы могла плавать вечно. Теперь же ей предстояло узнать, как далеко и долго она сможет проплыть.

Со всех сторон ее толкали небольшие волны, но Хелен к ним приспосабливалась. Теперь она вдыхала не на каждом втором движении, а на каждом третьем – так казалось, будто она плывет быстрее и более умело.

Когда, по ее подсчетам, прошло столько времени, сколько потребовалось бы, чтобы проплыть в бассейне полтора километра, Хелен стала отдыхать и перебирать ногами, просто падая и поднимаясь вместе с волнами. Она снова подумала о дочери, но теперь это уже не мотивировало – огни на берегу по-прежнему оставались слишком далеко. Хелен всхлипнула от парализующего чувства беспомощности, снова расходуя энергию.

Тогда она подумала о красном ухмыляющемся лице свиньи-рулевого и его подручных, Филе и Ричи. Несправедливо, что такие твари могут сделать ее дочь сиротой. Их обязательно поймают и накажут – Хелен хотелось в это верить. Ее мама знает, где она собиралась жить… Кэрол допросят полицейские…

Затем Хелен стала размышлять о статуэтке, присланной ее дочери в Уолсолл отсюда. Единственным человеком, знавшим адрес, была Кэт. Кому она его сообщила, тем самым подвергнув Вальду и маму Хелен опасности? Записи Линкольна существовали только на дисках, но похитители Хелен этого не знали – с их точки зрения, звуки из пещер могли по-прежнему оставаться на жестком диске компьютера у нее дома в Уолсолле. Если эти люди пошли на такое ради нескольких дисков, что они сделают, чтобы добраться до компьютера?

Мать и дочь Хелен находились в опасности – об их существовании знали люди, обрекшие Хелен мучительно умирать от гипотермии в холодной воде. При этой мысли (и от страха, что не чувствует полностью ног ниже колен) Хелен снова поплыла. Но теперь убить Кэт ей хотелось даже больше, чем троих мужиков в лодке.

Подняв голову и сделав вдох, Хелен опускала лицо в вечную холодную темноту под поверхностью, мелко-мелко выдыхая через нос. Иногда от ярости она рычала на холод и воду, понимая при этом, что ей становится трудно думать ясно, удерживать мысли в голове дольше секунды. Она уставала – от монотонных движений руками, оттого, что приходилось переворачиваться с боку на бок и не забывать ударять по воде ногами: все это поглощало энергию, которую и без того понемногу высасывал холод.

Но Хелен продолжала подниматься и опускаться на небольших волнах, работать длинными бледными ногами, пронзать воду руками – снова и снова, снова и снова.

«Вальда, Вальда, Вальда и огни.

Вальда, Вальда, Вальда и огни.

Вальда, Вальда. Вальда и огни».

30

Паркет за дверью заскрипел под ногами Бороды, и Кэт отдернула руку от беспорядочного содержимого деревянного ящика. Рука так дрожала, что уронила баллончик.

Перегнувшись в поясе, она стала искать небольшую «пулю» на ковре, но никак не могла ее ухватить. Это привело Кэт в такую ярость, что она вот-вот готова была бить и кусать себя; в отчаянии она рванулась вперед и наконец-то почувствовала холодный цилиндр в своей ладони.

Борода снова ходил вниз. Если бы он двигался по лестнице чуть менее медленно и лениво, то застал бы Кэт с открытым ящиком. Она сунула металлическую капсулу в карман штанов для пробежки.

Времени ликовать по поводу найденного оружия не было. Кэт посмотрела на ящик, вылезший из-под кровати.

На площадке Борода поставил кофейную кружку на деревянную табуретку. Кэт, не успев подумать, чуть сдернула одеяло с кровати, накрыв им открытый ящик и свои босые ноги.

– Че делаешь? – в дверном проеме появилось бородатое лицо. Голос Бороды охрип от усталости, скуки и недосыпа. Глаза, красные от телевизора, алкоголя и того же недосыпа, опустились на одеяло на полу.

– В туалет иду, – ответила Кэт, притворно зевнув, чтобы скрыть тревогу, которая в свете с лестничной площадки непременно проявится.

Она заскользила к двери. Борода дал ей дорогу, хотя на протяжении нескольких секунд Кэт не дышала, готовая ощутить грубые руки на своих плечах, почти слыша его крик «Что это?» при виде выпирающего кармана. А потом он ее обыщет. Интересно, баллончик видно? Кэт прикрыла его рукой.

А потом оказалась в туалете. Прижавшись спиной к двери, она запихала в рот полотенце, чтобы лихорадочное дыхание не было слышно.

Теперь в кармане Кэт лежал баллончик. «Баллончик!» Использовать его на человеческом лице – совсем другое дело, но она к этому понемногу, сантиметр за сантиметром, шла. Кэт это сделала, черт побери.

«Ублюдки», – беззвучно прошептала она в адрес двери.

Ей придется распылить спрей в это идиотское бородатое лицо с близкого расстояния, на площадке и как можно скорее. Его тело казалось слишком крупным и плотным для этого – его было так много. Крошечный баллончик размером чуть больше тюбика губной помады, умещающегося в женский клатч, выглядел совершенно жалким – что он сделает этому здоровяку?

Даже после всего, что они сделали и собирались сделать с Кэт, со Стивом, Мэттом Халлом, прочими…

«Хелен. Они заставили тебя привести ее на верную смерть»… Прошлая решимость Кэт, стремление защитить и отомстить как будто ее покинули.

Куда делись фантазии о том, как она их уничтожит? Или это было всего лишь отчаяние идущей на смерть?

Теперь Кэт охватил не гнев, а страх. Ее мышцы напоминали остывшую вареную лапшу, а сердце билось в ушах. Вот что бывает, когда слишком долго сидишь в заключении – когда тюремщики позволяют тебе еще пожить. Кэт ведь начала глупо радоваться и тому, что ей приносили воду или чай и позволяли ходить в туалет.

«Успокойся». Нужно было успокоиться.

Кэт сидела на унитазе, но страх не давал ей даже писать.

Борода не сел обратно – скрип деревянной табуретки под его весом Кэт услышала бы даже сквозь дверь, – она успела хорошо его выучить за ночи и дни в заключении. Ее существование сократилось до нескольких квадратных метров и скромного репертуара звуков.

Возможно, Борода понял, что что-то не так и она ведет себя по-другому. У этих тварей на такое дело нюх – малейшее изменение во взгляде жертвы, и они встают в стойку. Одна лишь поза человека говорит их отточенным инстинктам, можно нападать или нет. Убийцы, похитители, фанатики, среди которых оказалась Кэт, думают иначе. Она должна сделать это сейчас.

«О Боже».

Встав, Кэт включила кран: пусть Борода услышит хоть какой-то звук, сопутствующий невинному использованию ванной.

Одеяло по-прежнему лежало на полу спальни: Кэт так и видела внутренним взором этого предателя, Иуду, набитого перьями. Если Борода под него заглянул, то заметил открытый ящик, полный старых телефонов. Их батареи давно сдохли, номера и услуги не работали, но он-то этого не знал.

Голова Кэт превратилась в парламент, где члены обеих Палат, поднявшись на ноги, освистывали предложения друг друга. Слишком много мыслей и совершенно никакой ясности. «Разозлись. – Вот ее единственная возможность. – Разозлись и делай все быстро». Если Кэт не позволит адреналину захватить себя, план не сработает.

И тут Борода заставил ее действовать – три громких шага на лестничной площадке, и этот бугай распахнул дверь туалета.

Кэт была ему чуть ли не благодарна за то, что приблизил неизбежное: иначе она так и тряслась бы дальше.

«Сплошные мозги, и совсем нет позвоночника, – упрекнул ее голосок внутри. – Бесхребетная».

Значит, Борода видел одеяло и решил, что Кэт неубедительно притворяется сонной, а на самом деле что-то планирует. Его глаза проползли по всему ее телу, особенно рукам, потом по ванной, раковине и унитазу, ища, что Кэт взяла из деревянного ящика. Борода шагнул в туалет, не сводя взгляда с ее карманов, и заревел:

– Давай сюда телефон!

Он видел ее старые мобильники – в ящике их было четыре штуки, если не больше.

Кэт представила, как грубая рука хватает ее за запястье, прежде чем она успела выхватить баллончик. «Ты так и не попробовала его на раковине!»

«Расщелина в грязном полу сарая… Распилить твоему хахалю башку… безжизненная, бессильная рука, отрубленная острым камнем, брошенная отдельно от тела среди вони и следов скотины. Морщинистый человеческий подбородок, мокрый от следов пира».

Кэт попятилась и врезалась в раковину. Край вонзился ей в ягодицы.

Выбросив руку с растопыренными пальцами вперед, она уперлась Бороде в грудь.

Свободной рукой Кэт скользила по бедру, пока кончики пальцев не нашли в штанах для пробежки карман.

Борода схватил руку, которой она упиралась в грудь, Кэт попыталась вырваться, насколько хватало сил, и уселась в раковину. Краны уперлись в крестец, причиняя неожиданную боль и возвращая толику решительности. Кэт сунула руку в карман, и баллончик скользнул в ладонь.

Эту вооруженную руку Борода схватил ниже плеча, чтобы не лишать подвижности, – ему нужно было видеть, что у Кэт в кулаке, и он думал, что это не оружие, а телефон.

– Видите? – сказала она. – Бальзам для губ.

Борода приблизил лицо, широко распахнув глаза, чтобы определить, что это.

Указательный палец Кэт скользнул в выемку, предназначенную для испуганных женских пальцев. Черная верхушка баллончика была сделана из резины. Кэт вспомнила двадцать минут в школьном лагере, когда на протяжении двадцати минут перец сжигал всю ее жизнь.

«Получи ответку».

– Че это? Правда бальзам? – переспросил Борода.

И тут его красную рожу с выпученными глазами и вздувшимися венами окутало облако спрея – тысячи крошечных капель.

31

Открыв рот для вдоха, Хелен получила очередной маленькой волной в лицо и принялась беспорядочно бултыхаться от шока, поперхнувшись морской водой.

От паники зрение стало яснее, а ощущения – острее, но эта ясность не достигла мышц. Хелен устала и теряла ритм, отточенные движения становились всё тяжелее, медленнее, всё более неуклюжими. Полузакрытые глаза резало, в ушах пульсировало, будто в пальце, по которому нечаянно ударили молотком, в носу горело, по его пазухам щупальцами шарила боль. По лицу Хелен будто вмазали совком изо льда.

Она поплыла на спине, чтобы восстановить дыхание и прийти в себя от волны, залившей рот и напугавшей.

Успокоившись, Хелен обнаружила, что бесконечный вопрос о том, сколько она проплывет, волновал ее меньше, чем после падения в воду, произошедшего так давно.

Перевернувшись на живот, она поплыла брассом. Плыла Хелен медленно, плечи гудели от боли, но теперь хотя бы голова была скорее над, чем под водой.

Через десять минут Хелен показалось, что она увидела что-то на поверхности – как будто голову другого человека недалеко справа. Хелен перестала плыть и стала просто перебирать ногами.

Подождав, пока пройдут небольшие волны, она пригляделась к размытому пятну напротив, цветом и формой отличавшемуся от воздуха и воды вокруг.

«Вон». Оно и правда было там.

Хелен бросилась к пятну, на миг потеряла его из виду, но, бешено пошарив глазами вокруг, снова нашла.

Потом она снова потеряла пятно среди поднявшихся волн, потом снова нашла.

Хелен понадобилась уйма времени, чтобы доплыть до буя, плясавшего по воде совсем неподалеку, и это стало сильным ударом – а она-то верила, что далеко уплыла. Страх попасть в течение или прилив вернулся, и тело потяжелело в два раза. Возможно, буй здесь оказался потому, что рядом – течение, и поэтому Хелен замедлилась, но она не знала и не умела читать морские символы.

Доплыв, Хелен обвила руками покрытый слизью шар, будто свое родное дитя.

Она попыталась толкнуть его вниз, под воду, чтобы опереться грудью и подбородком, но при первых трех попытках буй выскальзывал из неловких белых рук, занемевших в воде.

От него под воду уходила веревка, и Хелен обвилась ногами вокруг каната, чтобы буй стоял спокойно. В лодыжки и голени впились острые раковины моллюсков, облепившие канат, но Хелен его не выпускала.

Только когда ее плечи и руки до локтей оказались на воздухе, Хелен поняла, как они болели. Как ни странно, холода она больше не чувствовала – после того, как она провела в воде столько времени, это точно не могло быть хорошим знаком.

Она посмотрела в сторону земли. Далекие огни на холмах все так же казались маленькими, но теперь расстояние между каждой парой огоньков-соседей, несущих свою одинокую вахту, стало гораздо больше – это значило, что Хелен приближалась к берегу. Цепочка огней не растягивалась вдоль берега – они светили россыпью из зданий в далеких холмах, а береговая линия, должно быть, находилась чуть ниже и ближе этих маячков.

Хелен уплыла далеко – весьма далеко.

Берег не портил световой шум – лишь немного света падало от далекой луны. Вглядевшись во тьму прямо перед собой, Хелен с трудом различала неровный силуэт гористого побережья, еле-еле различимый в ночи. Скалы у берега цветом были чуть светлее, чем море оттенка нефти, но все равно оставались вдали.

Хелен прижалась лицом к скользкому бую и несколько секунд поплакала. Какой долгий и какой короткий путь она преодолела.

Впереди, может быть через двадцать метров, она увидела еще один темный буй, прыгающий вверх-вниз, как голова человека в воде.

Оглядевшись вокруг, позади Хелен тоже увидела буй, а слева вроде бы еще два.

Она только что проплыла между буев, выстроенных в две параллельные линии и привязанных канатом ко дну, хотя зачем они там были, осталось для Хелен одной из морских тайн. На краткий миг ощущение чего-то, сделанного человеком, под ее сморщенными онемевшими руками почти заставило поверить, будто она вот-вот спасется.

Однако она не могла точно определить, как далеко эти буи находились от каменистого берега, видного кусками. И даже если Хелен сможет выбраться на этот берег, что станет с ее замерзшим телом? Она знала, что не сможет ходить, даже если достигнет земли – слишком мало сил осталось. В этом Хелен была уверена.

Силы, выделенные ей природой, иссякали. Пока Хелен плыла, она находилась в действии и движении, но стоило достигнуть первого буя, как остатки энергии словно вытекли из тела.

Подняв усталое лицо к небу, Хелен оттолкнулась от этого буя и поплыла на боку к следующему.

«Вальда… Вальда и огни…

Вальда… огни…

Вальда…»

32

Огромные лапы, жесткие, как старая дубленая кожа, схватили Кэт за плечи, сдавили мертвой хваткой и дернули вверх, сняв с раковины.

Ягодицы Кэт натолкнулись на кран. В голове бушевала паника, силы, а вслед за ними и решимость покинули ее.

Неужели из баллончика вышла только жидкость для раствора, а не само едкое вещество? «Его надо встряхнуть. Я его встряхнула?»

Под струей спрея Борода только моргнул, даже не затормозив, – должно быть, Кэт просто прыснула на него пустой водой. В глаза ей бросилась укоряющая надпись: «Использовать в срок». Волосатый мясник явно не собирался останавливаться.

Он потащил Кэт, будто ребенка, из туалета на площадку с такой силой, что она не удержала равновесия и упала на колени.

– Пожалуйста, – сказала Кэт. Что случилось, она не знала, но руки мучителя разжались и освободили ее плечи, от которых отхлынула вся кровь.

Кэт смотрела на пол сквозь волосы, готовясь принять удар сверху, но тут весь дом наполнился звериным ревом боли, сотрясающим дерево и кирпичи.

Она подняла взгляд.

Голова Бороды была едва видна – все лицо скрывалось за толстыми пальцами, а вокруг них сиял нимб из всклокоченных седеющих волос и клокастой бороды. Он снова заревел, сгибаясь пополам, – слезы бежали по подбородку и падали на предплечья, покрытые татуировками.

«Замедленное действие».

Кэт поднялась.

На лестнице беззвучно и без предупреждения появилась Платок – ее озадаченное крысиное лицо выглянуло из-за перил.

– В чем дело, Э? – спросила она. – Что она сделала? – Платок очень живо для женщины за шестьдесят подбежала и схватила Э за руку: – Дай гляну, – совсем как мама, сыну которой что-то попало в глаз. Может, они и были родственниками.

– Чертов спрей! – ревел Борода, изрыгая комки слюны и соплей на подбородок. – Что за срань!

Платок нахмурилась, пытаясь понять. Кэт сделала два шага к полю боя и с близкого расстояния оросила ее лицо, на этот раз водя рукой, будто граффитист, расписывающий бетонный мост из баллончика.

– Сука! – Платок отшатнулась, опустив голову, и, защищаясь, инстинктивно выбросила вперед черный ручной топор, сжатый в шишковатых, скрюченных пальцах, но тут завопила от боли, из-за которой горели глаза и нос.

Кэт замешкалась, пытаясь вспомнить свой план. Он был прост, но среди всех этих криков, слез, перекошенных лиц и брызг слюны она перестала соображать.

«Обойди их и беги».

Кэт щедро их опрыскала, но как долго продлится действие спрея, она не знала. Борода закрывал лицо, сплевывая на пол и рыча, почти засунув голову между ног. На всякий случай Кэт поднесла баллончик к его морде и снова прыснула.

Борода резко отшатнулся, сбил Платок и понесся дальше, шатаясь из стороны в сторону, пока наконец не врезался спиной в стену у спальни Кэт.

Надежда в ней смешалась с радостью, пронзительной, словно электрический ток. Кэт пробежала последний метр площадки, протиснулась между ревущим дебилом и лестницей и зашагала по ступенькам, держась рукой за перила – ноги отвыкли от быстрого движения. Перед глазами появился ярко освещенный первый этаж – блаженное зрелище.

У кухни Кэт снова охватило замешательство, руки и ноги тряслись. Ключи от машины и телефон были у ее тюремщиков – да, она собиралась, опрыскав им лица, забрать у этих двоих свои вещи. Теперь этот этап – опрыскивание лиц – прошел, казалось, слишком просто. При мысли о возвращении ключей, телефона, а желательно того и другого Кэт охватила новая тревога.

Что делать – бежать из дома в темноте? Далеко ли она убежит? Кэт не отличалась хорошей физической формой, а престарелая соседка вряд ли откроет дверь так рано. Дальше по улице стояло еще два дома, но в каждом жили пожилые вдовы – правда, у одной из них, Грейс, обычно гостила дочь.

При быстром осмотре кухни и гостиной – дивана, кофейного столика, книжных полок и стоек – не нашлось ни телефона, ни ключей от машины.

Вернувшись в коридор, Кэт сунула ноги в кроссовки и подняла взгляд. Борода бессвязно ругался – от боли его акцент из Уэст-Кантри становился заметнее, – пугая ее одним лишь звуком голоса. Он неуклюже спускался, будто слепой, и пытался открыть один глаз, но тот немедленно закрывался снова, как испуганная красная улитка, прячущаяся в раковину. Однако, если этот красный глаз в очередной раз останется открытым, – а действие перцового спрея из-за истекшего срока годности не сможет длиться долго, – у Кэт снова возникнут проблемы.

Кэт открыла задвижку, отперла врезной замок, но дверная ручка не поддавалась. «Заперто». Они убрали ключ из главного замка.

Звуки у замка входной двери придали Бороде сил, и он затопал, преодолев последние несколько ступенек. Если сейчас его жестокие руки схватят Кэт, он не отпустит и больше такого не допустит.

«Недоделанная работа».

Кэт бочком пробралась на крошечную кухню и огляделась – тостер, доска для хлеба, вся в крошках и грязных ножах, микроволновка, грязные тарелки и сковороды…

Борода тяжело дышал и тряс головой, потом склонил лицо чуть вниз, как будто земное притяжение уменьшало боль, толкнул лапами деревянную входную дверь и с облегчением убедился, что она закрыта.

Он прочистил нос на дверной коврик, как бык, и тут понял, что его добыча все еще внутри, а домик маленький. Он найдет эту суку даже вслепую.

Кэт похолодела от ясного осознания: если сейчас Борода ее схватит, то, скорее всего, убьет на месте – или, во всяком случае, ударом отправит в отключку. «А потом…»

«Поступай с другими так, как…»

Кэт открыла два шкафа у духовки – миксер, противни, мусорные пакеты, рулон алюминиевой фольги, пищевая пленка, но ничего, что могло бы послужить оружием.

Теперь ящик с приборами. Она резко выдернула его до конца, и он загремел. Борода, должно быть, услышав звон острых металлических штук, отвернулся от двери, пытаясь открыть глаз, превратившийся в язву. Кэт встала в дверях кухни и снова прыснула ему в лицо из баллончика.

Заревев, он отшатнулся назад – новая порция на него почти не попала, но пара капель все-таки должна была залететь в щелку между раздутыми веками. Бедром Борода ударился о комод, где лежала неоткрытая почта и испорченная обувь; пытаясь ухватиться за что-то рукой, он сорвал две куртки.

В этот раз распылитель тревожно зашипел – небольшой запас баллончика почти кончился. А Кэт к тому же разозлила Бороду. По окончании этого столкновения один из них больше не встанет – это откровение Кэт сглотнула точно желчь. Но в то же время она имела преимущество, и эта мысль пробуждала в ней извращенную и постыдную радость.

Кэт вернулась к ящику, свисавшему из кухонного гарнитура.

Она слышала шум крана – наверху Платок умывалась. Наверно, сморщенной крысе пришлось окунуть горящее лицо в раковину, чтобы остановить боль.

Кэт сначала взяла из ящика кухонные ножницы, потом бросила; сгребла маленький острый нож для снятия кожуры и сунула в карман; затем схватила деревянную скалку, которую использовала только раз, для катастрофической попытки приготовить выпечку – говядину Веллингтон. Она получилась такой сухой и бесформенной, что им со Стивом пришлось заказать еду с доставкой. Они смеялись до слез, а Стив спросил:

– Можно я посмотрю, как ты ее выбросишь?

– Засранец! – откликнулась Кэт, захлебываясь смехом.

– Сука! – заревел Борода из дверей кухни, точно укушенный пчелой медведь, заглушив призрачное эхо убитого любовника Кэт. Борода знал, что Кэт на кухне, и знал, что такое крошечное место удобно использовать как банку-морилку для человека: он столько времени там провел, готовя одну чашку кофе за другой, точно алкоголик в завязке, куря бесконечные самокрутки, так что комната теперь поросла плесенью от табачного дыма. Он превратил дом Кэт в свой, а теперь готовился убить ее на ее собственном линолеуме. Даже слепой, Борода мог нанести чудовищный ущерб своими лапами, похожими на древесные корни в дубленой коже, – просто переломил бы ей шею, будто стебли зеленого лука. Кэт загнали в угол.

Волосатая лапища Бороды достала кремневый ручной топор из заднего кармана джинсов, схватив его заостренным концом вниз, будто собираясь нанести решающий удар кому-то.

«Стиву».

Кэт вспомнила звуки, с которыми тело Стива терзали среди грязи.

Борода шагнул в кухню.

Кэт шагнула к нему – и обрушила деревянную скалку с такой силой и таким размахом, что задела светильник на кухне. Тот разбился, усыпая пол стеклом и металлом, но дуга подручной дубинки – комического оружия, словно упавшего Кэт в руки из мультиков про Тома и Джерри, – закончилась на голове Бороды, на скосе его обезьяньего лба.

Борода зарычал, опустив голову, но устоял на ногах.

Руки Кэт тряслись от вибраций: деревянная скалка отскочила ото лба с могучим кокосовым тошнотворным звуком, будто голова Бороды была полым деревянным шаром.

Его лицо рассекла яркая струйка крови, пробежавшая между распухшими глазами, по плоскому носу и через неопрятные усы, а притоки от этой струйки разбежались среди волос. Уровень тошноты Кэт подскочил с шести до десяти.

Борода неловко махнул рукой с топором в воздухе, и оружие со свистом прошло в нескольких сантиметрах от глаз Кэт – еще немного, и ее лицо разошлось бы пополам, как сэндвич.

Мысли Кэт шатались как пьяные, голова кружилась, она дышала, как собака в жаркий день. Ей очень хотелось, чтобы это прекратилось. «Ты пустила ему кровь, прыснула в него три раза. Почему он не останавливается? Почему все эти мрази не сдохнут?

Это твой дом! Они убили Стива…»

Наверху Платок всхлипывала и бормотала – «сама с собой?» Нет – старуха поднималась по лестнице с телефоном в руке. Но смогла ли она разглядеть экран и сделать звонок с зажмуренными от перца глазами? Или, прежде чем подняться, она уже позвонила одному из своих подельников?

Борода шатался, пытаясь собраться с мыслями среди землетрясения, устроенного Кэт в его черепе. Он приготовился к очередному удару, замахнулся глубже в крошечную кухню, занес огромную лапу – катапульту из мяса, готовую расколоть мягкое тело Кэт примитивным орудием, прежде распилившим ее любовника на влажные части на грязном полу, воняющем звериным дерьмом. Теперь они оба стали примитивными – дрались заостренными камнями и дубинками, как дикари в нечистой пещере.

Кэт перестала думать, перестала обрабатывать информацию, перестала надеяться, перестала отчаиваться. Она просто закричала:

– Грязный ублюдок, – и пошла на Бороду.

Второй, третий и четвертый удары его большой голове оказалось нанести легче. Замахиваясь, Кэт разбила другие светильники и сколола с потолка немного краски и штукатурки, но ей удалось задеть макушку, место над ухом и затылок.

Борода слепо выбросил вперед руку, защищаясь; Кэт стала лупить руку тоже, пока он ее не убрал. Наконец, когда Кэт так устала, что не смогла даже поднимать руки, когда ужас перед сделанным превзошел восторг от уничтожения незваного гостя в доме, она перестала.

С головы Бороды капала темная жидкость, он потерял голос. Теперь он поистине стал членом красного народца – его перекрасила Кэт и поразила одной из их же печально известных тактик. Как хорошо все сходилось.

Привалившись к стиральной машине, Борода шевелил ртом, но оттуда не выходило ничего – уж точно ничего связного. Когда он отворачивался от ее ударов, в заднем кармане джинсов Кэт видела продолговатый контур смартфона – теперь Борода на нем сидел.

– Э! Э! Ты прибил ее? – крикнула с верхней лестничной площадки Платок, яростно хлюпая носом и сморкаясь.

«Еще не закончила».

Кэт перешагнула через ноги Бороды – одна из них скребла по линолеуму, а из головы у него текла жуткая жидкость. Но Кэт продолжала подниматься по лестнице – нужно было расправиться со старухой, наверняка все еще полуслепой: «Нельзя никого оставлять за спиной». Потом Кэт возьмет ее телефон и вызовет полицию как можно скорее.

Кэт взбежала по последним нескольким ступенькам, а Платок заторопилась убраться в спальню, вслепую хлопая руками по стенам и приказывая той, кого даже не видела:

– Отойди, сука! Убирайся! У меня рак, я больна. Не бей меня!

В одной руке Платок сжимала телефон, и экран светился – она кому-то позвонила.

Стиснув зубы, Кэт подняла над головой деревянную дубинку: «Мы все тут чудовища. Мы все теперь красны».

33

«…огни». Хелен преодолела дистанцию между первым и вторым буем. Ее ноги к этому моменту полностью лишились чувствительности и напоминали бревна, разбухшие от воды.

Она попыталась плыть на боку, медленно подгребая одной рукой, но онемевшими ногами делать ножницы было невозможно – они волоклись мертвым грузом. Спину и низ спины стягивали жгуты боли. На полпути ко второму бую Хелен дважды опускалась под воду.

Это испугало ее настолько, что хватило сил протянуть руки и ухватиться за новый буй. Соприкоснувшись головой с полой пластиковой сферой, Хелен сумела вцепиться в нее наполовину парализованными руками.

«Вальда… Вальда… Вальда…

Мой огонь…»

К третьему бую, находившемуся в двадцати метрах от второго, Хелен плыла на спине; силы в ногах не осталось, и она просто махала руками по бокам – даже не загребала, а просто плыла, часто останавливаясь и оглядываясь через плечо, виден ли размытый силуэт. Наконец столкнувшись с пластиковым шаром, Хелен обняла его.

«Вальда и… огонь…»

Пронзительный, но стихающий хор нетрезвых мыслей требовал плыть к следующему бую – те, словно выстроившись в бесконечную линию, вели к скалам.

«Огни… Вальда…»

Когда Хелен поплыла к пятому бую, она все еще могла шевелить плечами. Но суставы скрипели как несмазанная телега, от груди вниз растеклось странное тепло, а от ног и ступней, которые Хелен совсем не ощущала, остались лишь воспоминания. Ее тело было слишком тяжелым.

Следующий буй так и не появился. Хелен потеряла его в темноте.

Она поплыла на спине, водя руками в воде, – не осталось сил держать голову. Волна поднялась, и вместе с ней вернулась дрожь, намного сильнее, чем когда Хелен упала в море. В уши хлынула вода, покрывая жалкие мысли льдом, дыхание Хелен ускорилось – а может, она его задержала. Море уносило ее, а она смотрела на звезды.

Хелен казалось, что огромная черная волна вернет ее обратно, и ей было почти все равно.

«Вальда…»

34

Кэт покончила с Платком – по-настоящему прикончила ее, – и все затихло.

Она дрожала и горела странным удовольствием. Кэт бросила скалку на кровать и вернулась на первый этаж. В животе разливалось теплое чувство завершенности, будто она утолила давнюю жажду. «Но чего же ты жаждала?»

В коридоре на четвереньках ковылял Борода, повесив голову между плечами и не видя, куда ползет. Кэт не боялась, что он еще раз встанет: вибрация древесины, столкнувшейся с его черепом, до сих пор отдавалась в руки и предплечья, словно пойманные помехи, словно мышечная память.

Сохраняя бдительность, Кэт вынула из кармана штанов нож для снятия кожуры, приставила к задней части шеи Бороды, залезла тремя пальцами в задний карман его джинсов и нашла ключ от входной двери (украшенный брелоком-осьминогом, который Стивен выиграл в автомате) и свой телефон. Экран на нем треснул.

На кухне Кэт перешагнула через осколки стекла от светильника на потолке, включила свет в вытяжке и запустила телефон.

Ожидая, пока он загрузится, Кэт перешагнула через Бороду, отперла замок на входной двери, но открыть себе путь к свободе не смогла – Борода беспорядочно ползал и загораживал дверь, не давая открыть ее на нужную ширину.

Если Кэт думала, что щедрое использование скалки и перцового баллончика погасит ее гнев, то ошибалась: ярости оставалось предостаточно, и при новом препятствии она немедленно вспыхнула жарким красным пламенем. Кэт принялась дергать дверь туда-сюда, врезаясь ее краем в ребра Бороды, пока тот не упал на бок и не очистил дорогу.

Оказавшись на тропинке перед домом, Кэт до краев наполнила легкие холодным ночным воздухом – когда она последний раз так глубоко дышала?

Она сложилась пополам, и ее вырвало на мощеную тропинку.

Потом Кэт выпрямилась, перевела дыхание и смахнула волосы с лица. Мышцы в ногах обратились в желе, а во время битвы с врагами сухожилия и мышцы живота сильно растянулись. Мысль о том, что Кэт только что сделала с двумя человеческими головами – «Почему головами?» – не столько шокировала ее, сколько озадачивала.

Должно быть, у кровати и на крошечной кухне пятнадцать лет страданий только что нашли выход – чтобы это обдумать, потребуется целая жизнь. «Вставайте в очередь».

Не испытывая ни малейшей жалости, Кэт задумалась, действительно ли убила Платок, но успокоила себя: «Ты, наверно, просто в шоке».

Вернувшись в прихожую, Кэт сняла с вешалки последнюю куртку, что там оставалась, сунула руки в рукава и вышла, захлопнув дверь и оставив за ней краснолицых чудовищ.

Она стала подниматься по склону, через который пролегала дорога, соединявшая дом с так называемым центром деревни – на самом деле просто перекрестком двух улочек, где теперь не было даже магазина. Оттуда Кэт дойдет до Айвикома, где больше света и людей.

