Булаев Вадим Валерьевич

Зюзя. Книга вторая

Пролог

Представьте – у вас в голове и по всему телу забиты неизвестным палачом раскалённые, кривые гвозди. И каждый из них не просто в состоянии покоя, а ещё и усердно расшатывается при помощи плоскогубцев где-то там, глубоко внутри. Огненные железяки, извиваясь под рукой садиста, вызывают абсолютно все ужасы абсурда, умноженные, как минимум, на три; плюс бонусом идут жжение, отвратное пощипывание, тошнотворный дискомфорт.

Если вам сложно представить такую жуть – можно упростить задачу. Хорошенько, с размаху ударьтесь мизинчиком ноги об дверной косяк и одновременно вгоните себе в палец иглу хотя бы до половины. А теперь увеличьте эти ощущения на сто и экстраполируйте полученный результат на всю поверхность руки, ноги или что вам больше по вкусу. Калейдоскоп эмоций и фейерверк незабываемых, до сегодняшнего дня не испытанных, чувств, среди которых ни одного хорошего, обеспечены. Будет потом что вспомнить, утирая холодный пот со лба и тихо, чтобы никто не услышал, проклиная самого себя за излишнюю дурость и бестолковое любопытство.

Именно так я чувствовал себя, очнувшись в полной темноте. Не было сил ни стонать, ни звать на помощь, ни собраться с разбегающимися, как тараканы при включенной лампочке, мыслями. Внутри была пустота, заполненная адской, всепроникающей болью.

Мозг отказывался воспринимать реальность, напоминая о себе лишь периодически взрывающимися резкими, словно реактивные истребители последнего поколения, приступами дополнительных мучений к уже имеющимся, ставшим за это короткое время почти частью меня. Одно хорошо, после таких микровзрывов страданий наступает тёплое, обволакивающее своим спокойствием, НИЧТО. Оно держит остатки сознания в своих мягких лапах до следующего пробуждения для новых мук.

***

… – На кой вы эту падаль притащили? Он же фактически жмурик!

– Притащили – лечи. Лекарств у тебя всё равно полно, и все просроченные. Так что можешь не слишком экономить.

– Да не жалко лекарств, перевязочного материала жалко. На этого красавца он рулонами, как пить дать, уходить будет!

– Не твоя печаль. Оклемается – к делу приспособим. Сдаётся мне, что тебе просто лень возиться! Привык роды у баб принимать и пальцы алкашам местным вправлять, а медицину и позабыл, наверное. Чему ты своих оболтусов научить сможешь? Даже я знаю, что для врача операции всякие разные – первое дело!

– Подохнет он. Чего заморачиваться?

– Может, и подохнет… А ты его как наглядное пособие для учеников используй. Рассказывай, показывай, чего надо. Потом типа курсовой работы сделай – кто этого… выходит, тот и сдал. Пойми, надо тебе смену растить, надо! Понимаю, что не хочешь – хорошо одним доктором в посёлке быть, спокойно и сытно, и никакой конкуренции. Только ведь не молодеем ни ты, ни я. Молодёжь знающая всё едино нужна, как ни крути.

– Хорошо, попробуем… Поглядим, что из этого получится.

Очередная, ожидаемая вспышка боли. НИЧТО…

Глава 1

Я снова пришёл в себя и вот как-то сразу понял, что надолго. Попытался сориентироваться – медленно, изо всех сил борясь со слабостью, стараясь звуками и запахами дополнить черноту окружающего мира. Зрение пока отсутствовало. По ощущениям, верхняя часть лица была тщательно забинтована, и именно в ней находился один из эпицентров боли. Попробовал пошевелить пальцем – еле-еле вышло; головой – уже ничего не получилось, словно батарейки в организме напрочь сели, только с правой стороны засочилось по виску что-то липкое, неприятное…

Самое главное – я могу связно мыслить. Это хорошо, это очень хорошо! Один из моих самых глубоких, потаённых страхов – стать пускающим слюни и не отдающим себе ни в чём отчёта овощем. Насмотрелся на таких, лучше сразу подохнуть, чем растением существовать. Итак: меня зовут Витя; у меня были папа, мама и сестра; я строитель… Тоже был. Теперь поднапрячься и вспомнить, что произошло и где Зюзя… Зюзя! Что с ней?! Последнее воспоминание: собака истекает кровью, содрогаясь в конвульсиях. Неужели мертва? Не верю! Не хочу верить!!! Гнать, гнать от себя такие мысли! На помойку их! Доберман – жива! И точка!!! Столько раз выкручивалась, меня спасала – значит, обязательно живая, не так просто мою красавицу угробить!

Но гаденькая мыслишка неотступно проносилась в подсознании, подскрёбывая коготочками душу: «А если нет?»

Огромным усилием воли, породившим приступ нечеловеческой боли в голове, мне удалось притушить свои переживания. Не до конца, но вполне достаточного для того, чтобы приступить к анализу окружающего мира.

Втянул носом воздух; точнее показалось, что втянул – так, еле-еле понюхал. И сразу ощутил соцветие запахов крови, гноя, немытого тела, и примешивающихся к ним ароматов лекарств и безнадёжности. Где это я? Не в вагоне точно – на железной дороге своё амбре. На насыпи, где меня цапнуло? Тоже нет – под головой что-то слегка мягкое, а не гравий или рельсы.

Хорошо, обоняние пока оставим, обратимся к слуху. Опять напрягся, опять через висок к уху потекло что-то тёплое, опять боль…

… Далёкие, непонятные голоса – в ушах словно по комку ваты забито; стук, скрип; лёгкий, почти неразличимый птичий щебет и странное бульканье. Последнее слышалось особенно чётко, сконцентрируюсь на нём. По мере вычленения заинтересовавшего меня звука из общей палитры к нему, напротив, примешивались и другие: рваное, неоднородное, какое-то горловое сипение; гулкое, как при закрытом из озорства носе или при сильном насморке, неровное дыхание; едва уловимые, почти теряющиеся стоны.

Это человек! Сомнений не было! Вот только что с ним? Болен, или ранен? Скорее второе… Так дышат при проникающем ранении в грудную клетку, хотя очень легко могу и ошибиться – медицинским образованием я не наделён. Попробую заговорить – надеюсь, на это сил хватит.

Ничего у меня не получилось, даже шёпот выдавить не удалось. Только сейчас, когда боль в голове немного утихла, чётко осознал – меня мучает жажда. Я чувствовал каждую трещинку на пересохших губах; жар, пропекающий горло насквозь; свой шершавый язык. Стало страшно – пуля не доконала, а вот от обезвоживания скопытиться могу вполне. Наверное, после таких траурных мыслей произошёл неконтролируемый выброс адреналина в кровь – иначе никак не объяснить мою бездумную попытку вскочить и побежать на поиски воды.

Естественно, незрячий человек, с трудом шевелящий пальцами, далеко убежать не может. И я не стал исключением – весь мой порыв вылился в конвульсию, новый взрыв боли, НИЧТО…

… На этот раз я очнулся от того, что мне прямо в рот, божественно увлажняя пересохшие внутренности, лилась ледяная, колодезная, такая вкусная вода. Много, расточительно выплескиваясь при моих судорожных глотках; пугая до дрожи тем, что это райское наслаждение влагой прекратится раньше, чем я смогу хоть чуть-чуть потушить внутренний пожар.

– Ты смотри, очухался! – радостно произнёс неизвестный, мужской голос. – Вот уж ни думал…

– Погоди радоваться, – перебил его второй, тоже мужской, но более низкий. – Тот тоже оклемался, и что?! Выматерился, подёргался, раны открылись, и вон – валяется, подыхает, падла… Вся работа насмарку… И наставник за этого урода пилит, не отвлекаясь. Типа: «Ты же медбратом работал – вот и вспоминай, как к пациенту подходить!». Когда это было! Да и полгода всего в инфекционке прокантовался, туда таких не привозили! Отбросит коньки наглухо – и что делать? Я назад, в поля не хочу. Доктором сытнее.

– Вот как ты запел… А помнишь, когда распределяли наших подопечных, ты прямо гоголем ходил, – злорадно отвечал первый. – Прямо не знал, как погадостнее своё «фи» выразить. Мол, и подохнет мой, и руки у меня из одного места, и весь ты такой, прямо трандапуперный, молодец.

Смущённое покашливание.

– Проехали, – даже на слух было понятно, что прошлое ему сейчас вспоминать не хотелось. – Дай губку, я своему немного губы смочу. Поить его с такими дырками в груди и брюхе нельзя… – и неожиданно сменил тему. – Повезло нам обоим, что эти два ублюдка ещё живы. Мы к ним когда – позавчера в последний раз приходили?

– Два дня назад. Сегодня третий. И верно, как не подохли… загадка!

– Да ладно, наставник всё равно в отъезде. Эти не расскажут, сами не разболтаем. Дома ведь тоже работы непочатый край, никто за нас её не сделает. Хорошо, что такая оказия подвернулась. Я столько переделать успел – сам поразился! От зари и до полуночи вкалывать пришлось, но ничего, справился… Выучиться по медицинской части, конечно, очень хочется, вот только кормить нас во время учёбы никто не обещал. И не спрашивал нашего желания, по большому счёту…

Раздался фыркающий смех – весело им, уродам!

– Да я сам такой… как будто, кроме как сюда бегать и мух на ранах рассматривать, других дел у меня нет.

– Ты своему повязки менять будешь? – поинтересовался бас

– Главный дохтур приезжает когда? Послезавтра, утречком. Вот завтра вечером и поменяем, чтобы не вонял сверх меры. А пока – на кой хрен оно тебе надо? Это ж не родственники, а наглядные пособия… – снова смех.

Шаги, скрип двери, тишина, разбавленная хрипами соседа.

Через полчаса голоса вернулись, и я схлопотал два укола в бедро, практически неощутимых сейчас. Что кололи – без понятия, однако хуже не стало, мозг сильнее, чем был, не затуманился. Наверное, лекарство получил от этих нерадивых «кандидатов в доктора». Лечение – это хорошо. Это мне сейчас очень нужно.

Больше всего беспокоила повязка на лице. Я понимал, что после залпа мой организм получил свою порцию железа. Вот только куда – определить не мог. Тело словно собрано из разных осколков, не особо подходящих друг к другу; голова вообще, как инородный предмет на плечах, своеобразный генератор раздирающих изнутри пульсаций. Голоса, как назло, эту важную для меня тему никак не затрагивали. Вкатили, что хотели, и ушли.

К моему огромному сожалению, в НИЧТО я больше не проваливался. Теперь лишь иногда забывался; периодически погружаясь в пограничное между сном и явью состояние; но в основном старался абстрагироваться от боли. Получалось плохо. Ни одна мысль не удерживалась дольше, чем на секунду и исчезала, не оставляя никакого следа. Пропало и чувство времени.

… – Эй! – толчок в плечо. – Ты меня слышишь?

– Д-да… – еле смог выдавить я. Никогда не думал, что одно слово может отнять столько сил.

– Сейчас повязку сменю, так что не дёргайся.

Руки неизвестного сноровисто сняли бинты и в глазах запрыгали радужные зайчики. Заморгал – ух, больно-то как, особенно справа. Присмотрелся – как-то непривычно, тоннельно получается. Как в трубу гляжу. Пусть. Вижу – уже хорошо, а что я вижу?

Передо мной стоял весьма крупный детина лет тридцати пяти отроду и внимательно, как редкую бабочку, рассматривал моё лицо. Неожиданно он замахал ладонью перед моим лицом.

– Сколько пальцев?

– Четыре.

– А теперь?

–Тр… – силы окончательно покинули меня.

– Понял, понял, три… Ну ты и урод!

Ни послать куда подальше, ни нахамить в ответ я не мог. Однако детина, против ожидания, не издевался. Он резво сбегал куда-то и притащил что-то плоское, пластмассовое. Став у изголовья, развернул эту штуку ко мне, и я увидел старое, с частично осыпавшейся амальгамой, зеркало. А вот в зеркале…

Никаких сомнений – это было моё отражение. Несколько похудевшее, синегубое, поросшее клочковатой шерстью средней небритости, в меру бледное и с одним лишь новым дополнением – на месте правого глаза была опухшая, сочащаяся то ли гноем, то ли сукровицей, багрово-мерзкая дыра.

– Насмотрелся? – зеркало исчезло, явив перед собой снова лицо этого неизвестного мне человека. – Даже не знаю, как тебя назвать – Счастливчик или Кривой. И то, и другое тебе отлично подходит. Будешь Кривой – мне так больше нравится. Хотя и везения тебе не занимать! Одна пуля по башке лишь чиркнула, погладила только, царапина осталась; другая через мягкие ткани правой руки прошла, тоже без серьёзных последствий; а третья рикошетом от платформы прямо в глаз угодила, на излёте… И не убила ведь! Граммульку до мозга не дошла! Кровищи ты потерял даже не знаю, сколько. А переливать тебе и нечего. До конца не верили, что выживешь, а ты – вон! Моргаешь лупеткой своей и жрать, небось, хочешь? Ну, с этим пока погодим. Я сейчас тебе дырки фурацилином промою, перебинтую и лежи, доктора жди. Он скажет, что с тобой дальше делать.

Как меня промывали, мазали какой-то мазью, бинтовали – почти не помню. Лимит моих сил на сегодня был исчерпан полностью. Однако и забвение облегчения не принесло. Урывками проносились странные видения: вот я, маленький, зачем-то лезу на забор; вот Зюзя скалится неизвестно на кого; вот птица дрозд пляшет ламбаду в одиночестве, да ещё с коленцами; вот лампочка – она тухнет и зажигается, тухнет – и зажигается, вызывая истерику и слёзы…

Постепенно бред перешёл в тревожный, не глубокий сон, из которого меня традиционно вывели голоса.

– Ну, как тут эти, пленные?

– Нормально, Евгений Юрьевич. Тот стабильно тяжёлый; этот, без глаза – вроде на поправку идёт. Делали всё, что вы наказывали.

– Хорош врать. Знаю я, что вы и как делали в моё отсутствие. Доложили уже. Надеюсь, нет нужды напоминать, что тут никто никого не держит? Мне лично ученики без надобности. Сами знаете – вы тут не по своей воле учитесь, я не по своей воле учу. Поэтому давайте максимально быстро доведём наши отношения до расставания. Чтобы в последний раз такое было…

– Да мы понимаем, – вразнобой ответили первый и второй голоса.

– Снимите повязку с головы. Зачем вы его до самого носа упаковали? Ладно, пока без сознания лежал – так проще было, согласен. Но раз пришёл в себя – оставьте мужику хоть один глаз, на мир любоваться.

Когда моя голова освободилась от повязки, удалось рассмотреть и доктора. Им оказался интеллигентного вида мужчина лет шестидесяти. Полный, с внушительной, блестящей лысиной и цепкими, внимательными глазами. Не говоря ни слова, он без церемоний начал своими сильными, ловкими пальцами мять сначала опухоль на месте глаза; потом что-то смотрел на затылке, немилосердно, до хруста в шее, повернув мою, гудящую колокольным звоном, голову; потом разглядывал руку. Закончив осмотр, этот Евгений Юрьевич поцокал языком каким-то своим мыслям, посмотрел куда-то влево и сказал:

– С этим понятно. Покормить больного не забудьте! Зря он, что ли, не смотря на все ваши старания, выжил! Второго катите в операционную. Учиться будем. Трупов у нас, к моему глубокому сожалению, пока нет… Поленились набрать…

Что-то с неприятным, железным звуком покатилось, застучали подошвы, хлопнула дверь, и я остался один.

Чем заняться лежачему больному? Правильно – ничем, кроме созерцания белого, чистого, явно недавно подновленного потолка. Ламп, люстр, проводки – ничего не было; убрали за ненадобностью при ремонте, видимо. Такое развлечение мне быстро надоело, и я перешёл ко второй части программы по убиванию времени – стал вслушиваться. Это оказалось гораздо интереснее. За дверями периодически проходили, судя по интенсивности шагов и громкости походки, разные люди. Хлопали двери, кто-то чихал.

Незаметно для себя уснул. Не знаю, сколько пробыл в объятиях Морфея, однако разбудил меня уже знакомый звук вкатываемого предмета. Перед глазом появилось лицо отвечающего за мою тушку мужика.

– Рот открой. Жрать будешь. – и действительно, стал меня кормить водянистой, не солёной кашей.

Когда трапеза закончилась, он снова заговорил:

– Звать меня Юрий Николаевич, я тебя лечить буду. Пить хочешь?

– Нет… – выдохнул я и задал свой самый главный вопрос. – Что с собакой?

Детина помолчал, внимательно глядя на меня, неодобрительно покачал головой.

– Так это твоя тварь… Нашёл с кем спутаться…

Я не отвечал. Смотрел ему в лицо, не отводя взгляда, и ожидал ответа. Любого, всё приму. Нечеловечески тяжела неизвестность.

– Да жива она! Пулю достали, зашили. Не была бы доберманом – там бы и кончили! Но, так как породистые твари сейчас в большой цене, лечат лучше, чем человека. Доволен?

– Да…

Самое главное я узнал – она жива! Остальное приложится. Теперь надо как можно скорее на ноги встать.

… Прошла неделя. Моё состояние улучшалось, хотя и не сказать, что быстро. По-прежнему получал свои уколы, таблетки, перевязки. Раз в сутки приходила неопрятная, неразговорчивая старуха и меняла утку подо мной, вполголоса проклиная одновременно всех и никого конкретно. Что поделаешь, человек такой. Ей бы на лавке у подъезда сидеть, всех проститутками-наркоманами поругивая да обсуждать сериалы с такими же, как она, старыми склочницами. Но не сложилось – из бабкиного бурчания я понял, что она тут за еду ходит за лежачими и убирает; а платят ей мало, а сыночек пропойца, а соседи уроды, каких не бывает… Обычно такие старухи любят поговорить – им всегда не хватает свободных ушей и внимания, но тут не повезло. Любые попытки задать даже самый невинный вопрос нарывались на жёсткое: «У доктора спрашивай. Отстань!»

Узнал, кто лежал рядом со мной на соседней койке-каталке – старший лейтенант Серин. Он умер на следующий день после того, как я очнулся, не приходя в сознание. При мне произошло – боец лежал, мелко дыша простреленной грудной клеткой, а затем неожиданно выгнулся, захрипел, прошла судорога – и затих. Честно попытался позвать на помощь – да куда там! Никто мой слабый голосок не услышал, до обхода вместе с трупом в одном помещении находился. Неожиданно вспомнилось, что мы со старлеем тут двое суток никому ненужные валялись и смерть парня, вполне возможно, на руках этих «кандидатов в доктора», решавших свои проблемы и забивших на раненого. Пока не знаю, на каких правах я тут, но зарубочку в памяти сделаю. Дальше видно будет. Серин мне был хоть и никто, но вот так бросать живого человека подыхать – неправильно, не по-людски. Гуманнее добить.

Как не пытался во время перевязок узнать хоть какие-то подробности про добермана – ничего не сообщали, ограничиваясь: «Ты думай, как не подохнуть, а не о твари паскудной!».

Смерть подчинённого Коробова местные эскулапы восприняли абсолютно спокойно. Доктор, осмотрев тело, лишь негромко бросил своим ученикам:

– Везите в операционную – будете швы учиться делать. Потом закопаете поглубже, морга у нас всё едино нет, так что хранить негде.

В первый же день, когда я смог кое-как подняться, меня, ближе к вечеру, полуповели-полупотащили в кабинет Евгения Юрьевича, благо он располагался тут же, неподалёку от моей палаты.

– Встал? Значит, на выписку… Нечего место занимать. Отведите его к Михалычу.

Я даже вякнуть ничего не успел про своё отвратительное самочувствие, необходимость дальнейшего лечения и про то, кто такой этот самый Михалыч, как был водворён обратно в палату. Ничего не понимая, прилёг в ожидании. Теперь долго в горизонтальном положении при любом удобном случае находиться придётся – сил-то ведь нет никаких. Пока ещё в старую физическую форму вернусь… Сейчас и соплёй перешибёшь Витю без особого напряжения.

Минут через пять вошёл Юрий Николаевич, «медурод» – как я его про себя окрестил из-за Серина, и кинул мне мои вещи, покрытые запёкшимися бурыми потёками и грязью.

– Одевайся, пойдём, – сквозь зубы процедил он. – Все домой идут, вечереет уже, а я тут, с тобой таскайся…

Сел на койку, начал одеваться. С верхней частью гардероба справился без проблем, только морщился, натягивая пропахшую потом и кровью рубаху. А вот с брюками вышло нехорошо. Когда привычно наклонился для удобства, просовывая ноги в брючины, голова неожиданно закружилась, и я упал, ударившись лбом об пол. Меня вытошнило, руки обмякли, безвольными плетями извиваясь в попытках найти опору и хоть как-то поднять тело. Не получилось…

Неожиданно я взлетел, поддерживаемый сильными руками, и оказался снова на койке, пытаясь прийти в себя и хоть немного договориться с разрывающим череп изнутри приступом боли.

– Нда… – протянул будущий доктор. – Как тебя выпроваживать? Не на себе же…

Я молчал, прикрыв глаз и пытаясь вернуть себе способность здравого рассуждения, вытесненного из головы мучительными спазмами страданий. Получалось по-прежнему плохо, однако часть меня уже могла обращать внимание на слова этого человека.

– Пошли, чего расселся?! Доктор сказал – здоров, значит – здоров! Да пошевеливайся ты! – рявкнул детина, подхватив меня за шиворот и вздёрнув на ноги.

Как мне удалось не упасть повторно – сам не знаю. Но смог, стоял как трость, ветром колеблемая. Заботило другое – по правой щеке опять катились вниз тёплые, липкие капли. Это заметил и «медурод». Он резво натянул на меня брюки, даже пуговицы застегнул, а потом закинул мою руку себе через плечо и потащил в коридор. Не особо помню, как оказался в манипуляционной – именно на неё была похожа светлая комната с табуретом, кушеткой, прозрачными шкафами и гинекологическим креслом в углу.

Усадив на кушетку и привалив меня спиной к стене, Юрий Николаевич сноровисто снял повязку, отлепил марлю и, тщательно осмотрев раны, удовлетворённо буркнул:

– Ф-ф-фух… Слава Богу! Ничего страшного, а то было бы мне… сейчас повязку поменяем и пойдём.

– Вы что, не видите, что я полутруп, – решившись, осмелел я. – Я стою лишь силой воли, а идти не могу. Ни не хочу, а именно не могу.

– И что? – поинтересовался детина, закончивший к этому моменту промывать мою пустую глазницу и уже лихо наматывающий бинт. – И что?! Я вообще не понимаю, на кой тебя сюда припёрли, а не кончили, как остальных. Ладно, Михалычу новые доктора необходимы – это понятно, и то, что вас как учебных подопытных привезли – тоже. А зачем?.. Мы же из того, что нам наставник на тебе объяснял и показывал, ни хрена не поняли. Потому что без учебников, без теории… Дичь полная, сплошная латынь и прочие зехеры неясные. Понятно, Юрьевича напрягли – он учит нас. Вот только толку никакого, и с тобой одна возня ненужная. Я домой хочу, там дел полно, баба моя ждёт… Больничка нам пока не платит, и платить, я думаю, в обозримом будущем не будет. Видишь, как вляпался – и отказаться нельзя, и жить как-то надо. Всё. Готово! Как новенький!

Он опять закинул мою руку себе через плечо и, подпирая своим боком, потащил из манипуляционной на улицу. Мне оставалось лишь имитировать ходьбу, слегка перебирая ногами. Когда оказались на свежем воздухе, не мог надышаться. Казалось, только сейчас почувствовал себя живым окончательно. Запах предвечернего зноя, трав, лёгкого дымка от уличной печи – словно помогали, добавляли сил. Попробовал даже пойти сам, но надолго запала не хватило – опять повис на «медуроде». Между тем он не прекращал бубнить:

– Крови ты потерял много очень, как не подох – не понятно. Потому тебе надо много пить и хорошо жрать, желательно мясное. Хотя, с последним… маловероятно очень. Короче, не забывай пить. Каждый день приходи на осмотр, я пока за тебя ещё отвечаю. Будем промывание делать. Таблеток и уколов на тебя нет. Доктор выписал – значит, не нужны… В общем, считай себя на амбулаторном лечении.

Я кивал головой, слушая его в пол уха. Итак, понятно, что живой я почти по собственной инициативе. И никто ради меня в лепёшку тут расшибаться не будет. Ладно, не беда. Найду подругу – и сбегу. Не может быть, чтобы я – и не сбежал. Хотя в таком состоянии и с моим опытом побегов – может вполне… В голове опять всё затуманилось, резкость в единственном глазу затянула мутная поволока усталости, не дающая различить почти ничего, кроме светлых и тёмных пятен – что поделаешь, не слишком комфортно мою тушку транспортировали. Растрясло…

Пока рассусоливал сам с собой в таком духе, детина дотащил меня до высоченного, не менее четырёх метров, серого пятна и гулко постучал в него. Откуда-то сверху проорали:

– Чё ломишься?!

– К Михалычу. Доктор прислал.

– А-а-а… – протянули сверху. – Заходи.

Открылся светлый проём. Догадался – калитка. Кто-то, обдав меня кислым, вперемешку с луком, запахом, лениво процедил:

– Щас. Тут постойте. Михалыч выйдет – тогда пойдёте.

– Ага, – тяжело вздохнув, протянул мой носильщик.

Однако ждать долго не пришлось. Минуты через три кто-то громкий, зычный, раскатисто рявкнул:

– Чего тебе?! И что это ты сюда припёр? – последние слова прозвучали несколько растерянно.

– Евгений Юрьевич велел вам привести. Сказал – пациент уже на своих ногах стоит, значит теперь он ваш. Как вы с ним и договаривались.

Смущённое покашливание, вздох.

– Ох и старый жук… напарил меня… Я же имел ввиду, что встанет – это когда выздоровеет. А он вон что… – неожиданно у меня прямо под ухом громко, вызывая резонирующее эхо в голове, проревело. – Ты меня слышишь!!!

– Угу, – оглушённый такими децибелами, только и смог промычать я.

– Иван Михалыч, – вклинился в разговор «медурод». – Я свою работу выполнил, лечение Кривому рассказал…

– Кому?!

– Кривому. Мы ему такое погоняло дали.

– Ну да… Точнее не скажешь.

– Так это… я пойду?

Вздох.

– В сарай за домом его отнеси. Потом решу, что с таким доходягой делать.

Детина резво, почти бегом, совершенно не обращая на моё, бултыхающееся в воздухе при такой скорости, тельце, понёсся вперёд. Что-то лязгнуло, скрипнуло, и я кулем рухнул на сухую, даже немного колючую, солому. Снаружи раздался хозяйский голос:

– Ведро ему там поставьте для оправки и пожрать чего сгоношите.

Снова скрип, лязг, провал в беспамятство…

… Не знаю, сколько я провалялся в отключке на этот раз. Когда открыл глаз, то увидел сумерки. Утро или вечер? Хотя, какая мне разница? С трудом сел, осмотрелся: помещение, больше всего похожее на сарай размером три на два метра, до половины заваленное соломой; окошко под потолком – маленькое, грязное, с треснувшим стеклом. У двери без каких-либо признаков запорных устройств (понятно, с наружи закрывается) – старое ведро; помутневшая от времени, измятая пластиковая полторашка с водой и миска застывшего, малоаппетитного серого хлёбова.

Напился, начал кушать. Ложку мне положить забыли или специально не стали этого делать – пришлось руками отламывать небольшие, слизкие куски и чуть ли не насильно запихивать их в себя, борясь с тошнотой. Надо есть, надо! – внушал я себе, приговаривая: «За Зюзю, за добермана, за ушастую, за её прекрасный нос…». Покончив с приёмом пищи, снова напился и, подумав, опять завалился спать. Во сне выздоравливаешь быстрее. Хорошо, что подпорченная рука не беспокоит. Только чешется сильно под повязкой, хоть вой.

На этот раз разбудил меня звук открывающейся двери. Вместе со светом с залитого солнцем двора вошёл крепкий, с поломанными ушами и походкой борца, мужчина. Не говоря ни слова, он поставил новую тарелку с кормом, баклажку, сменил ведро и так же, молча, удалился.

Опять повторил процедуру по насильственному поглощению пищи, опять напился. Становилось скучно, сон не шёл. По здравому рассуждению, стучать в дверь и искать правду я не стал. Потому что свято помнил: «Инициатива имеет инициатора». Неприятности сами меня найдут, они такие… Улёгся на сено, принялся размышлять – тоже, кстати, не самое вредное занятие. Сначала прокрутил, практически посекундно, в голове то самое злополучное утро у паровоза; потом попытался реконструировать все разговоры и их обрывки, которые довелось услышать в больнице. Ничего не сходилось – слишком мало я знаю, слишком много пропустил.

Погрузившись в себя, не услышал, как открылась дверь – просто в один момент в сарайчик ворвался свет, а потом спрятался за огромной, двухметровой широкоплечей фигурой, которая вошла в моё обиталище, склонив голову, чтобы не треснуться о притолоку.

– Валяешься, Кривой?! – раздался уже знакомый, хозяйский голос.

Я присмотрелся – это был здоровенный, короткостриженый мужик с фигурой атлета. Тугие, шарообразные мышцы рук и груди не скрывала даже простая льняная толстовка из белого, непрозрачного, полотна; а широкие, удобные штаны слегка обрисовывали колонноподобные ноги. На вид ему было лет пятьдесят. Шишковатый череп, сплющенный нос, глубоко посаженные глаза, сбитые кулаки – типичный привет из 90-х. Так и чудилось, сейчас разговор пойдёт с использованием: «В натуре… Ты чё… Реально… Не понял…». Но я ошибся. Вместо этого зазвучала правильная, хорошо поставленная речь:

– Валяйся, валяйся… Ещё завтрашний день даю тебе на отдых, а потом работать. Я приживал и дармоедов не жалую. Не переживай, шлакоблок грузить тебя никто не погонит, пока на лёгком труде побудешь, а там видно будет, что с тобой делать. Вопросы?

Мне очень, до зубовного скрежета, хотелось узнать о судьбе Зюзи, однако сдержался. Понимал, не надо излишнюю заинтересованность проявлять. Вместо этого решил побыть глупеньким. Спросил:

– Вас зовут Иван Михайлович?

– Да. Можно просто – Михалыч.

– У меня были сапоги. Не знаете, где они?

Он весело, заразительно рассмеялся, в избытке позитивных эмоций похлопывая себя по коленям.

– Молодец! Учён жизнью – сразу о главном! Ни тупого нытья, ни праведных воплей! Сапоги! Ха-хах-ха!!! Не знаю я, где твои сапоги, – отсмеявшись, продолжил он. – Наверное, кто-то из моих красавцев на память с тебя там, на насыпи, снял. Не переживай, найдём тебе тапочки! Всё! Выздоравливай. Перевязку тебе сегодня придут и сделают! – и, словно самому себе. – Совсем обнаглели. Притащили дохлятину, ещё и на осмотр её води…

Через час объявился ученик доктора, наложил свежие повязки, покрыл меня матом за то, что он вынужден таскаться взад-вперёд из-за всяких кривых уродов. Из всей его ругани я вычленил главное – рана на месте правого глаза понемногу заживает. А остальное – переживу. Неожиданно внутри появилось беспокойство: «Как я теперь стрелять буду? Переучиваться придётся полностью!». Ладно, фигня…

… Прошёл обещанный день отдыха, в течение которого я лежал, размышляя о многом и ни о чём. Все мысли, как ни старался отвлечься, возвращались к моей подруге. Как она там?

Глава 2

– Я – Митяй, завхоз здешний, – неказистый с виду, весь какой-то сморщенный, плюгавый мужичок сунул мне в руки метлу. – Теперь ты в моём подчинении. Дворником пока потрудишься. На полном пансионе – с харчами и крышей над головой.

– А потом кем буду? – попытался я прояснить свои дальнейшие перспективы.

– Михалыч решит, что с тобой делать и куда тебя девать, урода такого. Не отвлекайся! Подметать будешь задний двор, мусор сваливать в вёдра у дальнего забора. Оклемаешься окончательно – тогда и поговорим.

С этими словами он круто развернулся на каблуках, и прыгающей, немного смешной походкой направился к калитке на «чистую» половину усадьбы.

Да, это была именно усадьба. На сколько смог рассмотреть – в её центре стоял красивый, трёхэтажный домина тёмно-бурого кирпича в английском стиле, весьма обезображенный торчавшими из его стен новодельными дымоходами, сваренными из труб. Правильно, газа или электричества сейчас нет для отопления такой вот громадины, потому и понатыкали печурок в каждой комнате. Изначально такие хоромы строились разве что с элегантным камином, выполнявшим скорее декоративную функцию. Богато живут нынешние власть имущие, ничего не скажешь. Без истопника тут никак – а он тоже не бесплатный.

По периметру участок окружал высоченный забор с егозой, разделяя внутреннюю территорию дополнительной, поперечной стеной на две половины. В одной, «чистой», находился дом, виднелись верхушки ёлок. На другой – здоровенный дровяник с примыкающей к нему моей каморкой; добротные ангары складского вида, запертые на крепкие замки; сторожка у запасных ворот с читающим что-то охранником; колодец и уличный туалет. Масштабно, одним словом: только видимый мною участок был размером не менее гектара. А ведь мне его ещё и в чистоте держать, без вариантов, сачковать не получится. Надо, надо убедить всех в том, что дурковатый Витя Кривой безопасен и глуп, как пробка. Тогда бежать легче будет. Кандалов на ногах нет (тут меня передёрнуло при воспоминании о Фоминских украшениях для зэков), а этого уже не мало. Вот только добермана найду, и в путь.

Вверенная под мою опеку территория оказалась относительна чистой, так что уборка, на удивление, напрягла не особо. Приходилось, конечно, часто останавливаться и отдыхать из-за слабости, но к вечеру управился. Сделал робкую попытку заговорить с охранником, но он в ответ на меня зыркнул так недовольно, что я поспешил отвязаться с расспросами.

Следующий день был точной копией предыдущего: мужичок, ковыляние с метлой по двору, приступы боли, сон взаперти, разбавляемый всё теми же приступами.

На третьи сутки моего пребывания в гостях у Михалыча меня, что называется, «повысили». Утром, только вышел из сарая, Митяй провёл меня через калитку в заборе на жилую половину усадьбы и объявил:

– Тут всё уберёшь. Как закончишь – попроси на воротах тяпку. Говно из вольера с тварью выгребешь. Инструмент вернёшь потом на место. После всю собранную срань на задний двор вынесешь, сам знаешь куда.

Стараясь не выдавать своего волнения при упоминании твари, пробурчал: «Угу» и начал неторопливо шаркать метлой о красивую, разноцветную брусчатку двора.

Здесь оказалось просто великолепно, как в парке. Вокруг особняка росли немолодые, роскошные голубые ели, сосенки и всевозможные туи. Между ними расположились клумбы, сплошь покрытые можжевельником с вкраплениями больших, раскидистых розовых кустов; встречались элегантные заросли самшита. Перед домом лысела парковочная площадка десять на десять метров, на которой стоял внушительных размеров надувной бассейн. Справа уютно расположилась лужайка с детской горкой и разбросанными игрушками, а за ней, в глубине двора, виднелись беседка и аккуратная банька. Слева от парковки – вольер, сделанный в одном с домом стиле; с кованной решёткой, в которой находилась небольшая дверца для того, чтобы, не заходя внутрь просунуть обитателю этой красивой тюрьмы миску с едой или водой.

Прямо, возле закрытых, добротных ворот, укрылись в ухоженной зелени небольшая сторожка и вышка с угнездившимся на ней плотным, невысоким мужчиной, вооружённым автоматом.

Меня интересовал вольер. Хотелось отбросить метлу и, стремглав, побежать; приникнуть к решётке, чтобы разглядеть – кто внутри. Еле сдержался. Приблизился к нему в последнюю очередь, заглянул. В открытой части оказалось пусто, и лишь крупная, рассчитанная на алабая или овчарку, будка скрывала кого-то. Вот только кого – не разобрать.

Огорчившись, направился к воротам и, задрав голову, обратился к человеку на вышке:

– Тяпку дайте. Убрать в вольере надо.

Охранник ничего не ответил, только сплюнул на улицу, зато из сторожки вышел тот самый крепыш, который приносил мне еду. Не говоря, по своему обычаю, ни слова, он скрылся за углом, а через минуту вернулся и вручил запрашиваемый инвентарь. Пока его ждал – жадно, стараясь не выказывать своего любопытства, осматривался. Чуда не произошло, запоры и замки на воротах оказались сделаны на совесть. Здесь не пройти.

Я заковылял обратно и начал, просунув инструмент между прутьями заграждения, имитировать работу – внутри убирать оказалось практически нечего. При этом тихо, но настырно не прекращал звать:

– Зюзя… Зю-у-у-зя… Подруга…

В будке кто-то зашевелился, и из её тёмного провала слабо раздалось:

– Витя?..

Я чуть не подпрыгнул от радости. Живая! Нашёл! Живая!!! И чуть не совершил ошибку. Уже собрался подойти как можно ближе и узнать, как она там, когда неожиданно всей кожей почувствовал, а уж потом и заметил, пристальный взгляд с вышки. Скучно ему там, бдительному такому… Не видел, как дерьмо убирают?

– Молчи. Потом поговорим, – как можно тише прошипел я. – Сейчас опасно.

Вместо ответа моя спутница высунула голову из своей конуры. У меня аж сердце защемило. Вместо красивой, женственной, блестящей шерстью на солнце собаки на меня смотрело серое, болезненное, грустное существо с тусклыми, безжизненными глазами. Шею добермана обхватывал широкий брезентовый ошейник, от которого к забетонированному в пол кольцу шла короткая, сантиметров семьдесят, цепь. Вот суки!!! Она же живая! Как так?!

Я даже не мог представить, что такое для выросшей на свободе, доброй и весёлой Зюзи оказаться мало того, что за решёткой, так ещё и на цепи. Накатил очередной приступ, голова словно взорвалась терзающими молниями. Однако впервые я на это не обратил никакого внимания. Ярость, замешанная на ненависти, победила боль. Ненавижу! Не-на-ви-жу!!! Чума на их дом!

От вспышки неконтролируемого гнева меня спасло лишь то, что в тот момент я был слабее мышонка. Всех эмоций хватило только на сущую мелочь – до хруста в костяшках, до щемящей боли в пальцах сжать черенок тяпки. И всё. Я обмяк, опустившись на брусчатку и глотая слёзы злости от бессилия и презрения к самому себе.

С вышки раздалось:

– Чего расселся! Тут тебе не парк с лавочками. Закончил – мотай отсюда!

Этот презрительный окрик отрезвил не хуже ведра с ледяной водой, даже помог внутренне собраться в какой-то степени. Опустив низко голову (почему-то казалось, что, увидев моё лицо, все поймут, насколько сильно мне хочется всех их убить), с трудом встал, для виду бормоча слова извинений. Собрался с духом, снова посмотрел в вольер.

– Витя… – резанул меня по живому голос в голове. – Помоги…

– Помогу. Жди. Потом. – прошептал я, очень надеясь, что мой голос ни кем, кроме спутницы, услышан не будет.

Взгляд выхватил две миски, стоящие примерно в метре от входа в будку. Вода и несвежая, застывшая еда, очень похожая на ту, которой и меня потчуют. А как она достаёт? А никак… Вот уроды… Из страха или лени даже миску пододвинуть разумной лень. Зачем она им, с таким уходом? Голодом уморить? Не понимаю…

Просунул черенок, передвинул миски поближе. Зюзя высунулась до половины из будки и принялась жадно, с прихлёбыванием, пить. Пей, милая, пей! Это ничего, что на цепи. Главное – встретились!

Казалось, она прочла мои мысли! В её антрацитовых глазах загорелся лёгкий, почти неразличимый, огонёк жизни. В то же время я увидел несвежую повязку, обёрнутую вокруг шеи. Значит, не врал «медурод», лечат и её. Хорошо… Чем быстрее наберёмся сил, тем быстрее сделаем ноги отсюда.

Дальше крутиться у вольера становилось попросту опасно. И так слишком долго я тут вожусь, а лишнее внимание мне сейчас совершенно ни к чему. Шепнув на прощанье: «Жди», заковылял обратно, на задний двор, не забыв вернуть тяпку.

Вся вторая половина дня и вечер до отбоя прошли в тяжёлых раздумьях. Я снова и снова прокручивал в памяти расположение, постройки двора, силясь найти путь к побегу. Ничего не получалось. Забор не преодолеть, а даже если каким-то чудом и удастся – что дальше? Что там? Куда идти? Ответов у меня пока не было. Вдобавок требовал безотлагательного решения очень простой вопрос, постоянно напоминающий о себе: что делать, если нас снова разлучат? Или меня куда-нибудь законопатят, или от добермана избавятся? Не знаю. Значит, надо в доверие втираться, по-другому никак. Лапочкой для них надо стать.

Не нужно думать, что у меня амнезия. Я отлично помню, при каких обстоятельствах попал сюда. Вот только кто эти люди? Какое они имеют отношение к тому залпу на железной дороге? Разберусь потом. Первоочередная задача – придумать, как Зюзю вытащить.

А может, наловить мышей, передавить их и трупики в колодец кинуть незаметно, чтобы все отравились? Нет… Это бред, от безысходности… Тогда что?

От невесёлых мыслей меня оторвал звук открываемой двери. На пороге стоял доктор. Рядом с ним держал фонарь, со свечой внутри, охранник с задних ворот. Поздно они сегодня…

– Снимай верхнюю одежду. Осматривать тебя буду.

Я разделся, эскулап небрежно снял повязки, тщательно осмотрел.

– В целом, на удивление, нормально. Жить будешь, а вот как долго – не от меня зависит. Больше я к тебе не приду. С руки бинты снимешь дня через два. С головы – ещё пара-тройка перевязок, и можешь себе пиратскую повязку цеплять. Рану желательно промывать. Советую отвар ромашки. Если нет, то можешь собственной мочой. Только вонять будешь сильно. Вопросы? – больше для проформы спросил он.

– Что делать с приступами головной боли? – не замедлил поинтересоваться я. Очень, знаете ли, животрепещущий вопрос. – Каждый день по нескольку раз происходят.

Евгений Юрьевич нехотя, с некоторой ленцой и тоном, каким поясняют два плюс два тупому недорослю, ответил:

– Ничего. Так жить. Видимо, нерв задет. Со временем беспокоить меньше станут, но полностью пропадут вряд ли. Можешь обезболивающие препараты принимать, если найдёшь. Или в мазохисты запишись – тогда хоть удовольствие получишь.

И ушёл, не прощаясь.

На следующий день я опять убирал перед домом. Чтобы хоть как-то задержаться неподалёку от подруги, по собственной инициативе начал собирать прошлогоднюю листву на клумбах, изумительно запутавшуюся в вечно зелёных ветках кустарников. Такое рвение не осталось незамеченным. Ко мне подошёл всё тот же неказистый мужичонка, который Митяй, долго смотрел на мои потуги, на длинные передышки (тяжело пока наклоняться, голова болеть сверх обычного начинает), а после принёс низенькую скамеечку и поставил рядом.

– На. Смотреть не могу, как ты на коленях тут ползаешь. Ещё потопчешь чего… Аккуратно переставляй, понял?!

– Да, спасибо…

К Зюзе добрался только к вечеру, когда охранник на вышке, откровенно скучая, лениво перебрасывался словами с кем-то с улицы.

– Привет! Запоминай! Ешь, пей, слушайся – делай всё, чтобы понравиться, и чтобы от тебя не избавились. Нам надо набраться сил для побега. Я буду приходить как смогу. Не переживай, всё будет хорошо.

– Да. Я буду хорошая…

– Вот и умница. Помнишь Колобка? Мы – не хуже. Тоже от всех уйдём. До завтра, мне надо идти.

Закончив уборку, я уже направлялся к своему сарайчику, как откуда-то справа раздался старческий, дребезжащий голос:

– Жив, сынок? Странно… Подойди.

Автоматически обернувшись на голос, я увидел … Василия Васильевича, того самого машиниста с того самого паровоза. Он рассмеялся:

– Что? Не ожидал? Ух ты, каким красавцем стал!.. Да ты мордочкой не сверкай, не сверкай! Не испугаешь! Хе-хе… Думаешь, не видим, как ты вокруг своей твари увиваешься? Наивный… Да за тобой четыре пары глаз наблюдают постоянно, лопух. Не веришь? Из караулки – раз. С вышки два. Из дома – три и четыре. Так что даже можешь попробовать на меня броситься. Интересно, сколько шагов успеешь сделать? Проверим? – и снова мелкий, дробный смех.

Обалдев, я не знал, что и говорить. Но словоохотливому старичку, похоже, ответы были не слишком нужны.

– Лучше бы ты подох там, на насыпи, парень. Толку от тебя – ноль целых хрен десятых. Продать такого урода – себе дороже; кормить бессмысленно; в работники – да кому ты сдался? Нет, надо Ваньке сказать – пусть тебя шлёпнет, – хитрый, с прищуром, взгляд буравил меня. – Какой в тебе смысл? Вот в твари твоей есть. Пускай для престижа живёт, в клетке. Сейчас чистопородным доберманом никто не похвастается. Тварям – им ведь как? Расовая чистота нафиг не нужна. Им плевать – болонка ты или пудель какой… Хвост задрала – и давай ублюдков клепать! Чего вылупился, одноглазик? Иди давай… скоро детишки выйдут поиграть – нечего им на твоё бинтованное, паскудное рыло смотреть, мумия недоделанная… Ещё кошмары мучать станут.

Кипя внутри от ненависти, я развернулся и побрёл к калитке на задний двор. В одном из окон шевельнулись занавески, и мне удалось разглядеть за стеклом внимательный, холодный взгляд. Не врёт пенсионер, чтоб он подох в корчах, охрана в доме честно свой хлеб отрабатывает. Ладно, посмотрим, кто кого.

А ночью у меня появился собеседник. Пытаясь отвлечься от дежурного приступа головной боли, я начал петь. Негромко, стараясь не привлекать к себе внимание. Слуха у меня нет, а вот энтузиазма в тот момент было сверх всякой меры. Неожиданно послышалось: «Не спишь, Кривой?»

Голос был определённо не знаком, однако зачем отмораживаться? Я согласно ответил:

– Нет. Скучаю.

За дверью кто-то зашебаршил, покряхтел, словно садился и устраивался поудобнее.

– Меня Боря звать. Как и ты – бессонницей маюсь. Вот, решил с тобой ночку скоротать.

Это оказался охранник из ночной смены, до крайности нудный и тоскливый мужик. Пока его напарник наглым образом игнорировал свои обязанности, похрапывая в караулке, Борис болтал со мной. Как я понял, со спящим у него был уговор: тот ему за спокойный сон долю отдавал с зарплаты, а неспящий честно тянул лямку за двоих. И всё бы хорошо, да только бодрствующему было откровенно скучно в одиночестве – вот он и пришёл ко мне, время убивать.

Нет, никто меня выпускать для посиделок на завалинке под луной и душевного общения не собирался. Через дверь говорили. Ну, как говорили… говорил. В мои уши лился унылый, нескончаемый монолог.

Слушать этого… страдальца было просто невыносимо. На меня непрерывным потоком лились жалобы на дуру-жену, на женский пол в целом, на дороговизну, на снег, на жару, на весь мир. И слова вставить не давал! Приходилось терпеть, согласно поддакивая и не особо вдаваясь в текст. Больше скажу! Складывалось впечатление, будто человек радостно тонет в яме с экскрементами и, вместо спасителя, ищет себе компаньона.

Редко, очень редко у меня получалось свои пять копеек забросить в беседу так, чтобы он их заметил и дал ответ. Как правило, сбивчивый, невнятный, пропитанный внутренней неустроенностью.

Дежурил Боря каждую ночь; спал, похоже, днём, а потому через три дня общения я хотел его убить, несмотря на возможные последствия.

С другой стороны, по отдельным оговоркам этого горе-охранника сложилось общее впечатление о месте, куда нас с Зюзей занесла судьба. Это оказался довольно крупный посёлок недалеко от Белгорода, рядом с железной дорогой, почти полностью жилой. Собрался здесь народ, совершенно неприспособленный к созидательному труду и предпочитающий быстрые доходы; по сути не брезгующий ничем. Одним словом, тут обитала до неприличия разросшаяся банда мусорщиков с неплохой материальной базой.

Основным видом деятельности аборигенов являлось мародёрство во всех проявлениях и в промышленных масштабах. Артели, состоящие из самых разных в прошлом социальных слоёв, рыскали по ненаселённым пунктам и собирали всё, что хоть как-то годно к обмену и не приколочено. Потом подгоняли паровоз с вагонами, грузили добычу и отвозили на рынок. В основном в Харьков, но и в Белгороде было что-то подобное тоже, только масштабом поменьше. Выбор конечной станции напрямую зависел от того, какой товар имелся в конкретный момент.

Наиболее ходовой вещью считался металлопрокат. Возрождающаяся цивилизация на юге с удовольствием брала швеллер, уголки, листовой металл. В обмен шёл уголь, небольшие партии низкосортного бензина, продукты. Сейчас все силы мусорщиков были брошены на Старый Оскол. Город хоть и находился далеко от посёлка, но имел хорошие подъездные пути к складам и большие запасы всякого добра. Дело тормозилось только отсутствием крана, потому погрузка на платформы осуществлялась вручную, своими силами. Трудоёмкий процесс, что и говорить. Однако и эта проблема понемногу решалась – что-то там восстанавливали.

Помимо вышеописанных источников для существования, местные, включая несколько фортиков поблизости, не брезговали и мелким огородничеством, и разбоем, и рэкетом купцов, и людоловством. Последнее было так, по ходу жизни. Нашлись на севере людишки бесхозные, которых можно обобрать до нитки и продать – хорошо. Не нашлись – всем грузить прокат или чего нашли.

Историю моего попадания сюда Борис не знал, потому что по природе своей ничем, кроме собственных переживаний, не интересовался. Зато поведал, что живу я у авторитетного человека «под которым тут половина посёлка ходит» Ивана Михайловича. Под кем «ходит» вторая половина – уточнять даже не стал – нет у меня таланта интриговать и всех со всеми стравливать.

Именно хозяину усадьбы и принадлежит знакомая мне паровая ехалка, на паях с приснопамятным Василием Васильевичем. Концессионный бизнес, чтоб им…

Охранник считал выдающимся достижением свою работу по охране заднего двора, надменно сообщая об огромном конкурсе на такое шоколадное место. Думаю, врал, оправдывая сам для себя собственную никчёмность.

Правдой оказалось и то, что машинист был тестем хозяина усадьбы, женатого на его младшей, поздней дочери и имевший двух внучек-близняшек семи лет.

Как-то упомянул из интереса про сектантов-веганов, и, неожиданно, эта тема нашла горячий отклик в сердце моего ночного собеседника. Крепко он эту братию уважал. Но тоже однобоко. Ему ужасно нравились их порядки, по которым женщина мужу слова поперёк сказать не могла, подчиняясь безропотно во всём. Борис мусолил эту тему долго, со вкусом и массой ненужных подробностей. Но и тут, среди потока словесной шелухи, удалось узнать полезное: эти странные люди живут к северу отсюда; первое их поселение, больше похожее по описанию на блокпост, стоит километрах в пятнадцати по старой дороге. Где расположилось основное – охранник не знал.

Народ там, с его слов, подобрался замкнутый, необщительный, ставящей своей целью создание гармонии с окружающим миром. Но не совсем уж оторванный от реальности. Оказалось, сектанты здесь частые гости – на обмен крупы разные привозят, дрова. Их предводитель дела какие-то ведёт с Михалычем – потому иногда даже лично приходит для утрясания наиболее серьёзных вопросов.

В порыве болтливости Боря и про то, как добраться к веганам, рассказал: «Как из ворот выйдешь, так первый поворот налево, на большак, он тут один, и жарь по прямой, а там прямо в них упрёшься». Пытался разведать намёками о тонкостях религии; о том, нет ли у них чего необычного (про Слизня) – однако получал единообразный ответ: «Да нах оно мне надо. Живут – и живут».

Узнал и про тварей. «Есть, как не быть! Только мы в леса не суёмся, незачем. Сами они не нападают, боятся!» – гордо, высокомерно вещал охранник. Ага, боятся, как же… Смысла с вами связываться не видят, вот и весь секрет. У них экспансия на север, а в этих краях, как мне думается, Место находится, которое разумные тщательно оберегают и без нужды стараются не светить.

Спал я из-за ночных бесед урывками, пока Борис, в редких потугах служебного рвения, делал обходы вверенной ему территории, но нисколько не жалел об этом. Информация всегда чего-то стоит.

Зюзя шла на поправку. В те нечастые моменты, когда удавалось подойти к вольеру без сопровождающих каждый мой шаг внимательных глаз, я старался успокоить подругу и лишний раз обнадёжить. Цепь с неё каким-то образом сняли, и она теперь имела возможность передвигаться по клетке. Сняли и повязку, обнажив уродливую, но зашитую, рану на шее. Омерзения ей добавляла криво, клочками выстриженная шерсть вокруг, из-под которой проглядывала бледная, грязная кожа. Ничего, шерсть не руки – вырастет, не страшно.

…Ни на секунду не оставлял я мыслей о побеге, вот только пути для него не видел. Не было в этой усадьбе слабых мест. Как ни подбадривал добермана, однако сам плавно скатывался в уныние. Ещё и Борис тошнит своими мелкобытовыми драмами по ночам…

Прошла безликая, однообразная неделя. Как-то в обед, когда хозяйские дети спали, а потому меня пускали убирать «чистую» половину усадьбы, небрежным окриком в беседку опять позвал дед. В этот раз он был благодушен. Сидел, небрежно развалившись в ротанговом кресле. На ногах мягкие, с опушкой, тапки; на столике рядом ополовиненный графинчик с вишнёвой наливочкой. Правильной, с корицей, с мускатным орехом, на слегка подзабродивших ягодах. Такую раз продегустируешь – на всю жизнь запомнишь; а аромат… просто божественный, пряный, нежный.

Знаю, о чём говорю… Я пробовал. Давно, дома. Пару раз даже воровал вкуснятину у отца в отроческом возрасте, чтобы потом в овраге, подальше от взрослых, с друзьями распить без закуски.

Вот и сейчас рот непроизвольно наполнился ностальгической слюной. Сглотнул, подобрался. Хорошего от этого человека ждать не приходится.

– Что, одноглазик, здоровье как? – пьяненький машинист был сама любезность. – Не обижают тебя, хорошо ли кормят?

Господи… как хочется сломать ему челюсть, а потом долго прыгать, слушая хруст рёбер, на его впалой груди… И частушечки петь под это дело!

– Всё хорошо, всем доволен, – скороговоркой выпалил я. – Жалоб не имею.

Старичку такой ответ явно понравился.

– Может Ванька и прав… – неожиданно пристально всмотрелся он мне в глаз. – Кончить всегда успеем, попробуем из тебя пользу извлечь. Молодец зятёк, рачительный хозяин…

Желание изувечить Василия Васильевича только усилилось. Скотина, как с вещью со мной общается. И ведь понимает, что творит; сознательно глумится, для удовольствия. Наверное, всю жизнь мечтал стать большим и важным, а был маленьким и на побегушках – теперь вот в тени Михалыча пёрышки распушил, гнилушка…

Между тем дед не затыкался:

– Хе-хе… Ловко я вас тогда провёл. Командиры твои как ни старались – не смогли меня на вранье поймать. А знаешь почему?! – я отрицательно покачал головой. – Потому что я не врал! Чистую правду говорил, только не до конца. Если хочешь спрятать правду – прячь её в другой правде! Ничего сложного. Об одном горюю – помощника своего, Петьку, пришлось пристрелить со спины, чтобы лишнего не наболтал. Так что без подручного я теперь… Ну ничего, нового выучу! А остальных гавриков ваши придурки перестреляли – прямо подарок судьбы! Один я остался – ври, что хочешь! Хе-хе… Те людишки – тьфу! Мусор! Паровоз важен был! Ты думаешь, он рухлядь слабосильная? Да он как новенький, это я вам цирк устраивал – мол, поломанный, неухоженный…

Старик налил себе рюмку, вкусно выпил, крякнув от удовольствия.

– Так вот, когда на ночёвку стали и тебя с тварью этой примкнули в вагоне, чтобы собачка не мешалась, я под утро и ушёл к своим. Мы тогда километров семь не доехали. Ага! Чуть ли не по минутам опаздывал, чтобы точно к темноте именно в том месте оказаться… Говорил же, что дорогу как свои пять пальцев знаю… Дальше основной состав с ребятками стоял. Оно ведь как делается – сначала привозим на место несколько групп, они вокруг расходятся, в секретах сидеть и из ракетниц сигналы подавать – перелёт там или недолёт, когда из пушечки шмалять начнём… Осматриваются, опять же… А через два дня всей силой заявляемся. Вот и тогда тоже – отцепили для удобства вагоны подальше, я этих и привёз. Утром хотел к своим, обратно ехать, да тут вы, как черти из табакерки, нагрянули. Накладочка вышла. Пришлось на ходу импровизировать – и получилось, как видишь! Пока вы дрыхли, добежал, рассказал, а дальше дело техники.

Вот тебе ещё соли на рану немного: взяли мы вашу дыру. Как вас положили, так медлить не стали. В наглую переоделись похоже, сели на платформу, остальных в товарный засунули. И прямо в посёлок приехали. Никто не ушёл, всех собрали. Они теперь уже по новым хозяевам разъезжаются, хе-хе… Пока ты у доктора гостил – в Харьков смотаться успели. Хорошо расторговались, прибыльно… А были бы вы поспокойнее – глядишь, и живыми бы остались. Нет! Глазастые оказались! Высмотрели на свою голову… разведчики хреновы…

Судя по нездоровому, пьяному блеску в глазах, старый машинист чувствовал себя сейчас почти Богом. Ему было просто жизненно необходимо излить наружу все свои вонючие откровения, ощутить собственную крутость и превосходство. Но мне, совершенно неожиданно даже для себя, стало плевать. Исчезли ненависть, злость, обида. Их место заняла Зюзя и её свобода. Вот о чём думать надо, даже в такие гадкие минуты.

Своей отрешённой физиономией я взбесил Василия Васильевича. Не так представлял он себе свой триумф, совсем не так. Видимо, дворнику-рабу Вите нужно было биться у его тапочек в припадках бессильной ненависти, грызть от злобы брусчатку, плакать. Не вышло – испортил праздник человеку.

– Пшёл вон! – визгливо, старческим фальцетом заорал он. – Ур-р-род!

Меня это вполне устраивает. Пойду, дедушка, пойду. Работы ещё много. Именно с такими мыслями я и ушёл от беснующегося, брызжущего слюной от ярости, старикашки. Что Васильевич мне сделает? Убьёт – вряд ли. Сам не справится, а зятя он явно побаивается и против его воли идти не станет. Типаж такой, всегда за сильным верноподданнически бегает, из его тени лает, но рычит только по команде – самому воли не хватает.

Может, и не повредило бы слезу пожалобней пустить – порадовать козла-пенсионера, да только поздно уже. Раньше надо было гибкость проявлять, а не сейчас, задним умом. Но гадить теперь старый пердун точно начнёт. Пока не знаю, как, но начнёт.

На следующий день, когда выпускали на работы, Митяй неожиданно протянул мне длинную полоску синей, джинсовой ткани шириной сантиметра четыре и сказал:

– Как бинты снимешь – на рану нацепи. Всё поприличней выглядеть будешь, – и ушёл по своим делам.

Я присмотрелся к подарку – кое-где потёртости, небрежно отрезанные, не обмётанные края. Из старых штанов вырезали, не иначе. Ну и ладно, дарёному коню причиндалы не меряют.

Ближе к обеду сделал перерыв, снял медицинскую перевязку в незаметном закоулке, и долго наслаждался прикосновениями ветерка к освободившейся от неприятных тряпок коже.

Нацепил ленту, посмотрел в тёмное окошко склада – нда… ну и рожа! Моё худое, небритое, измождённое лицо с повязкой через глаз даже мне напоминало то ли зомби-ухаря, то ли привидение вечного третьего помощника младшего юнги на пиратском фрегате. Ладно, главное живой – именно так утешил я себя и занялся рутинным делом уборки.

И нашёл гвоздь. Длинный, кровельный, с большой шляпкой. Вот удача! Зная, что вечером меня будут обыскивать и даже заглядывать в рот (Митяй этой процедурой не манкировал, соблюдал строго), я отнёс находку к своему обиталищу и, отрыв засов, спрятал её в копне соломы, служившей мне постелью. Вот такая маленькая хитрость – вход в сарай никто не блокировал, пока я с метлой шуршал. Зачем? Теперь хоть обыщитесь – нет у меня ничего! Наивные люди! Настроение, впервые за последнее время, стало хорошим и даже мир чуточку заиграл красками.

Вечером, как только перешёл на «чистую» половину, я опять натолкнулся на Васильевича. Едва завидев, дед поманил меня своим сухоньким пальчиком и важно, с некоторой надменностью в голосе, произнёс так, чтобы все слышали:

– Почему в беседке не убрано?! Дармоеда кусок! Только и можешь, что кашу хозяйскую жрать! А ну, бегом, уродец, отрабатывай!!! – тут его голос перешёл на визгливый крик. – Пу-у-улей!!!

Как же он был смешон в своём гневе. Но пренебрегать стариковскими воплями не стоило, Витя должен быть безобидный и послушный.

Внутри, почти сразу перед входом, оказалась лужа мочи, растёкшаяся по каменному полу. Понятно, чьё произведение… Подошёл к сторожке, из которой вышел всё тот же молчаливый борец (живёт он в ней, что ли?), и спросил:

– Ведро с тряпкой есть?

За спиной снова завизжал старик:

– Какое тебе ещё ведро с тряпкой? Свои надо иметь! А если нету – твои проблемы! Чтобы через пятнадцать минут чисто мне там было, хоть языком вылизывай! Приду – проверю! – и важно удалился в дом.

Молчун смотрел на меня с явным сочувствием, однако ничего не предпринимал. На сколько я понял, он тут был кем-то вроде начальника охраны и помощником завхоза одновременно. Регулярно его мощная фигура мелькала то в складах на заднем дворе с блокнотом и карандашом, то среди охранников. Говорить этот человек умел – сам пару раз слышал, как борец густым басом вставлял пистон какому-то мужичку; но не очень любил это дело, предпочитая изъясняться жестами.

Дождавшись, пока Васильевич скроется в доме, я повторил свою просьбу: «Так что с ведром?». Однако ответом стало отрицательное покачивание головой – мол, сам разбирайся.

«Мелко, старичок, мелко мстишь» – думалось мне, пока собирал мочу собственной рубахой. Отнёс собранное на задний двор, выполоскал, набрав воды из колодца. Повторил процедуру несколько раз. Всё. Чисто. Теперь к Зюзе.

Против ожидания, доберман сегодня не вышла из будки, и еда стояла нетронутой. Сменил воду, долго вглядывался в её глаза, наконец не выдержал, спросил:

– Что случилось?

– Жарко. Болеть голова.

– Ты полежи, – начал я настраивать на позитив подругу. – Это первое дело, когда голова болит и в жар бросает. А лучше поспи. Ты была ранена, ещё слабая, надо набраться сил, помнишь для чего?

– Да…

Только отошёл от вольера, как раздалось знакомое:

– Кривой! Где ты шляешься, бездельник. Иди сюда, я работу проверять стану.