Она без особого энтузиазма думала, что нужно, наверно, вызвать скорую для красных людей в доме, но далеко уйти не успела. Ее тело отключилось, руки и ноги охватила неудержимая дрожь, а незначительные мысли рассеялись. Воспоминания о последних горячих минутах утратили последовательность – от них остались только яркие вспышки звука и изображений, которые Кэт едва могла соединить в историю.

Прочие мысли разбежались в разных направлениях, ведущих в никуда. Кэт думала, что придется продать дом, и начала перебирать в уме, что нужно сделать для переезда; потом про дедлайны в журнале и одновременно – что надо бы поесть: последние четыре дня она употребляла только растворимый суп и галеты безо всего, и то, если удавалось впихнуть их в себя. А потом Кэт начала громко плакать и звать маму.

Иконки и текст на экране раскалывались перед глазами, как и само стекло. Перебирая контакты большим пальцем, Кэт нашла номер детектива Льюиса, который ей звонил. Льюис расследовал дело Стива, и дело Кэт теперь было связано со Стивом. Льюис знал, что она выяснила о Редстоуне, и он должен первым узнать, что случилось с ней. Кэт кликнула иконку, и телефон начал искать связь.

– Кэт, – вскоре торопливо отозвался Льюис. Он сидел за рулем.

– Нужна полиция… езжай сюда.

– В чем дело?

– Они убили Стива, я видела.

– Прошу прощения?

– Те, кто его убил, сейчас в моем доме. Частично.

– Я не… Где ты сейчас, Кэт?

– Дома… рядом с домом. Нужна машина скорой.

Последовала долгая пауза. Кэт слышала только дыхание Льюиса.

– Я вышлю за тобой машину. Сам тоже еду. Оставайся на месте.

Тут Кэт вспомнила высокую блондинку – Хелен:

– Ее они тоже забрали. Она просто искала брата. Меня заставили отдать ее им.

– Кэт, я тебя не понимаю. Успокойся и оставайся там, где стоишь.

– Нужно найти ее. Хелен. Она тоже у них.

35

Далекий, глухой ропот – биение воды о скалы. Этот звук Хелен не слышала с того самого момента, как ее, связанную, затащили в лодку с мешком на голове.

Цепенея и дрожа всем телом, она выпрямилась среди черного моря. Ступни и кисти рук точно отвалились и упали во тьму, и Хелен откидывала голову, чтобы лицо не оказалось под поверхностью – если она нырнет, то никогда не всплывет обратно. Истощенные ноги еле двигались.

Глаза Хелен бегали туда-сюда в поисках скал, за которыми начиналась земля и о которые с глухим звуком бились волны. Только тут Хелен заметила огонек справа – крошечный и яркий, будто очень далекая звезда. Ее разум, потерявшийся среди водных просторов и маяков, отказывавшихся приближаться, снова обрел некий ориентир.

Хелен активнее задвигала руками, чтобы хоть немного подняться и лучше разглядеть огонек; когда из ушей вытекло достаточно воды, она услышала далекий смех, заразительно и бодро разносившийся в тиши, – сначала засмеялся один человек, потом второй.

– На помощь, – позвала Хелен один раз, потом другой. Ее тонкий голос оказался тише, чем небольшие волны в безветрие, челюсть дрожала, но Хелен продолжала звать, хлопая руками по бокам. Плыть она уже не могла, только стремилась хоть еще немного продержаться на плаву.

Ощущения были ужасными, но она хотя бы дрожала. Хелен начало трясти, когда она оттолкнулась от последнего буя; изнеможённые конечности двигались медленнее, а кровь слишком быстро остыла. Генератор ее тела перестал производить достаточно тепла, чтобы сопротивляться постоянному въедливому изнуряющему холоду.

«Вот и конец. Конец меня. Я просто хочу, чтобы все прекратилось».

Смех смолк.

– Нет! Не… уходите! – закричала Хелен и ушла под воду.

Она попыталась снова вынырнуть на поверхность. Если Хелен перестанет шевелиться, то немедленно утонет; но черная ледяная глубина затягивала ее тело.

– На помощь! – закричала она так громко, как могла, пересиливая дрожь в челюсти. Крик загасил один из последних тлеющих в ней угольков жизни.

Голоса зазвучали вновь – теперь они не смеялись, но быстро переговаривались, будто их что-то испугало. К первому огню, неподвижному, присоединились еще два – они двигались в воздухе вдоль некой границы – наверно, берега.

– Вон! – закричал мужской голос. По черной поверхности совсем близко от лица Хелен скользнула узкая полоса серого света – фонарь. В его луче морская вода казалась жидкой нефтью.

За светом двигался неровный силуэт, а за ним неожиданно проступили очертания, похожие на холм, – Хелен видела тусклые проблески камня. «Берег». Она проплыла куда больше, чем думала. Хелен провела в холодной воде столько времени, что вид земли и сама мысль о ней стерлись из воображения.

Хелен была почти у цели, и на миг ее охватило восхищение перед самой собой: ее выкинули в воду посреди моря, а она доплыла почти до самого берега.

– Вальда, – прошептала Хелен.

За первым крошечным кругом света последовал второй, в воде у ее головы появился еще один серый размытый луч.

– Господи, в воде человек! – крикнул кто-то.

– Вы меня слышите? – крикнул второй голос.

Хелен кивнула и только потом вспомнила, что нужно продолжать издавать звуки:

– Холодно.

Тут посреди этой ночи, худшей в ее жизни, раздался новый звук, обещающий конец, который и в голову ей не мог прийти. Хелен не сразу поняла, что этот звук, приближающийся к ней, издавало тело человека, идущего в воде.

– Дочка, мама скоро придет.

36

Заревел мотор машины; фары исчезали и вновь появлялись среди изгибов дороги, огражденной каменными стенами и неопрятной зеленой изгородью.

Хотя Кэт хорошо знала эту дорогу, скорость машины, несущейся в ее направлении, заставила ее отойти от поворота: быстрому автомобилю на такой узкой, неосвещенной и второстепенной дороге нетрудно сбить пешехода при повороте за угол – здесь такое уже бывало. Если полицейская машина сейчас собьет Кэт после всего, что она перенесла, ситуация выйдет ироничной, но вместе с тем нельзя отрицать вероятность этого. Кэт отошла в глубину зарослей.

Впереди виднелось несколько огоньков из далеких домов Айвикома – Кэт и километра не прошла. Если в машине ехала полиция, она быстро вернется домой и начнет первое из многих объяснений. Однако Платку тоже удалось позвонить кому-то, несмотря на частичную слепоту; когда Кэт догнала ее у изножья собственной постели, телефон старухи работал.

«Нет. Нет. У меня рак. Они меня заставили, чтобы продлить мне время».

Экран телефона Платка горел, и Кэт выбила его из пальцев старухи, сломав тонкое предплечье с глухим тошнотворным хрустом, а потом принялась лупить похожую на птицу тварь, что держала ее взаперти и смотрела на нее даже в душе и туалете, по голове, плечам и шее, пока Платок не замолчала окончательно. Тогда Кэт оставила ее съежившееся тело, истекающее кровью на ковер, у кровати.

Сейчас мысли Кэт, сидевшей на корточках среди кустов, занимало главным образом то, кому позвонила Платок, рассказав о неожиданном восстании своей пленницы. Она боялась, что звероподобное подкрепление прибудет раньше, чем полиция своими огнями окрасит ночь в сине-красный.

Надо думать, красный народец приедет из Редстоуна – это их места; если ехать на машине и вести, как будто ты Шумахер, окажешься здесь через полчаса. Но если полиция поторопится, то прибудет из Диллмута через пятнадцать минут или меньше, а Кэт позвонила детективу Льюису десять минут назад.

Машина пронеслась мимо Кэт; человек в ней не заметил женщину, но, когда машина притормозила на углу, Кэт разглядела водителя. «Льюис».

Должно быть, он уже был в пути, когда Кэт ему позвонила – может, объезжал местные дороги на дежурстве. Когда детектив заглянет в ее дом, за ним, без сомнения, последуют полицейские в мундирах и скорая.

С трудом выбравшись из кустов изгороди, Кэт направилась домой.

Полиции придется задержать ее за то, что Кэт сделала с Бородой и Платком, и за применение нелегального оружия, но ничего – она все объяснит. Кэт недолго пробудет преступницей – скоро ее объявят жертвой, подвергшейся чудовищному испытанию, а откровения, которыми она поделится с местными властями, вернут этот клочок гористой земли в национальные СМИ. Роль и репутация брикберских пещер будут пересмотрены – их ужасная история не осталась в далеком прошлом.

Восторг просто оттого, что она жива, смешался с таким же сильным предвкушением, как она расскажет полиции все, что знает. Вместе с законом Кэт положит конец мерзости, распространявшейся из фермы Редстоун; главная роль в предотвращении новых смертей будет принадлежать ей.

При мысли о том, что у нее снова есть будущее и что в нем Кэт предстоит важная роль, на глазах выступили слезы.

Утирая их и собираясь с мыслями, чтобы объяснить детективу Льюису ужасную сцену, ожидавшую его в ее доме, Кэт поняла кое-что еще: она гораздо сильнее, чем когда-либо думала.

Кэт улыбнулась. Улыбка ощущалась на губах, как прилипшая еда или прядь волос, – непривычно.

37

В пятнадцати метрах от берега Хелен нашли двое ночных рыбаков из местных, Ларри и Йэн. Они решили в ту ночь порыбачить, потому что погода выдалась теплой, взяли снасти, печку и живых рыб-песчанок (их любимую приманку) и устроились на своем излюбленном месте, куда можно было дойти пешком из глубин острова.

Они уже многие годы, с весны и до самого конца лета, приезжали к берегу на машинах и шли пешком к одному и тому же месту на галечном берегу, где ловили камбалу, окуней, макрель и сайду.

Тем вечером Ларри и Йэн прибыли на свое любимое место незадолго до того, как в сумерках погас последний индиго-синий свет. Через два часа рыбаки заметили огоньки лодки, на которой Хелен вывезли в море, – три белых точки вдали. По подсчетам рыбаков, лодка должна была отплыть от берега метров за восемьсот от того места, где они нашли в воде девушку.

Пока Хелен целеустремленно рассекала ледяную черноту, миля за милей (по ее ощущениям) устремляясь все дальше, северное течение почти незаметно для нее самой отнесло ее туда, где Ларри и Йэн любили рыбачить.

Множество других обстоятельств тоже будто сговорились ее спасти, словно природа пожелала, чтобы Хелен жила: море оказалось спокойным, последние два месяца днем температура на поверхности была выше, чем обычно весной, а зима перед этим тоже выдалась теплой; прилив сыграл ей на руку, а двое рыбаков решили воспользоваться прекрасным вечером. Все удачно сложилось.

К тому же ее выносливость здорово повысилась, пока она плавала, чтобы отогнать меланхолию, недовольство и невзгоды, которые жизнь так и сбрасывала одна за другой на ее плечи. Если бы Хелен не проплыла такое расстояние с таким усердием, ее пронесло бы мимо рыбаков; если бы не появились буи, отмечавшие ловушки для крабов, влажные останки Хелен стали бы обедом тем самым крабам, для которых ловушки предназначались. Все вероятности сошлись самым удачным образом и по счастливой случайности спасли жизнь Хелен и будущее ее дочери.

Однако самую важную роль сыграла любовь матери к своему ребенку; если бы Хелен верила в подобные вещи (а она почти готова была поверить), то решила бы, что умереть той ночью ей оказалось не суждено – из-за Вальды.

Когда Хелен поделилась своей историей в больнице, рыбаки еще сильнее удивились тому, сколько бедная женщина, должно быть, проплыла, чем когда услышали ее голос у камней, на которых стояли и готовились закинуть удочки.

Выловил ее сорокашестилетний Йэн; прежде чем зайти в море, он разделся до нижнего белья, чтобы накрыть теплой одеждой холодное тело, когда вернется из воды. Не задумываясь о собственной безопасности, Йэн зашел в воду по плечи, постепенно привыкая к воде, чтобы не получить шок от холода. Затем он проплыл еще несколько метров и, поддерживая рукой подбородок Хелен, дотащил ее до берега, а сам плыл на боку, делая ногами ножницы, чтобы придать себе ускорение.

Как позже говорил Йэн, на то, чтобы просто дотащить ее до скал, ушли почти все силы, но (добавлял он) мысли о том, что эта женщина перенесла и чего в одиночку достигла посреди открытой дикой воды, любая усталость казалась не важной. Хелен на больничной койке с трудом улыбнулась и сказала:

– Просто привыкла.

Когда Ларри и Йэн вытащили ее из воды, она едва помнила себя и была готова потерять сознание окончательно. Если бы это произошло и Хелен переохладилась еще сильнее, чем до сих пор, рыбакам потребовалось бы делать ей искусственное дыхание на скалах, прямо посреди своих снастей, до тех пор, пока не приедет скорая. Но за время, необходимое скорой, чтобы доехать до той части берега и отвезти Хелен в специальный отдел диллмутской больницы, она бы уже лишилась сознания и признаков жизни.

И даже если бы Хелен доставили в больницу живой, скорее всего, по словам доктора, ей пришлось бы делать сердечно-легочное шунтирование: взять кровь, согреть и перелить. Доктор назвал это «экстракорпоральной мембранной оксигенацией».

Но этого поворота событий, как и последующих недель в интенсивной терапии, Хелен едва-едва удалось избежать, потому что рыбаки действовали очень быстро – не говоря уже о том, что они вообще чудом услышали ее зов о помощи во тьме за берегом.

Йэн и Ларри сорвали с нее мокрую одежду, вытерли одеялом, надели запасную шерстяную куртку и вторые рыбацкие холщовые штаны и усадили возле походной печки.

Ларри сказал, чтобы она покашляла, и влил ей в рот горячего кофе. Сама не зная почему, Хелен его послушалась и покашляла – Ларри потом объяснил, что проверял, может ли она глотать, перед тем как давать ей кофе. Услышав слабый кашель, он немедленно дал ей фляжку с горячим напитком, и в груди Хелен разлилось тепло, словно от свежей крови.

Рыбаки затем надели ей на голову две шапки, а на ноги, похожие на мрамор, – две пары носков; поверх шерстяной куртки Йэн надел свою куртку для экстремальных погодных условий и застегнул под самый дрожащий подбородок, и поверх всего этого рыбаки набросили второе одеяло.

Благодаря этим быстрым действиям тепло постепенно начало возвращаться в тело Хелен. Рыбакам удалось предотвратить кому, в которую она вот-вот погрузилась бы.

Поддерживая ее локтями, точно раненого спортсмена, Йэн и Ларри по очереди несли Хелен вверх по склону холма, вдоль двух грунтовых троп до своего пикапа.

– Тяжелая.

– Про леди так не говорят.

– В смысле, высокая. – Такими краткими диалогами перемежалось тяжелое дыхание рыбаков, с трудом поднимавших Хелен по холму.

Наконец, перехватив ее за руки и ноги, они добрались до «Мицубиси», принадлежавшей Ларри.

Ни тот ни другой не проверяли, в сознании ли она, и не говорили ей оставаться в сознании; когда Ларри дошел до машины, ему пришлось присесть – тащить Хелен на такое расстояние было для него утомительно: рыбаку исполнило почти шестьдесят три. Даже в темноте Хелен заметила болезненную бледность его лица.

Прежде чем они успели уехать на пикапе, к компании подъехала скорая.

В этих местах люди знали, что делать, выловив человека из воды. Хелен решила, что не все местные такие уж плохие. Да, трое незнакомцев вывезли ее в море и выбросили за борт, но другие два незнакомца выловили ее и спасли ей жизнь. С девушками, решившими провести выходные вдали от дома, наверняка случались и более странные вещи, но с Хелен такого еще не бывало.

38

Когда Льюис вышел из дома неровным шагом, Кэт показалось, что его тошнит. Красивое лицо детектива приняло пепельно-серый цвет, и он схватился за столбик на крыльце под светом декоративного фонарика. Кэт шагнула из темноты.

Льюис вздрогнул, будто от электрического тока, словно испугался ее. Кэт еще никто никогда не боялся, но она чувствовала, что детективу трудно связать кровавое зрелище в доме с рыдающей женщиной, увиденной в офисе Шейлы.

– Что ты с ними сделала, мать твою? – спросил он.

Кэт не ответила, и Льюис указал на открытую дверь, словно это ускорило бы получение ответа. На нем был модный костюм от «Хьюго Босс» – Кэт узнала покрой: когда она писала заметку для «Девон Лайф энд Стайл», ей прислали образец, но для Стива он оказался мал.

– По-моему, это справедливый ответ.

– Что?

– Они держали меня в заключении четыре дня. Здесь. В моем доме. Хотели меня убить.

Льюис продолжал молчать, внимательно изучая ее лицо. Понимание сдавалось перед шоком.

– Ты вызвал скорую? – спросила Кэт и сама удивилась неестественному спокойствию своего голоса. Детектив кивнул.

– Где остальные?

– Кто?

– Полиция.

Она словно напомнила Льюису о его роли, и он наконец выпрямился и приосанился:

– Едут.

– Мне нужно дать показания. Я знаю, что случилось с моим бойфрендом Стивом. Они, – Кэт кивнула на дом, – убили его. Я сама видела. Они хотели изобразить мое самоубийство, но ждали.

Льюис наконец вышел из-под навеса над крыльцом с утомленным, нездоровым видом; его веко дергалось. Детектив был молод – должно быть, мало видел серьезных преступлений.

– Боюсь, детектив, тебе теперь работы хватит – по крайней мере на следующие несколько лет. Думаю…

– Думаю, что ты слишком много думаешь.

И тут рука Кэт оказалась за ее спиной. Детектив стремительно приблизился, развернул ее и вдавил большой палец в ладонь так, что боль парализовала Кэт.

– А-а-а!

Левая рука тут же присоединилась к правой.

Кэт попыталась пнуть голень детектива пяткой, но он только вдавил большой палец еще глубже в ладонь. Из руки прямо в мозг выстрелила молния мучительной боли, и Кэт закричала, лишаясь сил. Мускулистые руки прижимали запястья Кэт к спине, и Льюис толкнул ее лицом вниз на асфальт, окутав запахом лосьона для бритья.

Ребра Кэт столкнулись с безжалостной поверхностью дороги; в последний момент она успела повернуть голову и издать едва слышный крик.

Ударив ее между лопаток широким коленом, Льюис выбил воздух из легких и обхватил запястья пластиковым жгутом. Он щелкнул и затянулся, врезаясь в кожу.

Затем детектив поднял колено, сунул руку за воротник худи и вздернул ее на ноги. Ткань стянулась вокруг шеи словно петля, но Кэт все же удалось крикнуть:

– Ты что, сволочь?!

– Заткнись! – с ненавистью прошипел он, обжигая ухо дыханием и зажимая рот рукой. Льюис развернул Кэт и потащил за собой затылком вперед к машине; ее ноги волоклись по дороге.

Он крепко держал ее поперек тела, но заднюю дверь кто-то открыл изнутри: пружины сиденья скрипнули под тем, кто станет попутчиком Кэт.

Дверь открылась и в машине включился внутренний свет. Когда Кэт снова развернули на 180 градусов, ее встретила ухмылка существа в автомобиле Льюиса: оно словно вылезло из адовой пасти и село в частную машину.

Безумные белые глаза посреди лица, алого, как кровь, выпущенная из жил, горели садистской радостью; два ряда бледных зубов рассекали рожу цвета ржавчины.

– Нет! – Кэт ринулась назад, отталкивая Льюиса. Он подобрал ее с земли и сунул головой вперед на заднее сиденье – прямо на колени существу, протянувшему красные лапы навстречу новой пассажирке.

39

– Если бы вы увидели это место снова, узнали бы его? Смогли бы опознать людей, которые напали на вас с собаками?

Хелен кивнула, но ее взгляд выдавал опасение при мысли о возвращении на ферму, известную ей как Редстоун-Кросс.

– Вы будете в полной безопасности, – улыбнулась констебль Суон. – Вам даже не придется выходить из машины. Но если требуется обыскать ферму и арестовать людей, мы должны быть уверены, что ищем там, где надо. Редстоун – это немало земли, в основном сельхозугодья. Ваш брат делал свои записи в карьере к западу от перекрестка?

Хелен снова кивнула. Полицейская прикусила щеку изнутри:

– В том и проблема: там немало карьеров. Целых семь. Они разбросаны вокруг перекрестка на километры вокруг, по землям, принадлежащим как минимум пяти разным фермам.

– На его диске было написано «Редстоун-Кросс» – должно быть, он записывал звуки неподалеку от фермы, где я была. А те люди с лодки?

– Мы догадываемся, кем может быть один из них, и сейчас его ищем.

– Но вы его не поймали?

– Пока нет. Его нет дома.

Обдумав это, Хелен села на постели:

– Моя дочь. Вы сказали, что свяжетесь с полицией Уэст-Мидлендз.

– Ваша дочь в порядке, – полицейская наклонилась вперед, ее рука оказалась близко от плеча Хелен, и добавила: – И ваша мать тоже.

До этого разговора полиция Диллмута обещала Хелен, что осведомится у полиции Мидлендз, в безопасности ли мать Хелен и Вальда.

Как только температура тела Хелен пришла в норму и она очнулась от глубокого сна, вызванного переутомлением, то первым делом позвонила домой – в шесть утра воскресным утром. Ответила ее мать, которую звонок разбудил и испугал: в такое время звонят, только если произошло нечто опасное.

После подвига Хелен каждая мышца в ее теле мучительно ныла; она даже в туалет не могла ходить без помощи медсестры и не опираясь на стену. Но Хелен чувствовала: нельзя не объяснить матери, почему она не окажется дома этим вечером, и сказала, что находится в больнице из-за переохлаждения, обезвоживания и переутомления.

При этих словах мать ахнула и, как догадалась Хелен, схватилась за сердце: она всегда так делала в тяжелые моменты.

Хелен убедила ее, что ей гораздо лучше, – так доктора говорили. Возможно, ее даже отпустят через день-два, в зависимости от того, нужна ли будет койка. Но за руль Хелен сесть не сможет: ей потребуется лежать и восстанавливаться несколько недель и к тому же давать полиции показания.

Зная, что ни одна мать не удовлетворится таким коротким объяснением, Хелен призналась, что Линкольн в Южном Девоне связался с чем-то незаконным, и ограничилась этим, добавив, что жуткая статуэтка женщины с песьей головой, которую прислали Вальде, тоже связана с историей Линкольна. Кто бы ни прислал ее, этим он предупреждал Хелен, чтобы перестала расследовать последнюю неделю в жизни брата. Люди, которым он помешал в Девоне, теперь мешали ей.

К счастью, потрясение и неверие матери помешали ей задавать Хелен дальнейшие вопросы. Хелен заставила ее пообещать, что мать заберет Вальду к себе в квартиру и что не будет открывать дверь никому, кроме полицейских, показавших документы. Сказав еще, что этим утром к ней и Вальде заглянет местная полиция, Хелен прервала звонок, пока могла.

С того самого момента, как она пришла в себя, мысль о том, что Линкольн, возможно, подвергся той же участи, что и его сестра – что его выбросили в море тонуть, – приводила Хелен в ярость, и ярость эта давала куда больше сил, чем отдых на больничной койке, вливавший жизнь обратно слабой струйкой. Хелен прекрасно представляла себе страдания, которые Линкольн перенес перед тем, как утонуть.

Но тела не нашли, так что версия об утоплении Линкольна выглядела не совсем правдоподобно. Рано или поздно утопленников обычно вылавливают, сказал доктор. Насколько Хелен запомнила, разговор в лодке в основном шел про какую-то «красноту», как говорили трое. Один из них сказал, что Линкольна «отдали красноте», и свиномордый рулевой угрожал человеку по имени Фил этой же «краснотой». Но это слово для полицейских у кровати Хелен не имело никакого смысла.

Хелен также настаивала, что трое, покусившиеся на ее жизнь, действовали по чьему-то приказу – один из них говорил о какой-то «ведунье». Констебли на это постарались не улыбнуться.

В девять часов полицейские подтвердили, что машину и некоторые вещи Хелен нашли в бухте близ Плимута: обувь и рюкзак оставили на берегу. Хелен была уверена – это для того, чтобы ее исчезновение походило на самоубийство, – и сказала полиции то же самое. Но очевидным это оказалось только для нее.

К отчаянию Хелен, в этот момент офицеры заподозрили, что она оказалась в воде по собственной воле и все выдумала, – их выдали глаза. Морское течение также опровергало ее рассказ: из бухты у Плимута оно действительно рано или поздно могло вынести Хелен к тому месту, где ее, измученную, замерзшую, едва в сознании, выловили рыбаки. Течение проходило вдоль береговой линии, и те, кто тонул чуть севернее Брикбера, могли всплыть даже в Дорсете.

Кровь Хелен проверили на наркотики и алкоголь и обнаружили следы вина, выпитого в номере мотеля. Хелен настаивала, что если бы была пьяна, то умерла бы через несколько минут после падения в воду, не в силах плыть как следует.

Вдруг ей пришла в голову мысль, и она не думая воскликнула:

– Те, кто был в лодке, не должны знать, что я жива. Никто не должен знать. Иначе я и моя семья будем в опасности, вы понимаете?

– Никто не знает, что вы здесь, – сказала констебль с добрым лицом. – Кроме нас и ночной смены, врачи которой были с вами, никто даже не знает, кто вы. Вы здесь в безопасности, Хелен.

Пытаясь убедить полицию, что ее похитители были очень серьезны и опасны и что именно они убили ее брата шесть лет назад, Хелен расплакалась.

Но констебли с самого начала не желали принимать связь этого дела с Линкольном. Справедливости ради, когда Хелен делилась своими подозрениями, связь между звуками, записанными ее братом под землей много лет назад, и недавним покушением на ее жизнь показалась сумасбродной и ей самой.

Позже прибыло двое детективов, которым Хелен несколько раз повторила тот же самый рассказ, отчего он не стал менее странным и фантастическим. Хелен рассказывала о Кэрол, мотеле и раскрашенных в красное людях, напавших на нее, похитивших и попытавшихся убить, – совершенно абсурдная история. Чем больше Хелен на ней настаивала, тем меньше, казалось, слушали полицейские; после полудня ей уже хотелось кричать и не останавливаться, пока что-нибудь не вколют.

Днем констебль сообщила, что никакой Кэрол не нашли: гостиница уже некоторое время пустовала и ближайшие соседи уверяли, что владельцы заведения – пожилая пара – жили на пенсии в Испании. «Эта Кэт» – психически неустойчивая журналистка, заманившая Хелен в Девон на выходные, – также пропала: к ней домой заехала патрульная машина, но дом оказался пуст и заперт. Кэт до сих пор искали, и никто из названных Хелен людей не смог помочь полиции в расследовании.

Только при случайном упоминании Стива, бойфренда Кэт, Хелен заметила, как что-то в прохладной реакции детективов на ее безумный рассказ переменилось и все четыре офицера вокруг постели переглянулись.

После этого один из детективов осторожно сказал, что Стива сейчас ищут в море береговая охрана и волонтеры, патрулировавшие побережье. Он пропал четыре дня назад – считалось, что упал с прибрежной тропы во время прогулки.

Состояние Кэт во время праздника приобрело новый пугающий смысл. В голове Хелен до боли завертелись шестеренки. Возможно, на ярмарке в Редхилле та была так разбита не из-за того, что рассталась со Стивом, а из-за чего-то куда хуже. Если Стива забрали те же, кто пытался убить Хелен, может быть, Кэт даже заставили заманить ее в Девон, чтобы кто-то смог получить записи Линкольна? Кэт так хотела получить эти диски, и теперь она тоже пропала.

– Кэт. Нужно найти Кэт, – настаивала Хелен. – Подругу Стива. Она вовлечена в это. Все связано – Стив, я, Кэт, мой брат, его чертовы записи. Я не знаю, как и зачем, но Кэт что-то знала о моем брате или говорила, что знает. Только поэтому я сюда приехала. И Кэт так нужны были эти чертовы диски. Неужели вы не понимаете?

Полиция, к сожалению, не понимала.

С каждым новым проявлением безразличия отчаяние Хелен становилось все сильнее. Наконец она закрыла глаза, решив, что ее положение безвыходно, и отрешенно спросила:

– Когда мы будем осматривать ферму, сколько вас будет в машине?

– Э-э, только мы двое.

Хелен внимательно их осмотрела: небольшая серьезная женщина и мужчина не старше двадцати четырех. Если он и был ветераном, то не расследований дел об убийстве, а игры в регби. Ни у первой, ни у второго не было оружия.

– Наши коллеги также будут осматривать другие фермы вокруг того места, – добавила констебль, – и поддерживать их будут люди из соседнего участка: это общее задание. Определив хозяев нужной фермы, мы тщательно их допросим и отвезем вас домой к дочери, – она сказала это, будто извиняясь. Полиции словно не терпелось отвезти Хелен за пределы своей юрисдикции. – Можете сейчас посмотреть на карту?

Констебль скачала на планшет гугл-карту. Хелен провела на ней свой маршрут вдоль береговой тропы и дорогу через все места, где Линкольн делал записи.

Двое констеблей посовещались у двери. Констебль Суон решительно кивнула и сказала:

– Начнем с Уиллоуза.

40

Конечности Кэт парализовало в ожидании резни. Она снова оказалась тут – на скотобойне, где расчленили Стива.

В ее голове крутился монтаж самых «выдающихся» моментов кровавой оргии – вопли, треск костей, алые брызги на камнях, бледное тело, сверкавшее в слабом свете…

«Хватит!

Распилите ему башку».

Скуление зверей, пробивающееся сквозь наркотический дым, сатанинский лай, скрежет когтей по камню под сараем, где жаждали крови, – эти звуки раздавались эхом в голове Кэт. «Пожирают». И наверху, и внизу пожирают; белые глаза на красных лицах – все это она перенесет снова.

Рядом с камерой на ферме, куда посадили Кэт, ее ожидала та самая металлическая решетка, где лежало прежде тело ее сломленного, растерянного, бредящего любовника.

Кэт завидовала Стиву – его муки закончились. Оставаться здесь в сознании было невыносимо: сознание сопровождал его близнец – осознание.

Кэт чувствовала готовность покончить с собой – лучше она сделает это сама, чем ее растерзают и скормят… «собакам».

– Нет, нет, нет. – Она раскачивалась вперед-назад в затхлой комнате без освещения, куда ее притащили Льюис и ухмыляющаяся красная тварь. Руки безумно болели – пластиковый жгут вокруг запястий почти перекрывал кровообращение.

Они бросили Кэт коленями на грязный цементный пол. Здесь каждую молекулу воздуха пропитывала вонь: возможно, когда-то в этих сырых стенах на мокром ковре выросла плесень. Теперь голый пол символизировал понижение Кэт в статусе и отсутствие у нее перспектив: единственный путь отсюда вел вниз, в красноту.

Через несколько часов поднимется солнце, но до тех пор за решеткой на окне, обросшей паутиной и грязью, не виднелось ничего, кроме черного квадрата глубокой ночи.

«Когда они придут?»

Сопровождая Кэт тем вечером в ее последний путь, похитители не стали надевать ей на голову мешок: какая разница, увидит она что-то на ферме или нет, если она отсюда больше не уйдет? Во тьме, прорезанной фарами, висело ожидание: на дороге у старого дома стояли машины, рядом слонялись люди – лучи фонарей рассекали сутулые силуэты. Собрался тесный круг гостей – ради Кэт. «Ради делания в красном».

Дом, насколько она его разглядела, представлял собой просевшее здание у дороги с дырами в асфальте и зарослями сорняков. В слабом желтом свете, обрамлявшем окна на первом этаже, видны были неопрятные живые изгороди, длинная трава и крыльцо, с которого неподвижная группа смотрела вслед машине детектива. Та же увозила Кэт дальше – туда, где все это началось и закончится.

Прежде чем Кэт бросили в грязную камеру, остатки разума, которые страх еще не поглотил, отметили голоса: вокруг машины Льюиса кто-то переговаривался на повышенных тонах – возможно, у красного народца не все шло по плану. Кэт подумала, что стала для них препятствием, и удовольствие от этой крошечной пирровой победы было единственным плюсом в отчаянии, ставшем ее постоянным спутником.

Пытка близостью к свободе и последующим ее исчезновением оказалась настолько мучительна, что осознать ее Кэт едва могла. Она почти избежала смерти, которую в двадцать первом веке и вообразить не могла, но теперь вся надежда на то, чтобы от нее ускользнуть, обратилась в мираж.

Всего, что Кэт сделала у себя дома, оказалось недостаточно – теперь еще и это. Положение Кэт казалось судьбой, словно во время первого визита сюда на нее поставили несмываемую метку. Она расправилась с Бородой и Платком таким образом, какой до сих пор представляла разве что во время самых темных моментов психоза. Может, дело в подавленной агрессии, которая копилась со средних классов школы, обострилась из-за неудачных отношений и плохих работ и наконец-то нашла выход? Кэт не знала. Но с того момента, как она схватила в наманикюренные руки оружие, ее действия не только доставляли нехорошее удовольствие, но и сама воля Кэт словно покорилась… она и сама не знала чему.

Льюис – лживый спаситель, скрутивший Кэт и похитивший ее во второй раз за неделю, – с самого момента прибытия был недоволен хозяевами. Остановившись за рядом разваливающихся и просевших зданий за таким же домом, он принялся ругаться с кем-то у машины. Кое-что из речи своего иуды, шипевшего от злости, Кэт расслышала:

– На этих дисках ни хрена не было – пара звуков, и все. Вы в своем уме?

Тут мимо проехали два мотоцикла, оглушив Кэт, а за ними мелькнули фары машины.

Льюис ругался с Финном, сыном Тони, – Кэт узнала голос этой крысы, когда он ответил:

– Он отсюда много вынес – и на видео тоже. Мы знаем только, что у нас не всё, – в его квартире должно быть что-то, что мы не нашли. Мы не знаем, что было у сестры.

– Слишком поздно! И вы прикончили фотографа? С ума сошли? Я и не представлял, что вы настолько невменяемы. Вы все спустили в унитаз – думаете, вы неуязвимы?

– Он видел.

– Мы договаривались, что это не повторится. Вы обещали, что больше никто не умрет!

– Иногда приходится пачкать руки.

– Перекупите их! Но не… Ради бога… Что вы творите? Что вы, вашу мать, творите?

– Что необходимо. И дальше будет хуже, так что успокой нервишки, Луи. Местного летуна с длинным языком мы тоже отправили в путешествие, из которого он в ближайшее время не вернется, – ужас детектива только позабавил сына Уиллоуза. – И с арифметикой у тебя так себе – ты многое упустил, Луи. Сестру, приехавшую с севера в поисках своего любопытного братца, мы тоже подобрали: она трепалась, что хочет выложить записи. Представляешь? Мы понятия не имели, что еще она знала, – как оказалось, не очень много, но было уже поздно. Она застала прогулку красноты, и мы выбросили ее за борт лодки.

Услышав новости о Хелен, Кэт повесила голову, не сдерживая слез.

– А эта писака следующая. – Эта новость немедленно вернула Кэт в настоящее.

– Господь всемогущий, – ответил Льюис. – Хватит. Это конец.

Финн Уиллоуз сплюнул на землю:

– Ты видел, что она сделала с Э и его мамой?

– Журналистка будет четвертой. Четвертой, пропавшей за пару недель! Мы не в Мексике живем. А вашим двоим нужно в больницу. Хватит.

– О своих мы позаботимся, а ты слушай внимательно. Мы исчезнем завтра и будем прятаться, пока не почуем, куда дует ветер. Тут-то, детектив, ты нам и понадобишься. Тебе предстоит по-настоящему отработать нашу помощь. Твои многоуважаемые коллеги, не знакомые с волшебством и обычаями нашей красной земли, скоро начнут совать сюда нос и, когда не найдут эту любопытную суку…

– Волшебство? Вы так это называете? Это убийства – серийные убийства.

– Ради твоей собственной безопасности нам потребуется взгляд изнутри на все – каждый угол и каждую зацепку. Чтобы краснота могла расправиться со своими врагами по-своему – как делала всегда.

Кэт услышала стон детектива из самого его чрева.

– Господи Иисусе, – произнес он, но в его тоне ничто не обещало спасения.

– И не забывай свое место, Луи: ты – слуга, подельник. Скоро здесь будет она, и я не хочу, чтобы ты распускал рядом с ней язык.

– Идиоты. Мрази, – бессильно стонал Льюис. Кэт почувствовала, что полного видения красноты он не удостоился.

– Задний ум – замечательная штука, Луи. Надо было задуматься, когда ты проиграл пятьдесят штук в блек-джек онлайн.

– Я не давал согласия… на это.

– Ты слишком далеко зашел, Луи, а сейчас все в опасности. Но если смотреть шире, убрать пару стукачей – не такое уж большое дело.

– Краснота требует, – прозвучал престарелый голос, и все вокруг машины изменилось: в темноте повисло напряжение, – и защищается. Они стояли у порога годами – мы знали, что час настанет. Но что мне сказать? Краснота жаждет. Каждое будущее красно.

– Тони, ради бога, – Льюис слегка снизил громкость и тон голоса, но Кэт почувствовала, что его отчаяние и беспомощность лишь усилились. – Я только за сегодня сделал в сто раз больше, чем мы договаривались: вывез ваших из дома журналистки, привез ее. Меня вот-вот схватили бы – она могла кому угодно позвонить, а ты прислал к ней домой людей. Похищение? Нельзя. Так нельзя делать. Чем, ты думаешь, это закончилось бы? Ты совсем забылся… мы не в каменном веке живем.

– Жаль, что ты всегда оставался на периферии, Луи, – отозвался Тони властным и насмешливым тоном. – Если бы ты проявлял больше вдохновения, то стал бы чем-то бо́льшим, чем пресмыкающаяся свинья, проигравшая деньги. Ты увидел бы, что видим мы, разделил бы с нами нечто замечательное и обрел бы хребет, которого у тебя сейчас, по всей видимости, нет. Я разочарован в тебе, мой мальчик, – страшно разочарован.

Финн рассмеялся – это звучало как лошадиное ржание. Остатки сдержанности Льюиса наконец растаяли:

– Оставь свою мистическую чушь своим психам и дебилам, которые смотрят в рот твоей старухе, какой бы бред она ни несла…

Тут нога заскребла по асфальту, послышался рев собравшейся толпы и одинокие крики ярости – их издавала женщина, которую сдерживали.

– Бесстыдный ублюдок! – а это уже Финн. Кэт, сжавшаяся на заднем сиденье, чувствовала, как копился его гнев во время разговора. Финн, по-видимому, был настолько же безумен, как его отец. – Ты смеешь говорить это здесь? Жадная грязная свинья! Хочешь, покажем, что здесь живет?

– Финн! Убери его с глаз моих, – голос Уиллоуза раздался среди беспорядка, шарканья и пинков, смятения в темноте вокруг машины, слияния и столкновения громких мужских голосов. Кэт вспомнила, как в пабе на Кингс-Кросс рядом с ее столиком однажды началась драка футбольных фанатов.

Если Льюис – офицер полиции – работал на семью и их дело, или как бы это ни называлось, кто еще может состоять в заговоре с краснотой? С Льюисом ее познакомила Шейла; при внезапной тошнотворной мысли, что редактор может быть частью заговора, шок Кэт превратился в мозговую травму. «Только не Шейла. Невозможно». Она и эти грязные разукрашенные черти? «Мясники. Каннибалы». Кэт не доживет, чтобы узнать, верны ее параноидальные догадки или нет, но из-за последних она поверила бы во что угодно.

Наконец Льюис вернулся с мрачным видом и выволок Кэт с заднего сиденья, как будто вонючую паршивую собаку, пачкавшую обивку. Изо рта детектива шла кровь.

С ним появился и Финн Уиллоуз – тощий, с тонким хвостом волос, клокастой бородой и перекошенным от ненависти крысиным лицом. Он осветил Кэт дорогу в камеру смертников.

Остальные открыли переднюю пассажирскую дверь и достали Бороду, бесформенной грудой лежавшего на залитом кровью сиденье. Он зловеще молчал. Останки Платка Льюис закинул в багажник.

Усадив Кэт в свою машину, детектив немедленно бросился в ее дом, чтобы убрать, насколько можно, улики. Он вынес Платок на руках как раненого ребенка и уложил в багажник. Времени оказывать первую медицинскую помощь у него не было: предатель просто выволок раненых красных солдат из дома, чтобы не нашли.

Камера, куда бросили Кэт, примыкала к основному сараю – месту для убийств, сооруженному из вертикальных досок, покрытых темными нечистыми пятнами. Кэт заметила кусок этого сарая с дороги, и ее насквозь продрало холодом – настолько зловещим был силуэт черного здания посреди земель, покинутых всякими приличиями. Она совсем упала духом.

Оказавшись перед ломаными очертаниями сарая, Кэт уставилась на них, точно загипнотизированная влиянием капища, которое божество не покинуло. Здание было всего лишь ненадежной крышей, хрупким навесом над бездонной пропастью, куда можно было падать вечно, сквозь землю, сквозь века в прошлое.

Возможно, под этим проклятым сараем сама материя, какой Кэт ее знала, все законы мира, которым ее научил опыт, не существовали. От одной этой мысли конечности застыли, и в камеру ее пришлось вталкивать.

* * *

По дереву ударила открытая ладонь, дверь камеры открылась, и сгорбленного Тони Уиллоуза ввела женщина – Кэт решила, что ей лет пятьдесят. Когда-то она была симпатичной, даже красивой, но теперь веснушчатое лицо так исполосовали морщины, что оно приобрело сходство с трагической маской. Благородные черты, напоминавшие принцессу с картин прерафаэлитов, обвисли, но глаза по-прежнему говорили о доброте. Однако Кэт запретила себе надеяться, что в подобном месте есть доброта.

Теперь, при лучшем освещении, стало видно коричневую, как патока, кожу Тони Уиллоуза, рябые, пятнистые горло и грудь; несмотря на тембр голоса, он, казалось, стоял одной ногой в могиле.

– Необязательно это делать, – Кэт обрела голос. – Мне неинтересно, чем вы занимаетесь, – я не такая журналистка. Не репортер.

Тони воздел трясущуюся руку, приказывая ей замолчать. Пальцы дрожали, как струна в руках музыканта, другой узловатой конечностью старик держал палку. Прикрыв глаза, он принял торжественный вид судьи, требовавшего молчания у обвиняемого, унизительно молящего о пощаде.

– Это не конец, но начало, – улыбнулась незнакомка. Тони, открыв старые глаза, подернутые слезами, схватил ее за руку и прочистил горло:

– Нанна права. Если бы люди знали о таком чуде, то стеклись бы сюда толпами. Всё бы отдали, лишь бы стать частью того, что здесь пребывает. Ты не представляешь, какого сокровища, какого зрелища мы удостоены. Тебе не понять – ты вандал. Вандалы уничтожают все, чего не понимают. Такова их природа.

– Нет, – уверенно затрясла головой Кэт. Значит, незнакомку зовут Нанна? Это дочь Уиллоуза, сестра-близнец Финна; о ней говорилось в первой прочитанной Кэт статье онлайн. Тони устало вздохнул, будто перед ним был ребенок, отказывавшийся понимать нечто важное.

– Девочка моя, эту землю столько раз уничтожали и создавали вновь, но одно чудо, гораздо старше нашего вида, пережило бесконечные ледниковые периоды и наводнения во время оттепели. Мы не ожидаем, что ты поймешь, но соберись, примирись со своим прошлым – и забудь все, потому что все это несущественно. Пусть это будет тебе утешением: ты – искра, бесконечно малый огонек, который однажды погаснет. Ты – ничто. Мы здесь – лицом к лицу с чем-то, для чего наши крошечные умы не предназначены. Больше я тебе ничего не скажу – лишь один из нас двоих по-настоящему способен видеть, что присутствует внизу, в зеве красноты. Пусть этот зев никогда не закрывается, дабы некоторые из нас пережили грядущее запустение. – Тони вздохнул, демонстрируя жалость к Кэт, и его грудь втянулась, выпуская воздух, как бумажный пакет. – Ты им на один укус, девочка моя, и мы столь же малы – мясо да пара мыслей, иногда крошечное сердце. Все вечно идет по кругу – снова, и снова, и снова. Мы готовы, а ты?

Для Кэт эта проповедь, которую он, несомненно, читал не первый раз, оставалась бессмыслицей.

– Умоляю… – сказала она, но мольба о пощаде давалась трудно: ужас душил Кэт, совал ей в рот горячие пальцы, мысли тормозили под бесконечной тяжестью неизбежного. Она чувствовала себя жалкой, как потерянное дитя.

Опустившись на колени перед Кэт, Нанна вынула из тканевой сумки и поставила на пол бутылочку из коричневого стекла с мутным содержимым и нечто обернутое белой тряпкой – что бы это ни было, от него на ткани проступили пятна цвета йода.

– Ты сильна, – ласково улыбнулась она Кэт. – Мы видели твою силу воли, и благодаря ей ты еще вкуснее. Твоя сила и горячий дух – прекрасная пища. Дорогая моя, тебе выпала честь.

– Необязательно это делать… пожалуйста.

– Наша красная мать следит за тобой. Она учуяла и твоего любовника – вора, прокравшегося к нам, – Нанна подмигнула. От ее улыбки, теперь почти непристойной, Кэт стало страшно: глубоко под маской дружелюбия скрывалось безумие. – Но пора прекратить сопротивление. Мы все благодарны тебе и никогда тебя не забудем. Мы любим тебя, Кэт.

– Да. Любим. Мы обожаем тебя, девочка. – Старые глаза Уиллоуза затуманила сентиментальная дымка. Он жестикулировал дряхлой рукой, точно безумный король в пустой степи, вещавший своему последнему подданному или шуту. – Ты даешь, чтобы другие остались. Мы должны удалиться, дитя, в наше убежище среди этой враждебной природы. Красные дети снова бегут, как делали много раз прежде. Но черная собака и ее белые щенята должны нагулять жирок – приближается сухое лето и жестокая зима, девочка моя. Ты станешь последней перед долгим затишьем. Мы их… взволновали. Теперь им нужно отдохнуть в темноте. Понадеемся ради нас всех, что они успокоятся. Да? – Тони наклонился вперед, распахнув глаза, и Кэт прочитала в них панику: – Они подошли слишком близко к поверхности – слишком. А всё стукачи вроде вас.

Кэт сглотнула, не зная, что можно ответить на этот бред и стоит ли отвечать. Сквозь шок ей удалось выдавить несколько слов шепотом, но они теряли смысл еще до того, как падали с губ:

– Умоляю, клянусь жизнью. Я вижу, что это нечто священное для вас, и вы совершили здесь нечто особенное. Я понимаю, правда. Я тоже видела его. То, что здесь есть. Честное слово. Но у меня есть жизнь. В обмен на нее я ничего не скажу… ничего не сделаю… даже буду помогать. Я могу быть полезной.

Тони потряс взъерошенной белой головой. Теперь он напоминал ей престарелого индейского вождя или побитого стихиями бездомного, несшего околесицу каждому, кто проходил мимо его картонного трона.

– У тебя нет призвания, – ответил Тони со снисходительной улыбкой, сверкая глазами, будто говорил с ребенком. – Ты не ведьма, ты ничего не ведаешь. Но она – ведьма, и она решает. Наша ведунья – это она нашла все много лет назад, глубоко внутри… Пойми, если можешь, – оно вернулось, мы приняли его, и оно спасло всех нас. Она – важнее нас, она решает, кому жить долго, а кого поглотить целиком. Мы следуем зову – вот наш радар. А ты не знала? Это не слова, о нет – картины в уме. Никогда не ошибаются. А ты – угроза для древней рощи. Ты оттуда… из того треклятого места. Пришла непрошеной, суешься, куда не следует. Мы тебя видели, видели. Краснота столько раз с вами расправлялась. Оставляла ваши кости в темноте на тысячи лет.

Мы стоим у двери, девочка моя. Просто договариваемся. Ты – сокровище, ты благословенна. Ты – полное брюхо в холодную ночь, дитя. Будь сильной, вот и все. И будь благодарна за то, что отдашь вечному.

Дочь Тони развернула предмет на полу, завернутый в тряпку:

– Пей с нами теперь. Закрой глаза и смотри. Сегодня оно восстанет ради нас. Стая скулит.

– Мы сидим здесь и пьем, а слепые псы рыщут по красной земле. Старуха Крил! Старуха Крил и твои жаждущие щенята! – воскликнул Тони, по-видимому, в приступе экстаза – сильного, но понятного лишь ему.

У колен Кэт поставили чашу, и ее передернуло. Подобные чаши она видела в музее Эксетера и много лет назад на слайдах в Плимуте, где показывали рукотворные артефакты из брикберских пещер. Каждый раз Кэт при их виде тошнило.

На грязной земле перед ней лежала верхушка человеческого черепа – на этот раз бледная и до сих пор влажная изнутри: одно из новейших приобретений в коллекции Брикбера. Эта чаша имела особое значение, как и предметы, погребенные с Красными королевами тысячи лет назад ради их сохранности. Эта емкость предназначалась для целей, не оставшихся ни в письменных, ни в устных источниках.

«Распилите ему башку».

Заскулив, Кэт отшатнулась от мерзкого предмета, поползла на ягодицах и уперлась в ближайшую стену. Она оказалась в углу, перед глазами все побелело, и Кэт сплюнула горькую слюну, накопившуюся во рту.

Ухмыльнувшись, Тони сменил тон и образ престарелого блаженного мудреца, переместившись на пару тысяч лет вперед ради более свежего лексикона:

– Отлично. На голодный желудок даже лучше – сильнее подействует и не рассосется. Я-то знаю, я все принимал. Скажу иначе: тебе не стоит оставаться в трезвом уме, а это дерьмо немножко притупит восприятие. Просто так никто не выдержит старуху Крил, девочка моя, – надо надраться. Так что пей, потому что тебя ждет самое сильное переживание в жизни. Рискну даже сказать, что это причастие – вроде как анестезия перед операцией, если ты меня понимаешь. Потому что в соседней комнате тебя буквально разберут. Ты, девочка моя, прокрутила нас через мясорубку, так что придется тебе ответить – а больше врагов у нас не осталось. Кого еще отдать – собак-то выпустили. Разве не разумно?

– Обычаи красноты. – Нанна коснулась руки отца, будто он вел себя неучтиво и ставил гостя в неловкое положение. – То, что ты испытаешь, мы разделим. Через твой ужас, Кэт, мы все испытаем откровение. Отойти красноте – великая почесть.

– Очередная эра подходит к концу. – Тони оттолкнулся от палки и выпрямился. – И не последняя. Но мы запомним твои крики в тот день, когда ты оросишь священную землю. Так что пей, девочка, пей свою последнюю чашу. Краснота ждет. Твой рейс между стен уже забронирован.

– Краснота вечна, – улыбнулась дочь Тони. – И мы, ее дети, вечны.

Реликты

41

Обмазав себя красным, надев маски, они шли по дороге – мать и ее любимый сын, толкавший ее коляску. Каждая трещина и кочка в асфальте, сопровождавшаяся вздрагиванием и прыжками резиновых колес, а также шагами худых обнаженных тел, была им знакома.

– Все закончится там, где началось, – сказало существо в кресле-коляске то ли Финну, то ли себе.

В нос ее сыну струилась вонь от черной маски, болтавшейся на голове старухи: маска пахла старыми псами, сохнувшими у костра, и потом, ставшим от возраста резким. Запах маски был сильнее запаха навоза из загонов для пони, или дождя на асфальте, или холодного густого аромата разворошенной земли. Маску старухи носили задолго до того, как она ее нашла, – точного возраста этого головного убора семья до сих пор не знала. Его неопрятная грива окутывала острые плечи старухи много-много раз, как окутывала многие другие плечи до нее.

– Тише, матушка, – ответил Финн, потягивая носом. – Мы всё решили. Это всего лишь временное затруднение.

Лохматая голова в коляске задергалась и издала надрывный, хотя и приглушенный возглас:

– «Ты видела… они… шевелятся?» – вот что она мне сказала!

Сын кивнул, как кивают, когда слушают вполуха что-то, что слышали уже очень много раз.

– Кто мог знать, что оно будет двигаться так быстро? – продолжала старуха скулить через дикую морду мохнатого шлема, не получив от Финна ответа. – И что подойдет так близко?

– Я знаю эту историю, матушка.

Огромный, размером с голову бизона, черный шлем, украшенный спереди дьявольской обезьяньей гримасой, взъерошенный, всклокоченный, вскоре склонился вперед, будто существо в кресле уснуло. Зубастый рот продолжал ухмыляться, а пустые глазницы смотрели на дорогу под вращающимися, стучащими колесами.

Между лохматыми челюстями бездонного рта красное и неестественно морщинистое лицо закрыло глаза – его владелица вспоминала, как впервые выпала из времени. Пассажирка коляски действительно забылась, но не сном, а грезами о давно прошедших временах, столь же живых для нее, сколь произошедшее неделю назад.

Сорок лет назад она вошла в залы того, что здесь было до нее. Если бы она этого не сделала, ни за что не прожила бы так долго.

– Я никогда не увидела бы этот день, – пробормотала она. – Наш последний день на посту пастырей.

– Матушка, это не так, – сын ее услышал. – Это не конец.

В тот далекий миг девчонке показалось, что стены под землей шевелятся – и она была права. Та девчонка открыла Крил, и это стало далеким началом; она слишком быстро умерла, не поняв, что ею овладело, что она выпустила на свободу своим ужасом.

– Это произошло задолго до того, как мы узнали их природу, сынок. Финн? Ты со мной, мой мальчик?

– Я рядом, матушка, – вот. – Финн протянул руку и погладил зубы в хорошо сохранившихся деснах маски – пыльные, неровные клыки цвета смолы. – Мы повернемся вокруг твоей колонны. Нужно все сделать, как только там окажемся, матушка. У нас как раз достаточно людей, и Крил снова прямо у нас под ногами.

– Она была такая милая, веселая. Совсем дитя.

«Всего лишь ребенок, ничего больше – такова была та первая девчонка, предтеча. Иногда Джесс даже вспоминала ее имя – Мэдди Гросс. Также она с горечью вспоминала, какую неплохую игру эта девчонка вела в „салоне“ мужчины Джесс на ферме; как страстно хотелось этой милой овечке урвать хотя бы кусочек от славы Тони.

Тот привлек внимание юной Мэдди в таверне близ Дилмута. Мужчины всегда находили, для чего использовать девочек вроде Мэдди».

– Тони. Трубадур.

– Он тоже здесь, матушка, – видишь, с Нанной впереди? Мы вместе. Мы сделаем это вместе, как всегда делали.

«Но как он ковыляет, как сгибается над палкой. Теперь Тони – старик, который не может идти без дочери. И все же он – по-прежнему самовлюбленный мальчишка-садист, которого она забрала себе в Германии давным-давно».

– Здесь все про него слышали.

«Как все обожали ее мужчину – Тони, павшую звезду, купившую заброшенную ферму на перекрестке».

– Но под землей, сынок…

«Там, под землей, красота Мэдди не имела значения – важна была только ее беспомощность».

– Не просто наше прошлое – мы узрели нечто бесконечно более великое.

– И увидим гораздо больше, матушка. Вместе. Не здесь – здесь все кончено. Но мы выживем, подобно красноте. Как и всегда.

– «Как далеко ты готова зайти?» – спросила я ее. Как там ее звали?

«Тогда, сорок лет назад, темнеющее сумеречное небо сурово, зловеще нависало над ними, но девчонка по имени Мэдди Гросс все равно пошла за Джесс под землю через старую дверь в карьере. На ней были красные ботинки с толстыми квадратными каблуками и особенный замшевый жакет, принадлежавший ей, Джесс, женщине Тони, – той самой, которую Мэдди предала в ее же доме и там же нашла ее жакет.

Джесс выбрала этот фиолетовый жакет со стразами в Копенгагене, когда встречалась с Таллом. Там, под землей, Джесс не знала, как поднять с девчонкой этот вопрос: соперница пустила корни глубоко, стала дорога Тони. Джесс просто хотела напугать ее где-нибудь, где было темно, – да, в темноте. И все – она только хотела ее напугать».

– Это оказалось вне моей власти, сынок. Краснота пришла и наполнила собой воздух.

– Да, матушка. И нельзя заставлять ее ждать теперь – она на пороге.

«В тот день, сорок лет назад, никто не катил ее старые кости по неровному асфальту в уродливой коляске, будто младенца. Ее сына даже не зачали еще».

– Мы с той милашкой бежали по лугу к карьеру, точно нимфы. Какие у нас были длинные черные волосы, сынок.

«Этот день, сорок лет назад, близился к вечеру, и к тому моменту никто на ферме не спал уже три дня. Все забежали внутрь, прячась от дождя, и легли на полу и диванах. Вполне обычное дело, но, когда все произошло – когда девчонка в красных ботинках пропала под землей, – все остальные спали или были под кайфом.

Кто-то с лейбла звукозаписи принес в те выходные кокаин – на самом-то деле он хотел поговорить про новый альбом. Фотограф Терри тоже приехал из Кенсингтона и принес на плече сумку с марихуаной. Иногда Джесс вспоминала ту старую компанию».

– Тогда менеджером твоего отца был Брайн, сынок. Он оставил свой «Роллс-Ройс» на какой-то дороге за километры от нашей фермы, потому что машина застряла, и пришел пешком с бутылкой вина в каждой руке, а на пальце принес пакет из «Хэрродз» – в нем были таблетки. Его машина стояла там целую неделю, пока ее не отбуксировал сюда настоящий фермер.

– Да, матушка.

– У меня под землей был фонарик, а у бедной Мэдди – нет.

«Именно луч в руке Джесс нашел изображения внутри пещеры – такие пугающие и в то же время уверенно и элегантно вписанные в камень. Джесс не могла забыть эти древние, инфернально прекрасные произведения».

– Карта. Гобелен. История. Я поняла это только позже.

– И как же прекрасно ты ее прочитала, матушка.

«Искусство, одновременно абстрактное и подражающее жизни, использовавшее линии, выведенные природой в камне за тысячелетия, и дополняющее их собой, поразило ее. Под рукой художника одно становилось другим… Разве не в этом заключалась природа этой земли, которую Джесс познала ближе всех, – не в преображении?»

– Она смотрела на нас, сын. До сих пор от этого дух захватывает.

«Впадина в камне, обведенная человеком, образовала огромное звериное око, искусно изображенное охрой, толченой костью и углем и вечно смотревшее на жителей зала. Как давно открылся этот глаз, она и догадаться не могла; но, когда Джесс и Мэдди упали в хранилище через отверстие, око пристально наблюдало за ним.

То была первая найденная Джесс большая палата, но далеко не последняя».

Теперь куда более старшая версия молодой Джесс весело смеялась в коляске:

– Той девчонке… Мэдди Гросс тогда стало не до смеха!

– Не сомневаюсь. Мы немало кого отучили смеяться, верно, мама?

«Голос Мэдди так быстро изменился – чистая тьма вмиг убивала веселье, неожиданный холод пробрался в самые их души. Эти женщины были врагами, соперницами, но стоило им с Мэдди там оказаться, как они немедленно прижались друг к другу, а вид жуткой живописи на скалах тут же развеял и усталость, и опьянение, и похмелье, длившееся уже несколько дней. Вечеринка у них на ферме удалась на славу – начало никто не помнил, конец терялся вдалеке».

– С твоим отцом, сынок, нелегко было жить… Я и раньше бывала внизу – убегала от него. Внутрь, через расщелину, но так глубоко – никогда».

«В тот раз мы с глупой Мэдди зашли гораздо дальше и глубже. Мэдди в красных ботинках и драгоценном жакете Джесс; хорошенькая дурочка, которую лапал ее мужчина».

– Она не была невинной!

– Они все не невинны, матушка, – усмехнулся Финн.

«Может быть, Тони богат» – вот что определенно думала девчонка. Любознательный умишко, но крошечный и тупой. С другой стороны, откуда людям было знать, что у него не осталось денег? Ферма стоила гроши.

– Я просто хотела ее напугать…

«Когда она и Тони начали встречаться, ферма, должно быть, казалась очаровательной в своем запустении. Мрачные руины, старые орудия, брошенные настоящими владельцами, – тут поколение за поколением прилежно и методично обрабатывали землю.

Бывшие владельцы – семья из местных жителей – трудились на земле, выживали, видели, как карьеры открылись и закрылись, как взлетало и падало их собственное благополучие, как их род сократился до двух тощих человек, продавших эти руины Тони.

Два фермера – престарелый мужчина и его сын; мать семьи лежала в земле уже пять лет, жены у сына не было. На этих измученных, опечаленных, немногословных людях их семья закончилась, и они позволили хиппи в белых ковбойских сапогах купить их дом за хорошую цену. Вот что бывает, когда бросаешь Крил ради креста.

Призраки этих фермеров смеялись над бородачами, приезжавшими к Тони из Лондона в совершенно неподходящей обуви и ковылявшими в ней по густой скользкой грязи на лугах и во дворах».

– Это было идеей твоего отца.

«Тони мечтал жить на ферме; убежать подальше от системы, от начальников, менеджеров, бухгалтеров, налоговиков; от этих змей, узурпаторов, предателей, эксплуататоров, ложных пророков, манипуляторов, иждивенцев… подальше от всех них, и от Джесс тоже. Но она так и не отпустила Тони – некогда он обещал ей детей, вдали от бессонного, утомительного, непостоянного существования менестреля, который всегда в дороге.

А больше всего Джесс хотела освободить Тони от самого себя и склонности к безумию, процветавшей в его хрупкой мальчишеской голове».

– Я хотела семью и детей… мы собирались усыновлять.

– Краснота дает, – сказал Финн. – Всегда дает и давала.

«Такова была их мечта – стать молодой семьей на старой ферме, далеко-далеко от всего, что отвлекало и уничтожало ее мужчину. Вместе она и Тони снова стали бы детьми на заре времен, когда еще не началась история и не появился дядя, на которого надо работать.

Когда Тони вышел из больницы в Суррее, она спрятала его вдали от всех, поддерживала его желание сеять и пожинать, брать пищу у земли, выращивать „траву“, настаивать сидр, вставать и ложиться вместе с солнцем».

– Я начинала думать, что это возможно – твой отец видел, как это делают другие. Покупают фермы в Эссексе. Он завидовал им, но так и не смог измениться.

«Точь-в-точь как их сын Финн, посеявший новый урожай и сделавший их такими богатыми. Но отец Финна хотел просто лениво царствовать: находясь на гастролях и в Лондоне, он мечтал о небольшом личном государстве, которым было бы легче управлять и где его окружали бы восхищенные подданные. Его надел в Девоне стал бы подобен Эдемскому саду: никаких туристов, только пара местных ферм на красной земле.

Но какую странную музыку он нашел бы в этой части света, застрявшей в стародавней межвоенной эпохе? Шестидесятые прошли мимо Брикбера и Редхилла. Эти места обещали полнейшую изоляцию, но Тони она принесла только уныние и депрессию. Тишина долин и шелест моря за скалами вскоре поглотили их, и дни стали гулкими от одиночества.

Он снова начал пить, взялся за самокрутки, служившие ему костылями, и оказался в том же лабиринте собственных пороков, что и прежде. Он никогда не просил пустоты и забвения; ни безопасно сосуществовать с веществами, ни жить без них Тони не мог, и тьма снова взяла над ним власть. Месяц за месяцем его свет медленно угасал, и Тони стал подражанием самому себе».

– Он переехал сюда, и хуже с ним ничего случиться не могло.

«Его инструменты собирали пыль; призраки врагов терзали его, и Тони начал спорить с ними громким шепотом; лицо его приобрело болезненно-желтый цвет, и единственное, что веселило менестреля, – вечеринки и девушки вдвое моложе него. До того дня».

– На красной земле нельзя отдыхать, дорогой Финн. Ее нужно обрабатывать. – «Ею нельзя и владеть, но на время она пускает к себе управляющих». – Наше время прошло.