Подошёл, посмотрел, как дед, важно надувая щёки, осматривал вымытую брусчатку, потом мою рубаху, зажатую в руках, потом снова брусчатку. Когда ему это надоело, он ни слова не говоря, развернулся и ушёл в дом. На его тоненьких, бесцветных губах играла улыбка победителя.

Вернулся и я в свой сарай. Хотел поспать, пока не притащится тошнотворный Боря со своим пучком душевных страданий, но сон не шёл. Мне по-прежнему никак не удавалось придумать план побега. Сколько ещё здесь проторчу? Не знаю… Но вечно меня тут терпеть не будут. Я бы и сам постарался избавиться от пленника в своём доме. Мало ли, чего отмочит этот сомнительный субъект.

На следующий день Зюзе стало хуже. Она тяжело, рвано дышала, закрыв глаза. Ответила не сразу.

– Мне плохо.

Кое-как уговорил выйти из конуры. Доберман тяжело, на слабых лапах выполнила мою просьбу. То, что я увидел – заставило вздрогнуть. Рана загноилась, опухла, начала приобретать нездоровый, буро-синюшный цвет. Наверняка инфекция попала. Надо что-то делать, причём срочно. Плюнув на всё, я подошёл к одному из охранников, что-то обсуждавшему в компании приятелей у ворот.

– Мне Михалыч срочно нужен. Где его найти?

Он смерил меня взглядом, цыкнул зубом.

– На кой он тебе?

– Дело есть.

– Ну тогда стой и жди, когда во двор выйдет. Хозяин сегодня дома.

Кивнув головой в знак благодарности, я расположился на одной из клумб так, чтобы видеть вход в дом и принялся руками собирать мелкие листья, веточки и прочий мусор. Без дела тут ошиваться мне никто не даст. Владелец усадьбы вышел прогулять свою светлость примерно через полчаса. Не став тянуть, подбежал к нему.

– Здравствуйте, Иван Михайлович.

Верзила недовольно поморщился, увидев мою персону. Ну да, сам знаю, что не красавец и не то, что желает видеть человек в хорошем настроении. Однако не прогнал, ответил:

– Чего тебе?

– Там собаке плохо, рана загноилась. Доктора бы позвать, иначе умереть может.

– Да и хрен с ней. Опять привязывать, чтобы не грызнула и опять нудёж Юрьевича слушать… Не хочу. Значит, судьба у неё такая. Понял?!

Э-э-э, нет. Так нельзя. Так совсем нельзя. Не устраивает меня такой ответ. А если…

– Иван Михайлович, что от меня нужно, чтобы я с собакой ушёл отсюда? Вам ведь толку от такого доходяги, как я мало. Дворник – далеко не самый ценный человек, а большее просто не потяну физически. Собака – больная, при таких раскладах на свете точно не заживётся. Я понимаю, что нормальный хозяин из всего должен иметь выгоду, потому и спрашиваю напрямую. Вы же человек деловой, вокруг да около ходить не любите, – последняя фраза была сказана исключительно из лести.

Его явно ошарашил этот вопрос. В задумчивости он даже прошёлся туда-обратно по двору, потёр бритый затылок. Я не мешал, пусть думает. Минуты через три Михалыч остановился и по-новому, с интересом в глазах посмотрел на меня.

– Задал ты мне задачку… Но в одном ты прав – делать с тобой что-то надо. Поучились на тебе студиозусы-медики, двор подмёл – и хватит. Лишний ты здесь. И тесть пилит за тебя постоянно… что ты ему такого сделал?

Вопрос был явно риторический. Знает он всё, наверняка донесли. Поэтому вместо ответа я просто пожал плечами, изображая недоумение.

– Так вот, если хочешь вместе с тварью свалить отсюда, выиграй бой.

– К-какой бой? – удивился я.

– Обычный, рукопашный, до смерти или пока не остановят. Не на ножах же, крайности это… Нам членовредительство без необходимости не нужно. Победишь – мотай отсюда вместе со своей тварью на все четыре стороны. Слово даю – никто в спину не выстрелит и догонять не станет. И никогда больше не попадайся. Проиграешь – в твоём случае это значит подохнешь. Ну, как? Интересно?

Неожиданно… Страшно, дико… Я ведь и драться-то толком не умею. Но в клетке моя подруга… И тут мне, почти не к месту, вспомнился один случай…

…Давно, ещё в те времена, в очереди к терапевту в районной поликлинике, случайно довелось стать свидетелем одного не самого приятного разговора. Двое небогатых на вид мужчин обсуждали, как продать старенькую машину и где занять денег для полноценного аортокоронарного шунтирования, необходимого их отцу. Тех шунтов, которые бесплатно давало государство – не хватало. В этот момент к ним со спины подошёл и объект обсуждения, благообразный, седой как лунь, старик. Немного послушав сыновей, он начал отговаривать их от таких расходов: «Сыночки… Я пожил, мне хватит, к мамке вашей пора… Вы эти деньги приберегите, вон, внуки подрастают… Не надо…». На что один из мужчин веско, тоном, не допускающим возражений, ответил: «Ну хорошо, папа. Сэкономим мы, не станем оплачивать. А жить после этого нам с сознанием того, что мы отца на деньги обменяли, как прикажешь?». Да, здесь не больница и вопрос не в деньгах. Но если откажусь – как жить потом, с вечным грузом предательства на душе? Нет, так не будет.

– Я согласен. Правила есть или по-взрослому всё?

Михалыча мой ответ явно удивил.

– Кривой, ты себе отчёт отдаёшь, что ты полутруп? Понимаешь, на что подписываешься?

– Да. Когда бой?

– Через три дня, как из Белгорода приедем. Тебе что ближе – борьба или бокс?

– Я в борьбе вообще не силён.

– Так… Кого против тебя поставить? – задумался он. – Молчуна – слишком неинтересно, сразу заломает, наглухо… Ему что так, что так… О! Придумал! Андрюха! – крикнул он и от группы охранников у ворот отделился худощавый, жилистый паренёк. – Через три дня с этим, – кивок в мою сторону, – до смерти не хочешь на кулачках попробовать?

Будущий соперник внимательно осмотрел меня, хмыкнул.

– Так убью же сразу, Михалыч. Он еле стоит.

– Не твоя печаль. Кривой сам вызвался.

– Ну, раз так…

– Так, Андрюха, так. Хоть развлечёмся, а то ни телека, ни видика, ни кино посмотреть. Скучно… – и, обращаясь ко мне. – С сегодняшнего дня можешь работать вполсилы. Да, всё будет по-взрослому, без правил. Так что готовься нас поразить своей спортивной злостью и волей к победе.

Глава 3

Никто никаких послаблений мне, естественно, делать не стал. Моя робкая попытка заикнуться об этом Митяю окончилась долгой, проникновенной и совершенно непечатной речью с его стороны. Так и ходил целый день с метлой: Ш-шух, ш-шух. Ходил и думал – как победить того паренька и самому не подохнуть? Гвоздём – не получится, а больше у меня ничего и нет. Хотя один вариант в голове появился, только не нравился очень…

Между тем доберману становилось всё хуже. За день до боя она уже не вставала и практически не открывала глаз. И не жаловалась. Последнее угнетало особенно сильно – я же ей пообещал, она мне верит; а тут такое…

Три дня прошли, свистнул паровоз и двор наполнился голосами. Меня позвал завхоз.

– Иди, там тебя Михалыч дожидается.

Хозяин усадьбы сидел в беседке, улыбаясь каким-то своим мыслям и прихлёбывая из огромной кружки пахучий отвар. Увидев мою унылую физиономию, он рассмеялся.

– А, чудо-богатырь Кривой! Готов к спортивным успехам?

За спиной послышался мелкий, неприятный смех дедка:

– Ну так наш Кривой сейчас всех одной левой уделает, Ванечка. Так что не сомневайся, зрелище хорошее получится.

Я даже не стал оборачиваться к этому старпёру, но вот брезгливой гримасы, искривившей в презрении губы, сдержать не смог. Михалыч её заметил и ничего не сказал. Не знаю, почему. Скорее всего, тестя своего хозяин знал лучше и тоже презирал. Одним словом, он продолжил, совершенно не обращая на подхалимский тон родственника никакого внимания.

– Ты как, готов? Через час начнём.

– Готов.

– Понятно… Скажи, Кривой, – неожиданно Михалыч весь словно загорелся любопытством. – Ты же не сумасшедший. И прекрасно понимаешь, что шансов у тебя нет. Ради чего ты так поступаешь? Неужели из-за твари? Ясное дело, теперь уже обратных ход не дашь и выходить придётся… Но ты мне объясни – почему?! Почему ты не стал дожидаться спокойно, пока в Харьков тебя отвезут и после на юг отправят?! Был бы точно живой… – он окончил свою речь, испытующе глядя в моё лицо.

Что отвечать? Врать? А смысл? Для чего?

– Иван Михайлович, у тебя друзья есть? Настоящие, а не лизоблюды? Те, которые тебе семьёй стали? У меня – есть, – я указал рукой в сторону вольера. – Она. И она умирает. Если я могу попытаться её спасти через победу, то так тому и быть. Если не получится – нам обоим станет уже всё до лампочки.

Собеседник задумался. Его огромная, мощная фигура словно замерла в кресле, отчего он стал немного похож на Роденовского «Мыслителя». Прошло около минуты, в течение которой даже гнусный Васильевич, так и продолжавший стоять у меня за спиной, старался не дышать. Тяжёлый взгляд ещё раз прошёлся по мне сверху вниз.

– Красиво говоришь. Где-то я тебя даже понимаю, потому что давным-давно и у меня были такие друзья. Что ж, удачи, – и вдруг он неожиданно рявкнул на весь двор. – Митяй!!! Иди сюда!

Мужичок возник словно из-под стола, материализовался прямо, слегка изогнувшись в угодливой позе «чего изволите?» и пожирая глазами начальство.

– Слушаю, Иван Михалыч…

– Ты Кривому обувь дай какую-нибудь нормальную. Кроссовки там или кеды, или ещё что попрочнее. Только хорошие и по размеру, знаю тебя!.. Ему сегодня они пригодятся. Потом снимешь, на погосте, если посчитаешь нужным.

Через десять минут я стал обладателем не новых, но довольно крепких кроссовок, брошенных мне под ноги недовольным Митяем. Типичный завхоз, насмотрелся по стройкам на таких: всего им жалко; всё норовят любой, даже самый никчёмный болтик, утащить в дальние, тёмные углы и никогда потом не найти; а если и выдают, что положено – то с такими лицами, как будто я их граблю в извращённой форме.

Носки он, естественно, зажал. Ничего, и так сойдёт.

… Я стоял на возвышении размером примерно пять на десять метров, возле старого памятника солдатам, погибшим во Вторую Мировую Войну. Находилось оно посреди небольшой площади, которую стремительно заполняли люди. Мне было не страшно, совсем. Накатило внутреннее, почти абсолютное спокойствие. Чтобы скоротать ожидание – с интересом осматривался, что здесь и как.

Посёлок, куда меня занесла нелёгкая, был большой и на форт не походил ни разу. Не было видно ни массивных оборонительных стен по периметру, ни сторожевых вышек. Единственная защита – высоченные, мощные заборы. Явно каждый сам за себя. Интересно, а что делают в случае нападения тварей или какой другой беды? По дворам отсиживаются? Или не сталкивались пока с серьёзной угрозой? Скорее второе.

Мужчины, женщины, путающиеся под ногами от нетерпения дети – да сколько же их тут! Не многим меньше чем тогда, на стенах в Фоминске. И при этом не надо забывать, что часть местных сейчас в отъезде – платформы с вагонами награбленным добром заполняют. Сильно поселение, такое и сдачи дать может.

Пришедшие смеялись, ласково переругиваясь и перешучиваясь в образовавшейся сутолоке.

– Здорово, давно не виделись…

– А кто с кем?..

– Ольга! О-о-о-льга!!! Куда ты подевалась, дура?!

– Давай потом к нам, посидим, выпьем…

– День-то какой хороший…

Подошёл Михалыч, поднял, привлекая внимание, руку, и все затихли.

– Сегодня состоится бой! Кривой, – он указал на меня, – будет драться против Андрюхи за свою свободу, – в этот момент с другой стороны возвышения появился мой противник. Без рубахи, явно рисуясь красивым, тренированным телом, он встал рядом и поднял обе руки в знак приветствия. Народ радостно загудел, засвистел, заулюлюкал.

– Нашёл противника…

– Ты бы с Молчуном попробовал, а не с этим доходягой…

– Да ладно, развлечёмся…

Это не понравилось хозяину особняка, он нахмурился и пророкотал, заглушая всех:

– Значит так! Кривой по своей воле принял решение, никто его для потехи сюда не гнал! Больше скажу, он будет драться не только за волю, ещё и за полудохлую тварь, с которой он якобы дружит. Если победит, то валит отсюда на все четыре стороны вместе с ней, и никто ничего ему не сделает. Для непонятливых – Я. Дал. Слово. А за базар надо отвечать – перевожу на доступный вам язык. Но и теперь всё непросто: одноглазый потребовал, чтобы бой был по-взрослому, то есть без правил. Я согласился. Ну и для остроты ощущений предлагаю им биться до смерти, или пока я не остановлю поединок.

Собравшиеся затихли, оценивая перспективы будущего зрелища. В этот момент, видимо, для стимуляции меня, на двухколёсной тачке привезли Зюзю. Подруга была ещё в сознании, но ни на что уже не реагировала. Только чуть подрагивающие веки полузакрытых глаз и лёгкое движение грудной клетки выдавало в ней остатки жизни. На рану я старался не смотреть, но не получалось. Она сама привлекала внимание своим жутким видом: гнойные потёки засохли на шерсти, ткани вокруг швов ещё сильнее набухли нездоровыми красками, распространившись шишковатыми, уродливыми бугорками почти по всей шее.

– Видишь, Кривой, вот твой приз и твой выбор, – вполголоса обратился ко мне Михалыч. – Давай, попробуй отстоять. Я за тебя болеть буду, не каждый день такие высокомотивированные бойцы попадаются. Прощай. Жаль, что раньше и при других обстоятельствах не встретились – могли бы и подружиться.

«Иди ты, со своей дружбой…» – подумал я и направился в дальний угол площадки. Андрюха стал в другой, постоянно шевеля плечами и разминая суставы рук. Ну что же, начнём…

– Бой!!! – скомандовал громкий голос и мир сжался для меня в точку.

… Мне было лет четырнадцать – именно тот возраст, когда ребята начинают усиленно интересоваться блатной романтикой, лагерной лирикой под расстроенную гитару, совершать первые, копеечные, кражи и играть в «понятия».

Не обошло это веяние и меня. В воровстве не участвовал – не срослось. Дальше грандиозных планов подломить магазин или поселковый банк наши с приятелями рассуждения не заходили – боязно было. Но вот плевать сквозь зубы; имитировать ленивую, как мне казалось, блатную хрипотцу в голосе и рассказывать другим обалдуям, что правильно, а что нет – тут я развернулся. Умничал направо и налево, рисуя из себя матёрого сидельца.

Отец смотрел на такую придурь сынка снисходительно, справедливо полагая, что: «Перебесится!». Но вот сосед, дядя Антип, одинокий и угрюмый мужик лет пятидесяти, как-то поймал меня на улице за ухо и усадил рядом, на лавку.

– Ты, Витя, я гляжу, мурчать начал? Понятия мелочи всякой толкуешь?

Я смутился. То ли дело среди ровесников снисходительно языком молоть, а то взрослый дядька. Сосед правильно понял моё замешательство и не став дожидаться невнятного, блеющего ответа пацанёнка, продолжил:

– Что такое понятия, знаешь?

– Ну, да… как жить правильно…

– Почти. Это свод тюремных законов. Создан людьми и для людей. И ты собираешься нарушить одни законы, чтобы подчиняться другим, более жёстким? Какой смысл? Нет, если тебе так лучше жить и веселее – пожалуйста. Раз тюрьмы построены – должен в них кто-то сидеть. Только тогда и делай, как полагается. Сначала малолетка, потом общий режим, потом… там расскажут. Я девять лет оттянул за разбой, ещё при Союзе; знаю, что говорю. Поверь, здесь лучше. Даже песенки, которые бренчите по вечерам, о чём? О воле. И какой смысл волю на лагерь менять, и затем о воле там мечтать? Сюрреализм выходит… Балбес, бросай ты это дело, пока глупостей не натворил. Чем тебе тут плохо? Вон, у одноклассниц сиськи подрастают, весь мир для тебя! Подумай! И завязывай с толкованиями, а не то люди постарше и поавторитетней спросить могут. Поверь, вызовом родителей в школу и ремнём по жопе не отделаешься.

Но я, в те времена, как и любой подросток, хотел бунтовать. Не знал, против чего, но не соглашался со всеми и по любому вопросу, имея своё единственно правильное, детское мнение.

– Дядя Антип, так мне что, по мусорским законам существовать? Как лоху какому?

– Я тебе этого не говорил. Не делай выбор без крайней необходимости. Давай разберём. Вот скажи, грабить-убивать-насиловать хорошо?

– Нет.

– Правильно. Это и в уголовном кодексе чётко прописано и вообще, грех это. А на параше сидеть, когда люди кушают хорошо?

Я представил эту картину и сразу стало неприятно. К тому же, мне уже были известны основные правила жизни в неволе.

– Тоже нет.

– И это правильно. Это людские законы. Теперь смотри – получается, есть то, что и по государственному, и по человеческому разумению плохо. И есть то, что плохо только для людей. Усёк? Стало быть, подходим к главному. От тебя сейчас никто и ничего не требует, в рамки не ставит – поэтому живи по своему закону, внутреннему, людскому. Не ищи чью-то сторону. Не будь стукачом, крысой и никогда никого не предавай. Про «не верь, не бойся, не проси» сам знаешь. Остальное приложится. Для ориентира тебе – у человека всего три настоящие ценности есть: семья, друзья и он сам. Вот за это и надо зубами рвать, если нужно; выцарапывать не оглядываясь. Другое – туфта. В жизни бывает по-разному, но, если ты правильный изначально – тебя примут везде. И что бы ты не сделал, если сможешь обосновать – поймут. А если не поймут – главное, чтобы ты для себя сделал по совести, чем бы оно не закончилось. Даже если на метлу судьба посадит, лишит всего – не бзди. Коль прав – своё вернёшь. Поэтому завязывай с глупостями, Витя. Человеком нормальным становись. Совершенно не обязательно за решётку для этого стремиться.

Спасибо, дядя Антип, ты меня за одну беседу многому научил. Кто знает, чем бы всё закончилось, не вправь ты мне тогда мозги своими простыми, рассчитанными на незрелый мозг перегруженного гормонами подростка, рассуждениями. То, что я собирался сделать, ни с какого боку «пацанским» поступком не назовёшь, но с ценностями я давно определился…

… Изначально, без иллюзий, я оценивал свои шансы как один к десяти с очень большой натяжкой. Ну и что? Больше скажу, противник мне даже не даст сделать и один нормальный удар, просто не допустит такой глупости. Андрюха моложе, тренированнее, наверняка и опытнее в рукопашке. Зато у меня есть злость и вера в свою правоту.

Я принял неуклюжую, с по-дилетантски широко расставленными локтями, стойку. И побежал со всей мочи, смешно и громко вопя что-то нечленораздельное. Андрюха приготовился. Скорее всего, сейчас представляет, как проведёт точный, отработанный прямой одноглазому лоху в голову; после улыбнётся, поклонится, а затем, подняв правую руку, небрежно покинет площадку. Только хрен тебе по всей морде! Не угадал! Зря я, что ли, комедию эту ломаю!

До него оставалось каких-то пара-тройка метров и я уже в мельчайших деталях видел самодовольное, весёлое лицо. Пора! На полной скорости рухнул на колени, отклонился немного назад и, сдирая в кровь колени при скольжении по плитам площадки, влетел головой в пах противнику. Вот так! А теперь… я вцепился зубами в его гениталии, накрепко обхватив руками бёдра. Вцепился со всей ненавистью, на которую был способен. Эх! Ещё бы и гвоздик любимый сюда… Во рту появился вкус крови; что-то упругое сначала нехотя, а потом всё сильнее и сильнее продавливалось под моими зубами, лишь добавляя ярости и вызывая желание рвать по-звериному и дальше. Брызнуло. Раздался нечеловеческий рёв, мне на голову сверху посыпались беспорядочные, мощные удары. Взрыв фейерверков, повторная вспышка, снова… Не получится у тебя, Андрюха, ничего, я с болью подружился…

Сжимаю челюсти ещё сильнее… Удары прекратились, меня пытаются оторвать за голову от победы, моей победы… Зачем-то все кричат… Правая половина лица влажная, тёплая… Интересно. Чья кровь – моя или нет? Думаю, моя… Не отключаться, не отключаться… Отсюда ещё уйти надо, такси ведь не вызовешь… Где-то вдалеке раздалось: «Брэк!!! Кривой, хватит!!! Отпусти!!! Победил!!!»

Слово сказано и услышано; я разжал зубы, сплюнул. На меня кулем упал, подвывая и суча ногами, обеими руками зажав перемазанный слюной вперемешку с кровью и мочой пах, Андрюха. Подбежали какие-то люди, все они начали вокруг него кудахтать, хлопотать. Мне решительно не было никакого дела до судьбы и здоровья этого человека. Попытался встать – упал, голова закружилась, вырвало. Снова попытался – опять упал. Да что ты будешь делать! Интересно, а почему так тихо? Здесь же много людей? Третья попытка подняться, к моему огромному облегчению, увенчалась успехом. На меня все смотрели, раскрыв рты. Интересное зрелище, уроды? Ждали, что красиво подохну вам на забаву?! Да сейчас…

Ко мне бочком подошёл Михалыч. Он был явно растерян.

– Ты чего творишь! Чего творишь, я тебя спрашиваю!

–…Без правил… – выдохнул я. – Условие…

Его передёрнуло.

– Помню, за слова отвечаю. Но вот так… Ты псих зашкваренный.

– Знаю… Я пошёл…

Вместо ответа он повернулся к пришедшей в себя после моей выходки толпе, уже вовсю неодобрительно гомонившей, и прокричал:

– Всё по чесноку. Кривой победил. Кто не помнит – правил не было. Никаких. Теперь пусть валит со своей дохлятиной нахер! В спину не стрелять и не трогать! – и, уже обернувшись ко мне, брезгливо. – Вали отсюда. На глаза только больше, голубец защеканистый, не попадайся. Прибью. Собственноручно.

Да клал я на твоё мнение! Я знаю, что поступил правильно. Как говорил дядя Антип: «Для себя правильно». Для Зюзи правильно. А дальше – не интересно; и того, что есть, вполне хватит.

Медленно, борясь с болью и головокружением в отбитой голове, я пошёл к тачке, в которой лежала моя подруга. Народ расступался: кто с испугом в глазах, кто с весельем; мужики, в основном, с омерзением. Но никто не препятствовал, лишь неприятно шушукались между собой. О чём – не знаю, не до того было.

Провёл руками по горячей, серой от пыли и неухоженности шерсти. Улыбнулся. Местные шарахнулись при виде моего оскала. Неприятное зрелище? Так я вас сюда и не звал на смотрины.

Дорогу на север, к веганам, я заприметил давно, ещё когда шёл сюда. Спасибо болтуну Боре, точно описал. Теперь осталось малое – дойти.

… Шаг, шаг, шаг, снова шаг, опять шаг, пятьсот шагов – и отдых, медленнее пойду. Главное – не останавливаться… молодец, а теперь ещё соточку на одну ножку… Не знаю, сколько я уже отмахал – много или мало. Не знаю и сколько осталось. Скрип, скрип, скрип – крутятся несмазанные колёса. А мне чудится: «Жить, жить, жить…». Зюзя по-прежнему ни на что не реагирует, за ней слежу тщательно. Ничего, потерпи…

Когда выходил из посёлка мусорщиков – спина словно горела огнём. Каждое мгновение ждал мстительный выстрел от приятелей, или родни, или просто недовольных результатом боя. Обошлось. Похоже, слово Михалыча действительно что-то здесь да значит. Но расслабляться нельзя. Это в посёлке он авторитет, а на дороге в авторитете тот, кто стреляет быстрее и точнее. Ничего ещё не закончилось.

По лицу и руке медленно, лениво ползут капли крови – раны под ударами разошлись. Но это ничего – отвезу Зюзю, попью водички и стану как новенький. «Медурод» про воду точно говорил, я помню… Если получится – посплю заодно. Но потом. А пока я решил спеть подруге песенку из репертуара Аллы Пугачёвой, которую так любит напевать моя мама – думаю, ей будет приятно.

А знаешь, всё ещё будет,

Южный ветер ещё подует,

И весну ещё наколдует,

И память перелистает…

Не знаю, удалось мне закончить песню или нет. Сознание стало отключаться, заменяя разум рефлекторно – механическими действиями. Мысли пропали, ощущение реальности пропало, остались лишь боль, цель и страх за то, что не успею.

… Шаг… шаг… шаг…

В этот мир меня вернул окрик, пробившийся через вату бессознательности:

– Стой! Стой!!! Глухой, что ли?! А то пальну! Кто такой?!

Я вскинулся, сбрасывая оцепенение. Неужели дошёл? Сознание краем отметило, что уже глубокая ночь.

– Вы в волка верите? – стараясь, чтобы мой голос был спокойным, спросил у неизвестного с оружием.

– Тебе то что? Наша вера до тебя никакого касательства не имеет, – хозяин голоса, судя по интонации, явно недоволен. Да и с чего ему радоваться среди ночи при виде чёрт знает кого с тачкой?

– У меня собака раненая. Сказали… сказали, что вы можете помочь.

Удивительно – говорить почти не осталось сил, зато моё сердце билось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Дошёл!!! Хорошо! Но… А если преувеличил охранник во время своих ночных откровений? Если козлина Василий Васильевич откровенно врал там, у Коробова? Как проверишь?!

Этот червячок сомнений грыз меня давно, с того самого момента, как только придумался план. Но выбора не оставалось, пришлось рискнуть. Не срастётся тут – значит сам попробую рану вскрыть. Промыть отваром ромашки или собственными жидкими отходами у меня ума хватит, только бы домик заброшенный с посудой найти. И спички для костра.

– Какая собака? – допытывался веган.

С этими препирательствами пора было заканчивать, иначе будем до утра словами перебрасываться, словно мячиком в теннисе.

– Моя подруга… Она ранена… Нуждается в помощи… Хотите – держите меня на мушке и осмотрите сами. Хотите – я её подвезу… Она в тачке. Сделаю, как скажете…

– Подъезжай. И без глупостей!

У самого шлагбаума, перегораживающего дорогу, меня уже ждали двое настороженных, бородатых мужиков, подсвечивающих себе факелом.

– Иди ты… и впрямь собака… Что у неё на шее?

– Воспаление. Хирург необходим.

– Оно и верно… Разумной твари всегда помочь нужно, она не человек пакостный. Илюха! Бегом буди Владимировича, пусть сюда спешит и сумку свою захватит!

– Да уж догадался… – буркнул кто-то молодой, невидимый в темноте, затем послышался топот ног.

– Сейчас фельдшер придёт, поможем Божьему созданию. Давай тачку. Ну у тебя и рожа, человече… – вздрогнул он, рассмотрев мою физиономию.

Но вот отпустить ручки я не смог. Руки свело судорогой, пальцы намертво вжались в шершавый пластик. Еле отцепили. Говоривший со мной веган резво подхватил Зюзино транспортное средство, прокатил его под шлагбаумом и побежал в черноту ночи.

– Эй! А я?! – попытался броситься следом, но мощная рука второго сектанта остановила меня.

– А ты не нужен. Привёз собачку – спасибо, доброе дело сделал. Мы её постараемся выходить. Но к нам тебе хода нет. Иди отсюда.

Ага, сейчас!!! Я не сдавался и настырно лез через шлагбаум.

– Да чего же ты такой тупой! Русский язык не понимаешь?!

Он снова меня толкнул, не сильно, но мне хватило. Закружилась голова, и я провалился в давно не навещаемое НИЧТО.

…Пришёл в себя от щекотки. Маленькая букашка медленно и важно ползла по моему носу, смешно перебирая своими крохотными лапками. На самом кончике постояла, словно думала о чём-то, затем расправила крылья и с лёгким гудением полетела дальше, по своим делам. Не понравился ей, видимо, мой нос.

Повертел головой, осмотрелся. Я лежал в каком-то небольшом распадке, прикрытый ветками с ног до головы. Прямо под рукой прощупывалось что-то тёплое, цилиндрическое. Сжал пальцы, с усилием поднял – оказалась пластиковая бутылка с прозрачной жидкостью. Открывал медленно, сил почти не было. Оказалась вода. Долго, с усердием пил невкусную, прогретую летом жидкость. Стало немного полегче. С болью в моём многострадальном черепе тоже было всё в порядке – стабильная, без вспышек. А вот тело буквально разваливалось на части. Ноги гудели, корпус словно молотками обработан, руки как в мельничном жернове побывали. Последствия бойцовских игрищ… А чего ты, Витя, хотел? Это в старых кинобоевиках главного персонажа дубасят всем, что в голову сценаристу взбредёт: от трактора до бетонной плиты; а он в конце всех побеждает, небрежно берёт пониже талии воздушную, с огромными, наивными глазами девушку, спасённую из лап наркомафии, и валит в закат.

Я не такой. Мне ни с девушками, ни со здоровьем не везёт. Хотя, чего это я на себя наговариваю? Кто-то же накрыл меня от солнышка, водичку сунул. Спасибо ему.

Ощупал лицо – неизвестный сердобольный наложил на пустую глазницу тряпочку, обмыл кровь. Повязку, я видимо, потерял – придётся новую искать. Не пугать же народ зрелищем провала и раны на самом видном месте.

Раскидал ветки руками, чуть приподнялся на локтях, осмотрелся. Ф-фух! Полегчало! Никого рядом и ничего, кроме травы и цветочков. Не знаю почему, но в какой-то момент показалось, что этот распадок – аналог тюрьмы под открытым небом. Что поделаешь, прошлое не отпускает.

Перевернулся на живот, встал на четвереньки и кое-как пополз по пологому, приятно пахнущему сочной травой, склону. Только выбрался – сразу увидел, метрах в сорока, самодельный шлагбаум и торчащего возле него позёвывающего мужика с ружьём. Я впечатлился: этот человек словно сошёл с картинок из детских книг про древнюю Русь. Окладистая борода, длинные, подвязанные шнурком волосы, рубаха навыпуск с вышивкой по косому вороту на пуговках. Ему бы ещё и лапти – точно бы подумал, что свихнулся. Но лаптей у него не было, их заменяли вполне современные кроссовки.

Человек явно заметил меня и приглашающе помахал рукой. Конечно пойду, я же должен узнать о судьбе Зюзи. Встать получилось с первого раза, а вот идти нет. Ноги подкашивались и отказывались выполнять свои традиционные задачи. Сгорая от стыда из-за собственной беспомощности, пошёл на четвереньках, придерживая тряпочку на лице. Со стороны, наверное, выглядел презабавнейше.

Дополз-доковылял; опираясь на стойки шлагбаума поднялся. Человек смотрел на меня с интересом, однако разговор не начинал. Хорошо, сам спрошу.

– Что с собакой?

– Лечат. Владимирович прямо ночью гнойник вскрыл, почистил. Но случай серьёзный. К главному доктору отправили с утра, там без него никак…

Меня мутило, жутко хотелось сесть. Метрах в трёх за веганом-волкопоклонником, практически рядом с перегораживающей проезд конструкцией, стояла скамейка под уютным навесом.

– Можно на скамейку присесть?

– Нет. Никому из людей, кроме Братьев или приглашённых, хода дальше нет. На землю садись, она тёплая, ничего не простудишь.

Я так и поступил, обессилено плюхнувшись на пятую точку прямо в дорожную пыль.

– А как я там… в стороне от дороги очутился? И кто за мной ухаживал? Спасибо хочу сказать.

Мужчина удивлённо посмотрел на меня.