– Ее обработали до красноты, матушка, наша драгоценная ведунья.

«Самым страшным в тот день, под красной землей, вдали от слабого жидкого солнца, стало понимание, что здесь, внизу, едва ли что изменилось. Все под землей оставалось статичным на протяжении стольких лет, что Джесс не могла даже охватить их своим умом зараз. Когда на стенах появились эти изображения? Кто их сделал? – спрашивала она, но кто бы ей ответил? Изможденный старик и его тихий сын с желтыми глазами не сказали ничего, продавая Тони ферму. Обнаружить заброшенные карьеры и заросшую ненадежную землю, из которой некогда добывали окись железа и делали краску, можно было лишь при должном усердии; а найденные Джесс тоннели не знали шахтеров – они образовались естественным путем и остались чисты. Их древние входы засы́пались землей или поросли плющом, но оставались открытыми.

Наверно, эти картины на стенах важны, ценны? Без музыки откуда им сколотить состояние – из фермерства? Все это вращалось в ее уме. Джесс сама того не знала, но в той палате исполнились ее три желания».

– Именно здесь, мой умница-сынок, будущее решилось.

«Как решалось и будет решаться всегда».

– Красная земля нами овладела.

«Под кровавой почвой она увидела все о бывших местных обитателях, в древности оставивших на земле о себе память, как и ее семья в свое время. Картины показали ей идеи, которые раньше и в голову не приходили.

После первых художников пришли другие, поселились тут, срубили деревья в долинах, обнажили землю, исполосовали ее бороздами. Со временем Джесс увидела все: скотина топтала обнаженные, сухие холмы; землю ранили ради добычи минералов; и само место, и люди здесь покрывались ранами и шрамами, причиняли вред и получали его, а почва сворачивалась, словно кровь. Но некогда земля была дикой, как ее мужчина и все, кто был с ним; а здесь, под красным перекрестком, лежало место, которое – Джесс сразу почувствовала – всегда жаждало снова стать диким.

Джесс ясно помнила, что чувствовала перед этой наскальной живописью – она ощутила себя зерном, на кратчайший миг попавшим в загадочное чудесное место».

– Это твой отец загнал меня под землю с этой дурочкой. Как ее звали?

«Его любовницу? Мэдди. Ее звали Мэдди, и Джесс отвела эту дурочку очень глубоко».

– Я даже держала ее за руку, как моя дочь держит за руку его. Как бледна была ее рука, Финн.

«Последние пути. Та дорога стала для девчонки в красных ботинках последней. А эта – последней для ее собственной семьи».

– Дети мои.

– Не плачь, матушка, не расстраивайся. Тише, тише. Мы на месте. Теперь обернись краснотой, матушка, поверни детей вокруг себя, любимая. Ты – наша колонна.

«То самое первое лето, подобных которому не случалось».

42

Небо над морем темнело, ветер дул с востока, беспокоя воду вдали и неся с собой холодные колючие брызги.

Патрульная машина остановилась на вершине долины, где земля обретала неприятно знакомый вид: сквозь ветровое стекло Хелен узнала дыры в асфальте и заросшие обочины. Она с горечью вспомнила, с каким облегчением обнаружила перекресток в тот самый первый раз – именно здесь, запыхавшись и утомившись после крутого подъема, она нашла то, о чем говорила последняя запись Линкольна, сделанная на компакт-диске.

Тогда стальные ворота, ведущие на тропу, были открыты, а створки скрывались под листвой. Теперь же их заперли, и двое мужчин стояли у ворот, лениво прислоняясь к металлическим прутьям, словно в ожидании незваных гостей.

На случай дождя (который теперь стучал по крыше автомобиля) охранники надели зеленые резиновые сапоги и дождевики, закрыв лица капюшонами, а под капюшон надев шапки. Они прятали подбородки под застегнутыми шерстяными куртками, так что лица было плохо видно.

За воротами нестриженая трава, сорняки, изгородь и деревья сплетались в трубу, ведущую прямо к ферме. Один лишь взгляд в эту трубу пробудил в Хелен воспоминание, как псы бросались на нее, загоняя в живую изгородь. «Кент».

Оба офицера полиции вышли из машины и начали разговор у ворот. Хелен приоткрыла заднее окно, но ничего не расслышала.

Она находилась в безопасности в полицейской машине, но это не мешало ей часто дышать от нарастающей тревоги. Ей хотелось, как только полицейские вернутся, выбраться из машины и уйти. Здесь было небезопасно – Линкольн никогда больше ничего не записал, после того как поставил здесь микрофоны. Они бросили его в красноту.

Хелен позволила полиции уговорить ее вернуться, хотя офицеры ей не верили.

С полицейскими у ворот говорил только один из незнакомцев: его ленивая осанка дышала неуважением к должностным лицам – поведение невежливое и, без сомнения, утомительное для полицейских. Офицер-мужчина напряженно скрестил руки.

Констебль говорила от лица обоих полицейских, подкрепляя слова движением рук, торопливо мелькавших, как две белые вспышки, в сером мире. Они расследовали убийство – или скоро будут расследовать.

Второй незнакомец, который молчал, смотрел в землю, сунув руки в карманы и плотно натянув капюшон на голову.

Хелен не сводила глаз с его овальной головы, обтянутой «гортексом». Лицо разглядеть она не могла, но ломаный, худой силуэт казался знакомым. «Та сволочь с лодки, что стояла у нее на плечах?» Надо, чтобы полицейские заставили его показать лицо.

Вернувшись в машину, офицер-мужчина успокаивающе улыбнулся со словами:

– Мы на верном пути, – и заговорил в рацию на плече. Воздух затрещал от помех и голоса. Хелен удивилась, как люди, говорящие по рации, хоть что-то понимают. Однако офицер вкратце доложил оператору об успехах и упомянул «препятствие расследованию».

– Немного на бровях, хотя и рановато, – заметил он, видимо надеясь, что Хелен и оператора позабавит ситуация и незнакомцы у ворот, – и алкоголем от них не пахнет. Впускать нас не собираются.

Задним умом Хелен догадалась – «наркотики»: вот что офицер имел в виду. Она немедленно подумала о Линкольне – его развитие в подростковом возрасте, да и потом, уже за двадцать, подкосили вещества. А там, где наркотики, всегда найдутся преступные склонности и преступный элемент.

– Мы осмотрим все внутри, – закончил офицер свой доклад и повернулся к Хелен под бессмысленный шум голоса оператора: – Нужно втолковать этим молодым людям, что мы расследуем нечто серьезное.

Уверенность молодого офицера ее тревожила.

– Мне это не нравится, – сказала Хелен. – Тот, худой… не знаю, но он кажется знакомым. Не вижу его лица – заставьте его показать лицо. Может, я тогда пойду, а вы вернетесь без меня? Мне очень неловко.

– Конечно, прямо сейчас. Но сначала нужно провести рекогносцировку и спросить владельца – старую рок-звезду, что у него есть на земле, где этот карьер, и видел ли он вашего брата. Ваше описание пары с собаками у нас есть, но вести машину дальше мы не сможем – они говорят, у них нет ключа к замку, – офицер закатил глаза. – Так что мы перескочим через ограду, найдем старика Тони Уиллоуза и карьер и быстро вернемся. Я за милю вижу, они что-то скрывают. Мы скоро будем. – Прежде чем Хелен могла снова возразить, офицер вылетел из машины с изяществом спортсмена.

Когда Хелен рисовала свой путь на планшете для офицеров, один из детективов без мундира сказал, что ферма на перекрестке принадлежит старому музыканту:

– Какому-то древнему хиппи, сумасшедшему, но безвредному.

Хелен и офицеры в мундире никогда о нем не слышали. Детектив, кажется, сказал, что его звали Тони Уиллоуз – именно так: фамилия как дерево[4].

Теперь они собирались оставить Хелен в машине и пойти на ферму. При этой мысли она почувствовала себя такой же беззащитной, как той ночью в воде.

Хелен дрожала в куртке, которую ей одолжили в больнице: морской холод не спешил покидать ее кости; и все же она опустила окно до конца, чтобы попробовать расслышать разговор.

Вдали затрещал мотоцикл, разнося эхо по долине; когда оно затихло, послышались несколько длинных нот, будто из свистка.

Нет, не свистка, а дудочки – да, Хелен слышала музыку, а вскоре к ней добавился нарастающий ропот голосов, будто разогревался хор или недовольно шумела небольшая толпа. Звуки немного напоминали о записях Линкольна.

Между головами офицеров Хелен удалось рассмотреть лица незнакомцев, когда они вздернули подбородки, услышав дудочки. У мужчины потолще было красное лицо алкоголика; его Хелен тоже уже видела, хотя не понимала пока, где.

– Ключа нет, вот и все, я уже сказал, – услышала она его слова. – А вы так и не объяснили, зачем вам заходить.

Констебль наклонилась к нему, понизив голос, так что Хелен не расслышала, но ее слова, очевидно, вызвали беспокойство у второго, тощего незнакомца в капюшоне, который повернулся к машине.

– Отойдите от ворот. Повторять не буду, – констебль снова заговорила громче.

Краснолицый толстяк только ухмыльнулся ее словам, а Хелен вспомнила, где его видела: это он ревел в микрофон на празднике в деревне Редхилл.

Лицо второго она тоже смогла разглядеть: он пытался заглянуть в полицейскую машину – «хочет увидеть, кто внутри». Ввалившиеся, будто втянутые, щеки, сломанный нос, шрамы от прыщей – «Ричи». Крыса с лодки. Один его вид, пусть и не очень отчетливый, пробудил призрачное ощущение костлявых рук вокруг лодыжки, когда Ричи поднял ногу Хелен, чтобы сбросить ее в море. На нем должна быть ее метка – Хелен его оцарапала.

Ветер вокруг машины будто замер, Хелен выпрямилась и прочистила горло, чтобы крикнуть полицейским. И тут напряжение прервал женский крик – далекий, но тревожный.

Полицейские посмотрели на деревья вдали.

– Так-так! – крикнула констебль и опустила голову к рации на плече.

Издалека – должно быть, рядом с источником крика – залаял шумный собачий хор. Хелен захотелось снова оказаться на больничной койке.

Двое у ворот неуклюже бросились бежать по частной дороге, громко хлопая резиновыми сапогами. Ричи далеко обгонял своего толстого и нетрезвого товарища.

Хелен попыталась ухватиться за дверь машины, но ее мышцы и руки работали медленно, еще не оттаяв.

Констебль-мужчина полез через ворота первым; металлический барьер протестующе затрясся, но, оказавшись на другой стороне, он крепко придержал прутья, помогая своей сослуживице. «Они собирались туда».

Сердцебиение Хелен отдавалось в горле и ушах. Высунувшись из машины, она крикнула:

– Это он! Он был в лодке! Тощий ублюдок в капюшоне!

Констебль оглянулась на нее, кивнула и крикнула в ответ:

– Оставайтесь в машине! – и снова опустила рот к рации. Ее коллега уже догонял безмозглого толстяка.

43

Трещал костер – размером он был лишь в половину того, что разожгли для Стива, но Кэт знала: она умрет здесь, точно так же, как ее любовник, – в вонючем, разваливающемся сарае, привязанная к решетке, на которой запеклась ее собственная кровь; на жалком клочке земли, окутанном вонью скотины.

Прошли часы с момента, когда Кэт отказалась от наркотика Уиллоуза. Все это время она дрожала на грязном цементном полу и слушала, как в сарае готовятся к событию. Около полудня за ней наконец пришли.

Все утро по дороге за ее камерой бегали псы, а мимо пролетали мотоциклы, ревя и рыча, как возбужденные животные, выпущенные на свободу. Ферму Редстоун охватило волнение.

Кэт чувствовала, что они что-то очень торопливо собирают и увозят: слышался гидравлический хрип, будто по крысиной дорожке протискивался грузовой транспорт; раздавался звон металла и скрип подъемных дверей; по асфальту несколько раз проскакал фургон, мотаясь туда-сюда.

Когда Уиллоуз принес чашу из черепа и анестезию для Кэт, он туманно говорил что-то об «изгнании» и о том, что ее смерть станет последней «трапезой» для красной земли, во всяком случае на время. Видимо, гибель Кэт должна послужить лебединой песней, после которой красные крысы покинут свой бункер.

Должно быть, красный народец тактически отступал: возможно, об Уиллоузе и его банде красных убийц узнали. Они определенно зарвались, и ссора с Льюисом, которую Кэт подслушала, это подтверждала. Наверно, красные убили столько, что уже не могли прятать свои алые следы среди холмов и в домах соседей. Легкомысленное обращение с кровью незнакомцев привело детектива в ярость, а Кэт по себе хорошо знала, что такое тревога. И, когда Тони с дочерью произнесли перед ней свою мистическую, апокалиптическую речь, она совершенно точно ощутила их тревогу.

В сарае ухали и кричали люди-обезьяны. Дряхлый ансамбль из двух музыкантов – костлявый мужчина и женщина под восемьдесят – выдувал ноты из древних костей в воздух, слишком светлый и просторный для того, что готовилось. И музыка, и крики звучали тише, чем для Стива.

С самого начала приготовления носили несвязный мелкий характер и сопровождались влажной серой погодой. Разум Кэт приобрел такой же оттенок, как и водянистый блеклый свет, лишавший цветов мир снаружи сарая. Небо, видневшееся через щель в его дверях, было грязным, как и море, окутанное туманом. Весь день по крышам стучал дождь.

И собралось для разделки Кэт куда меньше «красных детей», чем для Стива: вместе с музыкантами она насчитала восьмерых. Все как один были обнажены и раскрашены в красный, но они топтались возле стенок, точно застенчивые пенсионеры на вечере танцев в общинном здании. Их голоса, едва достигавшие почерневших балок, заглушал рев машин на дороге.

Должно быть, подобная скромность была следствием неправильной атмосферы: дневной свет мешал нужной для убийства обстановке. С краснотой, думала Кэт, легче всего соприкоснуться ночью – время кошмаров, преступных деяний, шабашей и всевозможных богопротивных, извращенных актов. Вполне разумная мысль, которая нисколько не успокаивала, ибо Кэт снова оказалась в месте, где творились вещи, сравнимые только с худшими преступлениями в истории ее страны.

Из горящих жаровен исходил знакомый тошнотворный аромат. Кэт дышала как можно реже и затыкала себе нос краем грязного худи. Она позволила себе задуматься (и мысль показалась гигантской внутри ее черепа), сколько еще людей лежало на этом алтаре, прежде чем отойти красноте?

– О Боже, – бормотала Кэт время от времени – больше сказать дурно пахнущему воздуху сарая ей было нечего. Ее страданий никто не замечал.

Она размышляла, не стоит ли удариться как следует головой, чтобы потерять сознание, и жалела, что отказалась пить коричневую жидкость. Но перспектива использовать влажный череп ее бойфренда как чашу убила всякие мысли о приеме вонючего лекарства. Кэт пнула гнусную посудину и смотрела, как она катится по полу, расплескивая содержимое по ногам Нанны, дочери Тони; но прежде отец и дочь сделали глубокий глоток. Если уж им нужны были вещества, чтобы находиться в присутствии Крил, Кэт понадобилась бы двойная доза.

Здесь жертв накачивали наркотиками, расчленяли, частично пожирали, но большинство кусков скидывали во тьму. Поэтому они хотели дать Кэт наркотики, чтобы упростить ей конец. То была не средневековая практика – ее позаимствовали из гораздо более ранних времен, до того, как цивилизация усмирила животные порывы ее вида.

– О Боже, о Боже. О Боже, – повторяла Кэт, хотя не знала почему: последний раз она ходила в церковь на чью-то свадьбу.

Они будут помнить и чествовать ее гибель – так сказал Уиллоуз. Вспомнив эти слова, Кэт уставилась вниз, сквозь решетку, но увидела только отсутствие всего – пустую тьму. Лицо ей обдал ровный поток воздуха, несущего вонь влажных камней и гнилого мяса.

«Черная Собака и Белые Щенята». Кэт вспомнила эти имена, и ее челюсть задрожала, как у ребенка. Возможно, наркотики, церемония, гнусная, но тщательно продуманная атмосфера – все это лишь ширма для диких бойцовых псов, которые топтали друг друга там, в черной яме; которых приучили пожирать то, что им скидывают, еще горячим и влажным.

По жуткой иронии, мысль о том, что там – настоящие звери, пугала меньше, чем нечто, которое, как ей показалось в прошлый раз, поднималось из-под земли. Теперь она надеялась только на одно – может быть, она ошиблась, и в черной бездне под полом сарая на самом деле нет иного.

«Ох, Стив».

Но для звуков, которые тогда издавали твари, содроганий земли и старых деревянных стен, преобразившихся у нее на глазах в скалы с рисунками, у Кэт объяснения не было. Как объяснить эти странные и отвратительные явления? И то, что она будто вернулась в прошлую эпоху и видела там зверей и людей с грубыми лицами, жестоко распиленных кремнем?

Кэт задрожала еще сильнее.

Она глотала ядовитый воздух. Когда они придут, чтобы развязать ее… «положить тебя лицом вниз»… она сделает вид, что надышалась парами.

И будет драться, как в тот раз, когда ее, как животное в клетке, заперли в собственном доме. Это ее единственный шанс. Она уловит момент, «и тогда…»

Прогоняя картину ручного топора с синим острием, сверкавшим в красном свете, Кэт зажмурила глаза.

Скоро все здесь изменится, преобразится – здание и сам пол, на котором лежала Кэт, изменятся, приветствуя то, что стучалось, скреблось за влажной землей. Она не могла отогнать эту настойчивую мысль: скоро «здесь и сейчас» сольется с иным временем, одно место станет другим.

– Господи! – ее крик прозвучал как блеяние козы на привязи, и наконец кто-то заметил отчаяние Кэт – кто-то внизу. Раздался грохот, точно скрежет огромных камней, от которого по самой поверхности мира пошла вибрация. Под землей послышался стон, а за ним – шум, будто кто-то рыл красную землю.

44

Вдали женщина издала очередной крик, рассекая воздух с моросью. Он отдался зловещим эхом вокруг полицейской машины, рядом с которой стояла Хелен.

Где-то в глубинах фермы, вниз по развороченной дороге, чей-то разум не выдержал невыносимого ужаса и издал зов о помощи, доказав, что теперь полиция здесь не просто для того, чтобы задавать вопросы.

Затем последовал вой – будто толпа испуганных сумасшедших. Пронзительные голоса поднимались размеренно, в унисон, образуя одну волну за другой, а когда их владельцы переводили дыхание, в паузах играла дудочка без какой-либо мелодии – просто издавала несвязные тоненькие ноты. Залаяли мужские голоса – слова из-за расстояния было не различить, но тон говорил о гневе или даже экстазе, выраженных в примитивном ритме.

Из-за поворота дороги шел грязный, угольного цвета дым, рассеивавшийся в низком сером облаке. Но самым страшным знаком перемен в мире вокруг Хелен оказался глубокий рокот, отдававшийся в ее подошвах.

Может, это был всего лишь обман зрения, но ночь, казалось, наступала преждевременно. Сквозь тонкое пепельное облако просачивался водянистый свет, но это облако на глазах поглощала тьма, надвигавшаяся с моря под дуновением сильного свежего ветра. По куртке и лицу бил дождь, и Хелен задрожала.

В щиколотки и колени снова отдало эхом землетрясения или подземных толчков – казалось, в земле вращались огромные каменные шестеренки. Сердце билось так, что кровь отхлынула от ног; Хелен облокотилась на патрульную машину и спряталась за задней дверью.

Сквозь далекий хаос человеческих воплей раздался рев мотоцикла, приближавшегося к воротам. При этом звуке Хелен стиснула зубы, инстинктивно ожидая драку. Теперь она разрывалась между желанием спрятаться в машине и закрыть двери и желанием бежать.

Позади, через поля, прочь от фермы, вели две тонкие асфальтовые дороги, окруженные живыми изгородями, в которых было не спрятаться. И как далеко она уйдет на второстепенной дороге, преследуемая мотоциклом?

Ближе всего оказалась тропа, по которой Хелен впервые пришла от брикберских пещер: эта дорога вела в долину внизу, в лес под фермой и луга на склонах под ним. Пока не прибудет подкрепление из полиции, Хелен спрячется там.

Хелен ступила на дорогу между пещерами и перекрестком, которая в ее путеводителе называлась «древней зеленой тропинкой».

На правой стороне дороги за кромкой деревьев и кустов начинался лес, словно спутанная борода под хитро ухмылявшейся тропой. При первой же возможности скрыться Хелен сошла с дороги, устремившись туда, где черника и крапива были ниже – всего лишь ей по колено. Закрывая лицо от веток и высоко задирая колени, Хелен неловко ступала по острому подлеску, шагая параллельно дороге в глубине зарослей. Икры промокли, щиколотки кусала крапива.

Мотоцикл сравнялся с Хелен и приглушил мотор у ворот.

Она услышала, как мотоциклист сошел на землю, хотя через путаницу влажных веток ничего не могла рассмотреть.

Зайдя еще на метр глубже в лес, Хелен наткнулась на ограду – три ряда проволоки, как в воротах, – и чуть не заплакала от досады. Если мотоциклист заметит следы и увидит ее на краю леса, то поймает Хелен, прежде чем она успеет перелезть через проволоку, а быстро двигаться по такой местности она не сможет. Куда ни посмотри, кругом непролазный сухостой и колючие кусты – она исполосует все ноги.

Где же полиция?

На дороге ворота зазвенели, цепь ударилась об асфальт, петли застонали, и ворота распахнулись. Мотоциклист вернулся на место, мотор проснулся, и мотоцикл с ревом понесся дальше.

Хелен выдохнула, обмякнув от облегчения, и попыталась перелезть через ограду на случай, если кто-то еще пойдет по дороге.

Сделать это было нелегко: проволока впивалась в ладони и тряслась под ее весом, стремясь скинуть женщину в ожидавшую ее крапиву. Наконец Хелен удалось схватиться за ближайший деревянный столб и скорее упасть, чем перелезть.

Она присела на корточки в крапиве и колючках по другую сторону, а кожу под волосами головы кололи ледяные иголки пота.

Мотоциклист спешил: он дал полный вперед в сырую даль, где теперь раздавался свист. Должно быть, от кого-то убегал. Неудивительно – ведь приехала полиция.

Хелен вгляделась в лес перед собой – кустарники редели и уступали беспорядочно разбросанным деревьям.

Она углубилась в толстые колючие ветви, чтобы лучше скрыться. Хелен присядет здесь на корточках и спрячется, а скоро из полиции прибудет подкрепление. Она видела, как констебль позвонила по рации, прежде чем гнаться за Ричи и красномордым клоуном.

Но этот крик? Его словно вырвали из чьего-то горла, пока вокруг почему-то играли и пели. Что за чертовщина здесь творилась?

Вдали продолжалась игра дудок и вой, приглушенные деревьями и густым подлеском. Хелен не могла подавить подозрение, что прибыла на жуткую ферму в самом разгаре некоего события; даже лес сохранял загадочную зловещую тишину, словно остановил все свои дикие дела и следил за ее неловким появлением.

Брикбер, Редстоун и места вокруг с самого начала показались ей странными – очаровательными, безумными, зловещими и враждебными. Конечно, городская девушка Хелен не могла не оказаться в подобной среде чужой, не в своей тарелке; но глубочайший инстинкт говорил ей, что это место было неправильным на более фундаментальном уровне, не просто из-за сумасшедших в красной краске и убийц на лодках.

Хелен ждала, прикусив губу, как загнанный зверь. С навеса над ней капала вода; влажный, темный, пахнувший перегноем воздух вокруг если и прятал, то никак не успокаивал. Невозможно было даже представить, что земля здесь бывает сухой. С полей в долине доносился запах звериного навоза; над ними нависла грозовая туча, и с ней, невзирая на полдень, совершенно точно наступили сумерки. Под листвой деревьев свет стал еще слабее – Хелен пригодился бы фонарь. Она отгоняла детский страх того, будто проклятие этой земли не поддавалось разумению.

Хелен продолжила углубляться, переходя от одного ствола, покрытого скользким лишаем, к другому, по колено в крапиве и сухостое, чтобы лучше спрятаться. Тут раздался рев второго приближающегося по частной дороге мотоцикла, и она пригнулась.

Этот мотоцикл не стал останавливаться у открытых ворот, а только чуть затормозил и, как и его предшественник, повернул на запад. Хелен смогла разглядеть только желтые вспышки между ветвей и зелени – ни мотоцикла, ни наездника. Но они ее не искали.

За мотоциклами последовал другой транспорт – через ворота прошла одна, две, три машины, одна из них – полноприводная. Вскоре за ними протарахтел белый фургон «Лутон». Полиция явно что-то разворошила: здесь оказалось слишком много людей, чтобы всех их арестовать или контролировать, и многие из них сейчас, должно быть, бежали от закона.

Шум моторов затих, и на смену ему в пустом сером воздухе над фермой пришел другой: глухой мужской голос издавал примитивные звуки, имевшие своеобразный ритм, будто заклинание. Женский голос выл, как ближневосточная плакальщица, собаки не переставали злобно лаять.

Там было двое полицейских – почему они это не прекратили?

«Полицейских меньше».

Перед глазами Хелен встал образ молодых аккуратных, опрятных констеблей, которых окружили. «Хотя кто или что?»

Хелен мало чем могла им помочь – слабость от испытания морем до сих пор не прошла. Врачи решили, что сил ей хватит только на то, чтобы сидеть в машине с печкой и постоянно пить воду. Задача Хелен заключалась в том, чтобы определить место и указать пальцем на любого, как она подозревала, замешанного в ее похищении и покушении на ее жизнь, и это Хелен выполнила. Тем утром температура ее тела стабилизировалась, и все равно драться она бы не смогла.

Хелен слушала стук дождя по листьям и собственное хриплое дыхание под капюшоном. «Что делать?»

Потребность узнать, почему ее бросили в море и убили ее младшего брата, столкнулась с осторожностью.

Не нужно рисковать и слишком близко подходить к крикам и дыму: если Хелен будет наблюдать за происходящим из укрытия в лесу, то, по крайней мере, сможет стать свидетелем. Полицейские ведь помогли ей, а теперь и бросились на женский крик не задумываясь, рискнув собственной безопасностью. Хелен тоже должна была что-то сделать; она продолжала двигаться сквозь деревья.

Еще тридцать метров через заросли, и она увидела крышу грязной огромной фермы неподалеку оттуда, где ее задержали селяне с аристократическим акцентом и их псы.

Подкравшись ближе к дороге, Хелен обнаружила, что перед зданием не было ни людей, ни собак: все происходило гораздо дальше по частной дороге, там, куда взгляд не доставал, – возможно, в эпицентре раскатов под ее ногами.

Вскоре Хелен поняла, что с трудом может разглядеть что-либо на несколько метров в любом направлении, и испугалась, что сейчас солнце полностью погаснет. Подняв глаза, она вспомнила, как в 1999 году видела солнечное затмение во время отпуска в Фалмуте. Эпохальный миг, преждевременная ночь, мощный порыв холодного ветра, заставивший замолчать всю землю Корнуолла вокруг, – все это вызвало в сердце Хелен укол космического ужаса, сбив дыхание. Линкольна же эта мгновенная тьма посреди дня заворожила.

В отличие от того случая в Фалмуте, сейчас Хелен слышала среди внезапной неестественной тьмы в Редстоуне звуки с последней записи Линкольна.

Нечеловеческие вопли на этот раз гораздо громче: далекое «йип-йип-йип», почти похожее на речь, – пока не сменилось жутким хохотом. В определенно нечеловеческом голосе все же слышался некий смысл, и Хелен подумала о диких обезьянах. Пугающее лепетание заглушило человеческие крики и дудочки – они словно потрясенно замолкли перед этими экзотическими возгласами.

Там этих животных было несколько, и для таких криков они должны быть весьма крупны и иметь объемные легкие. Возможно, на ферме держали какой-то вид гигантских кошек?

Или все-таки огромную обезьяну, голос которой исказился и усилился в долине внизу, – по крайней мере, Хелен на это надеялась.

Взрывы хохота за деревьями перешли в постоянный рык, исходивший из глубин влажного от слизи горла.

Уверенность Хелен в себе, и без того шаткая, совсем завяла. Ее инстинкты или воображение снова соединили крики с гигантскими дикими кошачьими: она с легкостью представила, как они катаются по земле в отчаянной борьбе. Как внезапно звери перешли от неприятных «йип-йип» и демонического смеха к рыку!

Среди звериного гнева раздавались пронзительные человеческие вопли.

«И лошади?» Кажется, теперь среди людского переполоха еще и беспокойно ржали лошади, пронзая своими внезапными зовами о помощи воздух меж деревьев.

Собачий визг – и пугающая тишина. Еще визг – и снова тишина.

Хелен присела на корточки глубже в хлюпающий подлесок, папоротники и сухостой.

Уши ей резало злобное рычание; она стиснула зубы, представляя, как мощные челюсти трясут мясо жертвы, и наконец зажала уши ладонями. На сафари в Африке или возле зоопарка Хелен легче приняла бы подобное зверство; и все равно, что же это за животное и в каком зоопарке можно содержать таких тварей? Однако Хелен не сомневалась – на ферме сорвался с цепи некий опасный зверь.

Земля под ногами гудела от подземных толчков.

За чудовищными гневными воплями последовали далекие частые стуки о дерево – неравномерные и тошнотворные, точно тела бросали на стены. Несколько человеческих голосов взлетели последним отчаянным крещендо – один из них был полон такого ужаса, что Хелен заткнула уши указательными пальцами. Никогда она не слышала такого страшного крика.

Единственным хоть сколько-нибудь обнадеживающим звуком среди ужасающей какофонии стала далекая полицейская сирена, раздавшаяся с севера. Хелен не понимала, насколько далеко, но отчаянная битва на ферме притихла, словно испугавшись далекого воя.

Должно быть, весь этот жуткий переполох длился всего лишь несколько секунд, но для Хелен ненавистные мгновения растянули время, мучая ее так, что еще немного – и она сошла бы с ума. И из-за внезапного, неестественного затишья то невидимое ей, что произошло на ферме, казалось еще хуже.

Из-за древесной преграды впереди вскоре раздался мужской крик боли, прерывая хрупкую тишину.

Еще один мужской голос принялся непрерывно щебетать нечто неразборчивое, но неестественно спокойное для такой обстановки, возможно задавая вопросы, на которые не было ответа. Звериные вопли прекратились – «слава Богу».

Гул под землей также остановился, правда, Хелен не заметила когда – настолько жуткие крики животных парализовали ее органы чувств.

Словно в ответ стонам первого мужчины, испытывавшего огромное безысходное страдание, раздался женский плач. Второй мужской голос продолжал говорить, но затихал.

Собак, лошадей и машин было совершенно не слышно – только вакуум, в котором не звучало ничего, кроме редких человеческих жалоб и стука дождя по листьям согнутых, кривых деревьев. Пугающая тишина во влажном лесу напоминала о поле боя, где только что закончились активные действия.

Усталость Хелен теперь стала сравнима с тем, что она испытывала на больничной койке. По крайней мере, воздух вокруг леса заметно светлел, возвращая себе недавний водянисто-серый цвет, и дождь принес свежесть, а не клаустрофобию.

Хелен продолжала двигаться сквозь подлесок, стараясь как можно меньше шуметь. Она была уверена, что сейчас увидит кровавое месиво после катастрофы.

Она достигла загона для пони, и ее догадка подтвердилась.

45

По тоннелю среди влажных стен устало спускались четыре существа – все дальше, глубже, к огням, ждущим среди скал, туда, где проход был шире. Из тьмы – снова к свету, из осады – на свободу.

По камню шлепали босые ноги; мучительный хрип старика смешивался со свистящим перешептыванием матери и сына, который теперь нес ее в жилистых руках, бросив коляску далеко позади.

– Не надо идти дальше, сынок. Финн, забери меня домой, отнеси обратно.

Шмыгая носом, Финн тихо ругался. Его расстроила потеря собак и драгоценного урожая, который он сам, как Джон Ячменное Зерно, возделывал на камнях.