– Так ты действительно ничего не помнишь? Странно… когда тебя мужики несли – ты говорил, всё какую-то Ю-Ю или Зулю поминал. Думал, шутят… Ночная смена за тобой присмотрела. Вечером будут.

– Понятно… – я откинулся назад, привалившись к стойке, и закрыл глаза. Надо немного отдохнуть. Однако теперь мой собеседник не унимался, утоляя своё разгорающееся любопытство и жажду общения.

– Тут эти… С южного посёлка утром приходили, про тебя спрашивали. Это ты, получается, вчера их бойцу яйца сожрал? – радостный, громкий смех заставил меня скривиться от воспоминаний, а потом скрутиться внутренностями в пружину от напряжения.

– Чего хотели? – как можно небрежнее спросил я.

– Да интересовались, дошёл ты до нас или нет. Ты же когда вчера с тачкой на дорогу вышел – так все стали ставки делать, сколько пройдёшь. Особо упорные, если не брехали, за тобой километра три топали из любопытства. Говорили, что ты даже не обернулся ни разу. Потом надоело, спать пошли, а двое любопытных сегодня не поленились, принесло их узнать…

– Что ответил?

– Почти правду. Сказал, что дошёл ночью, собаку нашим передал, а сам пошёл дальше. Туда – он показал рукой в сторону, противоположную распадку.

– Зачем обманул? – мне было действительно интересно.

– Люди тамошние – дрянь. Раньше таких мародёрами звали и к стенке ставили. Тянут, где что плохо лежит. Паразитируют на остатках прошлого, вместо того, чтобы создавать… Слышал, даже поселения нападают, людьми торгуют… Отец Андриан, когда может, детей у них выкупает. Хоть кто-то на рынок не попадёт. Так что пошли они куда подальше…

Ого! Выкупает, значит, детишек, а не в качестве платы за наводку, как на гарнизон, к примеру, берёт… Сказочно звучит. А вот если этот псевдорусич просто не знает всех дел местного «папашки» – тогда реализма в его словах гораздо больше. Но ничего этого вслух я не сказал.

– Дрянь, говоришь? Тогда как же вы такое соседство терпите?

– А куда деваться? Соседей редко удаётся выбирать. Да и не полезут они на нас, побоятся. Единства среди них нет. В том посёлке верховодят три брата: у одного паровоз, у другого грузчики, а третий за поселение отвечает. Живут не сказать, чтобы дружно, но очень стараются до вооружённых конфликтов дело не доводить, полюбовно договариваются. У каждого симпатиков много. А даже если и сунутся с перепоя – что с нас взять? Ну нападут на форт, спалят, так потом в ответку так по соплям получат, когда все наши соберутся, что и камня на камне не останется. К тому же обороны, как таковой, у них нет. На число надеются, и на дворы свои.

– Это как?

– Ты же видел, что поселение их защитной стены не имеет, – я этого толком не видел, не до того было, но на всякий случай утвердительно кивнул. – Слишком большое оно. Потому они решили по-другому поступить. Каждый двор – крепость. Есть лазы к соседям, хитрости всякие. Если и нападёт кто – врага во дворах и побьют, или повзрывают – оружия там полно. Да и кто к ним сунется? Основная жизнь южнее, мы так, на окраине цивилизации сидим, не ходим туда.

Чутко, внимательно запоминал всё услышанное. Складывалось впечатление, что собеседник неплохой человек, и я решил это отметить.

– Спасибо за то, что отвадил этих… Боялся, что за своего мстить придут. Ты извини, но кроме как словом, мне тебя отблагодарить нечем.

– Да ладно! Мы же славяне, должны помогать друг другу! – беспечно отмахнулся бородач. – Мелочи это, тем более ты с собакой… Мы всякую жизнь уважаем. Меня, кстати, Виктор зовут.

– Меня тоже.

– Правда?! Тёзки, значит… Ты туда, под деревце, садись в тенёк. Припекает сегодня знатно…

… К концу дня я знал об Адептах Нового Пришествия (как они себя сами называли) почти всё из общих сведений. Это было небольшое… государство, судя по организации и строю, занимающее внушительные по сегодняшним меркам территории. Где-то к северо-западу стоял их главный городок, в котором главенствовал отец Андриан. По округе расположились небольшие поселения, в которых народ занимался огородничеством и прочими ремёслами. С внешним миром они практически не общались, за исключением торговли, считая себя самодостаточной общиной.

Я находился сейчас возле самого южного форпоста сектантов. Выглядел он как привычный небольшой фортик с традиционным частоколом, практически невидимыми снаружи крышами домов, вышкой. Внутри, по рассказам тёзки, находилось помимо жилья и капище новой веры – столб с идолом в виде волчьей головы, к которому раз в неделю возлагались цветы или иные скромные дары. От шлагбаума до поселения было метров триста, караульная служба здесь неслась круглосуточно. Вообще, у меня сложилось впечатление, что вера и весь этот старорусский, показной уклад – не более чем декорации. Тёзка, на удивление, говорил без традиционного для обработанных религией огня в глазах; совершенно спокойно вворачивал иногда крепкое словцо; не бравировал мудрыми, но чужими, цитатами. Одним словом, человек как человек. Я даже получил приглашение вечером посидеть за чаркой самогона, когда он сменится. Не в поселении, нет – в распадке. «Там тихо, красиво, и бабы не найдут» – веско аргументировал он свой выбор места для мероприятия. Пришлось отказаться, сославшись на здоровье.

Оказалось, что сектанты не совсем уж упоротые фанатики. Рыба в их рационе бывала регулярно, а птичье мясо разрешалось вкушать или по праздникам, или в виде особого поощрения. Ну и детям, естественно – за подрастающим поколением следили особо. Хотя, думается мне, что втайне лопают они запретное. Не нажрёшь, как ни старайся, такие круглые морды на одних кашках с карасиками.

Несмотря на всю свою словоохотливость, Виктор не сказал ничего особо ценного. Настаивать и лезть с расспросами я попросту побоялся. Видел – человек он не глупый. Потому выводы делал по оговоркам с обмолвками. Дружба с волками оказалась правдой – их предводителя действительно иногда видели в обществе серых; более того, местные совершенно не боялись бродить по краю леса и собирать грибы с ягодами. Вглубь не совались – «отец Андриан не велит».

Главное их поселение оказалось тоже не для всех. Там могли жить только те, кто «в вере истов и крепок». По каким критериям отбирали самых-самых – не понял. Зато узнал, что там есть больница, школа-интернат, в которой учатся абсолютно все дети адептов; и главное капище, куда и возлагают свои дары для разумных животных. В наибольшем почёте тут были волки. Именно на них и замешивался основной опиум для народа.

– А что, зверь вольный, честный, умный, сильный, – говорил бородач. – Разум получил? Получил. Это чудо божье? Чудо. И почему спаситель не может прийти к нам волком? Назови иного зверя, лучше его? Медведь – ленив и одинок, свиньи – даже не смешно, олени – не та тварь, слишком нервная… Сам посмотри, что вокруг творится. Отвернулся Господь от нас, к зверям теперь благоволит. Мы же славяне, в кого нам верить? В летающего змея Кетцалькоатля?

Это сильно напоминало «Библию для самых маленьких», но в теологические споры я лезть не стал. Себе дороже выйдет чужую веру критиковать, тем более здешние ко мне почти со всей душой…

Узнал и про рейдовые группы охотников. По мнению Виктора, они охраняли волков в их дальних путешествиях. Про Слизень он ничего не знал.

Вечером к нам пришёл лекарь. Не врач, не фельдшер, а именно лекарь. Так же в бороде, косоворотке, с подвязанными волосами. Тот самый Владимирович, о котором я слышал ночью. Принёс ужин, в том числе и на меня – пустую пшеничную кашу; осмотрел мою голову, промыл рану горько пахнущим, мутным отваром, наложил свежую повязку.

На мой вопрос о судьбе подруги ответил не сразу, долго мялся.

– Рану вскрыл, почистил, что мог – сделал. Пришлось двух молодых от работы отрывать, чтобы её в больницу отвезли. Послезавтра вернутся, расскажут… Плоха она, очень плоха… Где ты добермана вообще нашёл?

Пришлось изложить сжатую версию моего знакомства с Зюзей, не забыв, впрочем, подробно рассказать историю её ранения. Последнее вызвало здоровое негодование.

– Вот сволочи, что творят… Надо отцу Андриану рассказать. Пусть подумает, стоит ли с такими дела иметь. Как их только земля носит… И так горе вокруг, а они ещё и усугубляют…

Я не вмешивался. Похоже, что мои первые мысли об местном предводителе подтверждаются. Слишком искренне люди о нём хорошо отзывались. Видимо, не простой человек. Одной рукой всех любит, миру мир и всё такое… А другой – сам поселения для грабежа указывает, по тихому, чтобы паству не будоражить и собственнонасаждаемые моральные ценности не разрушить. Типичный политик: все плохие, один он ангел в белом пальто. Вот только у всех ни шиша, а у него власть, мощь, ресурсы. И грамотный руководитель, не отнять – народ здесь не затюканный, весёлый, палку с религией и прочими строгостями явно не перегибает. Весь этот древнерусский колорит в одежде и регулярное упоминание в беседах слова «славяне» очень похож на зарождающиеся «скрепы» для нового общества, удобные для всех. Видел уже такое, знакомая схема.

В этом самом отце Андриане, судя по описанию, с Фоменко незабвенным много чего общего, чуть ли не под копирку! Этакий фюрер местечковый. Не хочу встречаться! Но животных, твердили мне все как один мужики, действительно любил и лелеял. Хоть что-то в нём хорошее осталось…

Поздно вечером Виктор сменился, на смену ему пришли два других бородача и подросток. Я поблагодарил их за спасение, пообщался о том и о сём, получил разрешение ночевать тут же, недалеко от охраняемого прохода, под кустом. Они мне даже подобие подушки дали – старую наволочку, набитую травой; древний плед и застиранную, но чистую футболку. Ни прогонять, ни отговаривать меня стали – видели, что без новостей о здоровье Зюзи не уйду.

Прошло почти шесть дней. Ребята, оттащившие тачку с подругой в больницу, никаких известий не принесли. Да, доставили. Да, живая была. Да, доктор сразу на операцию увёз. А вот оставаться до первых результатов лечения не стали – назад вернулись, своих дел полно. Я ждал, втайне даже от себя, боясь новостей. Проводил время за разговорами с постовыми, с приходившим ежедневно Владимировичем; ел, если давали, пил, спал. Когда пошёл дождь – просто сидел под кустом, отрешённо глядя в одну точку и ничего там не видя. Потом опять коротал в беседах томительно тянущееся время.

Самым неприятным стало то, что специально узнавать для меня никто ничего не собирался. Гонца послать – свободных людей нет, все при деле. Самому пойти – нельзя. Честно сказали – пристрелим. Не мы – так другие. Порядок такой. Оставалось лишь ждать оказии – может кто-то будет из городка ехать и, возможно, расскажет о состоянии подруги. Да и то, если знает. Пришлось запасаться терпением.

Здоровье моё понемногу восстанавливалось, так что вынужденное безделье, в некотором роде, даже шло на пользу.

На седьмой день я увидел процессию. Впереди шёл невысокий, худощавый мужчина лет сорока, в традиционно псевдорусской одежде и с резным посохом в руках. За ним двигались лёгкой, стелящейся походкой четверо мужчин с повадками профессиональных бойцов. У каждого был такой знакомый по Лёхиной деревеньке СКС. Охранник, до этого непринуждённо болтавший со мной о старых временах и курортах Чёрного моря, вдруг склонился в глубоком, немного раболепном, поклоне. Я повторил его движение. Ничего, не убудет и спина не переломится.

Между тем мужчина подошёл ко мне, как-то очень по-свойски опёрся руками об перекладину шлагбаума, и заговорил хорошо поставленным, густым голосом:

– Ты, значит, собачку к нам принёс? Благое дело… Все мы Божьи, все право жить имеем, все мы братья… Я тут по делам был, решил лично на такого молодца глянуть.

Я выпрямился, и только теперь смог рассмотреть говорившего в подробностях. Хиленький, спокойный человек с лицом, в котором действительно было что-то неуловимо крысиное. Никаких запоминающихся черт, кроме глаз. Они словно принадлежали не ему. Блёклые, водянистые, пустые – такие глаза лучше подойдут старику, который уже достаточно пожил и видел многое в жизни. Тоже, наверное, у Слизня отирается, недаром к волкам без мыла в задницу лез. А они его «глупым человеком» называли, наивные… Вспомнилось, как полковник подробно тогда рассказывал про побочные эффекты этой инопланетной хреновины…

– Да. Я. Как она?!

Отец Андриан резко выпрямился, посмотрел мне в глаз и тихим, человечным голосом, ответил:

– Она ушла. На радугу. Мы ничего не смогли сделать. Прости. Как её звали?

– З-зюзя…

– Прости, – снова повторил он, развернулся и быстро зашагал со своей свитой к фортику.

Я долго смотрел ему вслед и плакал. Громко, навзрыд, раздираемый изнутри самой страшной на свете болью – душевной.

Кто для меня эта собака? Друг? Нет, мы давно переросли простую дружбу. Мы – семья. Да – странная, да – непонятная, но семья. И мне без неё плохо!

Глава 4

Постепенно истерика прошла, заменив себя пустотой. Словно часть меня отрезали. Умерло внутри что-то. Ещё раз, без всякой надежды попробовал уговорить псведорусичей меня пропустить, теперь уже чтобы в последний раз проститься. Снова отказ, даже в просьбе повторно встретиться с отцом Андрианом. Он, похоже, и сам со мной общения не искал. Вон, как быстро в фортике скрылся.

– Так бывает. Ты прости, если что. Для собачки твоей сделали всё, что могли, – печально произнёс кто-то из сектантов. – Не спасли животную… И не вздумай могилку искать – только беду на свою голову накличешь! Далеко она. А порядки наши сам знаешь… поймают – пощады не жди.

Пришёл тёзка, протянул мне котомку. Я, даже не заглядывая внутрь, машинально её взял и, не прощаясь, словно сомнамбула, пошёл обратно по дороге, не особо задумываясь о том, что в посёлке мародёров меня не ждут.

В голове прочно засел вопрос: «Вот что я нашёл такого в Зюзе, что за месяц с хвостиком нашего знакомства прикипел к ней всем сердцем?». Но внятного объяснения так и не смог придумать, кроме одного, простого. Наверняка есть ещё множество вариантов, более правильных и украшенных витиеватыми и пафосными словами, однако мне и первого хватит. Доберман – единственное существо за последние десять лет, которое было со мной рядом по своей воле и ничего от меня не требовало. Она приносила только добро, не прося ничего взамен. Сказки не в счёт. Для меня умение быть рядом с кем-то без корысти – и есть идеал дружбы и семьи. Остальное от лукавого.

Теперь про поминки… Я хоть Зюзиного тела и не видел, но, если добердевочка жива – она меня найдёт. Мир перевернёт, а найдёт. А если нет? Не хочу верить, восстаёт всё внутри против этого, но всё же… Нет! Она – жива! Мне здешние мужики все уши прожужжали, что местный пастырь животных обожает, ни за что не обидит. Даже если он соврал – пусть! Лишь бы ушастую выходил – всё прощу!

А если наступить на горло эмоциям, то придётся признать: её состояние в момент встречи моей с сектантами было критическим. Если… Если да, и я только что узнал правду? Тогда однозначно, смерть моей подруги должна быть отмщена. Не хуже, чем разумные за послушника Алексея должок вернули. Вот только кому мстить? Сектантам, которые нашли и вывели на гарнизон банду Михалыча? Михалычу, который всю эту гадость спланировал и притворил в жизнь? Неизвестному стрелку, смертельно ранившему Зюзю? Васильевичу, который тогда привёл всю свою кодлу для уничтожения группы Коробова? Кому???

На всех меня точно не хватит и устраивать войну со всем окружающим миром глупо. Мне не нужна героическая смерть, мне нужна месть. А у мести должно быть лицо, в которое можно выстрелить. Не знаю почему, но сознание упорно подсовывало сморщенную мордочку старого машиниста, и в ушах периодически раздавался его мерзкий, липкий смех.

Прав был волчара, ох как прав! За своих надо мстить так, чтобы небо содрогнулось!

Как только я выбрал конкретный, реальный объект для своей ненависти, сразу стало легче. Мысли из философско-абстрактных перетекли в практическую плоскость. Как проще, с гарантией, угробить старого пердуна? В посёлке – не вариант, на паровозе… На паровозе! И паровоз под откос! Как я про него забыл! Чтобы ахнули, суки!

Васильевич и паровоз, паровоз и Васильевич… Обоих угроблю, или я не Витя Кривой. У меня теперь даже кличка разбойничья, так что сами виноваты. И начну именно с самоходной железяки. Почему? Потому что она большая.

Интересно, где можно взять учебник «Как пустить паровоз под откос при помощи верёвки, травы и отборного мата»? Наверное, нигде. А он мне бы очень сильно не помешал сейчас. Хорошо, что я знаю о паровозах? Что они довольно сложные в управлении и как работают рычаги и всякие манометры – я без понятия. Знаю, что пар приводит в движение колёса и чумазый кочегар периодически бросает уголь в топку. И всё. Плохо. Наверняка ведь эту сложную конструкцию можно запросто обездвижить, если понимать, как.

Ладно, думаем дальше.

Ездят они где? По железной дороге, по рельсам. Если открутить рельс – поезд под откос пойдёт? На скорости – обязательно. Вот только в одно рыло открутить рельс, спилить все крепёжные болты – не реально. А пилить придётся -потому что если состав ехать будет медленно, то рельс может и не соскочить с креплений. Уносить в сторону опасно – могут заметить, да и не сдвину я эту железяку. В войну партизаны проще делали – минировали, и всех делов. Только где мне тротил взять? Опять в мечтания ударяюсь…

Остаётся последний вариант – сжечь. Если и не до основания, то вреда всяко много будет. И паскудник-машинист там же отираться будет… Он – главная цель! Пусть ему отрыгнётся по полной… Что же, план «минимум» есть, цель есть, приступим! Я сошёл с дороги и двинул на восток. Там, по моим расчётам, находилась железная дорога.

Следующие четыре дня я практически не ел, не спал, рыская по округе, словно дикий зверь. Скоро закончится месяц перемирия с волками, надо бы свалить из этих мест подальше, но это меня сейчас совершенно не волновало. Я должен отомстить, просто обязан!

Обшарил три небольшие деревеньки, которые обнаружил, пройдя по старым, прочти проглоченным наступающей природой, дорогам. Результаты были неутешительные. Практически всё, что представляло хоть какую-либо ценность, вывезли местные. Но мне много и не нужно. Удалось найти относительно нормальные спички, несколько кухонных ножей; ржавеньких, но прочных. Осмотрел, оставил два самых длинных. Подобрал и старую матерчатую сумку, и тёмно-коричневое, пропахшее мышами и плесенью, покрывало. Ну и новой повязкой на глаз обзавёлся, куда же без неё!

И, наконец, удача изволила улыбнуться. Когда, уже особо ни на что не надеясь, зашёл в неприглядный сарайчик, то увидел искомое. Две литровые бутылки растворителя. Проверил – закрыты плотно, не воняют. К таким вещам мужчины в своих мастерских всегда относились бережно, согласно технике безопасности. Обыскал тщательнее – и наградой за усердие стали ещё две, почти пустые. Перелил их в одну ёмкость, с удовольствием вдыхая тяжёлый, химический запах, так знакомый мне по отцовскому гаражу. Подпалил пару капель на пробу – горит, как ему и положено. Обнаружилось там, в сарайчике, и немного, литра три, машинного масла. Совсем хорошо, только одно плохо – слабенький я. Долго такой груз не смогу носить.

Остаток дня и ночь потратил на сон, набираясь сил, а с первыми лучами солнца вышел к железной дороге, обнаруженной на второй день забега по ненаселённым пунктам, и потопал на юг. В одной руке нож, в другой увесистая сумка со всяким разным. Километров через пять показался посёлок. Быстренько сделал простой тайничок, в котором припрятал набранное барахло и медленно, ползком, подобрался как можно ближе к цели.

Укрытием выбрал кусты на обочине старой дороги, примерно в полутора километрах от первых дворов. Ближе нельзя – огороды. Но это и хорошо – там, где люди с утра до вечера в земле копаются – растяжки или мины обычно не ставят.

Из моего наблюдательного пункта было отлично видно, что железная дорога делит посёлок на две части, и обе они жилые. Туда-сюда постоянно сновал народ. По одному человеку, иногда парой, однако стало кристально ясно – днём не подобраться, заметят. К тому же поперёк путей была растянута егоза в одно кольцо. Для человека она препятствие небольшое, а вот для твари – не знаю. Кто-то перепрыгнет, кто-то нет. Думаю, больше для порядка её тут положили – чтобы отпугивать. Прошёлся глазом вдоль проволоки – ага, концы не закреплены ни к чему, просто к забору примыкает. Значит убирают, когда состав в эту сторону едет или с лопатами на войну с урожаем выходят. Отлично! С проходом определился.

Меня поначалу удивило отсутствие охраны на въезде или следов её пребывания – кострищ, навесов, скамеек; да чего угодно, указывающего на несение местными караульной службы. Однако, пораскинув мозгами, я понял, почему так. Слишком затратно по людям получалось. Как раз возле моего укрытия рельсы начинали ветвиться, превращаясь в районе домов в целый лабиринт из съездов, сплетений, стрелочных переводов, ответвлений и прочей железнодорожной премудрости шириною метров сто, не меньше. К этому надо добавить ещё и насыпь, и далеко не узкие улицы вдоль жилых строений. Много выходит. Как ни крути, получается, что по-хорошему надо справа от путей пост ставить, слева от путей пост, на самих путях тоже кого-то садить придётся. Никак не менее десяти человек на одну смену вырисовывается. Да столько же надо и с другой стороны посёлка в охрану назначить. А ещё есть и улицы, и склады… Похоже, из-за отсутствия внешней угрозы и наличия добротных, действительно высоких заборов (не менее трёх-четырёх метров) здесь решили охранять не территории, а объекты. Что же, это мне на руку, проще пробраться будет.

Разглядел я и паровоз. Стоял он ко мне передом, грозно прикрывшись платформой со знакомой пушечкой; что сзади – толком увидеть не получилось. Там маячила сплошная мешанина из вагонов, контейнеров, цистерн. Горько пожалел, что нет со мной бинокля, в очередной раз помянув недобрым словом всех местных, подмотавших моё имущество. Да чего уж теперь…

Через некоторое время разглядел и дедка – он больше половины дня крутился с каким-то долговязым мужиком вокруг состава. Всё что-то любовно простукивал, подлезал снизу, покрикивал и размахивал руками с зажатой в них промасленной тряпкой. Ух, как я зубами скрипел от бессилия…

Незаметно наступила ночь. На небе одна за одной вспыхнули звёзды, гомон дня ушёл, уступив место трелям сверчков, уханью и посвисту птиц. Пора! Медленно, аккуратно ступая босыми ногами по старому асфальту, в полусогнутом виде дошёл до егозы, примыкавшей к забору ближайшего ко мне дома. Через покрывало, чтобы не поранить руки, просто отодвинул её немного в сторону. Постоял, прислушиваясь – тихо; а затем по обочине, стараясь даже не дышать, прокрался к перрону. Хорошо, что электрического освещения и собачек охранных, как в прошлом, нет. В тени насыпи и заборов мгла была почти полной, тут и десяток таких, как я, незаметно пройдёт, если с умом.

Вооружёние моё составляли лишь два ножа с измазанными грязью лезвиями. Так и крался, сжав рукоятки в потных ладонях. А куда их девать? Ни ножен, ни куртки, чтобы в подкладку воткнуть, у меня не было. Только пончо из покрывала вырезал, чтобы организмом не белеть.

Подобрался к перрону. Осторожно поднялся. Принюхался. О, тут где-то рядом туалет, совсем рядом, аж глаз режет. Повезло. Что и говорить – в таких загаженных местах прятаться хорошо, народ у нас брезгливый. Запомню. Прошёл ещё метров пятнадцать вдоль декоративного заборчика. Скоро уже и паровоз должен быть. Прислушался: со стороны путей раздалось покашливание, негромкие шаги. Нет, не в мою сторону, можно пока не прятаться. Добрался до здания вокзала.

Я уже довольно сильно нервничал. По всем прикидкам, по ночам должен ходить патруль, раз уж постов нет. Но никто не появлялся, а для меня было жизненно важно вычислить их маршрут, время обхода, количество задействованных людей. Не хочу, чтобы они в самый неподходящий момент, как снег на голову свалились.

Несколько раз медленно, почти беззвучно вдохнул и так же медленно выдохнул, успокаивая себя. Может, рано ещё этим, ночным сторожам мирного мародёрского сна появляться?

Двери в здание вокзала оказались закрыты. Придётся по перрону первого пути обходить. Лёг на живот, сунул ножи за пояс брюк на спине и пополз. А вот и люди! Только сейчас я обратил внимание, что почти напротив меня стоит такой нужный мне состав. Звездный свет мягко освещал платформу с артиллерией, паровоз, его тендер, грузовой вагон и два пассажирских в конце. Дальше, чуть поодаль, стояли другие платформы с чем-то, неразличимым из-за расстояния, и что-то большое, пока совершенно неинтересное. А вот и люди – метрах в двадцати от меня. Они как раз разводили в бочке огонь, и через пару минут, в свете пляшущих язычков пламени, мне удалось их хорошо рассмотреть.

Это были двое пожилых мужчин, вооружённых винтовками. Оба в кепках, пиджаках, сапогах бутылками – только белой повязки полицая на рукаве не хватает для полноты картины.

Прополз дальше, обогнул здание и с облегчением нырнул обратно в ночь. Снова осмотрелся. Перрон заканчивался, ступеньки вели на насыпь. Не поленился, взглянул – что там, дальше, и не зря! Рядом со ступеньками оказался колодец, возле которого стоял ручной насос, обмотанный шлангом. Ну конечно! Надо же им откуда-то воду для своей ехалки добывать!      Вернулся обратно, в вокзальную тень, и вовремя. Из глубины посёлка, по улице вдоль железной дороги, шла группа людей, освещающих себе путь факелами. Посчитал – шестеро, все с ружьями. Дойдя до перрона, они подниматься не стали, сразу через пути прошли к бочке с огнём. Постояли, под редкий смех рассказали пару бородатых анекдотов, подымили самосадом и минут через десять пошли дальше.

Охранники паровоза тоже надолго задерживаться у огня не стали: постояли ещё чуть-чуть, после чего разошлись в разные стороны вдоль состава, обходя его по кругу, друг другу на встречу. Вернулись они к своей бочке минут через пятнадцать, почти одновременно. Истоптанный маршрут, значит, выверенный. Без часов точны… Интересно, они на другой стороне при встрече разговаривают? Не слышал ничего вроде бы… Запомню, это важно. Примерно через полчаса вдали вновь замерцали факелы – патруль шёл по противоположной улице посёлка.

Уже светало, когда я вернулся к своему наблюдательному пункту. Итак, обходы охрана поезда делает примерно раз в час, тратя на это минут пятнадцать. Обходят по отдельности с разных сторон, чтобы было быстрее. Малую нужду справляют на месте, по большой – лишь один раз мужик ходил. Значит, засада в вонючем туалете отпадает – может вообще никто не прийти. Как часто меняются смены? – вопрос. То, что по двое в карауле – это ясно, в таких нюансах всегда стабильность. Начал всячески прокручивать в голове варианты, рассматривая свой первоначальный план и так, и этак. А если стадом пойдут, вдвоём решат прогуляться, тогда что? Или другая какая накладка? – придётся переносить акцию, только и всего. Подожду; если не срастётся – рисковать не стану. Ждать я умею, научили; временем не стеснён.

В принципе, при здоровой толике везения и наглости всё вполне осуществимо. Так, думаем дальше. Патруль, контролирующий улицы, появляется в районе вокзала с периодичностью в пару часов – этого времени мне с запасом хватит. Однако сильно обнадёживаться не стоит – не такое большое поселение, чтобы так долго его обходить. Вывод: с большой долей вероятности отдыхают по ходу где-то, ночь коротая между обходами. Возможно, недалеко от вокзала.

Так, что ещё… Проверяющего не было. То ли его вообще нет, то ли просто сегодня не пришёл. Плавающая переменная, элемент неожиданности, чтоб ему… Придётся постоянно держать на контроле данный нюанс. Теперь осталось придумать, как бесшумно этих двоих, при паровозе которые, уработать и эффективней устроить пожар. Я знал, что на ходу вагон сгорает в считанные минуты, но тут другой случай. Моих запасов горючих жидкостей может попросту не хватить.

Практически весь день прошёл в спешке. Пришлось отбегать около десяти километров на север, к пустой деревеньке, долго искать топор – нашёл, но без топорища и тупой; а затем, сдирая до крови пальцы, откалывать кусочки от подмеченного ранее сарая. Хитрость состояла в том, что в старое время при замене путейцами деревянных шпал на железобетонные, окрестное население растащило провонявшие креозотом брусы по своим дворам и построило уродливые, самого разного назначения, нежилые постройки. Удобный материал, хоть и пожароопасный – клади себе один на один, строительными скобами сшивай крест-накрест, и за пару дней сарай готов.

Но мне щепки нужны были не для созидания. Как выросший в краях, где преобладали степи и дерево весьма ценилось, я знал, что шпала, годами поливаемая самыми разными субстанциями от сновавших в большом количестве тепловозов – довольно горючая вещь. Разгорается поначалу, правда, не очень, зато потом не потушишь. Так что щепки из неё для розжига даже сырых дров – вполне себе ничего. В домашней печи такое топливо использовать нельзя категорически – быстро забивается сажей дымоход, а вот когда нужно устроить костёр из обрезанных веток по весне – в самый раз.

Набрал почти полную сумку, и случайно найденный молоток прихватил. Увесистый, не менее полкило весом.

Вернулся почти ночью. Подобрался поближе, пропустил патруль и всё так же, отодвинув егозу, тем же самым путём пробрался к зданию вокзала. Я сам себе напоминал злодея – мешочника: в одной руке нож, в другой сумка со щепками, растворителем, маслом, вторым ножом; за поясом молоток. Увесисто получилось. Незамеченный, поднялся на перрон, где и оставил ношу в укромном уголке, прихватив лишь второй нож. «Что же, приступим!» – сказал я сам себе для бодрости.

Скользнув по неосвещённой платформе, быстренько проведал насос и с удовольствием изрезал присоединённый к нему шланг. Это вам для удобства тушения, сволочи! После аккуратно, практически бесшумно, по дуге прокрался к хвосту состава и спрятался под вагоном, прикрывшись пледом.

Вот прошёл патруль, обменявшись приветствиями со сторожами. Вот ушёл, скрипя гравием. Уже скоро… Приготовился, внутренне собрался, превратившись в слух.

Так ожидаемые шаги своей первой жертвы я почти проморгал, причём сам не знаю, как так получилось. Просто совершенно неожиданно из темноты возник силуэт охранника, слегка переминающийся в метре от меня с ноги на ногу. Он постоял, справил нужду, и повернул на другую сторону состава. Пора!

Я вихрем вылетел из своей засады и со всей, отпущенной мне природой дури, треснул молотком по затылку в кепке. Сработало! Он даже не пикнул! Мужик обмяк и начал грузно, медленно, заваливаться на пропитанную всякой нехорошей химией, вокзальную землю. Попытался поддержать – не смог, но падение затормозил, всё тише получилось… Лунного света хватило, чтобы рассмотреть рану на затылке – не жилец. Глубокая и широкая дыра в черепе оставляет мизерно мало шансов на долгую и счастливую жизнь.

Теперь надо со вторым разобраться. Быстро стащил с убитого пиджак, подхватил ружьё, подобрал и напялил отлетевшую в сторону при ударе кепку. На голову словно липкую кучу навалили – отчётливо чувствовались чужая кровь, волосы и ещё что-то, омерзительное до одури. Плевать, не до брезгливости сейчас.