– У нас дома полиция. Должно быть, все видели – неприятное зрелище. Старую Крил отворили нараспашку. Нам нужно в убежище, матушка, теперь больше некуда.

– Убежище? Я ему не доверяю. Адриан – нехороший сосед.

– Он должен нам, и наш договор – заключенный как раз на такой случай – остается в силе.

– Я тяжелая, сынок?

– Еще недолго осталось. Нас ждет машина. Мы в безопасности, клянусь.

– «Они шевелятся», – это она мне сказала, сынок, когда я так глубоко опустилась в первый раз. Мэдди ее звали, Мэдди Гросс. Я тебе говорила это? Финн?

«Джесс чувствовала себя такой хрупкой и испуганной, оказавшись на той глубине в первый и последний раз, но Мэдди напугалась куда больше. В луче своего фонарика Джесс увидела лицо девчонки в красных ботинках, которую заманила в карьер, и поняла, что Мэдди была и оставалась ребенком. Такая юная.

Девчонка, Мэдди, тоже видела в той палате, на стенах, движение.

Все произошло так давно, но Джесс до сих пор помнила свою усталость и похмелье. Ее разум помутился – она уже давно принимала и курила всякое, как и остальные на ферме. Джесс была открыта зову тьмы, и уголком глаза, там, где свет фонаря становился слабее, на разрисованной каменной стене, она заметила движение, похожее на шевеление тела под простыней, – дрожь, рябь.

– Пойдем назад, – сказала та девчонка, глядя на фонарь.

Но Джесс, невзирая даже на неестественные движения в палате и на испуг юной Мэдди, продолжала ненавидеть эту хорошенькую дурочку – настолько свежа была рана от предательства. А воспоминание, как та вернулась в поле к их костру, вся румяная после того, как Тони поимел ее в их доме, только сильнее эту рану разбередило.

Ненависть вспыхнула в Джесс древним зеленым пламенем, словно в глупой ревнивой крестьянке из старых песен, что Тони так любил. Джесс уже вошла в красноту, хотя тогда еще этого не знала и видела все по-другому.

Девчонка не лгала, и глаза Джесс тоже говорили правду – животные на стене снова зашевелились: под полосатой шкурой нарисованного стада перекатывались мускулы, головы поднимались и опускались естественными движениями, белые глаза двигались – звери ожили.

Но стоило Джесс снова посмотреть туда, где она впервые увидела движение, все фигуры снова застыли, словно ей просто показалось, будто линии из угля скользят по скале.

Девчонка завизжала.

В воздухе запахло замерзшей почвой.

Им стало холодно, еще холоднее. Женщины задрожали.

Откуда послышались звуки дудочки? Из-за стен? Из глубоких тоннелей вокруг палаты? Может, их с девчонкой присутствие вызвало к жизни тонкие ноты – возможно, крики Мэдди разбудили беспокойную землю? Что они не могли увидеть, то чувствовали – волосы женщин словно шевелило медленное дыхание, лица гладили странные потоки воздуха, исходившие от чего-то, пронзавшего тьму вокруг. Они словно стояли на краю подземной платформы, к которой приближался ревущий поезд.

Куда делись стены, украшенные стремительным стадом? Луч фонаря не мог их найти – скалы исчезли, или их убрали, точно декорации, как и потолок над головами: пространство вокруг увеличилось до безграничного.

В тот раз Джесс впервые смогла видеть во тьме и впервые увидела, что заставило стадо бежать.

Сильные нечистые зубы стучали во тьме рядом с ее лицом.

Над головой раздался собачий хохот.

Стадо животных, которых там быть не могло, остановилось, налетев друг на друга, и бросилось бежать.

Слабый луч фонарика упал на прямоходящего черта – первого из них. Дрожащее пятно света выхватило его из тьмы лишь на миг, но этого хватило, чтобы разглядеть неясную, но отвратительную влажную белую морду с пятачком – и, господи, его глаза, розовые, как у крысы. Огромная белая тварь стояла на двух лапах; бледную грудь спереди заливала кровь – тварь ела. Мэдди закричала – она тоже видела.

Луч фонаря скользнул прочь, точно по своей воле, задел огромное око и упал на вторую нечистую морду, венчавшую такое же длинное белое туловище со вздутым животом, покрытое шерстью; тварь тоже ходила на двух лапах, хотя ее тело явно предназначалось для ходьбы на четырех. Эти жуткие альбиносы раньше были на стенах пещеры, но больше не были, будто спустились.

Мэдди, будучи ребенком, лишилась разума, упала и в истерике принялась искать на четвереньках выход. Бедная юная любовница Тони больше не поднималась на ноги.

Через завесу тьмы на краткий, но такой ясный миг проступило просторное белое небо над мерзлой землей, запах которой женщины чувствовали под ногами. Здесь, в тундре, почти ничего не росло – земля смерзлась в камень. Сейчас ее сотрясали копыта обезумевшего стада.

Они оказались за пределами пещеры? Или все это происходило только в воображении Джесс? Все рисунки на скалах ожили, зашевелились, а око, нарисованное на каменной стене, было слишком влажным.

Первый раз.

Голос. Страшный голос раздался из расщелины, увиденной Джесс до того, как все изменилось, на другом конце пещеры. Из влажной черной трещины раздался смех, лай, леденящее кровь скуление, с тех пор вечно отдававшееся эхом в ее голове.

Девчонка Мэдди заскулила.

Источник новых звуков оставался невиден, но нетрудно было представить собачью морду, как и у двух белых сук со страшным взглядом, шагавших мимо на задних лапах. Но в сравнении с голосом из трещины белые твари казались щенками – теперь же в пещеру прибыло нечто гораздо крупнее.

Одного лишь предчувствия этой сущности зверям на стенах хватило, чтобы прийти в еще большую панику. Стадо побежало вслепую, и вокруг Джесс повсюду раздавался рев и бешеный стук копыт.

Что могло так вонять? Сущность, подавлявшая разум женщины, оставила за собой немало скелетов.

За полем зрения на землю падали огромные тела. Предназначение пещеры, хотя и не всё, открылось Джесс: наскальная живопись оказалась всего лишь изображением стада, некогда загнанного в эту яму, где звери разошлись на куски, как дерево на щепки. Видение пришло из тьмы.

Мэдди в красных ботинках наконец-то затихла, и ее молчание оказалось хуже, чем истерика.

В той пещере нечто постоянно охотилось, и смысл росписей на стене понимали только те, кто умирал от ужаса во мраке. Когда разум сокращается до искры, падающей в холодное ничто, верх, низ, север, юг, далекое и близкое теряют всякий смысл. Джесс познала это на собственной шкуре. И только на такой темной глубине, когда искра разума была готова угаснуть, ей даровали подобные видения.

Джесс бросилась бежать, оставив девчонку в красных ботинках и чужом жилете позади. Она скулила, стоя на четвереньках.

А Джесс бежала вместе с красными людьми – они появились вокруг и бросились прочь, загнав стадо в пещеру смерти. Вслед убегавшему красному народцу во тьме неслись голодные яростные возгласы, а Джесс вместе с ними, задыхаясь, бросилась в туннель – может быть, ведущий туда, откуда она пришла. В ее ушах стояли звуки дудки, визг и хрипы волов – они умирали.

На красных людях были маски из палок, колючек и волос; из-под головных уборов раздавалось кряхтение, а из глазниц смотрели выпученные белые глаза. Красный народец вонял разлагающейся плотью, останками в яме с костями, куда люди подносили корм жутким хохочущим псам. Но Джесс продолжала бежать с ними вместе, краснея их вечным гневом, облачаясь в красный, минуя кошмары на стенах – продолжала бежать бок о бок с прошлым в будущее.

Фонарик давным-давно выпал из ее руки, но он был не нужен – серебристый свет луны придавал земле новый вид, показывал лица, не видные днем. Оттуда Джесс бежала сюда, пересекая некую границу под землей.

Наконец на выходе из туннеля показалось позднее солнце размером с монету. Оно вывело женщину на поверхность, где плющ погребал под собой исцарапанные стены карьера, а тяжелые цветы буддлеи кивали, расцвечивая зелень фиолетовым. Джесс упала и лежала, пока солнце не село и мир над землей не стал таким же темным, как мир под ней.

Когда она вернулась на ферму, Тони спросил, где девчонка: первым делом ее мужчина подумал о любовнице-простушке Мэдди, которую Джесс оставила под землей вместе с обезумевшим стадом. Красный народец загнал зверей навстречу своим богам в яму с костями – Джесс поняла это инстинктивно. Окружив стадо, красные люди гнали копытных внутрь, а потом бросались в бег, чтобы тоже не стать единым целым с карьером.

Там, откуда убежали Джесс и красные люди, все показывало серебристой луне свое дьявольское лицо.

Девчонка Мэдди осталась там, среди прямоходящих белых сук. Наверное, они все еще прижимали ее беременными брюхами с острыми розовыми сосками, продолжая работать мокрыми челюстями. Речь этих белых псов, ходивших прямо, как люди, широко-широко открыла глаза Джесс – она смогла видеть в темноте и далеко назад во времени. Своим хихиканьем эти твари расширили трещину и призвали другую себе подобную – ее Джесс не видела, но слышала, а вот бедняжка Мэдди, возможно, и увидела то, что вышло из расселины.

На ферме Джесс обо всем этом рассказала.

Начался спор о наркотиках и о том, не слишком ли убойным оказался порошок. Менеджер и фотограф спустились под землю, где была Джесс, с фонариками и вернулись с белыми как полотно лицами. Менеджер обблевал все свои габардиновые брюки бутылочно-зеленого цвета.

– Я же говорила, говорила, – восклицала Джесс. – Невероятно!

Но нашли они только мертвую девчонку, Мэдди. Она ползла, пока юное сердечко не перестало биться. Что ползло рядом с ней, известно только Богу, но при виде лица девчонки фотограф сел и до конца вечера молчал, не в силах говорить.

Мэдди Гросс умерла и окоченела с необъяснимой скоростью. Последние мысли девчонки пропитал ужас от увиденного – он стоял в ее глазах и застыл на лице, как маска. Все гости, кроме Эйда, – который любил Джесс – покинули ферму.

Тони и Эйд спустились туда вместе. Эйд играл в группе дольше всех остальных, и Тони думал, что ему можно доверять. Они вытащили труп девчонки в тележке, привезенной Эйдом из старого сарая, и, точно школьники, что-то стащившие, бросили главную улику на краю фермы. Всю ночь потом эти двое провели за разговорами и выпивкой, придумывая объяснение на будущее.

Тем же летом Джесс нашла маски.

46

Деревья, под которыми Хелен осторожно продвигалась через лес, заканчивались у деревянной ограды. Внутри ограды находился клочок мягкой почвы, а за ним – черный сарай без дверей.

В огороженном прямоугольнике красной жижи лежали на боку трое копытных животных – полностью неподвижные, за исключением редкого усталого взмаха одного черного хвоста.

Вдруг поднялась лошадиная голова – уши опущены, в глазах невыносимая боль, в гриве запутались комки земли. «Пони».

Три черных пони – два нормального размера, третий поменьше, наверное, жеребенок. Двое умерли, но в третьем еще теплилась жизнь. Однако, насколько было видно из-за ограды, едва ли какое-либо животное могло пережить увечья, подобные тем, что нанесли едва узнаваемым телам лошадей.

Из некогда округлого живота того пони, что еще шевелился, вывалились красные и лиловые кишки, резиново-влажные, еще горячие; рядом с ними в грязи валялся мешок из кожи цвета баклажана. У второго взрослого пони отсутствовал кусок горла – в нижней части шеи красной лентой зияла рана.

Ноги Хелен подогнулись, и она оперлась на верхний прут ограды. Существо, это сделавшее, возможно, еще поблизости. Ей неожиданно захотелось запереться в полицейской машине за воротами, но разве ветровое стекло защитит от твари, настолько стремительно уничтожившей этих животных? Судя по их ранам, убийца обладал немалой скоростью и силой. Какой же огромной должна быть пасть, чтобы вырвать такой кусок из горла пони?

Хелен всмотрелась в разваливающийся деревянный сарай за загоном – внутри ничего не двигалось, но ей удалось разглядеть безжизненные тела по крайней мере трех собак: их будто раздавили, втоптали в землю. «Кент?»

Те самые звери, что издавали ужасный хохот, рык и визг во время кровавой грызни, зарезали пони и собак. И на этой мерзкой ферме были люди – где они сейчас? И где двое полицейских, приехавших сюда с Хелен?

По деревьям пробежала волна синего света, и вторая полицейская машина-универсал с визгом проехала к загону.

Держась за ограду обеими руками, так как от ног отхлынула вся кровь, Хелен пошла ближе к дороге. Ее позвоночник напрягся в предчувствии, что сейчас из мрачных глубин сарая выбежит ужасное чудовище. Этого не произошло, но тут Хелен поняла, что у третьего, самого маленького пони, оторвали голову, и она лежит рядом с телом черным лохматым грузом, красным в том месте, где голову отделили от шеи. Животное оскалило зубы в момент гибели.

Когда Хелен оказалась на краю дороги, полицейская машина проехала мимо. Присутствие новых полицейских успокаивало, и часть мозга Хелен, не полностью пораженная шоком, решила поискать тех двух, что привезли ее сюда: они объяснили бы своим коллегам ее присутствие. Больше всего, правда, Хелен хотелось знать, целы ли они: эти двое полицейских были так молоды, так отважно бросились в это ужасное место, чтобы задержать мучителей Хелен. Однако вид пони и собак говорил – едва ли констебли в безопасности.

У загона с пони сирена машины прогудела и замолчала, одна за другой захлопали двери. Сначала два офицера полиции, выбравшись из автомобиля, молчали. Наконец один прошептал:

– Господи Иисусе… – среди царящего отчаяния это имя звучало более весомо.

За пределами поля зрения Хелен наконец-то прекратились стоны раненого, но другой мужчина все продолжал свою странную вопрошающую речь, и одинокая женщина все плакала. Кто-то выжил – как минимум двое человек. Наверно, полиция их нашла.

Хелен приближалась к звукам человеческих страданий вслед за машиной. Если у нее хватит сил заглянуть в глубины фермы, она поймет, что произошло только что. Хелен должна была увидеть, понять и узнать – ради Линкольна, ради мучительной в своей неизвестности причины, почему трое мужчин пытались утопить ее в море и почему владелица мотеля разделась, окрасилась в красный и стала визжать, как шимпанзе. Потребность знать достигла такой силы, что сводила с ума.

Из центра частной дороги Хелен видела, как из-за деревьев выступили крыши еще нескольких зданий. Во время своего первого визита женщина издалека заметила эти развалины с неровными серыми шиферными крышами. Оттуда выходили мужчины и бесцельно стояли на дороге.

По-видимому, внутри что-то взорвалось – сараи были повреждены, из самого крупного шел дым.

Хелен молча прошла мимо опустевшей полицейской машины, остановившейся напротив зиявшей двери сарая с дымом. Там сидел красный человек и глубокомысленно говорил – то ли сам с собой, то ли с кучей внутренностей у себя на коленях. Все его тело покраснело от крови, вытекшей из туловища, и от краски – той же, что на похитителях Хелен в гостинице.

Двое вновь прибывших полицейских неподвижно стояли по сторонам от обмякшего, выпотрошенного, но, как ни странно, все еще живого существа.

В десяти метрах от машины на дороге лежал другой труп. Судя по одежде – черные брюки, ботинки, пояс для инвентаря и белая рубашка, – труп некогда был одним из них: полицейским. А именно констеблем-мужчиной, который привез Хелен сюда, бросился на ферму навстречу женскому крику, а теперь лишился головы.

Пара живых полицейских не знали, за что браться сначала: то ли за обезглавленного коллегу, то ли за существо, бормотавшее у сарая. Его туловище раскрыли, как картонную коробку, но он до сих пор оставался живым, хотя при виде того, что теперь блестело между ног, его разум, должно быть, перегорел, точно предохранитель.

Еще дальше по дороге Хелен заметила тощего алого старика – у него оторвало руку. Он медленно ковылял в неизвестном направлении; его движения были так же необъяснимы, как и тонкая дудочка (или что-то вроде нее) в оставшейся руке.

Наконец старик повалился на бок, и полицейские зашевелились: они его тоже заметили, но до сих пор не могли двигаться. Один полицейский бросился в машину, чтобы включить рацию, второй – к багажнику: порывшись внутри, он поднял снизу полку и отворил крышку. Под ней Хелен увидела тусклые очертания огнестрельного оружия, закрепленного липучками.

Полицейские были так потрясены, а Хелен – настолько онемела и застыла от шока, что они даже не заметили ее на обочине напротив.

В сарае на земле тлели угли от костра, а вокруг валялись, по-видимому, очередные трупы. Насколько Хелен могла их разглядеть, они были раздеты, а плоть имела темный цвет. У входа в сарай на боку лежало кресло-коляска, совершенно здесь неуместное.

Один из полицейских вернулся к побоищу с небольшим пистолетом-пулеметом, второй к нему присоединился, достав из багажника пистолет и фонарь. Замерев на миг у вонючей дымящейся пасти разваливающегося здания, не в силах говорить, двигаться или даже верить своим глазам, полицейские вошли.

Хелен села на асфальт. Она не кричала, чтобы полицейские вдруг ее не пристрелили.

Ее охватила усталость. Она слушала, как полицейские осматривают сарай. Один из них вышел, бледный, как творог, согнулся пополам, опираясь руками о бедра, и его вырвало на землю. За полицейским тянулся дым – Хелен узнала едкий запах горящей конопли.

Три мертвых пони, три мертвых пса, мертвые и умирающие, изувеченные люди. Хелен вспомнила далекий звук, похожий на грохот взрыва, и сменивший его ровный скрежет камней под землей, будто землетрясение.

Если взрыв случился под земной поверхностью, почему у констебля на дороге оторвало голову, а собак втоптало в землю? Женщины-констебля не было видно нигде.

Воображение Хелен хотело представить – и поверить, – что взрыв действительно произошел, что это он уничтожил людей внутри сарая, а ударная волна прокатилась по дороге и загону, нанеся страшные травмы людям и зверям.

Но почему тогда хлипкие сараи остались стоять? И какое отношение ко взрыву имел звериный лай и кровожадный визг?

Испытывая смятение и тошноту, Хелен ощутила внезапное резкое желание оказаться дома и крепко прижать к себе дочку. Желание было настолько сильным, что закружилась голова.

Обмякший человек у стены сарая зашевелился, и взъерошенная голова упала на красную грудь, точно внимательно разглядывая зловонные внутренности, свернувшиеся на коленях.

47

Несколько минут назад

Над жаровнями клубился синий дым, забивал воздух, закрывал собой почерневшие балки.

Голова Кэт кружилась, ей было холодно от тошноты. Она с пристальным ужасом вглядывалась во тьму под решеткой и отвлеклась, только когда медленно вошли два шамана – или чем бы эти звероголовые психопаты себя ни считали и в чем бы ни убеждали свою красную паству.

Как и в тот раз, два тощих тела – голых, жилистых и выкрашенных в красный – сгибались под непропорционально огромными лохматыми головными уборами. Дряхлый Тони Уиллоуз плелся, приветствуя своих последователей, пока его держала за руку дочь Нанна – на ней не было маски. Они появились откуда-то сзади, из-за костра, но Кэт из-за дыма не видела дверь. Вторую старейшину – Джессику Ашер – прикатили в сарай на коляске через главный вход.

Коляску катил сын Джессики с крысиной мордой – Финн, тоже без маски. Колеса кресла месили землю и помет.

Музыканты поприветствовали своих дегенеративных вождей мелодией, пронзительно раздававшейся в вонючей деревянной пещере.

Кэт очень хотелось найти оружие и освободить хотя бы одну руку, хотелось наброситься на них. Кровавое последствие этого означало не только побег, но и удовлетворение от мести. Теперь подобные желания слишком свободно двигались в ее голове – точно пес, пытающийся прорваться с нижнего этажа сознания, вынюхивающий лазейку. Разуму они не поддавались, но говорили о сходстве Кэт с этими людьми, даже при различии мотивов, и ей это было отвратительно. По крайней мере, в ненависти она находила отдых от ужаса и тревоги, которая уже многие часы сжимала ее желудок.

Шестеро красных, прижимавшихся к стене, теперь шагнули вперед, подняли окрашенные руки и заулюлюкали. Эти растрепанные имбецилы напоминали бродяг из далекого прошлого, некогда наслаждавшихся примитивным экстазом, но теперь в своем опьянении бессильных его вернуть. Если прибытие двух стариков, не способных даже самостоятельно войти в это древнее место жертвоприношений, и вдохновляло красных, то крики их все равно не могли сравниться с тем, что Кэт слышала, когда расчленяли Стива.

Аляповатые, отвратительные, безумные, целеустремленные, эти твари собирались положить конец всему, чем Кэт была и чем мечтала быть. По-видимому, убийство не кажется жертве таким уж славным.

Под грязными коленями Кэт в земле снова послышался гул. Она отвлеклась от театра красных в сарае: внизу определенно ворочались скалы. Нечто вырвалось из оков, и, возможно, сама земля разверзалась, чтобы открыть закоулки, которые лучше не открывать. Что бы ни обитало внизу, оно стремилось наверх и двигалось быстро; медленное дыхание за решеткой становилось все теплее, невидимая ядовитая пасть все сильнее воняла трупами.

Кэт закричала и попыталась встать, чтобы уменьшить ужас, от которого задыхалась, но отчаянный вопль только привел красный народец в восторг: они знали, что приближалось к поверхности земли, по которой красные ходили босыми ногами. Дудочки снова пронзительно зазвучали, и мысли пленницы бросились в стороны, точно дети, гулявшие одни и испугавшиеся рычащих псов.

Вокруг храма продолжали гудеть мужские голоса – люди куда-то торопились, делали что-то, что Кэт не видела из задымленного сарая. Рычали моторы – кто-то давил педали в пол.

Старик Уиллоуз отбросил руку дочери и принялся издавать гортанные звуки, казавшиеся наполовину звериными. В чем бы ни был смысл этой пугающей речи, красный народец ответил восторженным кошачьим концертом.

Старик Уиллоуз поднял напряженные руки по обе стороны лохматой черной головы. В безумных белых глазах между зубастых челюстей пасти отражался огонь.

Его самка зашевелилась и поднялась из коляски, пошатнулась на миг, но немедленно выпрямилась: в ветхое тело чудесным образом вернулись жизненные силы.

Запятнанное красным, истощенное тело дряхлого матриарха кокетливо и жеманно начало ковылять, завывая при этом фальцетом, дрожавшим на самых высоких нотах. Развеселившись, старуха принялась хлопать по собачьей маске скрюченными, застывшими руками с красными шишками на суставах и вращаться на месте. Костлявые ступни танцевали в грязи, а сама жуткая ведунья напоминала истощенного ребенка, залитого кровью и участвовавшего в детской игре или ее сатанинской версии.

Финн – сын с крысиной мордой – пронес по большой палате чашу из черепа, высоко подняв. Кивая, он раздал причастие всем восьми красным идиотам, по-прежнему визжавшим и игравшим на дудках, выманивая из недр земли своего отвратительнейшего друга.

Каждый сделал глубокий глоток из чаши, чтобы смягчить прибытие сущности, рыскавшей в тайных каменных пещерах внизу – точнее, сущностей. Они торопливо поднимались из своего туннеля к решетке, где металась Кэт, вглядываясь во тьму под ногами.

Возможно, дверь сарая закрыли или слабые обрывки солнечного света наконец скрылись за дождевыми тучами; быть может, небесное тело, несущее свет и тепло, не вынесло предчувствия грядущего. Тьма превратила сарай в пустой сосуд. Снизу и сверху в емкость меж шаткими стенами лилось ничто.

Над головой Кэт и у земли края́ деревянного здания исчезли из виду; единственным источником света остался слабый огонь, несущий в этой жестокой тьме жалкое успокоение. Вонючий сарай и человеческие головы, издававшие вой вокруг, были полностью лишены тепла и безопасности. Наверное, огонь развели рядом с решеткой, чтобы защитить предводителей церемонии: возможно, свет и жара во время гнусных ритуалов отделяли жрецов от того, чему они поклонялись. Кэт инстинктивно приблизилась к огню, насколько могла, не загораясь сама.

«Белые щенята», – кажется, именно их она слышала. Рычание, затем лай, смех, «йип-йип» под землей. Они приближались, и наконец из кромешной тьмы раздалось скуление, потом отвратительный смех и одновременно – рычание влажного горла.

В яме под решеткой когти скребли по камню, огромные силуэты прыгали и царапали прутья. Кэт привязали, чтобы эти твари могли понюхать ее ужас и оценить, насколько она аппетитна.

Из ямы наползала едкая вонь: засохшая кровь, аммиачный навоз, ничем не замутненный запах гнили, настоявшийся за века в закрытом пространстве. Кэт могла задохнуться от одного лишь гнусного дыхания красной земли – она бы этого хотела, чтобы не пришлось видеть источник вони.

Схватив женщину за ноги и руки, две пары рук подтянули ее к решетке. Кэт закричала громче шаманов с их идиотскими первобытными возгласами или красного народа с его какофоническим визгом.

Ее тащили вперед, а Кэт лежала лицом вниз, царапая землю носками. Веревка натянулась так, что, казалось, сейчас вывихнется запястье.

Сквозь пряди волос она видела круг света, где блики огня боролись с тенями. Вокруг столпились волосатые ступни и красные ляжки. Потом Кэт разложили на участке пола для убийства.

Вопреки всему, ее клонило в сон: быть может, тело само производило анестезию, чтобы заглушить панику? Тут Кэт вспомнила картину, которую подавляла в своем сознании уже несколько дней, и мгновенно пришла в себя. Старый рот над морщинистым подбородком обсасывает влажную челюсть с питательным мясом. «Стив».

Кэт закричала – на этот раз так, что казалось, ее легкие порвутся, словно бумажные пакеты.

Ей развязали запястья и лодыжки, и Кэт удалось, сопротивляясь, подняться на колени. Ее держали только двое красных – еще двое пьяно пытались поднять решетку, а затем целиком или по частям кинуть Кэт сущностям, которые так нетерпеливо лаяли и рычали внизу.

Встав на дыбы, Кэт пыталась стряхнуть с себя двух шатающихся красных мужиков и освободить руки, за которые те настойчиво держали.

– Нет! – кричала она, но двое идиотов не обращали внимания и продолжали поднимать решетку, предназначенную не дать верху слиться с низом, хотя их руки дрожали под тяжестью железа.

Неподалеку – возможно, из-за дверей в сарай – мужской голос завопил:

– Дерьмо! Мусора́ приехали!

Еще два голоса, владельцы которых явно торопились, повторили.

Через пару секунд под чьим-то пинком запыхтел мотоцикл, захлопали двери машин, но красные, державшие Кэт, не замечали беспорядков снаружи, как и двое музыкантов, сидевших обратив взоры внутрь себя, словно уйдя в запоздалую кому.

За расширяющейся трещиной в полу Кэт заметила ведунью – сын Джессики Ашер, Финн, тащил ее, точно худенького поранившегося ребенка. Тру́сы торопились сбежать с места преступления – они боялись не только полицейских, но и того, что до сих пор держали в яме. Сын и мать исчезли во тьме задней части здания.

Тони Уиллоуз, щуплое тело которого вновь охватила слабость, жалко хватался за руку дочери, внезапно охваченный стремлением покинуть сарай. Его опьяненные, рассеянные подручные тем временем по-прежнему возились вокруг дыры, пытаясь открыть ее и закрыть там Кэт.

Последние два члена семьи исчезли в той же задней части здания, откуда с такой помпой явился Тони. Семья Уиллоузов оставляла Кэт в лапах своей паствы – наркотики не уменьшили их целеустремленности. Престарелое разношерстное собрание, по-видимому, не замечало ни побега своих жрецов, ни тревоги вокруг здания. Должно быть, вещество в чаше из черепа оказалось очень сильным – его действие становилось все заметнее по тому, как неловко ковыляли красные вокруг тела Кэт. А если решетка отодвинется хоть чуть дальше, она окажется не единственной жертвой здесь.

– Нет. Они убегают. Смотрите! Да смотрите же, Христа ради!

Среди хаоса раздался невообразимо оглушительный животный визг, полный нечеловеческого восторга. Все надежды Кэт на бойцовых собак и крупных кошачьих пошли прахом.

Двое красных отпустили решетку и заковыляли назад, подальше от открытой ими же дыры в земле, словно наконец поняли, что именно вот-вот выпустят на свободу. Один из них оглядывался в дыме и темноте, точно дитя, просящее совета у старших.

Когти сильнее заскрежетали по изнанке металлической печати, теперь закрывавшей только треть ямы, хор глоток зарычал громче. Поднимавшие решетку, должно быть, выжили из ума; теперь же они, казалось, были не в силах ни полностью открыть, ни полностью закрыть врата. То, что оглушительно лаяло в темной дыре, словно очаровало или парализовало тюремщиков Кэт.

Чтобы не видеть того, что увидели они, Кэт рванулась вперед, встала на колени, освободила одну руку и попала кулаком в чье-то лицо, скрытое растрепанными и склеившимися волосами вокруг впалых щек.

Она ударила человека с остекленевшими глазами, потом еще раз заехала кулаком ему в глазницу, и он беззвучно упал. Кэт дернула вторую руку, и сил ей хватило, чтобы уронить второго красного на живот. Она разглядела его потрясенное лицо, ударившееся о землю, – в глаза Кэт смотрел растерянный старик.

Кэт бросилась к огню – в сам огонь. Инстинкт кричал, что в этой адской тьме огонь – единственное, что держит на расстоянии (пусть даже очень малом) нечто, недавно появившееся в современных владениях человека. Чтобы скрыться от сущности, вырвавшейся из-под земли за ней, Кэт готова была бежать босыми ногами по лаве.

Несвязные ноты и крики, призывавшие сущностей из-под земли, прекратились. Их заменил треск влажной плоти. Это раздирали туловище первого красного.

Отвратительный звук раздался из-за затылка Кэт. Она бежала сквозь костер: из-под ее ступней разлетались угли и искры, по штанам для пробежек, которые она носила, не снимая, последние несколько дней, плясали языки пламени; подошвы ног горели, волосы опалил огонь – возле одного уха послышался треск, а нос забил мерзкий запах. Загоревшись, Кэт закричала и упала на четвереньки в полную темноту за костром. Она рухнула не на землю, а на камень, содрав кожу с колен.

Кэт захлопала по мучительно пылавшим ногам и тыльной стороне коленей и обернулась, но тут волна зловонного воздуха задула весь костер разом.

Кэт так и не увидела, как разрывали красных, поднявших решетку, и как именно им оторвало головы. Она только услышала удар двух человеческих тел о стену, куда их бросили. На краткий миг пламя снова проснулось, блеснув кровавым сполохом на каменном потолке, и Кэт увидела, как вниз упали два тела, лишенные своих частей.

Послышался рев испуганных животных, затем оглушительный гром их копыт во тьме. Кэт не видела зверей, но чувствовала порывы ветра от стремительного движения могучих тел. Отойди она на сантиметр дальше от огня, и ее тело растопчут.

В черноте все стадо зарезали. Вдали скулили собаки и испуганно ржали лошади – должно быть, они пали от тех же зубов и когтей.

Черти все это время громко смеялись, рыча и глотая кровь, будто пес, утоляющий жажду в луже. На границе светового круга, где красный отблеск огня слабел, Кэт видела, как красный народец швыряют туда-сюда, словно марионеток с бессильными конечностями. Высоко над головой Кэт кому-то порвали горло; в лицо плеснула теплая жидкость, и она ощутила соленый вкус.

Она увидела, как ползет раненая женщина с дудочкой: невзирая на наркотики, у красной осталось достаточно здравого смысла, чтобы понять – что-то пошло не так. На глазах у Кэт ее костлявую спину разрезали и вскрыли, как тесто, а взъерошенную голову, точно сырую глину, раздавила не то огромная лапа, не то нога, кажется, с когтями. Нечто, похожее на пятнистую заднюю лапу, осталось стоять на бывшей голове, пока существо ленточками сняло с трупа несчастной кожу и выпотрошило. Все это случилось, прежде чем Кэт успела отвернуться.