Быстро пробежал по карманам – нашёл пару патронов, несвежий носовой платок, кусок хлеба и луковицу, бережно завёрнутые в бумагу. Пригодится. Наскоро, больше наощупь, осмотрел оружие – скривился. Старенькая двустволка, модель разглядеть не смог. Надеюсь, при крайнем случае не подведёт. Всё, больше нет времени, надо идти.

Шёл медленно, стараясь выдержать виденный ранее ритм ходьбы покойного. Как и рассчитывал, с этой стороны состава оказалось довольно темно. Бочка с подсветкой осталась с той стороны, а факела охране носить явно лень. Да и толку в таком источнике освещения было немного. Это же не фонарик с его направленным лучом – это прыгающий, постоянно изменчивый свет, который позволяет разглядеть лишь то, что у тебя прямо под носом. В остальном он своими полутенями даже вредит, размывая истинную картинку окружающего мира. Тренированному глазу обычной ночью гораздо лучше вообще без факела – лунного света вполне хватит. Именно так охрана и поступала, не заморачиваясь с ненужным огнём. Они тут каждый камешек знали, с каждой гайкой за долгие ночи успели познакомиться. Нападения не ждут, чего им бояться?

Впереди замаячила фигура второго. Навскидку, метров пятнадцать до него, теперь десять… Я присел на одно колено, зажал в ладонях рукоятки ножей и зашарил руками по редкой, грязной траве, словно что-то потерял. При этом издал горловой, маловнятный звук: «У-ты-ё…» и громко хмыкнул. Очень хотелось верить, что моя задумка сработает без накладок.

Второй заинтересованно ускорил шаг.

– Коля, потерял чего?

– Та… – прошипел я и взмахнул рукой, изобразив жест «ну и чёрт с ним».

– Да чего стряслось?! – озаботился охранник, подойдя ко мне практически вплотную и начиная наклоняться. И получил два ножа – один в живот, второй под подбородок. Закричать он не закричал, но вот кровью, брызнувшей из пробитой гортани, перемазал меня изрядно. Ну и пусть, зато стрелять не пришлось.

Не веря до конца, что мой абсурдный план сработал, я на автомате обыскал убитого. Добычей стали ещё несколько патронов, складной нож, ещё одно ружьё. Не особо рассуждая, решил забрать оба оружия – завтра разберусь, какое из них лучше. Почти не прячась, добежал до перрона и схватил сумку. До следующего визита патруля у меня минут сорок, может больше. Буду думать, что сорок – чем позже на пожар патруль припожалует – тем лучше. Значит, надо успеть за двадцать, мало ли… Вернулся, попробовал открыть пассажирский вагон – повезло, не заперт! Оказался плацкарт – грязный, весь заплёванный, с порезанной обивкой и не выветрившимся запахом бескомфортных путешествий.

Я вывалил часть щепок как раз на одно такое место с торчащими кусками поролона в середине, из соседних сидений быстро нарезал ещё несколько кусков, и поджёг. Весело запрыгал огонёк, даже ждать не пришлось. Так, теперь молнией к паровозу, а точнее к тендеру. Уголь разжигать гораздо хуже, но попробую. Будка машиниста оказалась закрыта, пришлось вместе с полегчавшей сумкой карабкаться по приваренным скобам-ступенькам по тендерной стенке с улицы, оставив ружья на насыпи.

Спустился, под ногами захрустели чёрные, бликующие от лунного света куски угля. Быстро сгрёб подобие кратера, покидал туда для розжига все свои вещи, оставшись в одних трусах, вылил весь растворитель и масло. Подождав с минуту, пока тряпки пропитаются как следует, добавил сверху остатки щепок и поджёг. Весело полыхнуло, даже брови немного опалило. И только сейчас пришла запоздалая мысль: «Надо было поролона в вагоне про запас нарезать, тогда хоть штаны бы сжигать не пришлось». Что теперь поделаешь, все мы задним умом крепки. Однако хорошего понемножку, пора отсюда сматываться.

При составлении первоначального плана я хотел подпалить ящики со снарядами, однако риск оказался слишком велик. Открытый огонь далеко виден, мало ли тут глазастых да неспящих… а мне ещё свалить отсюда надо живым и, желательно, невредимым. Тендер лучше. Его высокие стенки скроют до поры мои пакости; да и уголь, если разгорится, беды не хуже наделает.

Спускался аккуратно, медленно, тщательно ощупывая ногами упоры. Для пущей тихоходности я передвигался босиком, поэтому боялся повредить стопы о гравий насыпи. Кто-то скажет, что я перестраховщик – да, я такой. А ещё очень злобный и настырный.

Порадовавшись, что в горячке не забыл переложить из карманов в сумку всю свою добычу, подхватил ружья и быстро, стараясь наступать на шпалы с рельсами, двинул к перрону, не оборачиваясь. Почему не побежал напрямую? Да всё из-за той же босоногости – по улице получится и проще, и быстрее. Теперь ходу…

Оглянуться я себе позволил, лишь изрядно удалившись от посёлка. Что-то весело горело, кто-то кричал. А вы как хотели? Замучить Зюзю и жить красиво и радостно? Погодите, это только первая часть Марлезонского балета, будет и вторая. Мне теперь спешить некуда, от души поиграем…

Отойдя километров пять на север, я запланировано повернул на запад. Первое время с надеждой вслушивался, ожидая, когда начнут взрываться снаряды. Не услышал. Наверное, сумели отцепить и откатить платформу. Или с пожаром справились. Потом посмотрю, сейчас необходимо как можно дальше отсюда уйти.

Шёл всю ночь и часть утра. Не разбирая дороги, сознательно углубляясь в заброшенные поля. Достигшая своим ростом моего пояса трава больно хлестала по голым ногам, затрудняла ход. Но меня это даже радовало. Раз мне тяжело идти – преследователям будет не легче. Только когда летнее солнышко совсем стало припекать, я спрятался в тени лесополосы, разделявшей поле на части, и совершенно спокойно уснул.

То, что поджигателя единственного паровоза, кормильца всей этой банды, будут искать – сомнений не вызывало. Пусть попробуют. Думаю, местные честно двинут по дорогам, расставят засады в окрестных пустых деревнях, недельку настороженно посидят. На дольше их не хватит, рутинные дела возьмут своё. Тогда и наведаюсь вторично.

Умереть от голода я не боялся. Вокруг полно брошенных садов, в которых ветки должны ломиться от молодых яблок, абрикос, может и черешни – хотя последнее вряд ли, она долго не висит, опадает. С водой хуже, но и тут не страшно. Пока шёл от сектантов до мародёрского посёлка – два пруда приметил. Они сейчас чистые относительно – с полей никакая отрава не стекает, наверняка и рыба есть.

Единственное, что немного напрягало – возможность встречи с разумными тварями и то, что Михалыч может нанять местных сектантов-охотников на мои поиски. Тогда плохо может быть. След они мой вряд ли возьмут – к тому времени, как они с отцом Андрианом договорятся, он затеряется в траве и запах практически выветрится, но риск есть. Что же, буду осторожнее.

Проснувшись – сделал ревизию своего имущества. В сумке оказались восемь патронов двенадцатого калибра, все с дробью, самодельный складной нож, спички, кусок хлеба и луковица. Не богато, но жить можно. Завтрак перенёс на вечер, решив экономить еду, и приступил к осмотру трофейного оружия.

Судьба подкинула ТОЗ-34 и ИЖ-58. ТОЗ внешне нравился мне гораздо больше, но при осмотре оказалось, что в стволе несколько серьёзных раковин и само ружьё, не смотря на внешнюю ухоженность, находится в откровенно неважном состоянии. Все детали болтались, шатались, скрипели – чепуха, в общем, а не оружие. Так что брать пришлось изделие ижевских оружейников, его состояние оказалось гораздо лучше. Подумав, решил отвергнутую вертикалку всё же не выбрасывать, а спрятать до поры в укромном месте или носить с собой. Мало ли, как жизнь повернётся. Сижу же я сейчас в одних трусах и ношенной обуви, да и та от щедрот Михалыча осталась, посреди бескрайних полей – раньше над такой фантазией даже смеяться бы не стал.

После инвентаризации снова направился в сторону запада. По моим прикидкам, необходимо отойти от посёлка километров на тридцать – сорок, не меньше. Дальше преследователи вряд ли сунутся, сил на такое далёкое прочёсывание местности попросту не хватит.

Идея питаться фруктами оказалась глупой. После того, как по ходу я сорвал и слопал несколько вполне спелых на вкус диких яблок, меня пробрал мощнейший понос. Похоже, отвык мой организм от фруктов напрочь. Так что свою наивную глупость быть сыроедом я прочувствовал до кишок в самом прямом смысле.

Весь следующий день опять шёл, ориентируясь по солнцу. Вроде не слишком отклонился в сторону, но кто знает? Несколько раз попадались дороги с остатками асфальта, иногда видел дома. Проверять – жилые они или нет не стал, опасаясь засады. Натыкался на ручьи – пил. У последнего даже нашёл следы цивилизации – серую от грязи и времени пластиковую бутылку из-под пива. Целую, как ни странно, с крышечкой. Помыл, назначил второй фляжкой. Первую мне сектанты в котомке всучили. Там же палкой забил гревшуюся на солнышке змею. Отрезал голову, выпотрошил и съел прямо так, сырой. О вкусе старался не думать, мясо – и хорошо.

Вообще, мне здесь нравилось. Я, как человек, выросший в степи, всегда тяготел к просторам и терялся при виде большого количества деревьев. Дышалось тут легче, что ли… Вот и сейчас, наматывая километры, искренне радовался, что далеко видно и не надо, как раньше, трястись от страха перед неизвестностью, едва заприметив очередной поворот лесной дороги. Радовал и более тёплый климат, позволяющий комфортно спать под открытым небом; и густое разнотравье, из которого можно в два счёта смастерить себе мягкую лежанку. Хотя про сон приврал, каюсь. Под утро всё едино просыпался, трясясь от предрассветной прохлады и клацая зубами.

Боли в голове никуда не делись. Когда накатывал приступ – я просто ложился на землю и в позе эмбриона ждал, пока пытка закончится; потом вставал и шёл дальше. Приходилось учиться жить с муками.

А ещё все мои мысли крутились вокруг Зюзи. Ей бы здесь понравилось. Так и чудилось: сейчас из травы внезапно возникнет остроухая чёрная голова с внимательными, умными глазами; фыркнет от налипшей на нос пыльцы и ракетой унесётся вдаль, наслаждаясь молодостью, скоростью и тёплым, летним ветерком.

Довелось мне увидеть и людей. Не знаю, кто это был. Вдали по дороге просто двигались несколько почти неразличимых точек. Пришлось снова залечь в траву и дождаться, пока они пройдут. Повезло, не заметили.

Дважды по пути попадались леса. Их я обходил по дуге, стараясь как можно дальше держаться от деревьев. Похоже, что эти места тварям не слишком интересны. Во всяком случае, никого из животных крупнее зайца я не встретил. Очень хотелось поохотиться и набить живот вкусной, сытной дичью, но, по здравому рассуждению, не стал впадать в глупости, решив беречь патроны.

Утром третьего дня я вышел к небольшой, заброшенной деревеньке. Сначала долго сидел в траве, вглядываясь, внюхиваясь, держа оружие наготове. Похоже, действительно очередной безымянный ненаселённый пункт.

В обед, осмелев, пошёл осмотреться. В первом же доме нашёл брюки с пиджаком на три размера больше, пропахшие затхлостью и мышами. Из-за отсутствия ремня пришлось стянуть пояс проволокой, ну да ничего. Теперь хоть ноги прикрыты, а то бегаю как Тарзан какой-то. С едой было хуже. Тут тоже всё выгребли подчистую, даже погребом с консервацией не побрезговали. Однако через час в другом, полуразрушенном доме набрёл на старый, сороковых годов прошлого века, буфет и извлёк из него литровую банку напрочь засахарившегося мёда с несколькими дохлыми осами внутри. Побрезговали, видно, а мне сгодится. Там же, в глубине, обнаружилась и пачка концентрата горохового супа в полностью выцветшей, в разводах, упаковке. К вечеру удалось заиметь и полведра кормовой кукурузы, обнаруженной в сарае возле старого курятника. Живём!

…Прошло девять дней. Чтобы не потеряться во времени, я каждое утро клал один камешек себе в карман пиджака, который теперь практически не снимал. К сожалению, моё путешествие в почти голом виде не прошло без последствий – очень сильно на солнышке обгорели спина и руки, во всю слазила лохмотьями кожа. Впрочем, это меня совершенно не заботило. Я выжидал.

Если кто-то подумает, что всё это время я совершенно ничем не занимался, то очень сильно ошибётся. Первым, и основным моим занятием стало переучивание на стрельбу с левого плеча. Часами отрабатывал вскидывание ружья, прицеливание, плавный спуск левой рукой. Получилось не сразу, но получилось. С немалым трудом мне удалось достичь того уровня, когда перестаешь замечать неудобства, новизну и задумываться о том, чтобы не ошибиться – одним словом, довёл новообретённый навык до автоматизма.

Так же, чтобы не бездельничать, медленно и со вкусом обследовал деревеньку. Нашёл много полезного по разным укромным местам, пропущенного мародёрами: шесть золотых колечек, несколько пар серёг, две цепочки, грамм по пять каждая, чуть-чуть серебряной ювелирки. Любили раньше люди украшения прятать, но так, чтобы они под рукой были: за наличниками, под полом по углам, в белье. Хотя в последнем не нашёл ничего – всё до меня вынесли.

Подумав, на этот раз решил ценности взять. Кроме того, совершенно неожиданно подвернулись три пачки обезболивающего, немного еды; даже спортивный костюм по размеру попался, что особенно обрадовало. Не новый, но довольно крепкий и тёмной, без попугайских вставок, расцветки. Разжился и стареньким рыбацким жилетом со множеством карманов, куда сразу распределил патроны вместе с остальными мелкими пожитками. Обзавёлся солнцезащитными очками с бейсболкой.

Но самое главное открытие ждало меня на чердаке сарая за околицей. Там притаился склад подростковых сокровищ: несколько совершенно выцветших журналов с голыми девками, две пачки сигарет, зажигалка и старая, с облупившейся краской, подзорная труба. Видимо, любили пацанята подсматривать с безопасного расстояния за тем, как девочки переодеваются. Последнее приобретение было просто подарком судьбы! Невольно вспомнился мой бинокль, за биноклем – Зюзя, настроение испортилось.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, пошёл в местную маленькую, одноэтажную школу. Ни за чем, просто убить время, поглазеть. И не зря! В первом же классе на стене обнаружилась карта РФ на всю стену в весьма читабельном состоянии, а в неё был воткнут флажок, поясняющий детишкам, в каком именно месте огромной страны они проживают. Так я понял, где нахожусь: всего километров семьдесят от Белгорода, если по прямой. Не поленился, нашёл в каком-то кабинете ножницы и вырезал интересующий кусок из карты для себя, вместо атласа.

Здоровье тоже понемногу улучшалось. Раны на затылке и руке снова затянулись, пустая глазница неспешно заполнялась грануляционными тканями. Теперь, главное, опять травмы не получить, и выздоровею обязательно!

В ночь перед возвращением к посёлку мародёров я разложил все собранные трофеи и долго терзался муками выбора. Всё нести – тяжело, а оставлять жалко. Лишнего ничего тут не было. Ну вот как бросить второе ружьё, когда оно есть? Я, к примеру, не представляю. Но и носить на себе эту железяку, помимо основного набора барахла, неудобно. Или спортивный костюм: можно надеть сразу, но в переходах по полям вещи быстро придут в негодность, постоянно цепляясь за мелкие кустики, колючки и ещё Бог знает, что. По уму – надо идти в том, что есть, и лишь потом переодеваться. Тогда из этого вывода напрашивается следующий – на большой по размеру пиджак разгрузку не нацепишь, значит и её тащить в сумке придётся, а это дополнительный вес… В конце концов постановил: забирать всё, а по ходу избавляться от излишков при необходимости.

… Вышел я к железной дороге под вечер, практически в прямой видимости посёлка, аж сам удивился. За обратный путь никого не встретил, ни во что не вляпался. И имущество не разбросал – отдохнувший организм не подкачал, сдюжил. Сразу же устроил тайник, где оставил большую часть добра, осмотрелся. Метрах в двухстах в сторону росло несколько раскидистых деревьев, покрытых густой листвой. Отлично, именно там и устрою свой наблюдательный пункт. Окрылённый промежуточным успехом, довольный собой, уснул тут же, в траве.

Рано утром, едва забрезжил рассвет и только-только роса своей влагой заставила неприятно поёжиться, забрался повыше на облюбованное дерево, с удобством устроился на толстой ветке и стал всматриваться в сторону появляющихся из утреннего полумрака домов. Результаты оказались плачевными: поперёк путей тянулись уже не один, а три ряда егозы, чётко просматривались посты охраны, дважды мелькнул патруль. Теперь не пройти, поумнели, сволочи…

Но и это оказалось не всё. В стороне, на отшибе, стояли несколько сильно обгоревших вагонов; а вот паровоз, с виду целенький, бодро разводил пары и был окружён суетящимися людьми. Не получилось, значит, спалить…

Эта новость не вызвала у меня никаких эмоций. Не пришли расстройство, досада, злость. Равнодушие – и не больше. Потому что я знал, не получилось тут, получится дальше. Там, где меня не ждут – в Белгороде или в Харькове. Выполнение задачи просто отодвигается во времени, только и всего. Они же не знают, что я очень упрямый, очень!

Вот только от Зюзи ни слуху, ни духу.

Глава 5

К Белгороду я приблизился через три дня. По дороге избавился от пиджака с брюками, переодевшись в спортивный костюм с разгрузкой, продукты шли на убыль естественным ходом. Нацепил бейсболку с очками и, наконец-то, соизволил побриться остро заточенным ножом. Не «жилет», конечно, но волосы с морды тоже срезает вполне прилично. Идти стало и легче, и мой вид теперь не вызывал особых вопросов.

На подходах к городу было довольно людно – в огородах суетились мужчины и женщины; вперёд и назад сновали странные мужички с огромными мешками и страшно деловитыми лицами; охрана на блокпосте была доброжелательна и ленива. Задав без особого интереса стандартные вопросы: «Кто? Откуда? Зачем?» и не особо вслушиваясь в ответы меня без всяких проблем пропустили в город. Не стал отмалчиваться и я. Выбрал наиболее степенного с виду местного, мирно курившего вонючий самосад в тени караулки, поинтересовался:

– Мне к вокзалу надо, работу поискать хочу. И на рынок бы не мешало попасть, продуктов подкупить.

Охранник лениво, скучно осмотрел мою тощую фигуру, задержался взглядом на солнечных очках и спросил:

– С глазом что?

– Нету глаза. В драке лишился по пьяному делу.

Он выпустил клуб сизого, с желтизной дыма.

– Бывает… – равнодушно протянул местный. – Пить меньше надо…

– Сам знаю, жизнь научила уже. Так дорогу подскажете?

– А чего её подсказывать? Видишь, народ с поклажей марширует? Вот и иди за ними. Не заблудишься. Сейчас у всех один интерес, рыночный. А рынок на вокзальной площади. Только ты бы времени зря не терял, работы там нет. В грузчики тебя никто и не подпустит – у них там своих оглоедов девать некуда. В депо тоже вряд ли, молод ты ещё в подвижном составе разбираться. Наймись в батраки лучше, в поле честным трудом хлеб зарабатывать, могу поспособствовать. Кормёжка приличная, крыша есть – что ещё нужно?

– Нет, спасибо, – как можно добродушнее усмехнулся я. – Был я уже в батраках – не понравилось. У меня к технике склонность.

– Как знаешь…

Попрощавшись, пошёл вслед за жидко тянущимся вглубь города людьми. Но не прошёл и двухсот метров, как меня окликнули:

– Эй, мужик! – я даже не сразу сообразил, что обращаются ко мне. – Да, да, ты! В бейсболке! Подойди, дело есть!

Развернулся, готовясь к неприятностям. За мной, пытаясь угнаться, пыхтел скрючившийся в три погибели под весом двух огромных мешков, небольшой, кряжистый человек. Заметив, что я обернулся, он с наслаждением сбросил свою ношу на асфальт, утёр рукавом капли крупного, блестящего пота и быстро, не давая вставить и слова, затараторил:

– Слышь, помоги мешки дотащить, а уж я не обижу. Тут недалеко совсем, до рынка. Они и не тяжёлые, большие просто. Как брата прошу, помоги! В долгу не останусь…

– Я похож на грузчика? – как можно небрежнее поинтересовался, заранее набивая себе цену. – Или у меня на спине надпись есть «Перенесу что угодно бесплатно»?

Человек поморщился. Видно, расстроился при намёке на оплату. Что же, так бывает. Мне тоже не слишком хочется тащить на себе чужой груз, потому если и соглашусь – то только чтобы обстановку выведать через беседу, не привлекая внимания. Но ему об этом знать совершенно не надо.

– Хорошо… Могу ночлег оплатить тебе на сутки, если честно до точки моей допрёшь, – нехотя, выдавил из себя он. – Только пять звёзд не жди!

Пока я соображал, на встречу нам с извозчичьим гиканьем вынесся самый натуральный рикша с грузовой тележкой на пружинных рессорах. Поравнявшись, он остановился, а затем весело и задорно проорал:

– Палыч! Давай по таксе мешки отвезу! Мигом доставлю!

Кряжистый вместо ответа только досадливо рукой махнул. Но рикша не сдался.

– Не будь жлобом, Палыч! – и, обращаясь ко мне. – Приятель, у него зять в рыночной охране! Кинет он тебя! Мешок сгрузишь – и мигом выведут за территорию, а начнёшь права качать – и рёбра пересчитать могут! Так что думай!

Я испытующе посмотрел на Палыча. Мой взгляд из-под очков ему был не виден, но скептическое выражение лица говорило само за себя. Он внезапно окрысился, зло засверкал глазами, и заорал, глядя на нежданного разоблачителя:

– Чего ты лезешь? Чего? Хочешь, чтобы Сашка с сослуживцами тебе все ноги переломали? Так я мигом устрою! Дерёшь три шкуры с трудового человека, ещё и изгаляешься?!

Повернулся ко мне.

– А чего стоишь? Бери мешок, пошли!

Ну ничего себе! Меня аж затрясло от возмущения!

– Дядя, а ты не забылся? Мы с тобой ни о чём не договаривались и задаток я никакой не получал. Так что сам тащи свою поклажу! – он открыл рот, но теперь несло меня. – Ты ещё меня запугать попробуй. Я контуженный, не боюсь. Посмотрим, чья возьмёт!

– Так его! – неожиданно поддержал меня рикша. – Ты на рынок? Подожди, я сейчас груз возьму и вместе пойдём.

Палыч стал сразу не интересен, и я присмотрелся к неожиданному доброхоту. Это оказался невысокий, крепкий парень лет двадцати пяти с курносым и весёлым лицом. Даже при первом взгляде виделись неподдельная открытость, бесшабашность, широта натуры, неспособной размениваться на мелочи или угождать кому – либо. Хороший человек, чем-то Лёху-послушника напомнил.

Он вернулся минут через десять, когда тихо матерящийся и бросающий в мою сторону ненавидящие взгляды торгаш прошёл мимо, по-прежнему сгибаясь под весом своей поклажи. На тележке лежало несколько мешков и пара узлов с тряпьём.

– Петруха! – протянув свою немаленькую, мозолистую ладонь, представился он. – Можешь и Петром звать, как тебе удобнее.

– Витя. – пожал протянутую руку я.

Мой новый знакомый сходу взял такой темп, что мне приходилось чуть ли не бегом бежать, чтобы не отставать. Двигались мы по широкой, когда-то шестиполосной улице, очищенной от автомобилей и мусора.

– Ты, я смотрю, издалека идёшь? С севера? – поинтересовался он.

Я насторожился.

– С чего ты взял?

– Лицо обгорело на солнце. У всех беженцев со стороны Москвы такие физиономии, красные и непривычные к нашей жаре.

– Ну, в принципе… да. На юг пробираюсь.

– Понятно, – парень кивнул головой. – До сих пор народец сюда пробивается. Да их понять можно, здесь земля хорошая, что угодно растёт. Сам откуда топаешь?

– Из Вологды. В командировке там был, когда началось…

– Далеко… Где ночевать думаешь?

– Не знаю, не определился ещё.

– Тогда в ночлежку при рынке иди. Там недорого, пять гвоздей всего. Но за имуществом пуще глаза бди, а то попрут…

– Каких гвоздей? – я настолько оторопел, что даже остановился. Петруха останавливаться не стал, пришлось нагонять.

– Обычных, сотки. Это у нас товарные деньги такие. Ненадолго, но вполне себе валюта. – он рассмеялся. – Нормально всё, не удивляйся. Смотри, крупные покупки у нас можно делать за золото или серебро, а мелкие за гвозди. Поначалу пробовали обычные, старые монеты в дело пускать, но не срослось. И мало их, и обесценились они быстро. А гвоздь – вещь! Подделать его крайне сложно, потому что проверить легко; в хозяйстве без гвоздей никак, опять же; да и не так много их, как все думали. Наверное, через год-другой новую мелочь введут – жизнь ведь возрождается и запустит какой-нибудь деятель производство, тем самым обесценив денежную единицу, но пока вот так. Запоминай: один грамм серебра равен тысяче гвоздей, у золота курс плавающий. Хорош болтать, спешить надо, мне ещё две ходки за сегодня надо успеть!

Дальнейший путь проделали практически молча. Я с интересом отмечал, что на улице весьма людно; первые и вторые этажи высоток почти все жилые, за редким исключением; окна заделаны решётками от людей и сетками от грызунов. Тут и там виднелись общественные колодцы, скворечники туалетов, один раз даже видел женщину с коромыслом. Каждый клочок свободной земли был засеян, обнесён внушительным забором. Мимо проехал китайский скутер с важным водителем – я аж в ступор впал, как дикий папуас при виде самолёта.

Общую картину несколько портили новостройки. Хотя какие они уже новостройки, все второй десяток разменяли. Высокие, когда-то красивые дома стояли тут и там пустые, с лохмами оборванного ветрами фасадного утеплителя и выгрызенными старыми пожарищами окнами. Чувствовалась их ненужность, забвение… Оно и понятно – кто в наши дни там жить станет? Только полный сумасшедший или взбалмошный оригинал.

Дело в том, что дома эти, по большому счёту, дрянь несусветная – сам строил в столице копро-дендрическим методом эти початки; так что знаю, о чём говорю. В режиме абсолютной экономии на всём гнали, в сжатые сроки. Проблема в другом: квартиры там, как правило, полногабаритные – никакой буржуйки зимой не хватит, как и дров. То ли дело старые добрые хрущёбы: лифт не нужен; комнатки крохотные, уютные – отапливать одно удовольствие; всеразрушающему времени сопротивляются изо всех сил. Иные уже лет по шестьдесят стоят – и ничего, нормальные строения. «Наследие проклятого совка», как бы обозвали либералы, во всей красе. Ничего, жизнь по местам всё расставила… Наследие есть, а либералов нет.

Наконец добрались. Совершенно неожиданно перед нами раскинулась продолговатая площадь, обнесённая невысоким забором из профлиста и сплошь уставленная контейнерами и палатками. За всем этим хаотичным нагромождением высилось когда-то красивое здание вокзала.

– В общем смотри, – мой новый знакомый ткнул пальцем в пятиэтажное здание. – Ночлежка там. Менялы сидят справа при входе. Дальше не меняй, у этих репутация… Оружейные лавки повсюду, но в конце немного дешевле. Покушать недорого лучше всего у коробейников, что между рядами шныряют. Тут тухлятиной не торгуют, так что ешь спокойно. В вокзале бордель, казино и кабак в одном флаконе, только дорого там, – неожиданно в его глазах загорелся завистливо-ностальгический огонёк, – Не суйся лучше, вмиг без штанов останешься…

– Учту. С тварями как дела тут обстоят? Смотрю, беспечные все.

– Да лет уже шесть не видали, крысюки лишь изредка мелькнут, а больше нет никого. А там, откуда идёшь?

– Случаются.

– Жесть, наверное…

– А то! Подскажи лучше, работа на железке есть? Я в депо когда-то трудился, – соврал я.

– Везёт… Я без образования остался… Сходи, конечно. Это дальше, по путям, за вокзалом. Сейчас это тема! И паровоз на обслуживание приезжает, и пару тепловозиков реанимировали, и вагоны во всю восстанавливают.

– Паровоз?!– деланно удивился я. – Да иди ты…

– Правду говорю. Раз в две недели точно бывает. Хозяин как минимум сутки в борделе куролесит, а помощники товары выгружают или наоборот, грузят и в Харьков потом отвозят. Они тут частые гости, богатые…

– Вот бы наняться… Всегда мечтал! И чтобы гудок громкий…

Петруха снисходительно похлопал по плечу обалдевшего от размаха местной цивилизации простачка Витю.

– Так попробуй, всё в твоих руках. Паровоз на осмотр в депо отгонят, пока с грузами разбираться будут. Ну, профилактика там всякая… Вот и подойди к машинисту, лучше вечером, когда он с такими же древними стариками, как и он сам, о жизни и прошлом разговоры заведут. Под бутылочку, естественно. У них с этим строго. Кто знает, может и придёшься ко двору? Ладно, побежал я, – неожиданно сменил тему рикша. – Захочешь найти – вечером или тут стой, или спроси в забегаловке «Берёзка» у тётки за прилавком – она всегда знает, где я. И на счёт Палыча не беспокойся – гадить тебе он побоится. Бывай! – и ловко скрылся вместе с тележкой в сутолоке у распахнутых настежь ворот.

Я немного постоял, привыкая к многолюдью, а затем решительно шагнул на территорию рынка.

Чего тут только не было! И овощи со свежим мясом, и одежда с обувью, и инструмент всякий, и каждый продавец нахваливал именно свой товар, изо всех сил стараясь перекричать соседа или конкурента.

Поток потенциальных покупателей, в который затянуло и меня, неспешно, останавливаясь у каждого прилавка, чтобы поглазеть, спросить цену и возмутиться дороговизной, полз вглубь этого фаршированного людьми монстра торговли.

Иногда визгливо, тонко, заставляя неприятно скривиться от режущих слух тембров, прорезались крики:

– Чай, квас, компот… Чай, квас, компот…

Одним слово – жуткое место этот рынок. Пугающее, нервное, безжалостно и жестоко изламывающее своей суетой. Никогда не смогу понять тех, кто приходит сюда каждый день и получает от всего этого сумасшествия удовольствие.

Шум и громкие голоса сходу ошеломили меня, заставив сначала испуганно вращать головой по сторонам из-за полной потери ориентации; а затем пробираться вперёд, подальше от непривычной, неуютной, потной тесноты, невежливо расталкивая людей локтями.

Прийти в себя и отдышаться удалось только лишь упёршись в задние, грузовые ворота, выходившие прямо напротив входа в вокзал. Тут тоже вовсю кипела жизнь. Ходили какие-то вооружённые люди, кто-то что-то нёс, где-то нецензурно ругались. И все были при деле.

Не став маячить своей приметной физиономией, вернулся в рынок, где с краю, в первой попавшейся на глаза оружейной лавке, быстренько обменял оба трофейных ружья на вполне достойную по качеству и такую привычную «мурку». К ней и патронов набрал, и поясной патронташ приобрёл, и финку в ножнах. Содрали с меня, правда в доплату, четыре кольца и всё серебро, ну и не жалко. Чуть дальше за кусочек цепочки купил рюкзак, добротные сапоги и новый камуфляж; сразу же переобулся и переоделся. Спортивный костюм вещь, конечно, хорошая, вот только создана для спорта, а не забегов по пересечённой местности. Посмотрел на себя в стоящее рядом с прилавком ростовое зеркало – почти красавец мушшина! Вот теперь совсем хорошо, привычно. Понятное дело, нож сразу за голенище, патронташ на ремень. Не забыл и про еду. Совершенно случайно набрёл на самодельные козинаки из мёда и семечек подсолнуха, купил почти килограмм. Для путешествующего налегке – прелесть, а не пища. Расход маленький, а калорийность зашкаливает. Завернул в несколько пакетов, чтобы не перемазать липким мёдом остальные вещи в рюкзаке. Закончив «сорить гвоздями», сразу почувствовал себя спокойнее и увереннее от собственной упакованности.