У грязных ног Кэт горел длинный кусок дерева. Она схватила его за горячий красно-белый конец, ронявший пепел, обожглась, уронила, принялась хлопать по древесине в поисках холодного конца и снова взяла. Держа факел в вытянутой руке, она обернулась.

На миг скудный свет от факела отразился в глазах размером с фары. Посреди болезненно-желтой радужки, пронизанной красными нитками, плавал янтарный зрачок. За опущенной головой с прижатыми небольшими ушами Кэт смогла лишь на миг разглядеть силуэт – широкий, с мощными лапами. Затем существо удалилось – или исчезло.

Размахивая факелом на уровне пояса, Кэт заковыляла прочь от огня, неловко продвигаясь туда, где мир исчезал в полнейшей тьме. Обожженные подошвы ступней ожидали землю, но ступали на камень. «Невозможно». Но на подобной бойне ни любопытству, ни сомнению места не было – доказывать это не требовалось: хватало вида растерзанного, разбросанного красного народца.

Дикий рык, шлепанье тяжелых влажных трупов в зловонном воздухе: нечто бросало свою добычу снова и снова, сначала о землю, потом о стены. Шаркали крупные торопливые лапы, челюсти (которых Кэт посчастливилось не видеть) перетягивали неподвижные тела и снова начинали драться за них. Едва ли что-то выжило за спиной Кэт и ее обгоревшими пятками.

Там, где некогда был выход, она услышала новые голоса – вдали кто-то кричал: «Полиция!» Но раздавались они словно далеко-далеко, на другом конце каменного туннеля, и вонючий воздух сдувал слова. В этом аду человеческий голос мог либо неразумно, сам того не желая, сообщить о себе сущностям, рычавшим вокруг, либо пронзительно кричать, как только его заметили. Что и сделали новые голоса, вскоре затихшие.

Рокот под землей, подстегиваемый криками поднявшихся из ямы зверей, прокатился могучей волной и затих, унеся с собой испуганно ржавшее стадо: их крики стремительно оказались на невероятном расстоянии – словно их смели из бывшего сарая. Звуки чертей, резавших копытных, прекратились вслед за жалобами их добычи, земля под ногами Кэт снова стала безмолвной и плотной. Неестественная обстановка и сущности, рыскавшие в ней, исчезли так же стремительно, как и появились.

Однако ропот обычного мира на смену им не пришел – Кэт не слышала ни пения птиц, ни шума машин. Земля словно онемела от шока, и тишину нарушали только стоны умирающих и безостановочный стук дождя по крыше.

Удерживаясь на ногах, Кэт последовала по той же тропе, которой бежали Тони и его жена-инвалид. В этом эндшпиле выжили только главные убийцы – по-видимому, они потеряли контроль над тем, что впустили на собственную ферму. Да и едва ли найдется что-либо, способное удержать это.

Факел в ее руках еще тлел. Остатки костра догорали среди дощатых стен – снова деревянных, не каменных. Кэт вернулась в место, которое она могла узнать, и ее измученные ноги шагали по влажной почве, прохлада которой оказалась неожиданным благом.

В стене напротив слабо светился прямоугольник более разреженного воздуха – должно быть, выход, через который семья Уиллоузов позорно бежала, бросив всех остальных в пасть неожиданному воплощению ужаса.

Кэт (все еще неокончательно сломленная, невзирая на все пережитое) на дрожащих ногах вышла в дверь и оказалась в цементной комнате. Слабо освещенное помещение показалось полным небесного света по сравнению с неестественной тьмой сарая.

48

– Далеко еще?

– Нет, матушка, скоро выберемся. Седьмая дверь уже близко.

– Ты устал, сынок. Я такое бремя. Не могу в этом дышать – забери у меня мое лицо.

Много-много лет назад Джесс наконец нашла фермерского сына, милого мальчика с желтыми глазами, и он объяснил ей, для чего эти маски. Он рассказал ей много странных историй – о том, что Редстоун – это путь, и он помог Джесс по нему пойти.

Эти маски – черные, колючие, пятнистые, сделанные из собак, но похожие на другое – всегда были стары, но даже юноша не знал насколько.

От них пахло дымом, влажным камнем, пылью и многими слоями засохшего страха. Вонь заполняла любое пространство, где бы эти ухмыляющиеся морды не оказались. Джесс нашла их в ящике видавшего виды комода, стоявшего в каменном помещении, единственный путь в которое лежал через ближайший к дому сарай. Нюх привел ее туда, когда она искала отраву для крыс, заполонивших жилые комнаты на ферме.

Вместо отравы Джесс нашла маски, а рядом с ними – кремниевые топоры в форме слезинок и глиняные фигуры. Все это было завернуто в кусок старинного шелка с кружевной каймой.

Три глиняные статуэтки дополнительно обернули газетной бумагой. Джесс с первого взгляда поняла, что они связаны с пещерой и живописью на стенах – она видела, как нечто похожее ходило под землей.

Последние семь месяцев, после той ночи, когда они с чокнутой Мэдди Гросс зашли так глубоко, Джесс преследовало нечто, принесенное из-под земли, будто странное проклятие. Ее сон наводнили изображения и сцены из чужих снов – она видела столько всего, происходившего под просторными белыми небесами, гораздо моложе тех, что смотрели в окна ее спальни. А иногда она стояла вместе с другими во тьме, красноватой от костра, и в ней самой расцветала краснота, оживляя ее сердце, точно свежая кровь.

Ощущение, что в прохладной тишине карьера и его туннелей нечто бежало потоком без цели и конца, приводило Джесс в восторг. Стоило ей вырваться из странных снов, как хотелось снова нырнуть в темноту под домом, и только смерть и страх той девчонки заставляли держаться на расстоянии от старых нор.

Однако Джесс вынула сокровища из комода, осторожно положила в пакет и отнесла к юноше с желтыми глазами, чей отец продал ферму Тони. Эта ферма должна была достаться мальчику в наследство, но у них накопилось столько долгов.

Сначала Джесс стала искать его отца, но женщина в гостинице близ Диллмута сказала, что тот умер. Его сын перебрался в Плимут и жил там в комнате внутри мрачного дома на несколько семей – место для нищих, сломленных людей.

Мальчик не удивился, когда Джесс его нашла. Ей показалось, что он простоват или испытывает задержки в развитии и что ему нужно в специальную больницу. Он сидел в одиночестве на затхлой постели, будто в ожидании родственника или опекуна, который так и не приехал. Редкие предметы одежды и прочие вещи лежали, аккуратно сложенные, в чемодане, а повсюду на исцарапанной мебели выстроились пустые емкости из-под сидра. Окна были закрыты, занавески – опущены, и вся унылая комната из-за дыма трубки, которую курил юноша, пропиталась вездесущим запахом его отца – таким же, что стойко висел в гостиной на ферме.

Джесс постучалась в комнату в конце коридора, где воняло газом и не было освещения, и милый добрый юноша с желтыми глазами сказал только:

– Войдите.

Она стала задавать ему вопросы о месте, лежавшем под фермой. Юноша смотрел на Джесс пристальным взглядом ярких глаз. Его выражение лица стало серьезным, но отвечать он не торопился.

Джесс вынула вещи из пакета так же осторожно, как положила, и спросила, зачем они с отцом оставили на ферме эти артефакты. Она выложила маски, топоры и статуэтки на потертый ковер унылой комнаты, но юноша по-прежнему молчал. От этого Джесс пришла в еще большее нетерпение. Ей хотелось знать, для чего эти вещи использовались; все было связано – юноша, она, мертвая чокнутая Мэдди, грубо сделанные предметы, расписанная палата.

Наконец худощавый юноша обратил заторможенный взгляд желтых глаз на окно. В выражении этих глаз не было никаких чувств: ни осуждения, ни уважения, ни презрения. Таким же взглядом он смотрел на них, когда Тони и его отец обменялись контрактами, и фермер, такой же заторможенный, как и сын, показывал менестрелю его новые владения. Юноша оказался простоватым и, очевидно, не готовым к миру за пределами фермы, откуда он отбыл с терпеливым и отрешенным выражением, унаследованным от отца. Джесс решила уйти.

Она собрала вонючие маски, черно-синие топорики и три резные статуэтки женщин со звериными головами и большими животами. С того самого дня, как погибла девчонка, Джесс охватил лихорадочный интерес к месту, где она жила; подчиняясь этому интересу, она решила отнести артефакты, блестящие от долгого использования, домой, где они находились всегда.

Когда она их убрала, юноша с желтыми глазами наконец заговорил:

– Мертвая девушка, которую нашли, побывала в красноте.

– Она… – Джесс не знала, что ответить. Об этом случае писали в газетах: все причастные лгали полиции (предварительно договорившись между собой) о том, где умерла девчонка и кто давал ей наркотики. Но вокруг фермы собрались репортеры, Тони обвиняли в непредумышленном убийстве и хранении наркотиков и собирались судить. Его паника и отчаяние достигли уровней, не виданных Джесс прежде, он снова оказался в больнице, а она – одна на ферме.

Джесс пыталась продать землю, но местные покупатели предлагали гораздо меньше, чем заплатили они. За то время, что Уиллоуз и она здесь жили, они не пытались по-настоящему возделывать землю, потому что не знали как; здания разваливались, а последние деньги уходили на зарплату работникам из числа местных, чтобы они ухаживали за остатками овец. Но если Джесс призналась бы, что девчонка умерла под землей, то тоже оказалась бы на скамье подсудимых. В истории о пережитом и о том, что остановило сердце девчонки, никто не поверил бы – все решили бы, что Джесс – еще более сумасшедшая, чем, по словам многих, уже считалась. Иногда ей казалось, что за время, проведенное в Редстоун, она и правда сошла с ума.

Ей было страшно и одиноко, через два месяца она ожидала близнецов и не знала, где они родятся, а Тони вкололи столько лекарств, что он перестал говорить. Тогда Джесс стала делать то, что делают все в неудобном положении: навстречу заданным ей вопросам задавать свои.

– Что такое краснота? – спросила она у юноши, чью крошечную голову окружал нимб из света: он падал между облитых водой занавесок, подсвечивая пыль и пряди трубочного дыма. Юноша ответил, и Джесс поняла: если кто-то из них двоих – сумасшедший, это он. И его отец наверняка был таким же. Любой, оказавшийся на этой ферме в одиночестве, легко и безвозвратно потерял бы рассудок.

Юноша сказал, что благодаря ей «земля потемнела», а потом указал на округлившийся живот и добавил: Джесс «полила темную землю и взамен получила двух маленьких».

Он сказал, чтобы она больше не входила в «рощу», не «показывала им их лица». Нагнувшись, юноша вынул из пакета маску. Тонкие пальцы были покрыты грязью – Джесс казалось, что это грязь с фермы, которая никогда не смоется: ферма запятнала фермерского сына так же, как ее, пометила, как лохматых овец, пасущихся в долинах и выедавших траву под корень.

Юноша спросил, бывала ли Джесс в церкви. Та кивнула.

– В роще то же самое, – ответил он, точно объясняя ей что-то, что она не знала, хотя должна была. – Покрываешь голову, опускаешь глаза… – Тут он протянул руку и подергал за платье, безо всякого намека на флирт: – …а еще в роще надо раздеться.

Еще он попросил у нее косметику. Джесс удивленно нахмурилась, и юноша щелкнул пальцами, торопя ее.

Она дала ему косметичку. Он вынул красную помаду, осторожно положил руку Джесс на свою, ладонью вниз, и стал покрывать кисть с тонкими костями жирными алыми мазками:

– И по всему телу. Чтобы выстоять, когда тебя окружат.

Юноша продолжал осторожно втирать помаду в кожу руки, словно целебную мазь, а Джесс сжала бедра. К лицу прилила кровь.

– Если захочешь еще детей, можешь взять весной, – указал он на ее живот. – Теперь ты в форме.

Вся кровь в ее теле обратилась в единый бурный поток, хлынула к мальчику с крошечной головой и желтыми глазами, прошла сквозь него и потекла дальше. У Джесс кружилась голова от восторга и предвкушения чудесного будущего, которое она пока еще не понимала. По лицу потекли слезы.

Этому юноше хватило взгляда, чтобы понять: у нее близнецы. Джесс всю жизнь была бесплодной, с тех пор как ей в подростковом возрасте сделали аборт; но вечером, когда умерла девчонка, она вышла из туннеля с близнецами под сердцем. Отцом оказался не Тони – Джесс позволила Эйду взять то, что он всегда хотел, чтобы отомстить Уиллоузу за его увлечение девчонкой, которую она заманила под землю. Мэдди Гросс. Чокнутой Мэдди.

– Что за форма? – спросила она.

– Если дашь красноте, она даст тебе форму. А ты дала уже больше, чем мы за свою жизнь. Мама с папой никогда не давали ни девочек, ни мальчиков, хотя раньше так делали. Давали красноте, что она хочет. Чтобы давать, нужно это, – он постучал пальцем по топорикам в свертке. – И нужно быть красной, – юноша погладил ее руки, точно некую драгоценность, – повсюду. Кожа должна быть красной, как земля. И нужен огонь, без него опасно. Прячь лицо, а то утонешь в красноте, как девушка из газет.

Она слушала его слова, и ее руки дрожали возле влажного лона.

– Черная мать и ее белые щенята. Ты их позвала, и они будут рядом ради того, что ты сделала. Они поставили тебя в центр, и все вертится вокруг тебя. Что сделано, то сделано.

И юноша добавил без намека на насмешку, шутку или ложь:

– Теперь ты внутри старой Крил. Что ты приведешь, то они возьмут, – он говорил это, глядя на ее живот.

– Кто они? – жадно спросила Джесс, но юноша снова погрузился в знакомую глубокую тишину. Он больше не слушал, только размышлял, что может для нее сделать, будто был механиком, а Джесс привезла в его гараж сломанную машину.

– Они скребутся под землей? – наконец спросил юноша, постучав по виску маленькой головы. – Вот тут?

И Джесс подумала, как часто бежала во сне, пугая стада и загоняя их в яму вместе с красными людьми, носившими зловонные звериные головы – с рогами или с перьями, но неизменно – с черными мордами, через которые смотрели безумные глаза. Она вспомнила щенят, которые ходили по самым темным углам ямы на задних лапах, с алыми пятнами на грязно-белых грудках. От одного вида щенят Джесс пугалась так, что просыпалась, прежде чем успевала разглядеть как следует их или то, что с ревом поднималось из земли позади. Она вспомнила также, как, проснувшись, лежала и часто дышала, как собака, и дрожала от радости, что увидела только черные тонкие лапы самой большой из тварей, вылезавшей из трещины… и все же все равно мечтала увидеть эту сущность, будто та была ее любовником. Женское естество Джесс раскрывалось ей навстречу, едва ли не терзаясь от боли.

– Наверно, да, – ответила она фермерскому сыну, который оказался не просто фермерским сыном. Он мудро кивнул, будто они обсуждали нечто очень важное для него, и торжественно добавил:

– Ничто не записано – только картинки. Нельзя работать без ведуньи в центре – она собирает все вокруг. Понимаешь? Нужно время.

– Можешь показать как? – спросила Джесс. В ее глазах стояли слезы, она поглаживала чудо, зревшее в животе. Джесс опустилась перед юношей на колени. Он смутился, попросил ее встать и, встав на колени сам, поцеловал ее ступни.

Затем мальчик с желтыми глазами поехал с ней домой. Его старые пыльные чемоданы, которым было место только на красной земле, не нужной почти никому, они взяли с собой. И тогда он показал ей, что его мама делала со скотиной в роще, как наполняла старую Крил, что ей показывали другие жены, и так далее – пока его папа не ушел к Христу и не прекратил все это.

Джесс узнала, что священные орудия убийства и подземная музыка всегда приводили других к роще ведуний – древнейшим красным колоннам. Она видела, как лежали кости ведуний в пыльных могилах, которым было очень много лет. Она много раз спускалась с юношей – красная, в маске, без одежды, проявляя величайшее почтение, чтобы не утонуть в собственной крови, позволяя картам на стенах наполнить себя знанием.

В священной роще она время от времени делала землю темнее, питая щенят (они ели первыми), чтобы восстановить старую связь. В тех частях земли, что оставались достаточно открыты и достаточно близки к тому, что рыскало внизу, юноша с желтыми глазами научил Джесс пятикратному поцелую и рассказал, на что тот способен, если накормить Крил. Первая девчонка, ушедшая в красноту, послужила достаточным объяснением тому, как родились близнецы – Финн и Нанна – и почему множество других женщин тоже вскоре получили благословение материнства, а на их ферме и повсюду вокруг перекрестка стада удвоились в количестве.

Если обойти красную колонну против часовой стрелки, когда солнце заходит на западе, Джесс видела куда дальше моря: этот ритуал проводили, когда нужно было что-то построить или посадить. Он всегда пробуждал дудочников и открывал двери Крил.

Приходили другие, помогали с фермой и ритуалами, признавали ее ведуньей и целовали ноги.

Когда ее срезанные цветы – и ягнятина, и телятина, и молоко – стали приносить доход, на всех фермах, где питали Крил и где снова появились ее следы, Джесс безоговорочно признали красной колонной.

Потом юношу с желтыми глазами заменил Финн, хотя Джесс считала, что не нужно было ему убивать фермерского сына. Но она успела спросить юношу об именах того, что приходило из-под земли (если его правильно позвать и поднести пони, ягнят и баранов цвета ночи) и уходило под нее. Он сказал, что его мать звала эту сущность Крил, а имена молочно-белых щенят произносили разве что шепотом. Существовали и другие имена, но обитателей красной рощи обычно называли всех (всю стаю – или троицу) как одного – Крил. Их назвали Крил, или Старая Крил, много лет назад. Все, что осталось с тех пор, – песня о великане, который жил на западе и держал своих охотничьих псов в корзинке с костями. Но псы оказались чертями: они сбежали, сожрали великана и все живое на своем пути, а потом вернулись в корзинку.

Встречу с адскими псами Крил могло пережить только умнейшее из человеческих племен: они скрывали свой аппетитный запах, надевая такие же головы, как у чертей, и окрашивая свою плоть в тот же цвет. Они научились набивать глубокие животы Крил и освежать жуткую корзину новыми костями, и тогда псы охотились для людей, как для того великана, а людям доставались их объедки.

Джесс выучила эту песню и другие песни на древнейших языках запада, дошедшие до нее; в определенное время их еще можно было услышать под землей вместе с дудочками. Вскоре она гордо распевала их во весь голос гортанным наречием. Тони оказался почти бесполезен, и роль Джона Ячменное Зерно досталась Финну вскоре после того, как его застали за жертвоприношением черных ягнят вместо учебы. Мать учила сына дома, так как ни в одной из школ он не задерживался, но потом он вырастил новый урожай, которым накормил каждое дитя красноты на мили вокруг.

Научившись искусству ведуний видеть в темноте, Джесс узрела: прошлое красно, а будущее – тем более. Краснота вечна. Все в мире изначально красно и будет красно снова.

Конец мира был недалек, и она увидела, насколько он красен. А еще она узнала, что в каждом сердце краснота может скрываться очень глубоко, но тех, кто ей не покорялся, никогда не спасали.

49

Полицейские радио затрещали внутри сарая. Затем раздался голос:

– О господи. Там… только посмотри на это.

Хелен держалась подальше от провала дымившейся двери – изувеченные останки, разбросанные внутри и снаружи, вызывали тошноту. Она осталась на дороге под моросящим дождем, чувствуя себя хрупкой и бесполезной в куртке из больничного бюро находок, которая была ей велика. Но когда один из констеблей в следующий раз выйдет из сарая, она попытается привлечь его внимание. Скоро приедет еще больше полицейских – и врачей. «Пожалуйста, скорее».

Понимание приходило короткими вспышками, и Хелен напрасно пыталась как-то связать мысли; но неверие и смятение смешивались с облегчением. Все закончилось, и Хелен выжила – снова. Скоро она воссоединится со своей семьей, а больше ничего значения не имеет.

Но тут из прохода между двумя ветхими сараями вышла женщина. Она неровно шагала босыми грязными ногами, немытые волосы колтунами свисали на лицо, но красной краски при этом не было, и женщина оставалась одета. Худи и спортивные штаны на ней тоже страшно испачкались и не подходили погоде.

В руке она волочила длинный кусок дерева, один конец которого дымился. Женщина направлялась к отделенной от тела тощей красной руке, одиноко лежавшей на дороге.

Нагнувшись, женщина ахнула и взяла что-то из ладони грубо ампутированной конечности. Это что-то напоминало камень; женщина осматривала его, потом отвлеклась на что-то в листве дерева у дороги.

Откинув со лба прядь темных и неопрятных волос, она стала вглядываться в ветки, потом в сточную канаву вдоль дороги, затем, словно почувствовав чужое внимание, повернула голову, и ее взгляд упал на Хелен.

Даже на расстоянии они узнали друг друга.

Неряшливая женщина перед Хелен оказалась журналисткой Кэт.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Хелен видела, как проступает понимание в слишком белых, слишком широко распахнутых глазах на измазанном засохшей кровью и почвой лице.

Кэт повернулась лицом к ней и сухим, хриплым голосом позвала:

– Хелен?

Та не ответила. Эта женщина отдала ее красным людям, заманила в это ужасное место, где чуть не отняли ее жизнь, втянула в это неестественное дело ее семью – маленькую дочку и старенькую маму. Полицейские в сарае должны были знать: Кэт здесь, и она – часть всего, часть абсурдной истории, рассказанной Хелен на больничной койке офицерам и детективам, не поверившим ей. Хелен посмотрела на сарай и открыла рот, чтобы позвать.

– Как ты… – Кэт не закончила вопрос, но этого оказалось достаточно, чтобы отвлечь Хелен. – Что ты тут делаешь? Я думала, они… Прости. Прости, пожалуйста, Хелен, – Кэт утерла слезы, дрожа всем телом. Рука, сжимавшая кусок дерева, побелела, костяшки стали ясно видны. – У меня не было выбора.

– Ты, – Хелен направилась к ней, указывая на Кэт пальцем. – Я здесь из-за тебя. Из-за тебя… – горло на миг сжалось от избытка чувств. Челюсть Хелен дрожала, глаза щипало от слез. – Это ты сделала! Там полиция, – она махнула рукой на сарай. – Так что держись от меня подальше, сука. Попробуй только дернуться.

На щеках Кэт блестели слезы, размывая грязь вокруг глаз. Она хотела что-то сказать, но не могла, и от этого ее лицо сморщилось, словно она вот-вот заплачет. Наконец Кэт выдавила дрожащим голосом:

– Стив. Они убили Стива. Там, – она указала на сарай куском дерева. – Его там разрезали. Выпотрошили. И хотели сделать то же со мной. Там, – Кэт часто кивала головой, пытаясь добавить воспоминаниям убедительности, и глядела на свои грязные обожженные ноги: – У меня не было выбора. Они пришли ко мне домой и заставили тебе позвонить. Из-за записей. Мне очень жаль.

– Будешь полиции это рассказывать.

Если Кэт и услышала ее, то не обратила внимания.

– Они убили твоего брата. И Стива. Многих-многих. И меня хотели. Те… твари, которые это сделали… их вызвали убийцы с этой фермы. Привели сюда, – Кэт подняла глаза на дерево: – Оно только что было тут. Прямо здесь. О Господи.

Проследив за ее взглядом, Хелен увидела темный неровный предмет, застрявший в ветках. Сначала ей показалось, будто это просто пустые одежды, надетые на прутики, но, подойдя поближе и присмотревшись, Хелен поняла, что перед ней – человеческий силуэт, нечеткий из-за ветвей.

При первом взгляде он сошел бы за пугало с неумело сделанными конечностями – из рукавов и штанин будто торчали палки, сломанные под странными углами. Но, приблизившись, Хелен увидела труп человека. Ему то ли оторвало руку, то ли закрутило за спину.

Не успев отвернуться, Хелен увидела за листьями небольшую голову с лицом, искаженным неудовольствием. Это был Ричи с лодки.

– Полиция им помогала, – Кэт указала палкой в канаву. – Полиции нельзя доверять.

Посмотрев, куда указывала палка, Хелен содрогнулась:

– О Господи.

Там лежало тело женщины-констебля – Хелен узнала ее по мундиру и хрупкому телосложению, и всё: голова, как и у партнера, отсутствовала, и половина одной ноги ниже колена – тоже. Труп упал на живот среди сорняков.

Ричи смотрел на ее тело невидящими глазами, а с дерева, где он висел, капала кровь.

– Нет, – сказала Хелен, – нет. Она помогала мне. Меня сюда привезла полиция. Чтобы поймать тех, кто пытался меня утопить.

Ее слова казались абсурдом, но вся жизнь Хелен стала неправдоподобной с того самого момента, как она приехала в деревню Редхилл на встречу с Кэт, чтобы узнать о последних неделях, проведенных братом перед смертью. Дальше, по-видимому, все продолжится в том же духе.

– Он был на лодке, – Хелен указала на неопрятные останки человека на дереве.

– Они собирались нас всех убить, – Кэт утерла глаза рукавом. – Из-за звуков в пещере. Они прикончили всех, кто слышал записи или приходил сюда и что-то видел.

Разве Хелен не подозревала то же самое – что глухие, но устрашающие звуки, записанные братом в пещере, связаны с произошедшей резней?

– Как…

– Стив был здесь, – произнесла Кэт, часто-часто моргая. Ее вымазанное лицо теперь дергалось, побелев от гнева. – И они его распотрошили. Они… они поплатятся. Да.

Словно вспомнив о некой загадочной цели, Кэт заковыляла прочь от сарая:

– Они пришли отсюда.

Полицейские по-прежнему осматривали внутренности сараев – Хелен слышала, как они обыскивают примыкающую к сараю мастерскую из кирпичей и цементных блоков. Кэт сказала, полиции нельзя доверять и они состоят в заговоре с преступниками – Хелен не могла этого понять. Она не верила, что констебли, которые ее сюда привезли, а затем бросились навстречу дыму и крикам, выполняя свой долг, и умерли ужасной смертью, могут быть плохими.

– Полиция. – Хелен зашагала следом за Кэт. – Они приехали помочь.

– Они заплатят за все. Они бросили нас всех умирать.

– Кэт, – Хелен следовала за ней на безопасном расстоянии, усердно обдумывая сказанное. – Полицейские привезли меня сюда, чтобы помочь. И умерли. Оба.

– Меня тоже привез сюда полицейский, чтобы меня убили. Чтобы красные отдали меня этому.

Приблизившись, Хелен увидела безумные глаза Кэт. Та, казалось, была не в себе, а кровь, запятнавшая ее лицо, только больше убедила Хелен, что у Кэт шок.

– Ты тоже их слышала, а? – бормотала журналистка. – Они вышли из ямы и сделали это, – она указала короткой палкой, обгоревший конец которой еще дымился, на неподвижное тело Ричи.

Хелен проследовала за Кэт туда, где дорога сворачивала, пропадая за разросшейся изгородью:

– Ничего не понимаю, Кэт! Стой! Мать твою, Кэт, стой. Куда ты?

Прежде чем Хелен услышала ответ, обе одновременно увидели белый дом, фасад которого проступил через буйную растительность вдоль дороги.

– Они пошли туда, – сказала Кэт и заковыляла к большому дому, морщась на каждом шагу – потрескавшийся асфальт впивался в распухшие ступни.

Хелен следовала за ней к зданию, скрытому в глубинах ветхой фермы. Особняк был большим и современным, стены снаружи украшали яркие магнолии, темные стекла ловили слабый свет, отражая развалины и непокорные растения вокруг. Хелен уже ничего не понимала в этой земле: и в красных, плясавших на ней, и в том, что лезло из-под нее; она не знала, кому доверять и что делать. Неужели Кэт думает, что из сарая кто-то сбежал? И что это люди, ответственные за все кровопролития? В таком случае эта сумасшедшая с палкой в одной руке и черным камнем в другой их преследовала.

50

Пройти еще немного по этому туннелю – и Кэт окажется глубоко под землей, где жило оно: оттуда и происходил ужас. Понимание этого ее отрезвило, и впервые после побега из сарая стремление преследовать Уиллоузов остыло.

При виде грубых известняковых стен, спускавшихся вниз, воспоминания закрутились мрачной каруселью: живые существа, которых бросают во тьму, удары от их падений… Кэт не решалась идти дальше, вспоминая то, что, возможно, бродило тут, и его нечеловеческую силу.

Деревянная лестница, по которой она спустилась только что, вела сюда, под землю, из подсобного помещения на первом этаже большого белого дома. Кто-то сбежал по этой дороге и оставил дверь открытой – должно быть, торопился или руки были заняты.

Кэт вертела в руке черный камень, который взяла у сарая из мертвых пальцев незнакомого человека. Топорик мало чем поможет в защите от них; Кэт не знала достойного оружия для повторной встречи с Крил, как ее называли красные, не говоря уже о ее детенышах.

Она вытерла влажную ладонь о штанину, чтобы лучше держать ручной топор.

Позади, на вершине лестницы, молча стояла Хелен. Она не собиралась спускаться под землю и гнаться за теми, кто хотел убить ее и Кэт и уничтожил любимых ими людей.

Хелен удалось выжить, но она сильно пострадала – это Кэт ясно видела: ее силы находились на исходе, о чем говорили изможденное, безумное лицо и мелко дрожащие бледные руки. Красные пытались ее утопить – так сказала сама Хелен.

Но руки ее, должно быть, дрожали после того, как она увидела, что Кэт сделала с живым человеком – мужчиной с больной ногой, которого они нашли в большом белом доме.

Женщины повстречали его в одной из просторных гостиных, где камин был размером с туалет в доме Кэт. Гостиная выходила на кухню, выложенную шлифованным гранитом, где за стойкой из терраццо могли обедать одновременно восемь человек.

В особняке оказалось полно атриумов, балок под крышей, обзорных окон, пышных комнатных растений, огромных диванов, элегантно вписавшихся в углы, лестниц, инкрустированных вишневым деревом, и веранд с видом на далекое гневное море.

Обе женщины были поражены тем, как сильно дом не вязался с фермой, на которой находился. Как подобный дворец мог оказаться на той же земле, что остальная ферма Редстоун с ее грязными, древними, проседающими развалинами? Очевидно, этот дом с бассейном под крышей построили не на деньги от продажи овец.

Хелен и Кэт осторожно осматривали дом; последняя, охлаждая обожженные ноги на мраморном полу, оценивала роскошный интерьер глазом профессионала, будто разворот в гламурном журнале. Такая недвижимость бывает только у самых богатых людей – музыканты-неудачники, занявшиеся разведением овец, к ним не относятся.

Теперь Кэт по-другому думала о природе этой земли и зданиях, где все началось, стоявших на ней. Древние руины оказались просто фасадом, скрывающим гортанные возгласы, кровопускание, собачьи маски, жуткие звуки дудочек, красную кожу и этот великолепный особняк. Что еще тут скрывалось?

Редстоун, должно быть, уже много лет ни в каком смысле не работал как овечья ферма. Этот сверкающий дворец был штаб-квартирой совсем другого бизнеса – частного, тайного, для ограниченного круга. Роскошный дом оказался сердцем, качающим кровь через сосуды криминальной организации, на которую намекали Мэтт Халл и Стив. «Наркотики».

По-видимому, существовали и другие улики наркотрафика – потайные туннели порока, возможно достававшие даже до далеких обрывов и пещер. Однако внизу, наверное, сидело и то, что питало племя, ему служившее, а теперь частично его же уничтожило. Одно перетекает в другое – разве не об этом говорил Мэтт Халл?

Полиция никогда не поймет историю Кэт – они не слышали то, что лаяло и хохотало под этой фермой, не видели его наяву или во сне. Все, кто встретился с этим лично, либо потеряли голову, либо тоже состояли в заговоре с краснотой, но избежали резни – как мужик на диване.

– Кто там? Эй, кто там? Ты, Ричи? А, дружище? – всего несколько минут назад толстяк с больной ногой, сидевший в гостиной, взволнованно повторял эти слова, услышав, как Хелен и Кэт вошли в огромный белый дом.

Он перестал задавать вопросы, стоило им пройти через просторный атриум и увидеть его. Мужик сидел на длинной кушетке, обитой белой кожей, и его нога покоилась на трех подушках.

Кроме него, никого не было. Как только мужчина увидел Хелен, выражение живой надежды покинуло круглое лицо, принявшее фиолетово-черный цвет, и он залаял, забрызгав стеклянный стол слюной:

– Сука! Почему ты не утонула! – рулевой узнал Хелен.

Он поднялся на ноги, морщась и хрипя, и неровным шагом, брызгая слюной и размахивая короткими руками в поисках равновесия, двинулся на двух женщин перед собой: одна была вся в грязи и засохшей крови, другая непрерывно тряслась, утопая в куртке не по размеру, – он совершенно их не боялся.

Хорошенькие голубые глаза Хелен широко распахнулись не просто от страха, но от самого настоящего ужаса. Она немедленно развернулась, готовясь сбежать из особняка, куда вошла несколько секунд назад, и прошептала:

– Это он. Он хотел меня убить…

И Кэт поняла: этот мужик – один из них, как Борода и Платок. Он оказался ранен: даже малейшая опора на неподвижную ногу причиняла большую боль и красный лоб блестел от пота.

Каким-то образом капитану удалось избежать утренней резни: может, остался в особняке из-за больной ноги, может, приковылял сюда и спрятался, пока его товарищи спасались бегством и погибали. Кэт сомневалась, что он – один из Уиллоузов: те были тощими, нервными, юркими и красиво говорили.

При виде мужика Кэт также вспомнила собственную трусость. Она чуть не погубила Хелен, молодую мать, дрожащую теперь поблизости: в попытке спастись самой она принесла ее в жертву.

И Кэт ухватилась за возможность защитить Хелен, за шанс отомстить этому мужчине и ему подобным за то, что они сделали с испуганной девушкой, потерявшей брата. За двоих, ставших очередными невинными жертвами красноты.

Все ее тело охватила особая энергия, жаркая и красная, как бессловесный гнев. Ее мышцы разогрелись, наполнившись незнакомой доселе силой и гибкостью, руки и ноги обрели бесконечную, неохватную свободу. Кровь вскипела, а сознание отступило куда-то далеко, унеся с собой всю сдержанность: чувство, похожее на сексуальное возбуждение. Под лицом Кэт разлилось придающее силы тепло, и она принялась за работу.

Позабыв на миг о мучительной боли в ступнях, Кэт бросилась навстречу раненому прислужнику и со всего размаху нанесла удар, от которого тот пошатнулся назад.

Мужик с фиолетовым лицом и толстыми хваткими ручками со смешными большими пальцами, поросшими черной щетиной, как поросячьи ножки, так и не ушел дальше стильного стола. Кэт еще никогда не била ни по чему с такой силой: стоило попасть кулаками в грудь, как он моментально сдулся.

Склонившись над согнувшимся пополам противником, Кэт принялась бить его острием кремниевого топора, чувствуя, как шевелятся под ее рукой пластины черепа. На этом она не остановилась: Кэт стала целиться в висок, горло, руки, поднятые для защиты, рассекая все на своем пути.

Затем она принялась за плечи и ляжки, напоминавшие окорока. Свинья опустилась на четвереньки, блея, но Кэт все еще не могла остановиться и стала колотить по спине, как будто била в барабан. Она извлекала из этого «барабана» звуки, и наконец острие стало застревать в мягких внутренностях: пришлось раз за разом вырывать кремень, прилагая силу и оставляя на лице теплые брызги, а на белом потолке – длинные ярко-красные дуги. На миг Кэт подумала, как они прекрасно смотрятся.

Наконец, уже вбив капитана в мраморный пол и пропитавшийся красным ковер, Кэт устала и остановилась.

Она ненадолго вспомнила о женщине в платке, которую уничтожила у себя дома, в узком проходе между кроватью и стеной спальни. Старуха пищала беззубым ртом, будто птенчик, и молила о пощаде, но Кэт не испытывала ни малейшего сочувствия. Забив сквернословящего толстяка, она испытала нечто более полное, большее, чем радость. Ослепительное алое сияние едва не затопило ее разум; если бы Кэт в тот миг едва коснулась своего лона прекрасным синим осколком, которым рассекла врага, то достигла бы оргазма.

Прикончив мужика, она повернулась к Хелен и увидела лицо, которое долго не знала, как описать. Кэт и себя не узнавала в тот момент.

Затем она нашла в подсобке за кухней дверь, запертую на серебряный кодовый замок, будто сейф. Дверь скрывалась за нарисованным шкафом и сушилкой, но панель, на которой они были изображены, оставили открытой.

Хелен проследовала за Кэт из гостиной, держась поодаль, как ребенок, которому больше не за кем идти.

Конечно, думала Кэт, Уиллоузы торопились, но они не стали бы спускаться, если бы там было опасно. Поэтому она решила следовать за ними.

Кэт по-прежнему тяжело дышала после усилий в гостиной, странно улыбаясь из-под прядей, налипших на лицо. Она снова оглянулась на высокую женщину, стоявшую в проходе наверху, и увидела в лице Хелен шок, отвращение и совершенное непонимание. Должно быть, подумала Кэт, Хелен не испытала вкус красноты в такой же мере, как она. Близость заразительна.

Не сказав своей спутнице больше ни слова, Кэт пошла вдоль подземной тропы.

* * *

Под землей температура резко стала ниже, и Кэт задрожала от сырого сквозняка. Она попала в природный холодильник.

В норе пахло почвой и влажными камнями. Вдоль стен горели оранжевые огни на проводе, прикрепленном к сырому известняку: проход был неестественного происхождения – слишком гладкий.

Туннель вел к югу от сарая. Кэт шагала осторожно, будто по льду. На ее ступнях горели ожоги, хотя она не ощущала этого и не хотела осматривать свои повреждения, пока не достигнет цели. Но адреналин заканчивался, и на передний план выступила пульсирующая боль в ступнях, мешавшая думать как следует.

Чем дальше Кэт шла под землей, тем больше безумие выветривалось из головы, и, увидев впереди резкий поворот, она осознала, что находится в царстве монстров, выскакивавших из-под земли и расчленявших все в широких пределах своей досягаемости.

Она не к месту вспомнила дудочника в сарае, чей череп раздавили, будто дыню под шиной грузовика, и отчетливее почувствовала, как холодный воздух колет руки. Она вспомнила и о Стиве, и об отвратительном кубке, из которого красный народец пил свое мутное зелье. Шаги Кэт стали медленней и нерешительней, а мысль о том, как она потеряется под землей, – навязчивей.

Важнее всего, конечно, было избежать того, что скрывалось в древней земле; но потребность отомстить Уиллоузу и его потомству за себя не уступала опасениям. Единственный, кто представлял угрозу в драке, – сын с крысиной мордой, и Кэт сочла этот риск оправданным. Она продолжала идти, прислушиваясь к дороге перед собой.

И пощады они не получат – нужно заткнуть их красные пасти, чтобы больше не призывали в мир это.

Туннель повернул, и за углом Кэт снова обнаружила каменные стены, грубый потолок и истоптанный пол. Вряд ли Тони ушел сильно далеко отсюда – он даже в сарай не мог войти или выйти без дочери. Когда Кэт последний раз видела его королеву, ее тоже тащил тощий сын с крысиной мордой: дети Уиллоузов так торопились и несли на себе такой груз, что не заперли за собой дверь.

Чем глубже продвигалась Кэт, тем толще становились провода на стенах – значит, здесь нужно было больше электричества. Вдруг туннель раздвоился, и она обнаружила в камне металлическую дверь на расстоянии шести метров – пристройка какая-то.

Вторая дорога, пошире, поворачивала и исчезала в темной пустоте – там не горел свет.

Кэт прислушалась и принюхалась к воздуху. Все ее инстинкты снова протестовали против того, чтобы углубляться под землю.

Тогда она перевела внимание на стальную дверь – если повезет, Кэт обнаружит за ней всю семью, съежившуюся в ужасе. Она дернула за ручку, и дверь широко распахнулась.

Открыв дверь, Кэт словно раздвинула плотные занавески на окнах, за которыми светило яркое солнце.

Сначала она подумала, что дверь – это выход во внешний мир, но за ней не шел дождь. Когда Кэт подняла взгляд наверх, откуда падало теплое сияние, ласкавшее лицо, то не обнаружила там бензиново-серого неба.

Вместо солнца наверху в черных зонтиках висели огромные желтые лампы. Из блока на потолке к стенам тянулись кабели, а сами стены были обиты белыми прямоугольниками изоляции, напоминавшими коврики для спорта. На деревянном полу вместо небольших папоротников (как сначала подумала Кэт) росли плотными рядами одинаковые зеленые растения.

Яркая растительность доставала ей до колен. Стебли покрывали острые зубчатые листья, которые Кэт тут же узнала: в Лондоне она часто видела (например, на Камденском рынке) подобные изображения на мерче и принадлежностях для курения. Перед ней была конопля: именно ее сильный запах, который теперь у Кэт ассоциировался с безумием, ужасом и кровопролитием, она сейчас ощущала.

Войдя в комнату, Кэт потрясенно огляделась: слухи о нелегальных огородах в Брикбере, дошедшие до Стива, оказались правдивыми. Мэтт Халл тоже нерешительно пересказывал ей местные криминальные легенды, хотя она не хотела слушать. Ферма Редстоун оказалась наркоплантацией, где под землей скрывались многочисленные грядки конопли, красный урожай, собираемый возле чудовищной бойни.

Всех, кто представлял угрозу для подземного огорода, уничтожали. Стив, Мэтт, брат Хелен, пешеходы и туристы, случайно подобравшиеся слишком близко, – всех их, должно быть, изощренно или ритуально убили.

При взгляде на этот зал внутри пещеры становилось ясно, почему во время ритуалов так много конопли сгорало в жаровнях в сарае, чтобы туманить разумы, совершавшие настолько дикий и гнусный акт: этого продукта у них было даже с излишком.

Если бы Кэт решила, что ничто ее больше не повергнет в шок, то ошиблась бы.

Она вспомнила звуки фургонов, грузовиков и мотоциклов утром и небольшой самолет, приземлившийся на ферме ночью, когда расчленяли Стива. Под убедительным камуфляжем заброшенной фермы и сараев с их самодельными тюремными камерами и бойнями скрывался прекрасно управляемый, проверенный временем бизнес.

Заявления Мэтта Халла о местной коррупции также оказались не преувеличением: Кэт вспомнила противного детектива Льюиса – он был у них на побегушках, и другие в местном правительстве и бизнесе, возможно, тоже. Как глубоко проросли корни фермы Редстоун? Она могла только догадываться; по-видимому, достаточно глубоко, чтобы скрывать все это годами.

Теперь, когда Кэт нашла этот огород и увидела его подлинно индустриальные масштабы, сюда соберутся все силы правопорядка, близкие и далекие, – неудивительно, что красные убивали направо и налево, чтобы защитить свою тайну. Многочисленные смерти, замаскированные как пропажи людей, потребуют сейчас нового расследования: каждое дело о человеке, пропавшем без вести в этих краях, придется открыть заново. Преступления банды Уиллоуза надо будет долго распутывать.

При мысли о том, что предстояло этой крошечной части света, у Кэт заболела голова.

На ферму уже приехали офицеры в мундирах, а скоро они будут повсюду. Везде расставят кордоны и охрану вдоль них; землю тщательно, сантиметр за сантиметром, будут просматривать люди в белых халатах; исковерканные останки в сарае завернут в полиэтилен и отдадут криминалистам. Здесь начнутся новые раскопки, не меньше тех, что в пещерах Брикбера. На одной и той же земле возникли два места серийных убийств из разных эпох.

Но даже здесь журналистские рефлексы Кэт взяли свое, и она задумалась, что находится на пороге монументальной истории, последнюю главу которой к тому же во многом написала сама. Она поклялась найти каждый отросток красноты под землей или над ней, потому что теперь Кэт стала частью всего этого. Она, ее убитый бойфренд и бедная Хелен внесли, сами того не желая, свой вклад во внезапное падение красных и их преступной империи.

Уиллоузы, должно быть, и сами знали, что конец близко, раз пришли в панику при звуках сирены. Наверно, они тоже теряли контроль над тем, что раскормили под землей. Разве Тони не говорил, будто оно поднялось слишком высоко? Кто здесь управлял чем – или что кем?

Как можно было рассудком вообразить и принять увиденное Кэт в сарае, да еще и дважды? Ее рассказ, без сомнения, сочтут бредом сумасшедшей или глубоко травмированной женщины, к тому же убийцы – ее руки тоже запачкались.

Кэт с живостью вспомнила, что совсем недавно совершила в гостиной дома наверху. «Расправа».

«Неужели это я?»

Она скорчилась от отвращения к себе, зажмурила глаза, изгоняя из головы все мысли, и прижималась к ближайшему ряду ящиков с коноплей, пока волна тошноты не прошла.

Затем Кэт продолжила движение среди грядок в поисках свежего воздуха. Ее старое «Я» просыпалось и возрождалось после полусна: с каждой секундой Кэт казалось, будто она восстает из транса, пережитого с открытыми глазами. Все, что она видела и делала, точно во сне, смешивалось с искусственным солнечным светом, гревшим лицо.

Кэт шагала между параллельных грядок, ероша пальцами острые листья, и наконец достигла двери на противоположном конце подземной теплицы. Пещера составляла по крайней мере тридцать метров в длину и двадцать в ширину и размером не уступала Большой палате Брикбера, спрятанной у моря.

Кэт вошла в дверь, ведущую с плантации, и оказалась во втором зале, где стены были темнее, но наверху горели такие же лампы, как в теплице.

К стене напротив крепились черные провода, сложенные, как скакалки, а с них свисали пышные пучки, похожие на сохнущий орегано или цветы хмеля.

На другой стене с проводов сняли весь урожай, только на полу остались россыпи, похожие на сухие специи, – они осыпались с травы, которую собирали в спешке и не захватили всю. Конопляная пыль приставала к обожженным ногам Кэт.

К потолку тянулась металлическая стремянка – Кэт ее заметила, но не стала по ней подниматься: она не отрываясь смотрела на настенные изображения.

Похожие картины Кэт видела на выставке в Эксетере, и там они рассказывали историю, похожую на то, что случилось здесь. В пространстве между двумя пышными пучками конопли стену уродовала сплющенная собачья морда, нарисованная гематитом и углем. Мерзкая шакалья голова с красными глазами и открытыми челюстями венчала человеческие плечи на пышном женском теле, начинавшемся от волосатой шеи. Должно быть, эта тварь ухмылялась со стен на протяжении сорока тысяч лет.

Возможно, за время, проведенное здесь, последние обитатели что-то нашли – нечто бессмертное в своей гнусности, которое бывшие жители также близко знали, которому скармливали друг друга из одного ледникового периода в другой?

От настолько необъятной мысли у Кэт закружилась голова, и она впервые за несколько дней по-настоящему испытала усталость каждой клеточкой тела. В голове теснились жуткие картины – расколотые кости, крошечный детский череп, ряд кремниевых ручных топоров, морщинистый рот, обсасывавший влажную челюсть в красном свете костра…

Отныне все ее мысли наяву и во сне будут возвращаться сюда – на эту ферму и в эти пещеры, ко всему увиденному, снова и снова, всегда.

Прежде чем вылезти наружу, Кэт обернулась у подножия стремянки и напоследок окинула зал потрясенным взором. Лабиринт пещер, наверное, был поистине огромен – побережье лежало в пяти километрах отсюда, но археологи уже пробивались к ферме: вероятно, существовала связь между пещерами там и здесь. На протяжении трех лет раскопки продвигались в глубь острова, от одной скрытой пещеры к другой, вскрывая тайную историю, – и, хотя они того не знали, дорога вела к клану Уиллоуза, в настоящее.

51

– Тони, Тони. Мой старый друг, – послышался голос из-под маски, скрывающей почти всю голову и совсем не вязавшейся с элегантным интерьером вокруг говорившего.

Между волосатых черных челюстей блестели маленькие голубые глаза, окруженные толстыми складками загорелой кожи. Их взгляд был полон холода и неприятного предвкушения – возможно, под маской скрывалась улыбка, но невеселая.

Кресло звероголового хозяина дома стояло на возвышении, под которым, тяжело дыша, застыли четыре потрепанных дорогой человека.

От яркого света Тони Уиллоуз и его семья моргали как кроты – все эти километры они шли по коридорам, не знавшим подобного освещения. Среди белых стен, при естественном свете их грязные и неопрятные тела выглядели совсем непрезентабельно (Уиллоузы сбежали из дома, где прожили десятилетия, без обуви и без курток или пальто).

– Именно, Адриан. Твой старый друг, – откликнулся Тони, невзирая на старческий хрип, сохранив дружелюбный, задушевный тон.

Сквозь оставшуюся краску на его лице проступала восковая бледность и пот: дорога чуть не убила Тони, однако не лишила его глубокого голоса, способного наполнить комнату. Стены здесь от пола до потолка покрывала бело-синяя плитка, лишь кое-где прерываемая длинными прямоугольными окнами и дорическими колоннами. Странное шестиугольное помещение в древнегреческом стиле напоминало роскошную оранжерею с видом на море.

Мебели не было, не считая двух кресел на возвышении, обитых красным бархатом. Только едва заметный наклон пола и металлическая решетка в середине намекали, что комната задумывалась как купальня со сливом в полу.

По окнам стучал дождь, за стеклом в сером тумане лежал безмолвный морской пейзаж. Снаружи и вокруг странного помещения стояло впечатляющих размеров белое здание, видное через стеклянную крышу. Оно напоминало баварский замок, венчавший скалы, точно смотровая площадка.

– И этот старый друг пришел к тебе, чтобы попросить о выполнении уговора, – улыбнулся Тони, простирая руки, – сделки, совершенной в лучшие времена. Старые псы знают, как меняется время – очень быстро. Но что ж поделаешь.

– Всему конец, Тони? – спросил человек в маске.

– О да.

– Даже не выйдешь на бис?

Тони ощетинился, будто не хотел вспоминать о своем музыкальном прошлом.

– Так сложно подать кресло? – рыкнул Финн. По его красному лицу катился пот; он держал мать в своих тонких руках, точно это она была его ребенком. – Ты что, не видишь, кто перед тобой?!

Человек в маске обратил внимание на сына Тони, но задержал взгляд только на миг. Все четверо гостей напряглись: глаза среди собачьих челюстей на миг метнулись от недоброго веселья к чему-то еще менее привлекательному – гневу? – но тут же успокоились. Человек в маске произнес сухим, непочтительным, снисходительным тоном:

– Кресло ведунье Редстоуна. Она тоскует по своему трону.

В задней части комнаты по бокам от закрытой белой двери стояли двое мужчин. Один из них вышел.

Рядом с Адрианом в таком же кресле, как у него, сидела женщина, тоже в маске. Она повернула голову и прошептала что-то ему. На женщине были белые джинсы и дорогая блузка с узором; изнеженные ступни покоились в сандалиях из позолоченной кожи с драгоценными камнями, а ногти на праздных руках покрывал красный лак. Адриан был одет в синюю хлопковую рубашку, легкие светло-коричневые хлопковые штаны и кожаные мокасины на босу ногу.

Если бы не облезлые жуткие звериные маски, словно найденные в реквизите отвратительного театра либо на складе кунсткамеры, эти двое сошли бы за богатую пару, наслаждавшуюся видом на море из собственного особняка.

Одна из дверей в помещении открылась и закрылась – это вернулся слуга, который выходил за креслом. Он небрежно уронил плетеный стул перед Финном и его матерью.

– Удивлен, а? – ухмыльнулся Адриан из-за черной морды. – Новости быстро расходятся. Сколько же тебе удалось спасти, Тони?

Тони обернулся к Финну.

– Достаточно, – ответил тот. Тони пожал плечами:

– Они явились быстрее, чем мы ожидали.

– Доверь работу дебилу – получи дебильный результат, – вздохнул Адриан. – Она выплыла, Тони. Та девчонка с записями, чей брат сумел установить микрофоны на твоей земле средь бела дня, выплыла. Оттуда, где вы ее бросили, и до берега. Полностью сама. Представляешь?

– Невозможно, – заявил Финн. Но человек в маске не обращал на него внимания и говорил только с Тони:

– Рыбаки вытащили ее у Слэгкомба, и она провела ночь в больнице Диллмута, откуда сегодня ее к воротам твоего благородного заведения привезла полиция. Место, где билось самое сердце твоей сети, оказалось на редкость уязвимым.

Тони и его сын посмотрели друг на друга.

Глаза Адриана блестели триумфом, насмешкой и радостью оттого, что его босс пострадал. Он продолжал описывать неудачи Уиллоуза и семьи, к их вящему стыду и позору.

– Новости из больницы дошли до нас этим утром, очень рано, – думаю, ты тогда вообще спал. А сегодня, полагаю, ты потратил драгоценное время на подготовку своего варварского ритуала для журналистки, с которой тоже потерпел неудачу: с наибольшей вероятностью она тоже сбежала из твоих объятий. Тебе поднесли ее на тарелочке, а она сбежала. Мне это сообщил наш общий друг Луи.

– Мы снова ее поймали, – ответил Тони.

– Ты знал, – Финн шагнул вперед, сжав кулаки, – теперь он не держал мать, и ему ничего не мешало. – Ты знал, что девчонка не утонула, и не предупредил?

– Теперь эта дура отошла красноте, – Тони осторожно тронул сына за руку, успокаивая. – Она не вернется.

Человек в маске глубокомысленно закивал облезлой головой, являя собой гротескное зрелище:

– Однако ты ждал до сегодняшнего утра, чтобы ее прикончить. Ты считал, будет разумным подождать, потому что в последнее время слишком вольно обращался с краснотой. После фотографа, парапланериста и девчонки в море ты не хотел рисковать и брать на себя еще одну смерть. Или я кого-то забыл, Тони? А? Сколько людей распотрошили твои разрисованные шимпанзе на помойке, которую ты зовешь фермой, и рядом с ней?

Финн снова шагнул к небольшому возвышению.

– Мудак! Ты кто вообще такой? Как ты смеешь в нас сомневаться? – его голос взлетел до неприятных, женственных высоких нот.

– Сын! – Тони потянулся к его руке, но Финн увернулся. Двое у выхода встали в стойку. Человек на троне по-прежнему не сводил глаз с Тони, игнорируя задиристого Финна:

– Черт знает, что знают эти суки и что они рассказывали своим подружкам? Кто вообще знает теперь, кому и что известно и неизвестно? С тобой, старик, всегда все было так – неясно. И, судя по событиям этого утра, нам всем придется держать ответ, и весьма скоро. Всю землю надо выжечь под корень – каждый росток.

Я немного подумал об этом, Тони. Я не очень хотел, но мне пришлось, и вот мой вывод – думаю, весьма любопытный.

Мы свой долг выплатили – мы охраняли твое… положение, сколько могли, невзирая на всю твою несдержанность и отсутствие дисциплины. Думаю, это справедливо: мы сделали для тебя гораздо больше, чем ты для нас. Ты обеспечил нам связи, но мы тащили тебя годами, особенно в том, что касается распространения. Так что теперь в должниках оказался ты, а сейчас у тебя нет даже ночного горшка. Поэтому к файф-о-клоку твои счета и активы будут заморожены.

Челюсть Тони задрожала, горло сжалось, но он не смог даже сглотнуть – его парализовала такая несправедливость, такое неотвратимое предательство. Адриан ему никогда не нравился, хотя и помог расширить его бизнес; он всегда был отвратительным снобом, опасным, хитрым ублюдком. И все же человек в маске оставался их самым могущественным соседом, который обещал убежище, если оно когда-нибудь потребуется.

– Ты охренел?! – Финн не стал отягощать себя правилами этикета для гостей. – Мы потребовали убежища! Ты должен его дать, а не вопросы задавать! Нам нужно собраться с силами, а потом решать, что делать дальше. Ты понятия не имеешь, какой ценой мы удержали в земле это. Моя мать, – он указал тонкой красной рукой на старуху, сидящую на стуле, – совсем без сил. Ты не представляешь, как оно обезумело и чем нам пришлось пожертвовать, чтобы его успокоить… Мы только что потеряли еще человек восемь, наверно. Ты будешь нам рассказывать о работе? Откуда тебе про нее знать? Это мы всегда рисковали, а ты играл в бухте в кораблики!

Двое людей в масках на своих креслах, все больше похожих на троны, засмеялись, хотя невесело – истерика Финна их только позабавила. Адриан даже с хохотом хлопал себя по бедрам, а потом снова заговорил, и снова с Тони:

– Ты правда веришь, что твой бомжатник – земля обетованная? На которую мы все молимся? Что близость к древним королевам дарует тебе какое-то божественное право, а мы все – твои подданные? Так, старик?

С каждым днем из брикберских пещер подкапываются все ближе к тебе, сквозь красную землю и вонючие кишки красноты. Ты вынул сахарок, и теперь по всей ферме, как муравьи, ползают незваные гости. Ты стал рассеянный, Тони; ты давным-давно выжил из ума и передал бразды правления этому психу, – он лениво указал рукой на Финна, не утруждаясь на него взглянуть.

– Подумать только – такая рассеянность в тот самый миг, когда повсюду, близко и далеко, все идет так хорошо для всех красных. Экстаз необходимо сдерживать и направлять в нужное русло, а ты никогда не знал меры. Ты всю жизнь злоупотреблял.

Для красноты есть время и место, Тони, и тебя много раз предупреждали. Ты слишком много слушал своего безмозглого сына, а твоя жена совсем одряхлела. Откровенно говоря, вы мне противны, – небольшой загорелый нос в собачьей морде маски наморщился, подчеркивая слова.

Финн Уиллоуз от ярости не мог говорить; он повернулся и взглянул на мать, тряся головой, словно не верил в безрассудство человека, осмелившегося критиковать его семью.

– Этим-то бизнесом мы управлять умеем, – самодовольно произнесла женщина в маске рядом с Адрианом.

– Закрой рот, шлюха! – завопил Финн, едва дыша от гнева. – Это ты наняла мудака с камерой и суку-репортера. Ты виновата!

Легким движением запястья Адриан поманил людей у двери, и двое по команде шагнули вперед. Оба были лет пятидесяти, крепкие, с грубыми лицами, одеты в дорогие куртки для катания на яхте и джинсы; их глаза не выражали ничего, кроме мрачной решимости.

– Это еще что? Ты с ума сошел? – сын Тони повернулся к ним, но оба слуги молчали. – Адриан!

Они прыгнули на Финна с расстояния метра, и битва оказалась короткой: Финна скрутили, прежде чем он успел поднять руку, и оттащили от семьи, пока тот скулил от боли.

Поднявшись, Адриан повел плечами, потянулся и сошел с пьедестала к Финну. Тот плевался так же обильно, как говорил:

– Ублюдок. Ублюдок.

– Думаю, единственные ублюдки здесь – это ты и твоя сестра. Можно только догадываться, кто залезал на вашу мать в те славные времена среди сраных овец.

– Адриан! – Тони шагнул вперед. Нанна умоляюще смотрела на пожилого отца, словно ожидая, что он немедленно закончит эту сцену.

Адриан, не обращая внимания на Тони, теперь говорил прямо с Финном. Тон его оставался столь же непринужденным, как будто он обсуждал спортивный инвентарь:

– У вас всегда использовали самый первый неандертальский ручной обоюдоострый топор. Должно быть, вы считаете, что разделывать им – традиция. Но я в минуты красноты предпочитаю листообразное лезвие, острое, как бритва. Люблю вонзаться глубоко – так глубоко, как лежат в земле осадки девонского периода. Я не мясник, Финн, – в этих краях нет мясников. Мы обладаем сдержанностью и точностью, которых вам, обезьянам, всегда не хватало.

Из-за спины Адриан вынул длинный кусок темного кремня, тщательно обтесанного, как острие копья.

– Прекрати! – наконец приказала Джесс из кресла тихим голосом, не утратившим силы. – Ты не знаешь красноты, и никогда не знал, Адриан. Ты знаешь только то, что я тебе показала – отмель, берег, но не глубину, где леденеет кровь. А сейчас мы на глубине, все мы. Этот цикл начался, когда ты лежал в пеленках. Достаточно, или ты познаешь ярость, красную, как эта земля. Она теперь так близко – она никогда не спит. Она вечна. Не думай, что я не приведу ее сюда.

Адриан посмотрел на нее с ухмылкой и крикнул, чтобы его расслышали за рыком Финна:

– Что ты мне сказала, Джесс, в самом начале? Как объяснила? Дай-ка попробую вспомнить – ах да, тогда ты хотела провести демонстрацию на этом наркомане с микрофонами. Ты сказала: единственное, что имеет значение, – выживание.

Ты сказала, племена, чтобы выжить, всегда должны были проявлять безжалостность. Выжить. А разве в древности одно племя не поглощало другое – снова и снова? На этой самой земле? Такова наша история, дорогая. Ты сама так говорила.

Мы живем во времена изобилия, не борьбы за выживание. По крайней мере, жили. Ничто из этого вообще не должно даже происходить, но некоторые из нас еще не достигли своего конца – и мы не достигнем. Во всяком случае, не скоро. Твои источники ошибаются.

Видишь ли, Джесс, ты не одна. Не единственная ведунья – есть и другие. Краснота любит силу, и только силу. И она уже некоторое время тянется дальше – на запад, а у твоей славной эпохи истекает срок годности. Проблема в том, что ты никогда этого не понимала и вошла в типичнейший период… вырождения. Увы, история повторяется. Мы все видели надпись на стенах. В смысле, на стенах пещеры.

Адриан схватил Финна Уиллоуза за пряди волос, слипшиеся от гематитовой краски, и задрал его голову, будто ягненку на скотобойне.

Его рука стремительно прошла под ухом Финна, с легкостью, говорившей о долгой практике, перерезав ему шею, но все звуки в этот момент заглушил вопль близнеца Финна – Нанны Уиллоуз. Ее крик заполнил все стильное кафельное помещение до самой крыши.

Тони упал на голые ягодицы с шокированным выражением на дряхлом лице. Остекленевшими глазами он смотрел, как кровь его сына льется горячим потоком на кафель и красными нитями бежит к решетке.

За работой Адриан что-то говорил сквозь стиснутые зубы. Страшно было видеть его свиные глазки между собачьих челюстей – взгляд человека в маске, охваченного краснотой, стал звериным, жестоким, и в то же время говорил об уме и целенаправленности, исключавших всякое сочувствие.

Отпиливание головы заняло гораздо меньше времени, чем казалось. Наркотическое опьянение семьи Уиллоузов почти прошло, и мало что осталось, дабы притупить их всеобщий ужас. Полностью отделив голову наследника фермы Редстоун от костлявых плечей, Адриан поднял ее за жиденький хвостик волос.

Единственный здоровый глаз Финна удивленно смотрел на его семью, а бородатая челюсть слабо дрожала, хватая воздух, хотя последние слова он уже произнес.

Его мать завыла в кресле, и этот жуткий звук, казалось, проник под землю, отдавшись эхом в самых потайных и темных закоулках древних каменных туннелей.

Тони Уиллоуз хотел присоединиться к ней в древнем горестном плаче, но у него не хватило дыхания, и обычного хора не получилось. Смерть сына – нечто, чего Тони не мог себе представить до этого момента, – казалось, сломала и истощила его.

Слуги, державшие Финна, отпустили обессилевшее тело и оттащили его сестру от ее престарелых родителей. Нанна лишь умоляюще посмотрела на мать, своим молчанием словно признавая, с жестокой иронией, давно ожидаемую судьбу. Все глубокие морщины, исполосовавшие некогда прекрасное лицо, дочь Уиллоуза в тот миг поистине заработала во второй раз. Она не издала ни звука.

Теперь, когда Тони сидел на своем голом красном заду, а его дочь скрутили у стены, Адриан, не тратя времени, перешел к ведунье, уронив голову Финна на кафель под своими забрызганными ногами. Стук черепа о керамику оказался куда отвратительнее, чем хруст, с которым кремний перепиливал хребет.