Остаток дня кружил по окрестностям, перебрасываясь парой слов то с одним, то с другим местным жителем. Выяснил, что за вокзалом есть речка с красивым названием Северский Донец; что система охраны тут по принципу каждый «сам за себя» и что не нужно ночью по улицам в одиночку шляться. Или крысюки нападут – редко, но бывает; или шальные люди ограбят со всеми вытекающими. За порядком в Белгороде местные следят сами и на редкость дружны в этом вопросе. Потому жульё слишком наглеть опасается, но на одиночку набросятся однозначно. Узнал, что единовластия в городе нет, основные вопросы решают выборные люди от каждого района. Но это, как и гвозди, ненадолго. Уже сейчас несколько наиболее богатых горожан, содержащие частные вооружённые отряды, готовы друг другу в глотки вцепиться из-за накопившихся взаимных обид. Белгородцы ждали начала междоусобной войны с каким-то азартным интересом, как нового циркового представления.

Большинство знаний были откровенно ненужными, но я впитывал всё – никогда не знаешь, что пригодится.

Вечером не поленился, нашёл Петруху.

– Скажи пожалуйста, скутер купить нормальный – дорого?

Он с интересом посмотрел на меня. Очки пришлось снять из-за сумерек и нацепить пиратскую повязку. Знаю – ещё та особая примета, но что делать?

– Скутер – нет. Они относительно дешёвые. Бензин дорогой и запчасти. Потому такую игрушку редко кто приобретает.

– Поможешь за процент? – отчего-то я ему верил.

– Помогу. Десять процентов от цены – и возьмём с полным баком и абсолютно живой.

– Договорились, – и мы второй раз за сегодня пожали друг другу руки. – И ещё вопрос есть, ответишь?

Рикша согласно кивнул.

– Это днём некогда, а сейчас время есть. Спрашивай.

– Как получилось, что город уцелел? На севере одни фортики или хутора за частоколом, а тут прямо удивляет всё! Как будто в прошлое попал.

Он рассмеялся.

– А, вон ты о чём… Белгород, как и остальные города пострадал поначалу сильно. Когда первая волна народа на юг побежала, тут столпотворение было и, как следствие, мор с тварями в комплекте. Окружная дорога заваленная покойными стояла, я видел, жуткое зрелище. Потом трупами несколько лет в тех местах воняло, аж глаза слезились.

Кто смог во всей этой кутерьме выжить – дальше пробивались, на Ростов или Крым. В самом городе почти никто в первую зиму не остался. А весной началась вторая волна беженцев из тех, кто по деревням отсиживался, как я с семьёй. И мы тоже к морю рвались, да не вышло. Не пропустили южане и примкнувшие к ним беженцы нас в тёплые края. Прямо баррикады на дорогах устанавливали. Говорят, «Самим жрать нечего, а тут ещё вы понабежали!». Пришлось обратно идти.

В основном, народ из нашей волны в Харькове осел, и лишь потом, постепенно, Белгород заполнился северянами, кто лучшей доли искал. Сами не заметили, как разросся. Убрали, обжились, а затем уже и не надо никуда стало, хоть вояки дороги и прочистили. Да и чего не жить – внешних врагов нет, и в ближайшее время не ожидается. Как-то так, – он сладко потянулся, позёвывая. – Ответил? Ладно, мне спать пора, завтра работы много. Спокойной ночи, – и быстро ушёл во дворы.

Не смотря на все предупреждения, я решил не идти на ночлег. Знакомо заломило в голове, прогоняя сонливость, поэтому лучше потратить ночь на разведку. Нападения я опасался, но не слишком. В любом случае придётся тут по темноте побродить, так чего тянуть?

Вечером, после закрытия торговых рядов, жизнь не стихла, а наоборот, даже разгорелась, переходя в свою разухабистую, пьяную ипостась. Прямо среди грузчиков вдоль заходили старушки с кошёлками, разливая по стаканам нуждающимся мутный самогон; внешняя рыночная охрана кучковалась у бочек с огнём; повылезали различные тёмные личности, предлагающие тихим, человечным шёпотом невесть что, но дешевле в два раза, чем везде. Затрещал бензогенератор, осветив вход в вокзал с некрасивой надписью «Казино» по верху. Кучеряво живут! Я долго, как заворожённый, смотрел на тусклый, немного неровный свет редких лампочек, откровенно им наслаждаясь.

Между тем все вагоны вручную откатили от территории рынка на дальние пути, и вокруг них сразу заходили здоровенные, вооружённые мужики. Пусть ходят, мне они не нужны.

Неподалёку, на зданиях непонятного железнодорожного назначения так же вывесили фонари со свечёй внутри, причём один был откровенно красным.

Неспешным, тихим шагом добрался я и до депо. Там до сих пор при тусклом свете ламп кипела работа. Несколько мужичков в возрасте, удалось разглядеть через незапертые двери, чинили товарный вагон. Отошёл, но наблюдать не бросил. Через полчаса один из них закрыл дверь, свет погас. Значит, ночуют там же, внутри. И охраны снаружи нет, ближайший пост метрах в пятидесяти. Правильно, кого им тут бояться? Это же город в старом понимании этого слова, тут и мерки безопасности совсем другие. Легко живут! Пока беда прямо на порог не придёт – и не пошевелятся! Случайно обнаружил заведение типа «М» и «Ж» за углом. Один из деповских его даже проведал после окончания рабочего дня. Прикинул – нет, засаду там не устроить, людно слишком. Буду торчать как столб среди степи.

Посчитав, что на сегодня хватит, я решительно направился проведать заведение с интересным фонарём. Оно явно попроще, чем казино, но мне другого сейчас и не надо. Я ведь тоже человек, и тоже очень хочу. Да и отвлечься нужно…

Покинул бордель только поздним утром, оставив там все серьги, что были. Скажу коротко – понравилось очень, особенно после моего воздержания. Потому позволил себе немножечко погусарить. Лошадей в шампанском не купал, но … но погулял не хуже.

В обед удалось поймать Петруху с его тележкой. Увидев меня, он коротко бросил: «Жди» и скрылся в недрах торговых точек. Вернулся минут через пять, налегке.

– Пошли. Держись за мной, не отставай.

Последнее его пожелание было выполнить сложно, потому что он ввинчивался в людскую массу словно горячий нож в масло, а я спотыкался об всех и каждого.

Через несколько минут были на месте.

Мне продали вполне приличную HONDA DIO – маленькую, компактную, при должном уходе почти вечную двухколёсную штучку. Обошлась действительно недорого: торговался Петруха, долго и яростно, причём на разводилово это не походило ни разу. Сошлись в эквиваленте полутора колец. Не особо задумываясь, я отдал золото моему так называемому представителю, попросив его рассчитаться и договориться о том, что скутер тут постоит несколько дней – заберу потом. Все стороны сделки выглядели явно довольными. На том и расстались – Петруха, оплатив покупку и всучив сдачу в виде мелких серебряных чешуек, радуясь приличным комиссионным, сразу исчез в толпе; продавец попытался продать мне запасное масло без особого, впрочем, успеха; я тщательно запоминал ориентиры, чтобы потом не заблудиться и быстро найти это место в лабиринте рыночных переходов.

Делать было решительно нечего. Подумав, я всё же обменял одну полученную чешуйку на гвозди. Увесисто вышло. Перекусив чем-то вроде шаурмы, завалился в ночлежку и, крепко обняв своё имущество, уснул безмятежным сном.

… Паровоз, блестя на солнце свежевыкрашенными боками, приехал под вечер на четвёртый день моего ожидания. За это время я досконально изучил привокзальный микромир с его обитателями, с некоторыми даже завёл приятельские отношения и получил одно предложение пройтись ночью на окраину – пощипать фраеров. Никто ни о чём меня не спрашивал, никого не спрашивал я. Вокзал оставался вокзалом ни смотря ни на что, словно находился вне времени. Странное место для странных встреч транзитных людей.

Вообще Белгород оказался не столь бесшабашным городом, как показалось на первый взгляд. По вечерам в свои права вступали многочисленные и дружные пикеты самообороны, выборные люди круглосуточно и зорко следили за вывозом мусора, чистотой, организацией немудрёного городского быта. Больше скажу, частенько доводилось видеть людей без оружия на улицах, что было совсем уж дико! Законы тут оказались без изюминки, как и везде – петля на шею или кабала, в зависимости от прегрешения, потому виселица обычно не пустовала. На рынке вообще царил немыслимый порядок – даже карманников почти не было, а уж грабителей и подавно. Рыночная стража за места держалась крепко.

Вспоминая последние дни, я внимательно смотрел с безопасного расстояния, как с платформ попрыгали вооружённые люди, как медленно, по-хозяйски спустился на перрон квадрат фигуры Михалыча, как замелькала в будке машиниста голова ненавистного Василия Васильевича. У меня не было чёткого плана мести, лишь черновые наброски. Почему? Потому что я не профессиональный диверсант или киллер. Потому что очень и очень боюсь, что не получится. Точно знаю лишь одно – убью, без вариантов, даже ценою собственной жизни. За Зюзю, за себя, потому что должен.

Неожиданно меня дёрнули за рукав и знакомый голос за спиной поинтересовался:

– Витя, что ты задумал?

Я обернулся – Петруха. Ну конечно, кто ещё тут меня знает настолько близко, чтобы заговорить первым? Между тем он продолжил:

– Только не пори чушь, что в депо устраиваешься. Вижу – врёшь. Я сразу догадался, что тебе именно этот паровоз нужен.

Что отвечать? Прокололся, как мальчишка. Убить, чтобы не болтал? Не хочу, этот человек мне не принёс горя, да и глупо при всех такие вещи делать.

– Зачем тебе это знание? Доносить побежишь?

Петруха, надеюсь искренне, ответил:

– Нет. Это мародёры, я их знаю. Мрази те ещё. Просто нас вместе многие видели, не хочу из-за твоих разборок проблем.

– Понимаю. Где-то даже сочувствую. Но поделать ничего не могу. Дельце у меня к ним есть. Безотлагательное. Так что решай сам – стучать властям или нет. Предъявить местным, кроме твоих слов, пока нечего – отбрешусь как-нибудь.

На самом деле я лукавил. Я очень боялся попасть снова в руки Михалыча и его банды. Сразу дважды два сложат и паровоз с вагонами припомнят, со всей мародёрской ненавистью.

Парень, пока я размышлял, испытующе смотрел в моё лицо.

– Витя, ты же знаешь, что своим поступком, что бы ты ни надумал, сильно нагадишь? Мне, матери, брату. Нам ведь предъявят потом за тебя… Хозяин этого состава – далеко не последний человек, со многими тут в близких… И не ставь, пожалуйста, меня перед выбором: настучать на тебя или дерьмо бесплатно жрать полной ложкой.

– Чего ты хочешь? Денег?

Он почесал затылок в задумчивости.

– Деньги – это, конечно, хорошо. Только мертвецу они ни к чему. Я хочу много денег. Столько, чтобы свалить с семьёй отсюда на юг, к морю. Никогда его не видел.

– У меня столько нет, а если бы и было – какие гарантии, что мы друг друга кинуть не попытаемся?

– С этим просто. Скутер ты явно купил, чтобы свалить на максимальной скорости отсюда. Предлагаю вариант: я жду тебя в уговоренном месте и вывожу мимо постов из города, а ты рассчитываешься со мной потом, на трассе. Затем разбегаемся. И сразу говорю – подстрахуюсь, чтобы без глупостей.

– Осталось деньги найти, – рассмеялся я. – И дело в шляпе. Я же тебе говорил, что не миллиардер, и даже не его сын. Так что рухнул твой бизнес-проект. Тупиковая ситуация.

На парня было жалко смотреть. Похоже, он действительно надеялся неплохо обогатиться и воплотить свою мечту в жизнь. Теперь на молодом лице отчётливо читался крах всех надежд вперемешку с обречённостью.

– И что делать? – глухо проговорил он, глядя вниз. – Я действительно не хочу тебе пакостить. Мама так воспитала, честным дураком. Что же теперь, до смерти за еду с утра до ночи грузы возить?! Вон, торговцы с юга как приезжают, так над нашей дикостью смеются только! Тут на весь город всего три грузовика и десяток легковушек! А у них даже дизельный погрузчик есть, жёлтый такой, небольшой. Сам видел! С собой его возят, нашим алкашам товары из вагонов разгружать не доверяют. Я мир посмотреть хочу, другую жизнь, понимаешь?!

Мне стало его жаль, чисто по-человечески. Нет, это не была истерика или попытка разжалобить. Это была безнадёга.

– Если действительно хочешь свалить отсюда, то держи, – и я без сожаления выгреб остатки золота и всунул ему в руку. – Купи скутер помощнее, приделай к нему свою тележку и уезжай. Семью сам придумаешь, как разместить. Только узлы с тряпками не бери, налегке трогайтесь. На всю дорогу тут, конечно, не хватит, но больше у меня просто нет. Догоняй мечту, иначе не сбудется. И мой скутер забери за городом, мне он там не нужен станет.

– Да я выведу…

– Не надо, просто покажи.

Не став откладывать в долгий ящик, мы забрали Хонду с хранения и Петруха, неумело управляя и подгазовывая без нужды, вывез меня к явно нежилой окраине, на какой-то заброшенный пустырь за гаражами. Похоже, что не наврал – вдалеке виднелось шоссе с остатками бигбордов; тянулись крохотные, словно муравьи, люди. Спешились.

– Тут постов нет, только самооборона иногда по ночам лазает. Но они спокойные обычно, главное не быковать. Если спросят – скажи, за травой весёлой едешь. Там, – он указал вдаль, – выращивают, про то все знают. А что ночью – так приспичило, бабы запросили. Не придерутся, если встретят.

Я понятливо кивнул.

– Хорошо. Скутер тебе где оставить?

– Лишнее это, – нахмурился парень. – Зачем в дороге два? Тележку он не потянет, только дополнительный расход топлива. А продавать, хоть и в полцены – да кому он нужен?

– Как хочешь. Удачи тебе, – и навёл на него ружьё. – Руки подними.

Он ошалел от поворота событий.

– Ты чего? Чего придумал? Мы так не договаривались…

– Послушай, я не забираю у тебя то, что отдал. Но мне нужны гарантии безопасности. Посидишь связанный, пока я не вернусь – и вали на все четыре стороны. Не обижайся, однако так спокойнее. Вдруг ты решишь ещё немножко заработать, только уже на мне? Или засаду с приятелями устроишь?

– Ага, сейчас поглубже отойдём, – зло сопя и сверкая ненавистью в глазах, прошипел парень. – И ты меня там кончишь. Дорогу знаешь, я не нужен. Золотишко обратно отберёшь… Дурачка нашёл?! – и, совершенно неожиданно, бросился на меня, расставив широко руки, как для захвата. В правой, невесть откуда, появился нож с узким и длинным лезвием.

Я от такой неожиданности выстрелил. Не хотел, действительно не хотел, но выстрелил. С испугу, от нервов, инстинктивно, навскидку, особо не целясь. И попал, к собственному ужасу. Дробь угодила ему в верхнюю часть груди, пробила во многих местах шею и обезобразила нижнюю челюсть. Петруха упал на спину, пытаясь скрючившимися в судороге пальцами правой руки обхватить изувеченное горло, уже побулькивающее и исходящее кровью; а левой тянулся ко мне, словно хотел удушить. Парень умирал, ничего уже поделать было нельзя. Так случается, победило взаимное недоверие. Наверное, он тоже не хотел зла и тоже боялся подвоха с моей стороны. А может, наоборот – к чему теперь гадать? Ведь рикша возжелал не просто денег, а «очень много денег» – вот и решил, что жар-птицу за хвост поймал. В любом случае получилось глупо, не отпускало ощущение неправильности произошедшего, некой абсурдности.

Не став дожидаться, пока на выстрел сбегутся вездесущие любопытные, быстро уехал, оставив ещё подёргивающегося Петруху на пустыре. И да, золото я забрал, ни к чему оно теперь покойному.

Вернувшись обратно, до самого вечера безвылазно просидел в неприметной подворотне неподалёку от вокзала, философствуя, но без самоедства, о превратностях сегодняшнего дня. Заодно неплохо замаскировал в окрестных кустах скутер – для меня жизнь пока не окончена, может и понадобится. Вспоминал добермана и наши сказки. Когда до наступления полной темноты оставалось минут пятьдесят – мысленно перекрестился, хоть и не верующий, пожелал себе удачи и пошёл на перрон. Тянуть было нельзя – продавец видел, как мы с рикшей Хонду забирали, сразу на меня покажет, лишь только покойного плотно искать начнут, если ещё не нашли.

У вокзала привычным, разудалым ритмом шла жизнь. Появились первые пьяные, охрана начинала собираться для поговорить на своих излюбленных местах, тут и там улетал в воздух едкий дымок самосада.

Паровоз уже занял своё место среди охраняемого подвижного состава, вдоль него прохаживались вооружённые люди. Но мне туда не надо. Я давно осознал, что эта техника одиночке без специальных знаний не по зубам.

Вот и депо с приоткрытыми дверями, за которыми раздавался негромкий смех и лёгкий, невнятный шум, сопровождающий культурную пьянку взрослых и давно знакомых людей. Остановился неподалёку, в тени здания, начал считать голоса. Насчитал три, все старческие. Интересно, где остальные? Раньше тут вроде больше людей крутилось, точно помню. Снова вслушался – нет, работы не ведутся, лишь пенсионеры похихикивают. И голоса, как на грех, у всех похожие! Что делать?

Неожиданно из-за здания, со стороны охраняемой территории, вышли двое мужчин. Прошли мимо, окатив меня равнодушным взглядом, ничего не спрашивали. Это подстегнуло. Надо что-то делать, иначе внимание ненужное к себе привлеку. Не вечно же тут стоять!

Плюнув на всё, я проверил – заряжена ли «мурка», небрежно закинул её на плечо, держа за приклад, и пошёл внутрь. Расчёт был простой: если Васильевич там – убью; если нет – извинюсь и наплету с три короба, изображая пьяненького. Пенсионеры внутри явно сами поддатые, так что отсутствие спиртового выхлопа не учуют.

Внутри оказалось неожиданно темно, много всякого угловатого железа и почти не было свободного от вагонов пространства. Лишь в углу мерцали огоньки нескольких свечей, вырывавшие из вечерней черноты силуэты людей. Тихо, стараясь ни за что не зацепиться, прокрался поближе, присмотрелся.

Пьянка шла в отгороженной от основного помещения депо комнатушке с огромными окнами, бывшей в изначальной своей ипостаси то ли раздевалкой, то ли комнатой мастеров.

Васильевич был здесь. Я отчётливо видел его сморщенное личико, противные глазёнки, даже покачивающиеся в такт при смехе волосики на старческой голове смог разглядеть.

Навёл ружьё, прицелился, и неожиданно понял, что мне просто жизненно необходимо, чтобы старый урод точно знал, кто его убил. Не выстрелом издалека, не из темноты ножом по горлу, а глаза в… глаз. Иначе месть… не засчитается, что ли… Умом я понимал, что сейчас совершу несусветную глупость, но ноги сами уже несли вперёд, а рука невесть когда достала засапожник.

Совершенно спокойно толкнул полуоткрытую дверь; вошёл, беглым взглядом окинув помещение. Никого, люди только за столом. На меня тут же уставились три пары подслеповатых глаз.

– Ты кто? – удивлённо спросил один из ветеранов железной дороги.

Не отвечая, быстро шагнул к старому машинисту, сидевшему за столом с немудрёной закуской сбоку от меня.

– Узнал? – я что есть силы всматривался в его наливающееся мертвенной бледностью лицо. – Вспомнил, старичок?

– Да… Жив, значит… – с ненавистью зашипел он. – А мы всё думали, кто нам красного петуха подпустил… На старооскольских грешили… Еле паровоз спасли из-за тебя, урода…

– Понятно. Прощай.

Неожиданно разом загомонили старички:

– Слышь, парень, ты чего удумал?! Мы сейчас помощь крикнем!

Не знаю, хотел ли Василий Васильевич Штанько что-то сообщить миру напоследок. И не узнаю никогда, потому что пока он открывал рот, чтобы высказать последнее «Фи!», я всадил ему нож по рукоятку в грудь. Поначалу никто из присутствующих ничего не понял – всех отвлекло ружьё, зажатое в левой руке, и лишь когда теперь уже покойный машинист засучил руками по столу, сметая всё с него, замешательство прошло. Старички грозно открыли рты, но я их опередил, отпрыгнув назад и наведя на них оружие.

– Отцы! Я вас ни пугать, ни запугивать не буду. Вы и так видели столько, что вас не пронять ничем. – речь получалась немного пафосной, но зато от чистого сердца. – Убивать вас я не собираюсь – вы мне ничего не сделали, потому давайте разойдёмся миром. Можете закричать, прибежит охрана и меня обязательно кончат, но с собой я так или иначе заберу кого получится. На ваших руках будет эта кровь. Предлагаю так: я ухожу, а вы через десять минут объявляете. Можете даже сообщить, что убил этого, – я с омерзением ткнул рукой в лежащую на столе голову Васильевича, – Витя Кривой. Михалыч и его люди меня знают. Вот пусть они меня и ловят, если не испугаются.

Старички смотрели на меня с неприкрытой злобой в глазах, но молчали, ждали продолжения.

– Встаньте, пожалуйста, из-за стола и подойдите ко мне, держа руки на виду.

Только сейчас смог нормально осмотреться. Ба! Да тут полноценное жильё оборудовано! У стены несколько коек, шкафы, буржуйка в углу. Чистенько, убрано, носками не воняет.

Пенсионеры между тем приблизились, соблюдая все мои требования. Из кармана жилета я извлёк специально приобретённую заранее связку пластиковых хомутов, велел приятелям Васильевича стать на колени и споро стянул им за спиной сначала руки, а затем и ноги. Один из дедов недовольно прокряхтел:

– Ноги-то зачем? Мы вроде сбегать не планировали.

– Затем, что тут инструментов полно вокруг, мастерская как-никак, и руки освободить вы в два счёта сможете. А так у меня фора будет.

Вместо ответа на мои рассуждения он лишь хмыкнул. Неожиданно подал голос второй:

– Ты за людишек, что Васька возил в Харьков на торг, рассчитался?

– Да, и за них тоже.

– Говорил я ему, – грустно вздохнул старик, устраиваясь на полу поудобней. – Плохое это дело, работорговля… А он всё «Да я только машинист! Зла никому не делаю!» Врал ведь, и все вокруг знали, что врал. И мы знали. Вот и подох не своей смертью.

Отвечать на эту полуриторическую речь я не стал. Молча выдернул нож из груди покойного, обтёр об его одежду. Кляпы связанным вставлять не решился, чтобы ненароком не задохнулись. Люди покушали, выпили – велика вероятность захлебнуться рвотными массами, если что-то не так пойдёт. Да и докричаться до охраны ещё суметь надо.

На выходе, сам не знаю зачем, обратился к деповским:

– Извините, что так вышло. У меня других вариантов не было. – и быстро ушёл, закрыв за собой все двери по ходу.

На улице меня проняла крупная, нервная дрожь, голова от внутреннего перенапряжения начала радовать микровзрывами боли. Я шёл. Не быстро и не медленно, не избегая встречных, стараясь держаться в тени и про себя отсчитывая шаги. Вроде бы детский приём, но здорово помогает успокоиться и перестать терзать себя всякими сомнениями и ожиданием плохого.

… Шестьсот семьдесят восемь, шестьсот семьдесят девять… вон уже и конец привокзальной площади наметился, подсвечиваемый слабым светом от генератора казино.

– Лови!!! Лови!!! Мужика в бейсболке и с повязкой на глазу! Лови!!!

Освободились, значит, старички. Быстро! Мигом на землю полетели упомянутые предметы (ничего страшного, очки в кармане, если что). Вроде бы никто не заметил, все растерянно крутят головами, пытаясь понять, что случилось. Огромным усилием воли подавил желание сорваться с места и стремглав броситься наутёк. Остановился, тоже изобразил заинтересованность.

–… А чего случилось?..

–… Опять поножовщина? Когда уже этой водяры напьются…

–… Чего орать? Стрельбы ведь не было?

Мимо, в сторону депо, пробежала охрана, провожаемая задумчивым взглядом вокзальных обитателей. Неожиданно один из ротозеев обратился ко мне:

– Слышь, мужик, чего там случилось?

Я склонил голову на правую сторону, постарался сжать пустую глазницу, имитируя прищур, и с ленцой в голосе, но трясясь внутренне, ответил:

– Без понятия. Похоже, завалили кого-то. Сейчас вертухаи начнут тут всех трусить, как пионеры грушу. Карманы наизнанку гарантированно вывернут – повод-то какой!

Моя вскользь брошенная фраза имела необычайный успех и отклик в сердцах окружающих. Не сговариваясь, народ стал бочком-бочком расползаться по сторонам. Не отставал и я. Травма моя в этой суматохе осталась незамеченной, хитрость удалась, и неожиданно стало понятно – уйду. Целым и невредимым уйду. Вот он, грустный праздник на моей улице! Васильевича, как и обещал сам себе, угробил. То, что до паровоза не добрался – мелочи. Без машиниста он всего лишь груда металла. Пока Михалыч нового найдёт… Да и найдёт ли? Мало их сейчас.

Спокойно дошёл до схрона со скутером, спокойно поехал по указанной рикшей дороге под нарастающие на привокзальной площади вопли.

–… Всем стоять!..

–… Одноглазого выглядывайте!.. А, гребите всех, может маскировка…

Через полчаса я был за городом. По дороге меня никто не останавливал, лишь провожали огоньками самокруток буржуя, который по ночам для удовольствия кататься средства имеет. Когда проезжал памятный пустырь – невольно постарался разглядеть труп Петрухи, но не смог. Убрали, наверное…

Отъехав по трассе километров пятнадцать, я заглушил мотор и скатил скутер с дороги. Причин было две: слабенький свет фары слишком поздно выхватывал из темноты провалы и ямы в асфальте, отчего езда превратилась в сплошную тряску и ежесекундный риск свернуть себе шею или просто навернуться с всевозможными осложнениями; и вторая – лихих людей по ночам никто не отменял. Кто знает, что там, впереди?

За всю оставшуюся ночь никто мимо меня не проходил и не проезжал. Я не спал, ожидая погоню, но обошлось. Скорее всего, с утра начнут планомерно злодея искать, если начнут вообще. В ожидании солнышка вслушивался в себя. Васильевича я убил, вроде как отомстил, вот только легче не стало. Глухая тоска о спутнице никак не хотела покидать душу, выворачивая её наизнанку воспоминаниями. Пусто внутри меня было, одиноко. Если бы не желание вернуться домой, увидеть маму, папу и сестрёнку – совсем бы зачах, или запил.

Только начало светать – продолжил путь. Старенькая Хонда опять не подвела, завелась с первого раза. Уже было людно – в обе стороны автомагистрали двигался народ, всевозможными образами транспортируя свои пожитки или грузы. Дважды навстречу мне попадались автомобили – тёртые жизнью, но вполне крепкие Жигули – универсалы. Владельцы гордо восседали на водительском месте, снисходительно посматривая на пешеходов, и медленно, аккуратно объезжали многочисленные ямы.

Через несколько часов я миновал бывшую Российско-Украинскую таможню. Там словно третья мировая прошла. Сплошное пепелище, на останках которого с избытком виднелись следы от пуль. Что же тут случилось?

Однако останавливаться и спрашивать не решился. Надо ехать, пока едется.

После обеда показался Харьков, а перед ним, километров за пять до первых домов, прямо в поле, странное сооружение впечатляющих по площади размеров. Сделано оно было из поставленных в два, а кое-где и в три яруса морских контейнеров и больше всего напоминало строительный городок. Перед въездом виднелась стоянка с разномастными машинами, тележками, тачками. И сновало до неприличия много народу, словно в субботу на колхозном рынке. Заинтересовавшись, решил всё же заехать.

На парковке пузатый, сытый охранник стребовал десяток гвоздей за услуги, выписал талончик, чем привёл меня в полное изумление и попробовал стрельнуть закурить. Табака с собой не было, а вопросы были. Подумав, я отвалил от щедрот своих ему два гвоздя и небрежно завёл беседу. Мужику было явно скучно, поэтому мою затею скоротать за трёпом время воспринял с радостью.

– Я там таможню проезжал, – начал с нейтральной темы я. – Что с ней случилось?

– А, было дело… давно.

– Хороший ответ.

Он оценил мою шутку, и мы посмеялись.

– Как безвластие с бардаком во время мора начались, так таможенники мигом беспредел удумали творить. Озолотиться им очень хотелось. Поднабрали уголовников всяких с оружием, своих приятелей подтянули и давай беженцев до трусов раздевать. Банда, в общем, получилась.

– Таможенники чьи? – уточнил я.

– И те, и эти, – сплюнул на землю охранник. – объединились сходу, уроды… А потом им не повезло. Откуда-то вояки приехали, злые, как черти, и без всяких предупреждений в хлам разнесли их логово из артиллерии. Люди только спасибо сказали. Сам не видел, но говорили, что не выжил никто. С тех пор без защитников границы обходимся, и ничего, живы и здоровы!

– Угу… А тут что было? Смотрю, тоже не вчера построили.

– ПВР тут был.

– Что? – недоумённо переспросил я.

– ПВР, – терпеливо, словно маленькому, повторил собеседник. – Пункт Временного Размещения. Для беженцев построили их тогда, ну… ты понял, по всем федералкам. Чтобы, значит, горячего пожрать, медпомощь всякая и переночевать под защитой… Опять же, военным спасибо. Именно они тогда порядок тут навели, и дорогу до самого Крыма от всякой шушеры вооружённой вычистили.

– Ясно… а теперь тут что?

– Так рынок же! Оптовый! Слепой, что ли?

Я смущённо улыбнулся. Значит, не заметил он моей красоты под очками, радует.

– Нет, просто в ваших краях впервые. Потому и интересуюсь.

– Тоже на море посмотреть едешь? – скептически спросил охранник. – Много вас по лету… Но оно и хорошо, значит оживает мир, раз люди на юга потянулись…

Неожиданно резкий порыв ветра принёс едкую вонь, напомнившую помесь хлева и коровника. Мы оба сморщили носы: «Ф-фу!».

– Это что за гадость?

– Зверинец, чтоб его за ногу да через забор… Там, сбоку… – он показал рукой в левую от входа в рынок сторону. – Тварей в клетках держат, за денежку малую любопытным показывают, а за большую продают. Вот только дерьмо их за забор ссыпают, лодыри! Нет бы в поле вывезти… Богатые же люди! Целая артель звероловная даже при них образовалась! А от вони избавиться – ни в какую…

– Да кому они нужны, твари эти?!

– Э-э-э, не скажи. Они сейчас столько стоят – страх! Потому как повывелись почти и редкие теперь, словно яйца Фаберже. А новым богатеям очень престижно иметь в клетке кота пушистого, или собаку на цепь посадить при входе – чтобы крутость свою и достаток демонстрировать знакомым. Кавказцы – те, к примеру, волков обожают, чуть ли не кипятком писаются. Любые деньги за щенка отвалят, не раздумывая. Сходи, глянь, это недорого. За технику не бойся – у нас без баловства, строго. И если бензин нормальный нужен – обращайся, помогу с хорошей скидкой.

– Подумаю,– нейтрально ответил я и действительно решил проведать зверинец.