– Ты хорошо нам послужила, старая гиена, – Адриан зажал загорелой рукой рот Джесс Ашер, заглушая ее вой. – Ты привела к нам нечто чудесное – никакой моей благодарности не хватит. Хотя насчет костного мозга… я знаю, ты любишь традиции и тщательно следуешь тому, что видишь, но эта деталь всегда казалась мне ненужной.

Тебе надо было идти в ногу со временем, а ты этого не сделала – и смотри, старая дурочка, что с тобой стало. Тебе в любом случае недолго остается – ты и ходить не можешь. Надо было семье похоронить тебя в камне, когда твои ноги отказали – тогда-то все и началось. Но ты продолжала и заходила все дальше, дальше и дальше, и теперь у твоей коляски отвалились колеса, девочка моя. Краснота просто так не проходит. Знаю, знаю – мы все это видели, и это очень грустно, но у нас есть новая королева. С новыми менеджерами все будет хорошо.

Обещаю, о тебе хорошо позаботятся. Тебя положат в славное гнездышко глубоко в скале. Наши потомки, что нас переживут, будут молиться твоим костям. Они будут лежать там, где их никто не откопает; твои похороны справят со всем почетом, со всеми традициями и ритуалами – мы знаем, как это делается, – зайдя за спину Джессики Ашер, Адриан перерезал ее сморщенное горло, проведя кремнем, точно косой, от одного дряхлого уха до другого. Взъерошенная голова теперь болталась, свесившись набок и изливаясь горячей жидкостью из второго рта под челюстью. Адриан указал лезвием на Тони:

– А ты, старик, и Нанна побежите. Скорее всего, недалеко – мой дом стоит у крутой ложбины. Но наша роща здесь – это не пещера. То, что нужно дать, мы собираемся добывать на земле. Ты слишком близко подпустил это, но теперь этим займемся мы. Есть и другие способы сдерживать их. Невероятно, – он кивнул на окна: – Вы всё увидите лично, воочию. Должна встать прекрасная луна, и, если выдастся безоблачная погода, старая Крил настигнет вас при хорошем освещении. Мы всё увидим отсюда – лично я дождаться не могу.

Ты кормил красноту, будто любимого пса, но не думаю, что она будет к тебе благосклонна. Ты сам заметил, какими жадными они стали – все из-за тебя, и другие кланы с этим согласны. Сам нарвался, старик. А сук надо посадить обратно на цепь.

Тони не слушал: он видел только труп Джессики Ашер. Адриан замолчал, проследил за его взглядом и скорчил гримасу отвращения:

– Думаешь, она протянула бы долго? Сомневаюсь. Рано или поздно Крил растерзала бы вас всех в клочья в той развалине. Ты подпустил их слишком, слишком близко – они не должны были вообще выходить за пределы рощи. Ты перекормил их – из ума, должно быть, выжил.

– Ты не понимаешь, – залепетал Тони. – Думаешь, мы собирались? Ты не представляешь, чего они требуют…

– Да, да, Тони. Но я хочу, чтобы ты понял: твой приговор – своего рода искупление за то, что ты поставил под угрозу всех нас. Да, мы до сих пор сидели в сторонке как бедные родственники, но, когда речь идет о нашем выживании, мы совершенно безжалостны. От стариков пора избавляться. Так всегда было.

Адриан удосужился осмотреть себя – его рубашка и штаны спереди насквозь промокли. Он сказал жене:

– Дорогая, мне надо переодеться. Скоро будут гости.

Шейла кивнула, поднялась с трона и сошла с пьедестала осторожно – ноги дрожали.

52

Потираясь носом о волосы Вальды, Хелен вдыхала аромат вишневого шампуня, из-под которого чувствовался особый запах ребенка – его нельзя было заглушить.

Дочь, развалившаяся у нее на коленях, сосредоточилась на телевизоре, где шел мультик. Блестящие феи, взрывы розового и, кажется, жабы стремительно сменяли друг друга.

До этого Вальда разыгрывала сценки с коллекцией игрушечных белок, полные сложного этикета, а Хелен смотрела дайджест новостей. Потом она сменила канал, чтобы Вальда успела посмотреть мультфильмы перед сном.

Теперь девочка ложилась спать в половине девятого – когда ее мама вернулась из Девона, ей разрешили идти в постель часом позже. И даже уложив Вальду и подоткнув ей одеяло, Хелен оставалась сидеть у постели или лежать рядом с дочерью, пока та не заснет: пять месяцев назад Хелен серьезно рисковала лишиться такой возможности навсегда.

Она не ждала, что кошмары когда-нибудь закончатся. Хелен часто просыпалась, вздрогнув, и обнаруживала, что волосы насквозь промокли от пота после того, как она возвращалась во сне в Редстоун.

В такие ночи она всегда вылезала из постели и заглядывала в соседнюю дверь к маленькому спящему человечку, потому что в таких снах они с Вальдой обычно тонули в черной воде под небом без света. Дочь звала на помощь, но как усердно ни плыла бы Хелен к ее крошечной бледной головке, качавшейся на ночных волнах, ей не удавалось ни достичь девочки, ни хотя бы приблизиться. Вода уносила Хелен все дальше и дальше.

Еще в снах за матерью и дочерью гонялись твари, похожие на больших псов, по той самой земле, где Хелен некогда искала карьер, в котором ее брат делал записи. В подобных кошмарах огромные мускулистые силуэты, которые Хелен никак не могла разглядеть получше, смеялись, лепетали, лаяли по всей долине. Маленькие ножки Вальды не могли двигаться быстро, и Хелен приходилось тащить ребенка на руках; ее сердце колотилось, готовое разорваться, а ноги немели и становились неповоротливыми.

Еще ей иногда снился Линкольн – обычно она видела его у кромешно-темного входа в пещеру, или туннель, или расщелину в скалах: все эти отверстия окутывали длинные лозы и фиолетовые цветы, нервировавшие Хелен.

В подобных сценах Линкольн улыбался и говорил с ней – о чем, она, проснувшись, никогда не могла вспомнить. Но его речь была невинна, а просыпалась Хелен с сильным ощущением, что брат знал все о ней и Вальде.

Иногда он представал перед ней – настолько живо, насколько вообще можно видеть кого-то во сне, – маленьким мальчиком в одеждах, о существовании которых Хелен совершенно забыла. Маленький Линкольн играл у входа в пещеру на тоненькой дудочке; Хелен бросалась к нему, и тут он начинал плакать и тянуться к сестре, будто к маме, но его неотвратимо и медленно засасывало назад, во тьму, где голос начинал затихать. Как бы Хелен не плакала, как бы не умоляла остаться, Линкольн продолжал уходить спиной вперед, пока его веснушчатое личико не пропадало из виду.

Хелен была благодарна каждый раз, когда просыпалась утром или после дневного сна и не помнила сновидений. Самым счастливым пробуждением для нее оказывалось то, перед которым ей ничего не снилось.

Хелен теперь плавала больше, чем когда-либо раньше, не позволяя ужасу затопить ее при взгляде на ясно-синюю воду бассейна в развлекательном центре; она заставляла себя лезть туда и усердно плавала, пока не выбивалась из дыхания и не чувствовала, что плечи горят.

Другие члены местной группы самопомощи в Саттон-Колдфилде, а также психолог, у которого Хелен проходила когнитивно-поведенческую терапию, как один считали, что плавание – положительный знак для Хелен: она побеждала свою травму.

Вальда захихикала – что-то в мультсериале показалось ей смешным. Ее мать попыталась тоже улыбнуться, но почти все ее внимание было поглощено увиденным в вечерних новостях. «Кажется, ферма и то, что под ней, теперь всегда в новостях».

Три миллиона сто семьдесят пять тысяч сто сорок семь килограммов – по новейшим (обновляемым) оценкам полиции, именно такой ежегодный урожай наркотиков давали четыре подземные плантации на ферме Редстоун.

Хелен с трудом запоминала, сколько членов совета Брикбера и советов в соседних боро подали в отставку: только что очередные два члена местного правительства покинули свои посты из-за обычных обвинений в получении грязных денег; их попытки объяснить, что крупные суммы, поступавшие на их банковские счета, они заработали «консультированием», звучали жалко.

Пятерых офицеров полиции – включая двух старших должностных лиц и комиссара графства по борьбе с преступностью – либо отстранили от должности, либо они сами ушли, прежде чем им предъявят обвинения. Также велось расследование о причастности одного из детективов к нескольким убийствам и похищениям.

Ниже по пищевой цепочке арестовали ряд электриков, строителей, работников разных специальностей, персонал одного центра распределения продуктов в полном составе, владельцев четырех крупных яхт и даже одного директора школы; одну базу отдыха и четыре вновь построенных отеля закрыли ввиду их причастности к трафику.

Расследование шло уже пятый месяц: приморский городок и сельхозугодья вокруг вывернули наизнанку, обыскав каждый сарай и лодочный домик от Брикбера до устья Диллмута. Вскоре после того, как Хелен и Кэт «спасла» полиция, нашли знакомца Хелен, человека по имени Фил – члена команды лодки, на которой ее вывезли в море. Хелен и Кэт обнаружили вскоре после того, как журналистка вернулась из первой подземной плантации, когда женщины шли к сараям фермы Редстоун. С тех пор Фил был очень полезен для следствия.

Хелен и Кэт разлучили в полицейском участке Диллмута: журналистку долгое время держали под стражей из-за того, что она сделала со свиномордым рулевым с больной ногой, который вывез на своей новой лодке Хелен в пролив и хотел утопить.

Эту лодку также приобрели на незаконные деньги. Сейчас судно держали на полицейском причале в качестве улики, дожидаясь нового процесса, где Хелен придется свидетельствовать.

Во время безумного красного времени, которое пережили они с Хелен, Кэт также убила пожилую женщину: по утверждениям журналистки, та вместе с сыном держала ее в заточении в собственном доме, хотя настоящих их имен Кэт не знала. Личность убитой установили, но тело так и не нашли; ее сын – местный житель и член криминальной организации на ферме Редстоун – по-прежнему находился в коме. От ударов журналистки он получил черепно-мозговую травму.

Теперь в новостях больше не показывали фото Линкольна, полученное от его матери и сделанное за год до исчезновения. На фото он сидел в мамином саду и улыбался – возможно, только что сказал одну из своих знаменитых шуточек. Точные даты мать не помнила, но сын заезжал к ней на пару дней после того, как изучал какие-то каналы в центре Бирмингема и делал там записи эха и прочих звуков. Она сфотографировала Линкольна, потому что у него отросла длинная рыжеватая борода и матери показалось, что он как две капли воды похож на ее отца.

Фото Линкольна показывали в числе семнадцати других пропавших или предположительно совершивших самоубийство в разных точках юго-запада. Теперь дела этих людей поставили под вопрос и снова открыли – некоторые тянулись аж из восьмидесятых. Из всех них Хелен узнавала только своего брата и фотографа Стива.

Останки некоторых из пропавших обнаружили в бесчисленных туннелях и пещерах под так называемыми «Семью Карьерами»: удалось установить, что зубы и осколки костей принадлежат шести людям. Однако нечто, приведшее человеческие останки в настолько плачевное состояние, ни полиция, ни криминалисты, углублявшиеся все дальше под красную землю Редстоуна, не смогли ни поймать, ни увидеть.

Считалось, что семья, возглавлявшая преступную организацию, сбежала вскоре после прибытия полиции на ферму Редстоун – на следующее утро после того, как Хелен доплыла до берега во имя спасения своей жизни и будущего дочери.

Семья Уиллоузов (теперь печально известная), которую Кэт искала в тот самый момент, когда Хелен обнаружила журналистку после резни на ферме, состояла из престарелой четы и их детей-близнецов среднего возраста: с детьми Хелен имела краткое знакомство, но не с родителями. Никого из них так и не поймали.

Отец семейства, Тони, некогда был знаменитым музыкантом, но Хелен о нем никогда не слышала до того разговора с полицией у койки в больнице Диллмута. Она также никогда не видела видеозаписей из передачи «Проверка серыми костюмами» и с фестивалей, которые теперь транслировали все каналы: в одном отрывке из семидесятых Тони Уиллоуз играл на мандолине, в другом – выступал в Небуорте, нарядившись в костюм для танца. Хелен понимала, почему столько людей столько времени не могли поверить во всю эту историю: Тони никак не проявлял потенциал к управлению обширной организованной и беспощадной преступной группировкой.

Самой большой тайной оставались «боевые собаки», которым семья скармливала своих жертв и которые убили первых двух полицейских, приехавших на ферму, а также расчленили восемь членов странного и отвратительного культа на службе у наркоимперии. Животных так и не нашли – либо их уничтожили и скрыли останки, либо сбежавшие Уиллоузы прихватили псов с собой, и те, как и хозяева, гуляли на свободе. В настоящий момент полиция искала семью в Испании и Португалии.

Журналистка Кэт, общение Хелен с которой было столь коротким, долго пробыла в больнице. Когда женщин подобрали у еще дымившегося сарая, Кэт осталась под охраной полиции и помогала с «допросами».

Все обвинения с нее сняли, но слухи о ее психическом здоровье не переставали ходить – Кэт перевели в соответствующую лечебницу на севере. Хелен и Кэт ни разу не разговаривали с того дня у Редстоун-Кросс, когда на глазах у Хелен эта женщина – гламурная журналистка, которую она не узнала ни во вторую, ни в третью встречу, – собственными руками забила человека заостренным камнем.

Наконец Хелен отвлеклась от свежих новостей и собственных мрачных воспоминаний и посмотрела на время.

– Пора спать, – прошептала она, крепко обнимая дочь и вытирая влажные глаза о волосы девочки.

53

Палата Кэт напоминала ей ее же комнату в университетском общежитии: односпальная кровать, ламинированный стол со встроенными полками, один стул, синее ковровое покрытие, жесткое, точно проволочная мочалка, и кошмарные шторы. В общем, место, где она чувствовала себя комфортно и безопасно.

За последний месяц ей с каждым днем все больше не терпелось уехать, но сейчас, вечером перед последней ночью в этой комнате, Кэт стало грустно. Чувство странно походило на то, что она испытывала больше двадцати лет назад на университетском выпускном: Кэт предстояло начинать с нуля в мире, где у нее не было работы и почти не было денег на банковском счету.

Теперь Кэт думала, что каждому не повредит иногда пожить в психиатрической лечебнице – спрятаться от всего, что причиняло боль там, снаружи. Теперь эта мысль казалась куда менее безумной, чем пять месяцев назад. Жизнь в больнице оказалась не такой уж плохой: правильно подобранные препараты, литры чая, долгие разговоры с людьми, которые ее слушали, время и место, чтобы по-настоящему обдумать свою жизнь вдали от дома, возможность впервые в жизни выспаться и в кои-то веки наплевать на свой вес – все это послужило хорошим лекарством.

Кэт разгладила рукой одеяло на кровати и подумала, не стоит ли сходить в туалет: живот заболел от нервов.

На следующее утро должны были приехать Редж и Делия: они, без сомнения, прибудут ровно в десять, секунда в секунду. Кэт могла только представлять, с какими лицами они каждый раз смотрели на указатель госпиталя с логотипом Национальной службы здравоохранения в конце дороги. Они оказались очень добры к Кэт: дальнейшее дастся им нелегко.

Улыбнувшись, Кэт подумала, что сказал бы Стив о предстоявшей жизни Кэт наедине с его родителями:

«Ну, Кэт, ты же все-таки убила двоих. Одного – камнем, другую, мать ее, скалкой. Конечно, мама будет нервничать, когда ты поселишься в комнате для гостей. В детали она вдаваться не станет, что бы ни случилось, но, поверь мне, спать будет с одним открытым глазом».

Поглядев на живот, Кэт сняла руки с постели и погладила еще не родившегося ребенка. Она часто говорила с этим маленьким чудом, и, в ее воображении, его отец, Стив, делал то же самое.

Делия и Редж хотели помочь ей с ребенком, и Кэт признала, как сильно и бескорыстно они любили своего сына, – а теперь она носила их внука. Это оказалось единственным во всей жуткой истории, что обрадовало кого-либо из них.

Кэт поклялась себе, что предстоящие битвы с Делией (которая не сможет, конечно, не проявлять с ребенком свои собственнические замашки) она будет вести так, как ее научили на сессиях когнитивно-поведенческой терапии: полученные навыки помогут ей понять, что она чувствует, когда Делия заходит за черту. Кэт до сих пор испытывала сильные наплывы, когда она остро чувствовала свою виктимность и свое бессилие, но агрессию, порождаемую этими ощущениями, она теперь гораздо лучше умела подавлять. Эту часть себя она называла – и всегда будет с этого момента называть – краснотой. Внутри Кэт всегда жила краснота, и она сейчас даже думала, будто с остальными все так же. Но Кэт никогда не думала, что у красноты нет границ.

Кэт собиралась продолжать терапию – ей это нравилось. Делия уже нашла группу в Северном Девоне, там, где Кэт будет жить. Как и в лечебнице, Кэт встретит таких же, как она, – людей, перенесших психотические эпизоды и нападения жестоких преступников.

Родители Стива продали ее дом и нашли Кэт новую квартиру, где она потом будет жить с сыном, а также тщательно продумали перемещение невестки из больничной палаты до их летнего домика в Корнуолле. Там, с ними, Кэт проведет первые несколько недель на свободе, а потом отправится в свой новый дом – квартиру к западу от пустошей. Они показывали ей фото, и квартира Кэт понравилась.

Теперь Делия иногда даже держала ее за руку. Кэт наконец-то по-настоящему вошла в семью Стива. Он сам тоже оценил бы иронию.

Кэт промокнула глаза костяшкой кулака.

Ее компьютер и все книги, упакованные, ожидали часа, когда за ними приедет Редж на своем «Рендж-Ровере». Последний раз эта комната была настолько по-спартански пустой ночью, когда Кэт сюда привезли. Ее мысли вернулись в то время.

В охраняемой больнице Кэт продержали пять месяцев. Сначала с фермы ее отвезли в отделение неотложной помощи при большой больнице в Торбее: там находился кабинет для психиатрических обследований.

Было быстро установлено, что Кэт пребывает в состоянии «с высокой степенью риска» и переносит «тяжелый психотический эпизод». Согласно Закону о психическом здоровье от 1983 года, ее объявили «значительной угрозой» для себя и «окружающих» из-за «высокого уровня агрессии и жестокости», проявленного у себя в доме и позже на ферме.

Кэт ответила, что такой «высокий уровень жестокости» пошел ей только на пользу, иначе она не дожила бы до освидетельствования.

Она согласилась на лечение в этой больнице, рекомендованное докторами в неотложке, хотя ее согласие им было не нужно, – вот каким тяжелым случаем казалась им Кэт. Даже после всего пережитого их суждение о ее психическом здоровье шокировало и расстроило женщину – так теперь ее видели другие люди, включая Реджа и Делию, хотя они и старались это скрыть.

Мысль о том, что Кэт представляет «угрозу вреда» окружающим, причиняла не столько боль, сколько стыд, однако она не смогла долго и убедительно с этим диагнозом спорить.

Когда Кэт клали в больницу-тюрьму, никто не одевал ее в смирительную рубашку: ее просто провели в комнату, где вкололи антипсихотиков, чтобы уменьшить беспокойство и тревогу, поглощавшие Кэт за пределами фермы.

Сначала у нее пересохло во рту, мускулы сводило тиком, Кэт занервничала, потом ее стало клонить в сон, она лишилась всякого желания говорить, часто испытывала головокружение и запор. В таком состоянии ее привезли в эту больницу, где она оставалась до сих пор.

С антипсихотиков Кэт сняли, едва выяснилось, что она беременна, из-за их побочных эффектов.

Даже худшие из этих эффектов прошли за несколько дней после прекращения приема, но клеймо «маниакального расстройства» оставалось, и Кэт необходимо было держать взаперти, тем более что она настойчиво рассказывала о своих мыслях и галлюцинациях насчет сарая на ферме. Ее анамнез также не внушал доверия.

* * *

Прошлым вечером

Кэт села за стол и записала свои чувства в дневник.

За этим столом она проводила так много времени, что поясница начинала болеть и требовался массаж. Структуру планируемой книги Кэт уже вполне хорошо представляла благодаря всему собранному онлайн, из газет и журналов, в которых теперь репортажи и статьи о семье Уиллоузов, убийствах и наркоферме не прекращались никогда.

«Стержнем» этой книги станет ее собственная история: Кэт уже написала пролог, дополнив его отрывками из своего дневника в психиатрической лечебнице. После этого она с читателем перенесется далеко назад, на ту самую пресс-конференцию в Плимуте, где миру официально сообщили о находках в первой пещере.

У Кэт были связи в издательствах, и она знала, что ее история вызовет немалый интерес, и даже позволяла себе мечтать о поочередном выпуске глав в газете. Она также расскажет, каково это – впервые стать матерью: несколько раз избежать верной смерти, но получить чудесное вознаграждение – ребенка, которого, по словам врачей, она не могла зачать.

Закрыв журнал, Кэт выглянула в коридор за дверью – все было тихо. Тогда она вернулась за стол и открыла косметичку. Кэт не красилась все эти месяцы, даже когда приходили родители Стива или Шейла, но завтра она выйдет в боевой раскраске.

Она взялась за любимую красную помаду и почувствовала раздражение, когда пальцы задрожали. Обводя губы, Кэт вдруг ощутила безрассудный позыв провести помадой по лицу и дальше.

Должно быть, цвет помады взбудоражил ее воображение: Кэт закрыла глаза, и ей снова представилось, будто под ее лицом существует второе, красное.

Она открыла глаза и размазала помаду на верхней губе, оставив красную полосу у рта, потом размазала еще дальше по щеке.

К лицу, коже под волосами и горлу прилила кровь. Кэт стало очень жарко, и она, как ни странно, ощутила чувство вины.

Руки и ноги ослабли.

Охваченная беспокойством, она прислонилась к спинке стула, положив руки на живот и испытывая внезапное сексуальное возбуждение – редкое явление за прошедшие пять месяцев. Кэт почувствовала и другую странную, неожиданную потребность – бежать. Ее тело словно открыло до сих пор недоступный источник энергии. Эти ощущения не были неприятны – напротив.

Из любопытства Кэт растерла по обеим скулам еще помаду, потом наклонилась вперед на мягком кресле и стала более уверенно втирать косметику, медленно, чувственно обводя кости под глазами, облачая свою бледную кожу в красный.

Когда она выпрямилась, от вида собственного лица в зеркале у нее перехватило дыхание.

Закрыв глаза, Кэт успокоилась. На этот раз она не стала гнать прочь картины, появившиеся в голове; она позволила им расти, обрести форму.

И тогда перед ее взором предстала земля под белым небом, бледные просторы, открытые и дикие.

О том, как я писал этот хоррор

Бо́льшая часть действия в моих книгах «Потерянная» и «Под неусыпным надзором» происходит в Южном Девоне, где я живу с 2014 года, но «Багрянец» – первая книга, в которой я ощутил, что местный пейзаж, климат, атмосфера и тона наконец обрели в моем воображении и моих мыслях должную глубину.

Я начал писать эту книгу ближе к концу 2016 года, во время съемок «Ритуала» в Румынии. К тому времени я уже больше двух лет гулял по юго-западной прибрежной тропе, плавал в бухтах и у пляжей рядом с домом и исследовал великолепные эстуарии и долины – combes, как их здесь называют. Когда в августе 2018-го я сказал «ну все, хватит» и сдал окончательный вариант этой книги, я прошел пешком расстояние от Топшэма близ Эксетера до Ист-Прола в Саут-Хэмсе, стал плавать дольше и дальше от берега, катался на каяке вдоль побережья Торбея и по реке Дарт – из моря глубоко внутрь острова. Я очень много времени провожу на природе, и постоянные, мгновенные, радикальные перемены пейзажа, его флоры и фауны, а также геологической структуры никогда не перестают меня удивлять: в пределах менее десятка километров можно из субтропиков перейти к суровым вулканам. Прежде чем попытаться описать все это, нарисовать словами, я сделал сотни фотографий и тщательно изучал освещение, атмосферные помехи, побережье, долины, рощи, открытые равнины, небо, обрывы, пещеры и фермы. Попытка, признаю, оказалась слабой, но эта книга – официальное начало воссоздания определенного пейзажа. Если вы решите посетить Брикбер, Диллмут или любое место между этими двумя бухтами, вы не найдете их на карте – только в моем воображении и этом романе. Я создал их по мотивам мест, которые исследовал четыре года.

Однажды я сказал: «Эврика», – и ощутил потребность живо запечатлеть место, где живу, и долгий ход времени, сформировавший местный пейзаж. Это произошло под землей, в Кентской пещере, Торки, в конце 2015 года. Я оказался под землей во время экскурсии с гидом; до тех пор я просто ходил вокруг точно завороженный, разглядывал деревья, скалы, любовался цветом воды и читал таблички Геопарка со сведениями об окаменелостях, геологической структуре, переменах, которым Девон подвергался за сотни миллионов лет. Мое воображение растянулось до горизонта, по всем этим просторам, далеко назад во времени, однако вдохновение отказывалось принимать форму и выдавать что-то, кроме пары рассказов, в которых я изложил многое из атаковавшего мои органы чувств на природе. У меня не было конкретного образа, пригодного для хоррора, хотя само время и внезапное ощущение собственной незначительности посреди просторного ландшафта или перед огромным водным массивом, бывает, пробуждают чистый, высочайшей пробы ужас, смешанный с восхищением. Но, чтобы растянуть это на целый роман, мне требовалось нечто привязанное к месту, конкретное, более осязаемое; своего рода метафора для времени, для наших истоков и неподвластных уму периодов до того, как мы начали ходить прямо и систематически очищать планету от мегафауны и флоры.

Все это изменилось во время экскурсии с гидом в Кентской пещере, в те несколько секунд сенсорной депривации, когда гид выключил свет и вернул нас в мир без электричества. Это произошло вскоре после того, как нам проигрывали запись крика гиены – животного, некогда венчавшего местную пищевую цепь. Гид также сообщил, что ранние гомо сапиенсы делили пещеру с гиенами же (тогда достигавшими размеров африканских львов), а также пещерными медведями, пещерными львами и саблезубыми кошками. У каждого вида в пещеру был отдельный вход; наши предки, скорее всего, кучковались ближе к поверхности, вокруг большого костра, которому никогда не давали погаснуть. В этой же пещере нашли самые молодые останки современных людей (т. е. нас) в Северной Европе: я видел часть мужской челюсти. Как сказали нам, этот осколок гигантская гиена либо вырвала из лица, либо выкопала из могилы.

И это стало ключом: мое воображение схватилось за ощущение ужаса в пещере, и прямо там, под землей, родилась легенда о Старой Крил и ее Белых Щенятах. Момент в чем-то лавкрафтовский: совершенно материальные обстоятельства придали ужасу космическое измерение.

Наряду с неотступной клаустрофобией, желанием вернуться на землю, подальше от сырых стен, с которых капало, и инфернальных складок Кентской пещеры, естественным образом сформировавшихся в плейстоцене, в моем воображении задержался и устрашающий крик гиены. В нем слышался ужас, сопровождавший ранние виды человека на протяжении по крайней мере миллиона лет, до нынешней эры антропоцена, в которую прошел только один выживший вид – homo sapiens. Однако этот крик также напоминал, что, невзирая на индустриализацию и урбанизацию последних нескольких веков, мы по-прежнему остаемся животными, частью природы, и сохраняем собственную древнюю сущность. С тех пор история немало развилась, когда я пешком ходил по сельским землям и побережьям, – некоторые из них не изменились с малого ледникового периода в позднем дриасе, двенадцать тысяч лет назад. Иногда мне казалось, будто я иду назад в доисторическое время, и тогда в моем воображении начинали толпиться сцены, идеи, персонажи. Так что эта история родилась из земли и моря, пока я двигался: таким образом, «Багрянец» – наименее оседлая из моих книг. Я придумал ее во время движения прочь от себе подобных и развитого мира, даже в большей степени, чем «Ритуал», являющийся ее ближайшим родственником с точки зрения обстоятельств, в которых эти романы родились.

Чем дальше я придумывал собственную альтернативную историю этой крошечной части земли, тем больше проступали персонажи и фолковые элементы. Иногда, во время пешеходных экскурсий, я совершал глупости и залезал на чужую территорию, но фермеры, заметив мою непригодность к походам, были ко мне добры и помогали найти дорогу, куда надо. Однако подобные встречи и многочисленные заброшенные здания, найденные по дороге, дали жизнь Красному Народцу, а дальнейшие очертания ему придали прочитанные книги о доисторических людях.

Итак, я выпустил псов на свободу; надеюсь, Красный Народец будет петь громко и достигнет ушей всех, желающих проследовать за мной под землю.

Спасибо за время и поддержку, подаренные мне.

Manes exite paterni[5]

Адам Нэвилл

Южный Девон

Декабрь, 2018 г.

Благодарности

В моих книгах правда и вымысел часто переплетаются и теряются друг в друге. Я хотел создать в этом романе ощущение аутентичных доисторических времен, чему очень помогли захватывающие труды Криса Стрингера: «Homo Britannicus, The Origin of our Species» и «One Million Years of the Human Story». Также ключевыми текстами, пополнившими мои слабые знания о нашем виде на самой его заре, стали «Prehistoric Britain» Тимоти Дарвилла и «Происхождение человека. Эволюция» доктора Элис Робертс. Официальный сайт совета графства Девон научил меня правильно называть скалы, по которым я часто ходил и лазил во время исследований замечательного местного побережья.

Создание этого артефакта, а также прочих изданий было бы невозможно без главных редакторов Тони Рассела и Робина Сивилла, текстового дизайнера Питера Марша (из Dead Good Design Company), художника и дизайнера Саймона Невилла. Брайан Дж. Шауэрз из Swan River Press продолжает одаривать меня бесценной мудростью, опытом, знанием и наставлениями.

Все публикации издательства Ritual Limited помогали распространять обзорами и перепостами многочисленные люди и ресурсы, у которых я в большом долгу. В первую очередь, это:

– Тони Джонс (Gingernuts of Horror)

– This is Horror

– Дез Льюис (Dreamcatcher: Gestalt Real-time Reviews)

– Lovecraft eZine

– The British Fantasy Society

– Рэмси Кэмпбелл

– Pop Mythology

– Эллен Датлоу

– Стивен Дж. Кларк

– Postcards from Asia

– Диала Атат (Blogging from Dubai)

– Oddly Weird Fiction

– The Eloquent Page

– Кармилла Войез

– Dark Musings

– Джеймс Эврингтон (Scattershot Writing)

– Рецензии Horror Novel

– Confessions of a Reviewer

– Bookaholics Refuge

– The Grim Reader

– Reluctantly Freaky

– Terror Tree

– Sci-Fi Bulletin

– Writing in Starlight

– Literature Works

– «Амазон»

– «Фейсбук»

– «Твиттер»

– WordPress

– BookBub

Я искренне благодарю своих первых читателей – Клайва Нэвилла, Энн Нэвилл, Мэтью Райли и Хью Симмонса – за их взгляд, время и мысли.

Высочайшим благом для меня и моих литературных страшилок являетесь вы – читатели, благодаря которым все это становится возможно и оправдывает себя. Спасибо, что позволили мне снова вас напугать.

Примечания

1

«Ученик ловца ведьм» (англ.) – скорее всего, название группы – отсылка к фильму «Witchfinder General» 1968 г. (букв. «Главный ловец ведьм», в русскоязычном прокате – «Великий инквизитор) или к одноименной хеви-метал-группе, названной в честь фильма (прим. перев.).

2

В тексте используется игра английских слов dog – god, то есть «пес» и «бог».

3

Если в России почтовый индекс шестизначный, в Англии и Великобритании он представляет собой комбинацию букв и цифр, где больше двух цифр рядом никогда не стоит (то есть Кэт «всего лишь» хочет сказать, что количество убитых перевалило в трехзначные числа, а не в семизначные). (Прим. перев.)

4

Willows (англ.) – ивы. (Прим. перев.)

5

«Духи праотцов, изыдьте!» (Лат.)

Content

Адам Нэвилл
Багрянец

Истоки

1

2

3

4

Раскопки

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Реликты

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

О том, как я писал этот хоррор

Благодарности

Примечания