Не поглумиться, нет. Просто я должен, обязан был узнать – может, кому-то из разумных нужна помощь. Общение с доберманом многое во мне изменило. Потом обратно, по дуге, к сектантам двину. Попробую разузнать про судьбу ушастой ещё раз.

Нашёл вход в высоченной бетонной ограде, примыкавшей к рынку, заплатил три гвоздя сонному, неопрятному человеку на кассе и получил гугняво-типовой инструктаж: «Животных не кормить, близко не подходить, ответственности никто ни за что не несёт». Кривясь от предстоящего зрелища (никогда не любил зоопарки), шагнул внутрь.

– Витя?!

Глава 6

… Мы встретились взглядами и, до конца не веря в чудо, просто смотрели друг на друга. Передо мной была Зюзя. Моя умница и красавица, четвероногая, ушастая, со своим великолепным и любопытным носом и огромными чёрными глазами, гипнотизирующими своей глубиной, замешанной на антрацитовых отблесках и бесконечном жизнелюбии.

– Что, завораживает? – сзади неслышно подошёл билетёр. – Я сам насмотреться не могу. Прелесть, а не экземпляр! Новое поступление, четыре дня как доставили. Чистопородный доберман! Теперь таких нет!

Голос этого человека помог мне прийти от шока встречи в себя. И сразу заработал мозг: только теперь я увидел, что подруга сидит в клетке метр на метр, тесной, плохо вычищенной, отвратной даже на вид. Э-э-э, нет. Так не пойдёт, надо её отсюда забирать. Прямо сейчас, у меня не так много времени.

Более чем уверен, что к этому моменту, расследуя убийство старого ублюдка Васильевича, уже нашли и опросили продавца скутера; возможно обнаружили и Петрухино тело. Значит, за мной однозначно едут. Михалыч не тот человек, который такие вещи спускает. У меня максимум час, может меньше. Потом станет слишком опасно, наследил я сильно. Одноглазый на скутере – вполне себе примета и ориентир. И первым делом спросят у охранника со стоянки, с которым у меня хватило тупости лясы точить. Но кто же знал! Как Зюзя сюда попала? Я же помню, как на тачке её увезли сектанты, почти мёртвую!      Ладно, вопросы на потом. Сейчас осмотреться надо.

Огромным усилием воли я отвёл взгляд от добермана, которая, похоже, тоже не до конца верила в происходящее, и начал всматриваться в детали. На территории зверинца девять клеток с обитателями и десятка два пустых, небрежно сложенных у стены. Так, стена… Хорошая, из заборных плит, не перескочить… Смотрим дальше… В клетках, помимо спутницы, четыре кота, три собаки и… Енот? Ничего себе! Где они его откопали? Что ещё? Ага! Все клетки без замков, закрыты по-простому – болтом с гайкой через проушины. Это хорошо, ключи искать не придётся. Раскручу как-нибудь. Вдоль стены стоит небольшой вагончик-бытовка с окном, в котором никого не видно. А если кто-то есть? Проверим потом. Посетителей, кроме меня, нет…

Идея родилась сама по себе, даже не идея – авантюра, причём чистой воды. Что же, приму её к исполнению; времени на разведку, подготовку, рекогносцировку и стратегическое планирование просто нет.

– А что, милейший, – я обратился к билетёру, – не провести ли нам настоящую экскурсию, как раньше? Вы для разнообразия экскурсоводом побудете, я зевакой-посетителем. Естественно, оплата пойдёт как за индивидуальную заявку на культурное мероприятие. Скучно вот так, просто, глазеть, на тварей этих. Хочется чего-то… этакого.

Неопрятный человек понимающе ухмыльнулся. Похоже, ему тоже было скучно и хотелось разнообразия.

Для подтверждения своих слов я извлёк пяток гвоздей и, вопросительно глядя, протянул ему.

– Что же, извольте, – принял он оплату и продолжил. – Откуда желаете начать осмотр?

Я в задумчивости постоял, затем указал самую ближнюю к вагончику клетку.

– Оттуда.

Вместо ответа билетёр равнодушно пожал плечами и направился в указанном направлении.

– Итак, – неожиданно весёлым и жизнерадостным тоном начал он, – здесь вы можете видеть кошку обыкновенную, трёхцветную. Тварь вредная, кусучая и царапучая. Мы её Муркой зовём.

В клетке, совершенно не реагируя на происходящее, лежала свернувшаяся компактным меховым клубочком упомянутая разумная. Новоявленному экскурсоводу это не понравилось, поэтому он откуда-то достал длинную палку и начал тыкать ею животное через прутья. Кошка вскочила, зашипела, выгнулась подковой, с ненавистью глядя на нас.

– Вот, смотрите сами, зараза какая злобная. Вон, как глазищами своими сверкает!

– Дорого стоит?

– У-у-у, очень дорого! – с какой-то непонятной гордостью ответил этот человек. – двести пятьдесят!

– Чего двести пятьдесят? – не понял я.

– Двести пятьдесят грамм золота, – снисходительно пояснил он мне. – И это только потому, что сейчас кошек у нас много. Собаки, к примеру, по четыреста.

– А доберман?

– Это эксклюзив. Хозяин кило двести назначил, и не подвинется.

– Ишь ты… – вырвалось у меня. – Невменяемые суммы…

– Так и товар для солидных и состоятельных людей. Не каждый себе позволить может. Хотя именно на неё, – палец указал на мою спутницу, – ещё и аукцион, я думаю, будет. Доберман – это статус!

Я улыбался, но внутри кипела ненависть. Зюзя не вещь и не сатиновые трусы, чтобы ею торговать. Стараясь не выдать своих эмоций, решил продолжить экскурсию дальше.

– А там что? Офис? – небрежным кивком указал на вагончик.

Билетёр рассмеялся.

– Нет. Там у нас самый страшный зверь находится. А контора в рынке расположена. Так дела вести удобнее.

Мы подошли к окну посмотреть на самого опасного. Скажу честно, я был заинтригован.

Внутри через стекло просматривалась обычная сторожка, в которой приставив к изголовью ружьё, спал человек. Оценив шутку, улыбнулся. Новоявленный экскурсовод, довольный произведённым эффектом от лёгкого розыгрыша, пояснил:

– Сторож ночной тут дрыхнет между сменами. Ну и так, на всякий случай…

– Ясно. А не боитесь, что тварей ваших уведут с такой-то охраной?

– Нет. Днём – не реально. Тут рыночная стража под боком, и как их транспортировать горе-воришкам? Твари ведь буйные по своей природе… Команда охотников с каждого рейда в хлам порванные возвращаются, а у них и защита, и перчатки специальные… Ночью – вообще глупо, – но эту тему дальше развивать он не стал, посчитав лишним выбалтывать местные тонкости первому встречному.

Я знающе покачал головой: «Как же, как же, понимаю…».

– Переходим к следующему экспонату, – билетёр перешёл ко второй клетке. – Кот обычный, придурок полный. Крикун, пакостник и злюка. Имени не имеет. Масти серой…

Дальше я не слушал, полностью сконцентрировавший на шнурке из моей камуфляжной курточки. Есть там такой, в поясе её утягивать. Пока этот деятель болтал, отрабатывая полученный гонорар, мне удалось незаметно вытащить две трети верёвочки, понемногу наматывая её на кулак. Но вот дело застопорилось – похоже, или зацепилась где-то внутри, или пришита на совесть. Никак не вытаскивается.

Плюнув на всё, я в сердцах дёрнул и с треском вырвал шнурок из недр куртки. Неопрятный человек с удивлением посмотрел на меня.

– Что с вами?

Делать было нечего, поэтому я с улыбкой продемонстрировал ему шнур и беззаботно пояснил:

– Вот… Постоянно высовывается и кончиком за поясной патронташ цепляется, руку нормально не подымешь. Мелочь, а дискомфортно… Вот и сейчас так вышло. Ну я и психанул.

Похоже, моё объяснение его устроило.

– Бывает. Меня так на кроссовках шнурки до белого каления довели. Длинные слишком были, цеплялись за всё, а укоротить постоянно забывал. Тоже долго маялся, пока не накрыло и не пообрезал их к чёртовой матери. Ну что, переходим дальше?

Следующей была клетка Зюзи. Я сознательно больше не смотрел в её сторону, чтобы опять не впасть в ступор. Боялся, сам не знаю чего.

Билетёр повернулся ко мне спиной. Пора!

Моля всех богов, чтобы сюда не зашёл очередной зевака, я набросил ему шнур на шею и стал душить со всей яростью, на которую был способен. Человек захрипел, бестолково замахал руками, пытаясь уцепиться за удавку, и безвольно обвис.

Один есть! Проверил рукой пульс – слабо, но бьётся. Это меня немного обрадовало – не люблю убивать, не кровожаден я по своей натуре. В себя это гид недоделанный быстро не придёт, так что можно его временно из списка противников исключить. Немедля, закрыл вход в этот омерзительнейший зооуголок на засов, прислушался. Вроде всё тихо. Теперь можно заняться вторым.

Со спящим вышло ещё проще. Я просто вошёл в незапертый вагончик, забрал ружьё – он даже не проснулся. Окинул помещение взглядом: стол, стул, вешалка с тряпьём, койка со спящим, печурка в углу. Рядом со столом ящик с инструментом. Покопался, нашёл несколько гаечных ключей. Неожиданно, если честно. Почему-то думалось, что придётся гайки подручными средствами откручивать, со слезами и матом. Интересно, а что бы я делал, если бы замки были? Не знаю. Но что-нибудь бы обязательно придумал. На крайний случай в офис за ключами прогулялся. И трупов наложил сверх всякой меры. Или ружьё как лом использовал. А если двое на воротах бы стояли – что тогда? Тогда ночью бы пришёл, пробрался, просочился… Или… нет, не буду плодить вероятности. Слава всему сущему, что обошлось. День, все расслабленные… да и кому, кроме меня, может прийти в голову выпускать тварей? Так что эффект неожиданности сработал на все сто.

Вышел на улицу, не забыв подпереть дверь разряженным оружием сторожа. Теперь ему только одна дорога – в окно; но побоится, когда увидит добермана на свободе. Да и не факт, что он вообще проснётся. Крепко дрыхнет, зараза. Аж завидно.

С некоторой дрожью приблизился к Зюзе, начал раскручивать запор. Она не говорила ничего, лишь не мигая смотрела на мои суетливо бегающие по ребристой, бурой поверхности гайки, пальцы. Наконец дверь открылась, и она грациозно вышла на свободу. Я присел, обнял её.

– Здравствуй.

– Здравствуй. Я скучала.

И словно внутри меня прорвалась плотина. Счастье и радость заполнили душу до краёв и неудержимо рвались наружу. Хотелось сказать подруге какие-то сильные, правильные слова, которые ей объяснят всё-всё, но они не находились, оставляя вместо себя лишь спёртое дыхание вперемешку с нереальностью происходящего.

– Помоги им. Так будет правильно.

Я невольно покрутил головой, однако никого, кроме лежавшего на земле билетёра, не увидел. Зачем мне ему помогать? И лишь потом дошло, с опозданием, как до жирафа – подруга имела ввиду других разумных, уставившихся на нас из своих клеток.

– Они на меня не нападут?

– Нет. Я про тебя им много рассказывала, но они не верили. Думали ты – сказка. Теперь они верят.

– Хорошо. Только пока я их освобождаю, скажи им, что лежащего на земле человека трогать нельзя. Пусть живёт. И скажи, – тут я замялся, – что на выходе нас могут убить. Там много людей с оружием.

– Хорошо.

Теперь уже спокойно, без нервной суеты, я споро освободил остальных. Они смотрели на меня с недоверием, однако агрессии не проявляли. Покинуть своё узилище отказался лишь енот. Он высунул мордочку в открытую дверь, понюхал воздух, а затем преспокойно вернулся на своё место и завалился спать. На мой немой вопрос доберман ответила:

– Он не хочет никуда идти. Ему здесь лучше. Много кормят и не надо прятаться. Это его выбор.

Оставалось малое – уйти отсюда, по возможности целыми.

– Зюзя, поступим так. Я сейчас выйду один и оставлю дверь открытой. Когда услышишь фразу: «Хорошо то как!», быстро выскакиваете и бегите вправо, затем снова вправо, вдоль забора, затем скройтесь в полях. Потом меня найдёте… Направляйтесь по ночам на север. Запомни! Только! По! Ночам! Место встречи назначать не будем, но, если увидеться в дороге не получится – уходи к Бублику. Туда я рано или поздно вернусь. Так, что ещё… Коты пусть лучше на крышу заберутся, спрячутся и ночью незаметно уйдут. Им так проще будет. Они народ верхолазный – с вагончика на контейнеры враз переберутся.

Не говоря ни слова, мурлыки мягко, грациозно, в три прыжка исчезли в вышине. В зверинце остались лишь я и собаки. Ну и пофигистичный енот.

– Все всё поняли?! Я пошёл. Ждите.

Вышел на улицу, якобы лениво осмотрелся. Жизнь кипела вовсю: сновал народ, лениво патрулировали прилегающую ко входу в рынок территорию несколько дюжих молодцев, с кем-то ругался охранник стоянки. На мою скромную персону внимания никто не обращал, что не могло не радовать. Начал выжидать удобный момент…

Через пять минут до меня дошло, что незамеченными четвероногим не выскользнуть. Слишком людно было. Но и тянуть дальше нельзя, придётся рискнуть – в наглую действовать, неожиданностью брать. Отошёл немного в сторону, встал рядом с двумя болтающими ни о чём мужичками, сладко потянулся и громко сказал условленную фразу: «Хорошо то как!»

Мужички обернулись ко мне.

– Похмелился, чтоль?

– Ага, – краем глаза отметив мелькнувшие и скрывшиеся за забором тени, ответил я. – И поправился, и бабу принял.

– Тогда конечно… Тогда не хорошо, а отлично прямо! – с завистью протянул один из них и, очевидно хотел уточнить пикантные подробности, но в этот момент его прервал крик: «Стой!!!»

Грянул выстрел, второй. Но разумных уже и след простыл. К зверинцу бежала охрана, народ всполошился, выспрашивая друг у друга подробности. Заметили! Я бочком-бочком, но весьма шустро, пробрался к своему скутеру, завёл и уже совсем было выехал на дорогу, как вдруг меня настиг окрик охранника.

– Куда! Твари сбежали! Стой! Запрещено…

– Догонять, пока они не сожрали никого! – перебил его я. – Я вправо, остальных влево направляй, в клещи возьмём! Не уйдут! – и крутанул на себя ручку газа.

Получив простое и понятное указание, он весь проникся важностью момента, гордо кивнув головой.

– Понял!

Вот и хорошо, что понял, а мне ноги делать надо. В такой детский обман я не верил, максимум – минут пять-семь выиграл. Но выиграл же!

…Скутер летел во всю мощь своего крохотного двигателя. Примерно через километр показалась разбитая грунтовка, уходящая вправо, в бескрайние огороды харьковчан. Недолго думая, свернул. Тут у моей Хонды преимущество – она манёвренней. Не сбавляя хода, понёсся вперёд, отчаянно подпрыгивая на кочках. Не знаю, гнались за мной или нет – очень хотелось обернуться, но на такой скорости это было смертельно опасно.

Где-то выстрелили.

Огороды как-то внезапно закончились, дорога запетляла, становясь всё более неровной и менее накатанной. На одном из крутых поворотов получилось увидеть, что творится за спиной. Погоня. Две машины, потешно прыгая на ухабах и проваливаясь в колдобинах, неслись за мной. Скорость у нас была примерно одинаковая, вот только бензин у меня на исходе. Надо было сразу на стоянке заправиться, но кто же знал! Получается, гонку на выносливость техники мне однозначно не выиграть. Это нормально, всё время везти не может, слишком уж на сказку похоже. Фигня! Главное – Зюзя свободна, а с остальным разберусь. Но и попадаться в руки преследователей из-за пустого бака тоже не улыбалось – чаем с плюшками не угостят точно и обидеть больно могут. Внезапно грунтовка вывела на вполне приличную асфальтовую дорогу – чуть не упал от неожиданности. Не поддавшись искушению оторваться по трассе, пересёк её и снова ушёл в поля.

Через пару километров показалась лесополоса, уходившая вдаль перпендикулярно просёлку и разделяющая когда-то колхозные поля, нынче поросшие всякими некультурными растениями. А что, это шанс!

Я свернул с дороги и медленно, чтобы не намотать буйную травяную поросль на колёса, направил свой верный скутер вдоль редких деревьев с очень густым подлеском. Снова обернулся – машины как раз пересекали асфальтовую магистраль. Ну что, ребятки, поиграем…

…Первая машина уже свернула с просёлка, догоняя меня, вторая от неё не отставала. Из боковых окон торчали стволы ружей, да перекошенные от злобы и азарта лица. Впервые я пожалел, что леса остались позади. Там прятаться проще.

Заглушив двигатель, спрыгнул со скутера и, не обращая внимания на хлещущие по лицу и одежде ветки, ломанулся через просвет в деревьях. Хонду катил рядом, чуть ли не на весу, рано её пока бросать.

Лесополосы редко бывают широкие, обычно метров десять-пятнадцать. И в каждой есть просветы. Где-то их устраивали, чтобы технику с поля на поле перегонять проще было; где-то просто деревья не приживались из-за того, что излишки удобрений выливали в одно и то же место из года в год; неподалёку от дорог, как правило, вырубали по ночам местные, чтобы за дрова не платить. Одним словом, просветы есть всегда – только их найти надо. На этом и строился мой расчёт. Я со скутером проберусь, а вот на машине – нет, не реально.

Не помню, как очутился на другой стороне. Сердце бухало, в голове ни одной связной мысли, телом управляют сплошные инстинкты – быстрей и ещё быстрее. Уже неподалёку раздавались приближающиеся с каждой секундой крики, шум моторов, кто-то выстрелил. Это подстегнуло. Снова завёл двигатель и, пригибаясь как можно ниже, поехал, особо не разбирая дороги, в поля. Самым главным было не дать газу, иначе всё – можно бросать скутер и дальше пешком. Освобождать колёса от травы некогда будет.

Снова выстрелы, ор, мат, угрозы. Да пошли вы! Нас не догонят! Теперь пока развернутся, пока объедут, пока поймут, в какую сторону я скрылся – полчаса пройдёт, как минимум. Искать вспотеют. Достать меня можно сейчас разве что из винтовки, но ещё надо суметь попасть в постоянно подпрыгивающую на кочках и виляющую цель.

… Хонда заглохла километров через десять. Не сломалась – бензин закончился. Аккуратно уложив скутер на землю, я, словно живое существо, похлопал его по железному боку. Спасибо, что выручил!

Дальнейший путь продолжил пешком. Шёл быстро, не разбирая дороги, постоянно крутя головой во все стороны и понемногу забирая к северу. Не надо забывать, что за мной увязались местные парни, которым все дорожки в этих краях знакомы. Вполне могут выскочить в самом неподходящем месте, как черти из табакерки.

Добрался до небольшой, молодой рощицы и, подумав, решил устроить себе привал. От самого Белгорода драпаю на всех парах – нужно передохнуть, тем более вечереет. Расположившись, достал карту, попытался сориентироваться – и не смог. Я столько за сегодня петлял, поворачивал, кружил, что местоположение получилось определить очень приблизительно.

Когда совсем стемнело, неожиданно, по своему обычаю откуда-то сбоку, появилась Зюзя в компании трёх уже знакомых псов.

– Мы нашли тебя. Люди глупые. Вместо того, чтобы ловить нас, они погнались за тобой. Наверное, потому что ты больше и тебя лучше видно. Мы бежали за вами. Нас никто не заметил.

– Да, – улыбнулся я. – Вы молодцы. Только я просил вас скрыться, а не за мной бегать.

Вместо ответа на неудобный вопрос доберман подошла ко мне, внимательно обнюхала, а затем долго всматривалась в моё лицо.

– Знаешь, ты теперь некрасивый. С двумя глазами лучше. Но это не страшно. Я скучала за тобой.

Рука невольно дёрнулась к пустой глазнице, и только тут я понял, что очки где-то потерял, а повязки, закрывающей провал, нет. Уродство во всей красе, а ей нормально… И как-то сразу прошло недовольство её самоуправством.

– Такое бывает. Что теперь думаешь делать?

Зюзя удивлённо посмотрела на меня.

– Тебе нельзя со мной. Здесь слишком много людей, много опасностей для вас. Поэтому я прошу тебя – уходи. Уходи вместе с ними, – я указал на расположившихся в траве неподалёку разумных, – на север, в леса. К Бублику, к волкам, к кому-нибудь, кто тебя примет и полюбит. Пожалуйста.

Она ничего не ответила. Просто улеглась рядом и положила голову мне на бедро. Не знаю, сколько мы так просидели, в тишине. Наконец она заговорила:

– Я не хочу назад. Ты – моя семья. И у нас всё получится. Мы обязательно дойдём, и ты познакомишь меня со своей мамой. Не отговаривай. Это моё решение, – ушастая снова замолчала, а затем резко сменила тему. – Расскажи о своём доме.

И я рассказал: о доме; о маме с папой; о маленькой сестре; о старой яблоне, на которой у меня с друзьями был детский штаб; о пруде с тёмной, стоячей водой; о бескрайних полях и запахе цветущего чабреца; обо всём, что вспоминалось тёплого и светлого из детства. Доберман слушала, не перебивая, и лишь когда моя длинная, как зимняя ночь, речь закончилась, глубокомысленно резюмировала:

– У тебя хороший дом. Я хочу его увидеть. Обязательно.

Пришедшие с Зюзей разумные во время моего рассказа, осмелев, подошли поближе и я, наконец, смог их рассмотреть. Это оказались самые обычные, некрупные дворняжки с хитрыми глазами и вертлявыми хвостиками.

– Они знают, куда им нужно уходить?

– Да. Я рассказала что знала. Они уйдут утром, долго не бегали – сидели в клетке; устали, нужно отдохнуть.

– Конечно пусть отдыхают. Только еды у меня нет.

– Ничего. Они говорят, что не голодные.

«Какая вежливость!» – горько подумалось мне. И они, и спутница ни разу не заикнулись о выпавших на их долю трудностях, не бросили друг друга, разбегаясь в разные стороны из того ненавистного зверинца. Параллели с людьми в данном случае лучше не проводить.

Повисла грустная тишина из разряда тех, когда всем есть что сказать и никто не может решиться начать первым. Не люблю такие моменты.

– Зюзя, расскажи пожалуйста, как ты попала в клетку и где научилась так хорошо говорить?

Она заворочалась, устраиваясь поудобнее, по-человечески вздохнула и начала неторопливо говорить, перемежая слова мыслеобразами для более яркого и подробного описания.

– После того, как ты победил, и мы ушли от плохих людей, мне стало совсем плохо, и я помню не всё. Но песенку помню! – неожиданно вскинулась она. – Хорошая песня, мне очень понравилась и… помогла.

– Да чего там… – смутился я. – Её с музыкой слушать надо. Ну или в приличном исполнении…

– Это неважно. Главное – слова хорошие! – безапелляционно заявила подруга и, посмотрев мне в глаз, продолжила. – Так вот, когда ты передал меня другим людям, они сначала лечили меня там же, в доме, а потом отвезли дальше, к главному доктору. Но и он мне не помог. Сказал, что я попала к нему слишком поздно. Тогда меня отнесли в Место, о котором упоминал волк. Помнишь?

– Да. Помню.

– Я его видела. Видела и его семью. Он очень радовался тому, что пришла я и расстроился, что ты не умер. Он говорил: «Зачем тебе этот человек? Посмотри, какая хорошая семья! Много детей и все сильные. Живи тут!» Но я отказалась. Я свой выбор уже сделала.

– А что волк? – не сдержав любопытства, перебил я.

– Когда я ему сказала, что буду с тобой, он много думал. Он хотел понять – почему? Много раз, – картинка умной волчьей морды, – приходил ко мне и спрашивал, для чего нужен ты.

– И для чего?

Неожиданно разумная ответила вопросами на вопрос.

– А для чего нужна семья? Для чего нужны друзья? Для чего нужна свобода? Кто может лучше тебя знать, что тебе нужно? Если сам не можешь понять – никто не виноват. Я иду с тобой, потому что так решила, потому что ты стал моей семьёй после Димы, потому что так правильно. Он, – опять волчья физиономия, – хороший. И говорит правильно, но это не мой выбор.

Последние слова добермана прозвучали в голове явно громче обычного – разволновалась, ушастая… По телу от этих мыслей неожиданно разлилось лёгкое, приятное тепло, от осознания того, что мы опять вместе.

– Какое оно – Место? – решил я перевести беседу в иное русло.

В голове возникла неожиданно маленькая картинка тёплой, слегка податливой стены из чего-то цельного с прозеленью; морды волчат, волков, волчиц, котят с кошкой, кабана. И никакой агрессии. Умиротворение – вот самое подходящее слово, характеризующее звериное логово.

Пришло понимание и обкусанности изображения Слизня. Зюзя ведь лежала еле живая, потому и показывает лишь то, что сама видела.

– Оно интересное. Меня туда принёс человек, которого волк называл глупым. Там спокойно и… – она замялась, подбирая нужное слово, – и никто никому не хочет зла.

– И много разумных?

– Нет. Приходит много, уходит много. Всё время живут только волки и – образ умильной мордочки котёнка. – Остальные приходят, чтобы рассказать новое или больные. Место лечит. Меня вылечило. Мне теперь легко с тобой говорить – я совсем не устаю и слова получаются точнее на вашем языке. А ещё я лучше стала видеть цвета. Раньше они неяркие были.

Она снова замолчала, думая о чём-то своём, а затем продолжила:

– Тебе тоже в Место надо. Я вижу, что у тебя очень болит голова и у тебя нет глаза.

– Надо, кто спорит? Вот только никто меня туда не пустит.

– Ты прав. Волки не пустят. Они и своего человека еле терпят. Они не любят его и не верят ему, но он им полезный. Человек спасает других разумных от людей – так они сказали. Обман…

– Да! – встрепенулся я. – А как ты сюда попала? Отвлеклись мы с тобой…

– Просто. Когда начала ходить – пришёл человек и сказал, что ты меня ждёшь далеко. Надо ехать. – картинка старой, неожиданно неприятно пахнущей, ВАЗовской четвёрки. – Я знала, что ты живой, поэтому согласилась. А потом я выпила воды и уснула… Проснулась в клетке. Дальше ты знаешь…

– И вариантов нет, почему с тобой так поступили?

– Я знаю почему. На меня выменяли трёх волчат. Мне они – физиономии уже знакомых дворняжек, – рассказали. Человек с волосатым лицом и старыми глазами верит в Великого Волка, хочет дружить с волками, помогает волкам. Доберман ему ни к чему. Потому и привёз меня сюда, чтобы обменять. Говорил, что ты здесь. Обманул.

– Меня он тоже обманул. Сказал, что ты умерла, – в глазу предательски собирались, готовясь начать свой грустный путь, слёзы. – Сволочь он. Знаешь, Зюзя, у меня вот просто руки зачесались вернуться и отомстить этому, как ты говоришь, «с волосатой рожей»!

– Не надо. Они, – снова дворняжки, – передадут другим разумным то, что услышали. И все узнают правду.

– Да сколько там твоих разумных! Вас ведь почти не осталось! Я за весь путь первой тебя увидел!

– Нас больше, чем ты думаешь. Давно выросли дети тех, кто первыми обрёл разум, и у них уже тоже вырастают дети. Просто вы их не видите. Им не нужна война, не нужно ничего от вас. Они ждут, когда вы убьёте друг друга и тогда можно будет спокойно занять ваши города и охотиться, не боясь оружия людей. Поверь, разумных уже много и становится всё больше. Я видела своими глазами и слышала то, что не показывают даже «глупому» человеку – разговоры старших… Говорила с главными в семьях, слушала их…

– Вожаков, – поправил я. – Главный в семье – это вожак.

– Да. Я запомню это слово. Сейчас они уходят на север, чтобы семьи в безопасности и покое стали больше; что будет потом – не знаю.

Ничего не будет. Четвероногие выбрали самую беспроигрышную тактику – копить силы и ни во что не вмешиваться. Ждать, пока мы, венцы эволюции, первобытно сожрём друг друга в битве за кусок с соседского стола.

Неожиданно разумные вскинулись, дружно глядя в ночь.

– Люди. Ветер принёс их запах.

Всмотрелся и я – ничего. Ни света факелов, ни голосов, ни постороннего шума. Но я им верю. Значит, погоня… А чему удивляться – вполне ожидаемо. Витя столько за два дня наворотить ухитрился, что не спустят. Никак не спустят… А почему не нападают? Подмоги ждут? Или рано по утру взять хотят? Скорее второе. В кошки-мышки по темноте играть неудобно.

Интересно, Михалыч со звероловами уже вместе за моей головой сафари устроят, или по отдельности охотиться станут? Ну что же, пусть попробуют. Сейчас потихоньку, потихоньку… и в поля на полусогнутых.

Но только я собрался встать, как… неожиданно самая маленькая собачонка звонко, заливисто залаяла, высоко задирая голову и поджав уши.

– Ой – ё… – только и смог выдохнуть я, схватившись за голову.

– Дура! – в сердцах, совсем по-человечески, прояснила своё отношение к ней Зюзя.

Глава 7

– Ну, и что делать станем? – поинтересовался я у разумных, стараясь не встречаться взглядом с глупой собачонкой, так бездарно выдавшей наше укрытие. – Можете узнать, сколько там людей к нам в гости припожаловало?

– Четверо. Они не близко, но вперёд не идут. Лежат в траве.

Не близко – это сколько в метрах? И как определить, достанет выстрел до них или нет? Да и куда стрелять – в темноту? Не вариант…

Всматриваться я не переставал. Лай этой заполошной, стыдливо прячущейся за спинами других четвероногих, явно был услышан неизвестными преследователями. Так что вряд ли теперь спокойно уйти удастся.

– Хорошо. Вы можете определить, не подходя близко, где именно лежат люди?

Зюзя задумалась, а затем понюхала воздух.

– Их там осталось два человека. Двое ушли.

– Куда ушли?!

– Не знаю. Их нужно найти?

– Да. Они могут нас обойти и напасть со спины.

Вместо ответа одна из дворняжек, тёмная и коротколапая, растворилась в ночи. Потянулись минуты томительного ожидания, в течение которых никто не позволил издать себе ни звука, настороженно вслушиваясь в окружающий мир и ловя каждое дуновение ветерка или крик ночной птицы. В общем, сидели, что называется, на оголённых нервах.

По возвращении собаки-разведчицы (или разведчика – как-то не удосужился выяснить) меня морально добила новость о том, что внезапные визитёры разделились. Двое остались прямо перед нами, а двое обошли справа и спрятались совсем недалеко от деревьев. Ну точно, клещи классические. И в рощу поглубже по ночи не ломанёшься – треск такой будет, что даже подсветки не надо, так стреляй. И выходы отсюда перекрыты. И они, самое отвратительное, знают о том, что обнаружены – а значит наготове.

Скорее всего, под утро дадут сигнал остальным охотникам, что сейчас вовсю дороги патрулируют, и начнется чехарда. Загонят по всем правилам.

Остаётся один вариант – врассыпную и кому как повезёт.

– Зюзя, они меня понимают? – шёпотом поинтересовался я у добермана, указав рукой на собак.

– Да. Но не все слова.

– На нас объявлена охота. Нужно бежать. Предлагаю так – я начну стрелять, а вы ползком проберётесь в поле и бегите на север. Быстро бегите, не останавливаясь. Иначе снова в клетках окажетесь.

Разумные запереглядывались, словно совещались. Даже при скудном лунном свете их было видно довольно отчётливо, что несказанно огорчало. Хоть бы облачко какое набежало…

– Нет. Они уйдут, я останусь. Мы поползём вдоль деревьев, а они в поле, между людьми. В деревья нельзя – много шумных веток. Не бойся, у них получится. Никто больше не хочет в клетку. Трава высокая, – собачьи мордочки, – нет. Надо спешить, скоро наступит день.

Я не стал больше пытаться отправить спутницу в безопасные леса. Видел – она не уйдёт. В этих вопросах Зюзя была чисто по-женски упряма и слушать голос разума категорически отказывалась.

– Хорошо. Не буду спорить. Разбегаемся – и пусть нам всем повезёт!

– Да. Ползи за мной. Я лучше вижу в темноте.

Доберман оказалась чудесным проводником. Ориентируясь по совершенно неясным для меня принципам, она долго и медленно петляла по опушке, избегая всевозможные кусты и предупреждая о щедро разбросанном валежнике, который мне удавалось замечать, лишь упершись в него носом. Я неотступно следовал за ней, окончательно запутавшись в наших манёврах.

Когда заалела на горизонте полоска рассвета – выяснилось, что мы отползли от рощи лишь метров на двести. Мало! Чертовски мало! И, неожиданно, вдалеке, за деревьями раздался приглушенный расстоянием знакомый лай, а вдогонку ему выстрелы.

– Побежали! У нас мало времени!

И мы рванули. Поневоле вспомнился мой забег от волчьей стаи – очень похоже было, только расстояния другие. На сколько хватало глаза, впереди простиралось заросшее почти по пояс травой поле.

Тактику бега доберман избрала такую: пока я, выкладываясь в стремительном рывке, догонял её, она отбегала метров на пятьдесят и разворачивалась, с тревогой наблюдая за обстановкой. Как только моя, дышащая словно загнанная лошадь, тушка приближалась – она отбегала снова.

Когда в таком бешеном темпе отбежал уже километра три и почти обогнул удачно торчащий посреди бескрайних просторов холм, неожиданно раздалось:

– Ложись!

Без рассуждений рухнул в траву, приготовил ружьё к стрельбе и развернулся в обратную сторону. Видно из-за стеблей и листьев было плохо, но всё же удалось разглядеть двух человек, выломившихся прямо из рощи. Дальше они не побежали.

– Кривой! – заорал один из них. – Мы от тебя не отстанем! Нашли раз – найдём и снова! Лучше сам сдайся! Так проще всем будет! Если надеешься уйти – чёрта с два! За твою голову награда о-го-го какая назначена! Тварь с тобой?!

Естественно, отвечать я ничего не стал. Тихо выматерившись про себя, пополз дальше и уже почти скрылся за холмом, собираясь встать, как вдруг что-то, почти неслышно из-за расстояния, ухнуло. Непроизвольно обернулся на звук – в небе пунцовым дымом оставлял длинный след, стремящийся в вышину патрон ракетницы. Твою же мать!!! Сейчас тут все соберутся поохотиться! Бегом! Бегом!!! Моё спасение в скорости!

В то, что по заросшему не пойми чем полю за мной будут в догонялки на машинах играть, словно браконьеры за зайцем – верилось слабо. Подготовленных для такого экстрима внедорожников я пока не видел, а на обычных легковушках особо по полям не покатаешься. Думаю, желающие поразвлечься сейчас на сигнал с дороги какой-нибудь сбегаются и цепью меня загонять станут. Значит, пока то да сё – минут двадцать у меня есть, может больше. Отлично, быстренько начну соображать, как выпутываться – а то со всем этим экшеном напрочь о мозгах забыл. Одни инстинкты работают. Сколько уже пробежал, а по сторонам глянуть даже не удосужился, полностью сконцентрировавшись на ушастой проводнице. Неправильно это.

Только сейчас догадался сориентироваться. Ага, получается, что сейчас я двигаюсь строго на север, к бывшей российско-украинской границе. Ну да, логично – я бежал с юга, догнали нас с юга, всем советовал уходить на север. Ушастая умница именно так и поступила – вывела своего раздолбаистого друга с другой стороны рощи и следует в заданном направлении.

Не пойдёт. Именно там меня и будут ждать. Насколько я помнил карту, справа от меня дорога на пограничную станцию Казачья Лопань, слева на Золочев. И между этими трассами наверняка просёлки-перемычки есть. Не может не быть! Потому мне туда и не надо.

Продравшись через очередную лесополосу, я обратился к доберману.

– Зюзя, поворачиваем на запад вдоль этих деревьев, будем пробиваться к лесам. Впереди будет дорога, на которой нас, скорее всего, встречают. Беги, пожалуйста, вперёд, и как только её увидишь – возвращайся назад. Думать будем, как перебраться на другую сторону. Только не медли, за нами погоня. И будь осторожной…

Разумную как ветром сдуло, а я, наконец, позволил себе сбавить темп до быстрого шага. Бегло осмотрел себя, искренне надеясь увидеть что-нибудь лишнее в своей амуниции и выбросить, дабы облегчить дальнейшее передвижение, но нет. Ничего ненужного у меня не имелось, только самое необходимое. Даже обидно немного стало – у всех хлам есть, а у меня пусто. Прямо нищеброд какой-то.

Спутница вернулась минут через сорок.

– Там, – даже в мыслеречи чувствовалась одышка после долгого бега. – Дорога. Люди в, – картинка пыльных и не новых машин, стремительно проносящихся по обеим полосам движения. – Смотрят, – промелькнула прильнувшая к дверному окну неприятная рожа неизвестного мне небритого мужика.

– Успокойся, успокойся… – я инстинктивно потрепал её по холке. – Как часто машины ездят? – и, предвидя незнание Зюзей временных единиц, уточнил. – Попробуй вспомнить, до скольки можно посчитать, пока машины не проехали мимо тебя. Скорость счёта такая: Раз, два, три…

Она задумалась.

– Не знаю. Я так длинно не умею считать.

И что делать? Для неё много и сто один, а вот для меня – катастрофически мало, если в секундах измерять. Ладно, попробуем по-другому…

– Не расстраивайся. Вспомни, вдоль дороги деревья растут?

– Да. И кусты. Но не много.

– Это хорошо. Можно подойти к дороге незаметно?

– Сложно. Дорога выше поля, видно далеко. Только через эти деревья и большую яму, – картинка лесополосы, затем весьма глубокого и широкого оврага, – но тогда будет медленно.

Права она… Медленно. А в то, что от нас отстали – я не верил. Но на север нельзя, потому придётся пробовать.

– Пойдём. Будем стараться! Неужели мы их не перехитрим?! – излишне оптимистично и наигранно, с пафосом произнёс я. – Мы с тобой столько прошли, пройдём и здесь!

А что оставалось говорить? Рассказать Зюзе, что всё плохо? Нет. Она мне верит, значит всё должно быть хорошо в любом случае.

– Опять дым…

Я обернулся. Вдалеке снова ярким хвостом взлетала световая ракета. Вот сволочи! Направление моего движения обозначают! Плохо. Остаётся лишь одно – двигаться вперёд. Наше спасение сейчас только в скрытности и в скорости. Судя по удалению и траектории сигналки, до появления охотников как минимум час у нас есть.

– На дороге опасно, но переходить придётся. Иначе догонят. Дальше дороги соединяются, будет только хуже – а про себя подумал: «Какие прилипчивые люди бывают! И не надоело же им меня гонять по Харьковской области, как кота помойного? И в Белгород ведь не убежишь…».

– Поняла. Пойдём. Я покажу.

… Через полчаса я лежал в придорожных кустах, наблюдая за суетой, творящейся на трассе. С интервалом в пять-семь минут проезжали старенькие машины, до отказа набитые вооружёнными людьми. Патрулируют, понятно… Подождав ещё немного и страшно нервничая, понял, что автомобилей, в которых сидят охотники, всего три и они катаются по кругу. Видимо, дальше зона ответственности других любителей людоловства, или пост какой. Напряжение внутри меня возрастало. Совсем скоро должны подойти преследователи, и тогда кирдык. Большой и толстый. Не знаю, как они находят мои следы в полях без собак, но идут как приклеенные, не отнять.

Выводы из наблюдений получались простые. С одной стороны, просто перебежать на другую сторону дороги времени больше, чем надо; с другой – на той стороне было самое обычное поле, в котором не спрячешься. Ближайшая приличная поросль начиналась в километре по открытому пространству, не меньше. За пять минут, по траве с оружием и мешком, никак не добежать.

– Ты не успеешь, – безжалостно подтвердила мои невесёлые рассуждения Зюзя. – Ты медленный. Когда станут стрелять – беги.

Я даже не успел ничего спросить. Доберман, не посчитав нужным ничего разъяснять, сразу скрылась в кустах. Ну не кричать же, чтобы вернулась! От злости закусил губу до крови. Странно, но её солоноватый привкус помог успокоиться. Четырёхлапая явно что-то задумала. Что-то, что мне не понравится. Остановить я её уже не могу, значит придётся следовать указаниям. Но уши потом этой красавице по любому надеру за такие выходки! Ишь ты, моду взяла – инициативу проявлять!

Несмотря на бесящую неизвестность, спутнице я верил. Ну не похожа она на самоубийцу! И с головой вполне себе дружит. Значит, ждём…

Изнывать в ожидании пришлось недолго. Минут через десять, когда две из трёх машин проехали в ту же сторону, куда скрылась и Зюзя, неожиданно раздались выстрелы. Я встрепенулся, выматерившись в полный голос и совершенно позабыв о маскировке, а затем до меня дошло – она их отвлекла на себя, чтобы медленный в её понимании Витя смог добраться до очередного укрытия.

Снова выстрел, и ещё, и ещё. Значит, сразу не попали. Теперь чёрта с два у вас, ребятки, выйдет в добермана ручонками своими корявыми прицелиться. Невольно вспомнилась наша первая встреча, где я практически в упор пытался упокоить мою красавицу по дурости. Ничего, слава всему сущему, у меня тогда не вышло. И у этих охотничков не выйдет.

Примерно так думал я, изо всех сил несясь к спасительной поросли, которая с каждой секундой, по мере приближения, превращалась в молодую рощицу. И очень переживал из-за третьего автомобиля – а ну как услышат выстрелы, развернутся и на всех парах помчатся обратно, помощь оказывать? Тогда заметить могут! Но не возвращаться же обратно!

Ф-фух! Есть! Вот они, кустики с деревцами! Добежал!

Только теперь позволил себе упасть в траву и оглянуться – никого. О! Выстрел, снова! Да не найдёте вы Зюзю, глупцы, только зря патроны переводите! Наконец, промчался последний незанятый в погоне за доберманом автомобиль. Поздно, не успели…

Не мешкая двинул дальше. На выстрелы сейчас мои пешие преследователи поспешают, так что не буду рисковать.

На пути снова оказался овраг.

– Спускайся. Тут есть вода.

Приглядевшись, увидел разумную. Она была внизу и глубоко, вывалив чуть ли не до земли язык, шумно дышала. Морду и загривок некрасиво облепили клочья пены, уши нервно подрагивали. Не рассуждая, бросился к ней.

– Цела?!

– Да. Только устала. Нужен отдых.

– Нельзя, – я постарался, чтобы это слово звучало как просьба, а не запрет. – За нами погоня. Убегать надо.

Зюзя горько вздохнула.

– Ты прав. Но немного времени у нас есть. Пойдём.

Мы вышли к поросшему травой, с жидкими от размокшей глины берегами, ручейку. Напились, наполнили фляжку, совершенно не заботясь об оставляемых следах. В полях нашли – и это место найдут. К чему тратить время на ненужные прятки?

Только сейчас, когда адреналиновый всплеск в крови пошёл на спад, я отчётливо осознал, что сил у меня не осталось. Вообще. Хотелось рухнуть в воду и остывать, полностью доверившись журчащему потоку. Смыть с себя последние недели и забыть о них, объявив страшным сном.

– Не спи! – словно взорвалось у меня в голове. – Сам сказал, нельзя отдыхать!

Меня словно током ударило, возвращая в реальность. Ну ничего себе! Я лежал на боку, удобно подсунув руку под голову и абсолютно не помня, как очутился в этом положении.

– Прости. Я тоже устал. Нам нужно туда, – энергично покрутив головой, определился со сторонами света и уверенно ткнул рукой на запад. – Там, дальше, должны быть леса. В них не найдут, побоятся лезть… И никогда так больше не делай, как поступила на дороге! Никогда не рискуй понапрасну! Тяжело было предупредить о своей задумке?!

Они мне ничего не ответила.

…Снова бег, перемежаемый лёгкой трусцой. Снова короткие, на пять-десять минут, привалы. Дважды видел вроде как ненаселённые пункты – спасибо подзорной трубе. Заходить побоялись – там тоже могут ждать, поэтому обходили их по большой дуге. Густонаселённые места здесь были раньше.

К вечеру мы окончательно выбились из сил.

– Всё. Больше не могу, – честно заявил я и рухнул на землю под каким-то деревом на границе небольшого леса. – Действительно не могу.

Ноги болели, ломили, налившись свинцовой тяжестью; спину словно пронзил раскалённый штырь. Доберман выглядела не на много лучше.

– Да. Будем отдыхать. За нами гонятся люди, и им тоже нужен отдых. Думаю, мы далеко убежали от них.

Я не стал ничего отвечать. Может так, а может и нет. В любом случае, дальше двигаться попросту нет сил. Напоил разумную из ладони, аккуратно переливая в неё воду из фляжки, утолил жажду сам. Есть не хотелось.

– Тогда, в поле собака лаяла по твоей просьбе?

– Да. Отвлекала внимание. Она знала, что виновата.

– А зачем она вообще голос подавала, выдавая нас?

– Глупая. Услышала чужих и не смогла себя контролировать.

На дальнейшие разговоры сил не было ни у меня, ни у ушастой.

– Спать будем по очереди, мало ли…

– Я первая. – и четвероногая мгновенно увалилась мне под бок, похрапывая. Сказка, похоже, не нужна.

…С первыми лучами солнца продолжили путь. Поначалу медленно, потом, что называется, расходились. Но темп всё же снизили, двигались с нашей обычной скоростью. Направление не меняли, хотя мне это и не нравилось. Почему? Потому что шли на запад, а нужно было на юг.

Охотиться, по здравому размышлению, побоялись, чтобы звуками выстрелов не привлечь ненужное внимание. Зато пришёлся весьма кстати мой недавний партизанский опыт. Нашли несколько змей у безымянного ручья, забили, после чего я их разделал и отдал Зюзе. Не знаю, пришлось ли ей по вкусу такое экзотическое блюдо, но съела всё. Сам понемногу лопал козинаки.

Так прошли следующие два дня. Под руководством добермана мы петляли, обходя неизвестные мне препятствия; иногда сидели в кустах; один раз даже убегали. Что, от чего, почему – я не знаю. Расспрашивать времени особо не было, а сама спутница со мной почти не общалась, постоянно обследуя округу и появляясь в поле зрения лишь по необходимости. Сильно спасало то, что за последнее десятилетие появилось много новых рощ, молодых лесов, дубрав. Рубить и корчевать сейчас их особо некому – потому и разрослись, улучшая экологию.

Самое удивительное, у меня за весь период этой безумной гонки не случилось ни одного приступа. Нет, голова, конечно, болела, и иногда весьма сильно, но это можно было терпеть и даже слегка игнорировать. Это определённо радовало.

Как обычно, при долгих переходах, меня потянуло на самокопание. Я анализировал свои поступки и неизменно приходил к грустным выводам – многого можно было избежать, поступи я в определённый момент по-другому или вообще, наоборот. Это как после проигранного словесного спора идёшь домой и в мыслях продолжаешь вести диалог с оппонентом, находя с каждым шагом новые, убийственно бесспорные и изящные в своей отточенности аргументы. Вот только предъявлять их уже некому.

Рассуждал о том, что кличку мне надо было давать не Кривой, а Мяч. Пинают меня по дороге все, кому не лень, а я постоянно упрыгиваю в кусты. Потом обязательно ищут, чтобы снова наподдать.

Вспоминалась база, где жила Зюзя, и от этого становилось горько. Там такие знания хранятся! И они сейчас никому не нужны. Народу в наши дни лишь бы брюхо набить и в зиму не сдохнуть – ему не до науки; а тем, у кого есть возможности и ресурсы вникнуть в труды покойных учёных – не до этого. Новые элиты власть делят, под себя остатки страны гребут. Зачем им знания? Впрочем, я не оставлял надежду найти кого-то, кому это не по барабану, и кто пойдёт туда не ради тушёнки.

… – Витя, я хочу есть. – печально заявила на привале доберман.

– У нас нет ничего, кроме козинак. Но ты их не кушаешь. И охотиться не на что, да и опасно.

Последнее было чистой правдой. Мы как раз долго, аккуратно обходили какое-то густонаселённое поселение с крайне беспокойными жителями, сновавшими по всей округе по всяким хозяйственным целям. Сразу сбегутся любопытные, только выстрели… А поймать кого-нибудь вкусного ушастой за сегодня не удалось, как она не старалась и не искала. Похоже, местные всю дичь повыбили.

– И что мне делать? – капризно, словно не слышала мой ответ, продолжила разумная. – Я очень голодная.

– Ну потерпи, моя хорошая… Я ведь тоже не ем, чтобы честно всё было…

– Зато у тебя еда есть! А у меня нет!

Это вывело меня из себя.

– Зюзя! Что ты мне мозг выносишь! Говори, что от меня нужно!

В её глазах отчётливо блеснули весёлые искорки.

– По дороге идёт человек с, – образ небольшой тележки с пожитками, которую катил высокий мужчина. Рядом с ним шла женщина, тоже довольно высокая. – И ребёнок. Маленький. У них есть еда, я знаю. Попроси.

– Тебе мало приключений? Каждый раз, когда мы выходим к людям – постоянно с нами что-то происходит. И с каждым разом всё становится хуже и хуже.

– Человек не злой. Я вчера их увидела и следила за ними. Они быстро идут. Может, тоже убегают.

– Нас вообще-то ищут, – прибегнул я к последнему аргументу.

– Мы снова скроемся. Не найдут. Пожалуйста…

Она так жалобно посмотрела на меня, что все возражения застряли комом в горле.

– Уговорила… Показывай, где этот ходячий продуктовый склад.

Доберман, как будто и не уставала, весело красуясь лёгкой походкой, уверенно повела меня вперёд.

– Надо спешить, они не близко. А что значит «выносить мозг?» – неожиданно уточнила она.

– Это… это… Зюзя! Отстань!

– Я поняла.

И мне неожиданно стало кристально ясно, что ушастая действительно поняла смысл этого выражения. И что это знание, чисто по-женски, подруга применит ещё не раз…

…– День добрый! – я, как можно радостнее и издалека приветствовал быстро идущего мне навстречу мужчину. – Поторгуем?

Он не ответил, остановился метрах в десяти от меня, но за ружьё, висящее за спиной, хвататься не стал. Может, потому что у меня оно висело так же? Мы стояли и присматривались друг к другу.

Человеку, которого Зюзя рекомендовала для общения, было хорошо за пятьдесят. Высокий, худой, с короткой стрижкой седых волос, весь какой-то мосластый, сильный, уверенный в себе. И усы – как у запорожского казака или Тараса Шевченко. Выдающиеся такие, ухоженные. Одежда же на нём была самая простая – видавшие виды кроссовки, тёртые джинсы и китайская серая курточка поверх футболки с полуотвалившимся принтом «AC/DC». В ухе скромно расположилась серьга в виде черепа.

«Старых понятий дядька!» – невольно подумалось мне. Это был именно дядька, в самом лучшем смысле этого слова. Из тех, от кого получить подзатыльник за свои косяки не считается унижением и чьё одно слово зачастую перевешивает мнение многих экспертов. Основательный человек, такое не подделаешь.

– Деда-а-а… – неожиданно прорезался тоненький детский голосок. – Узе плиехали?

Из тележки на старую дорогу деловито, свесив по очереди ножки в лёгких сандаликах, спустилась девочка лет трёх-четырёх. Милая, с курчавыми русыми волосиками и чистым, наивным взглядом. Оказавшись на твёрдой поверхности, она как взрослая оправила платьице и внимательно осмотрелась.

– Дядя, глас где? – неожиданно обратилась она ко мне. И так неловко стало! Я совершенно забыл про повязку, теперь вот ребёнка пугаю…

Ответить не успел. Дядька подхватил кроху на руки и бережно передал… женщине, стоящей рядом. Она была тоже высокой, мосластой, не ниже метр девяносто, но какой-то… безжизненной. Именно потому я и не обратил на неё сразу внимания. Ни слова, ни жеста, ни движения. Статуя, а не человек.

Присмотревшись, неожиданно понял, что затрудняюсь определить её возраст. Где-то между двадцатью пятью и сорока. Отрешённое, словно потустороннее лицо, расплющенные от тяжёлой работы руки, небрежно одетое платье с длинными рукавами. И равнодушие, отчётливо просматривающееся в её глазах. То самое, что приходит к тем, кого недавно постигло большое горе; или у смирившихся со своей участью смертельно больных.

Женщина совершенно без эмоций приняла ребёнка, а человек с нежностью принялся разъяснять девочке:

– Анечка, ты у мамки на ручках побудь, пока деда с дядей поговорят. Хорошо? – и, уже к женщине, более строго. – Ира, не урони.

Последняя ничего не ответила, но малышку перехватила поудобнее.

– А ты иглать будесь? – снова ко мне.

Бр-р-р. Никогда не умел обращаться с детьми. Робел. Даже с сестричкой старался не оставаться в одном помещении, пока она не подросла. Но отвечать что-то надо…

– Пока нет. У нас с твоим дедушкой разговор взрослый и важный. А потом посмотрим.

Похоже, девчушка слышала подобные ответы не в первый раз. Она потешно наморщила лобик и глубокомысленно произнесла, ни к кому не обращаясь:

– Лебёнком быть плохо. Иглать мозно только вецелом. А вецелом спать надо.

Я не очень понял смысл этой фразы, но сомнения оставил при себе, переключившись на дядьку.

– Так что, поторгуем?

– Можно. Что нужно?

– Еда. Что в оплату берёшь?

– Договоримся… Приятелю скажи, пусть выходит. Думали, я не заметил, что со вчерашнего дня под присмотром?

Что отвечать? Врать? Опасно… Зюзю показывать тоже нельзя…

Пока я размышлял, как приличнее выкрутиться, дядька неожиданно поинтересовался:

– Скажи мне, Витя, какой породы твоя тварь? – и, глядя в моё вытянувшееся от удивления лицо, рассмеялся, чисто и искренне. – Да не удивляйся! По всей области уже знают, что одноглазый мужик по имени Витя и погремухе Кривой выпустил всех обитателей зверинца и чего-то накуролесил в Белгороде. Тоже мне, бином Ньютона тебя узнать… Думаешь, много сейчас одноглазых тут бегает? Для информации – крепко поперёк глотки ты кому-то встал! За твою голову награда объявлена – двести грамм золота. Серьёзная сумма! Так что ловят тебя, хлопчик.

– И… что? – я весь напрягся.

– Да ничего. По моему мнению, выпустить из клеток живые души – дело хорошее. Так что сдавать тебя мы не собираемся. Да и не заплатит нам никто.

– Почему?

– Смешной ты человек. Такая сумма – и за так, бродяге прохожему? Был бы на моём месте глава поселения или иной какой деловой – тут да, пришлось бы отслюнявливать… А такому как я в лучшем случае руку пожмут и спасибо скажут. Так что не переживай, не в тему нам это.

Что делать? Не знаю. Другой бы на моём попытался всех убить, просто на всякий случай, сейчас это обыденно… Вон, людей жрут – и ничего, сам сколько раз видел. Никого угрызения совести не мучают. Но неправильно это, не по-человечески. Неожиданно вспомнились слова Зюзи о том, что у этой странной троицы тоже не всё просто может быть.

– Со мной понятно… Сами от кого убегаете?

Дядька вздрогнул, и я понял, что догадка угодила в цель. Не я один в здешних лесах спокойствия ищу.

– С чего ты взял? – всё же попытался держать марку он. – Ни от кого мы не прячемся.

– Да я без претензий. Не прячетесь – так и не прячетесь. Не моё дело. Ты про торговлю не ответил.

– А ты про тварь. Пусть выйдет. Не хочу, чтобы она со спины набросилась. И не ври – сегодня дважды видал, как что-то чёрное в листве мелькнуло. Размером с волка. Я понимаю, что зла вы нам не хотите – иначе напали бы давно. Но нервно мне как-то…

Не знаю, сколько мы могли ещё так бы препираться, однако затягивающемуся словоблудию положила конец доберман, совершенно спокойно вышедшая позади меня из придорожных кустов. У дядьки отвисла челюсть, разом побледневшая от страха женщина вцепилась в девочку, и только кроха обрадовалась.

– Гав-гав. Собацька. Мама, смотли, гав-гав! – радостно заверещала она, показывая пальчиком на Зюзю. – Я в книзке видела, класивая…

– Породистая, – с уважением протянул мужчина. – Эта… Как её…

– Доберман, – подсказал я.

– Да, доберман. И не знал, что они ещё остались. Она не нападёт? – совершенно ни к месту, запоздало спросил он.

– Нет. Не тупи! Ты же сам три секунды назад на свой вопрос ответил! Хотела бы – давно напала. Вы и понять бы ничего не успели.

– Ну да… ну да… – человек провёл рукой по своим окладистым усам. – Тут ты прав. Хотя всё одно боязно.

– Сам попросил. Она к тебе на смотрины не рвалась, глаза не мозолила. Ладно, давай ускорим общение. Что у тебя из еды есть? Плачу вот этим, – я извлёк из кармана золотую цепочку и оторвал небольшой кусок. – Думаю, хватит.

Дядька снова погладил усы в задумчивости. Затем, не поворачиваясь ко мне спиной, как-то очень ловко засунул руку в ворох узлов на тележке и извлёк оттуда небольшой мешок.

– Держи. Больше ничего такого у нас нет.

Ещё раз всмотрелся в его лицо. Умное, честное, опытное. Вряд ли будет чудить при добермане за моей спиной. Да и за внучку побоится.

Спокойно подошёл, взял мешок и отдал золото. Мужчина тоже напряжённо всматривался в меня, ожидая подвоха.

– Что там?

– Мясное разное… С собой в дорогу взяли.

– Пусти! Пусти! Я собацьку посмотлеть хоцу! – как гром среди ясного неба заверещала Анечка. – Я иглать с ней буду!

Мы оба вздрогнули.

– Внученька, – голос дядьки был мягким, любящим. – Она тебя укусить может. Не надо к ней. Мы вместе вечером поиграем, уже скоро…

– Не! Ты не умеес плавильно иглать! Ты сталый и куклы у тебя нету! Пусти! – ребёнок расходился вовсю, вырываясь из объятий матери.

– Витя, свалите отсюда. Мне её ещё успокаивать, – попросил меня мужчина.

– Да, конечно… – и я с подругой дружно попятились в кусты под набирающий обороты визг девочки.

– Пусти! Пусти! Пусти! Собацька!!! Игла-а-ать!!!

– Ира! Угомони её…

… Мы ходко углублялись в сторону от дороги, исходя слюной от запахов копчёностей из мешка.

– Ты зачем вышла из укрытия?

– Я никогда не видела близко ребёнка. Интересно.

– И как впечатление?

– Не знаю… Я впервые так близко подошла. Она почти… неразумная… глупая… добрая… беззащитная…

– Так и есть. Все дети такие, что человеческие, что прочие…

И только мы собрались поесть, как вдруг Зюзя вскочила.

– Я слышу крики.

– Где? – без интереса спросил я, уже извлекая из мешка завёрнутую в бумагу птичью тушку.

– Там, на дороге. Маленькая плачет. Кричит человек, и другой человек.

– Ну и пусть кричат. Внучку успокаивают, наверное. Сама видела, как она расшумелась…

– Она испугалась… Пойдём, посмотрим.

Мне такая инициатива добермана пришлась не по вкусу. Выстрелов нет – зачем лезть не в своё дело? Я уже один раз на крики прогулялся там, под Фоминском… До сих пор пробирает, как вспомню.

– Нет. Садись кушать. – и начал ломать вкусную тушку, готовясь честно отдать разумной обе ножки и грудку. – Сама же выпрашивала.

А вот теперь выстрелили. Ушли мы недалеко, так что услышал даже я.

– Пойдём. Нельзя отказывать в помощи!

– Тебя об этой помощи кто-то просил?! Нет?! Ну и не лезь! Неприятностей на наш век хватит, поверь!

– Я понимаю тебя. Но разумные должны помогать друг другу. Иначе станешь очень злым и за плохим не сможешь увидеть хорошего. Если ты не хочешь – пойду сама. Там ребёнок, я переживаю…

– Вот, ё… – невольно вырвалось, когда понял, что идти придётся. Надо свой язык укоротить, иначе словарный запас Зюзи сильно пополнится не тем, чем надо.

Спрятал мясо обратно, мешок попросту закинул на дерево – потом найдём, и поспешил вслед за уже исчезнувшей среди деревьев ушастой.

К моему удивлению, мы бежали не на теперь уже и мне слышимые бранные крики, а в сторону. Снова грохнуло, снова кто-то загнул по матушке так, что я аж поморщился. Да что же там происходит?

Доберман вывела меня на дорогу гораздо дальше того места, где мы встретились с дядькой с серьгой в ухе. И я понял, почему.

Навстречу, не разбирая дороги и чудом не падая, когда нога попадала в выбоину, неслась Ирина, крепко прижимая дочку к груди. Она беспрестанно повторяла: «Не отдам… не отдам… не отдам…». Девочка плакала и хрипло, сквозь слёзы, пыталась дозваться до рассудка матери:

– Мам, мам… Там дедуська… Деда… И папа… Не хоцю… Мам…

Я бросился наперерез.

– Стой! Что случилось?!

Но на меня никто не обратил внимания. Пришлось фактически повиснуть на женской руке, чтобы её остановить. Со стороны, наверное, смешно смотрелось – я как минимум на полголовы ниже и легче раза в два. Слон и Моська. Не помогло, Ирина даже меня не заметила. Тогда на выручку пришла ушастая.

Она неожиданно встала перед ней и грозно, громко гавкнула. Сработало, дочь удивительного дядьки с серьгой остановилась, затравленно озираясь по сторонам.

– Что случилось? – чуть ли не в ухо ей снова рявкнул я.

Похоже, что Ирина была в шоке от испуга. Вместо ответа женщина уставилась на меня переполненными страхом, округлившимися от пережитого ужаса, невидящими глазами. Пришлось прибегнуть к более радикальной мере, чтобы достучаться до её сознания. По-простому – влепить пощёчину. Помогло, но не слишком.

– Что случилось? – в третий раз, чётко проговаривая каждую букву, задал свой вопрос я.

Маленькая Аня продолжала плакать и Ира, вместо ответа, стала её успокаивать.

– Ты меня слышишь?!

Только теперь она посмотрела в мою сторону и заметила мою скромную персону, повисшую на её руке.

– Да. Там папа… И они… – слёзы брызнули из женских глаз, как сок из перезрелого помидора.

– Кто они?! Да не вой, дура! Я помочь хочу…

Послышался очередной выстрел и новая порция мужской, малоразличимой из-за расстояния, брани.

– Я боюсь… Они папу убьют… А-а-а-а! – стала визгливо, тонко, с чисто бабьими интонациями подвывать она.

Влепил вторую пощёчину.

– А ну успокоилась! Сейчас мы вас спрячем!

Поняв, что женщина из истеричного состояния выходить явно не собирается, обратился к разумной.

– Зюзя! Пожалуйста, спрячь их, – я наконец-то отцепился от руки Ирины. – Не знаю, в чём там дело, но испугались они сильно.

– А человек?

– А что человек? Головой из-за него рисковать? Я, например, не знаю, за что их ловят. Может, убили кого! Тебе своих проблем мало?!

Недовольно фыркнув, доберман тем не менее спорить не стала, признавая мою правоту.

– Забели деда, – внезапно совершенно спокойный тоном обратилась ко мне девочка. – Он нас у папы уклал. Мы к бабуське едем. Позалуста.

– Помогите, прошу вас, – неожиданно присоединилась и пришедшая в себя женщина. – Это из-за нас всё… Я что хотите сделаю, – горячо зашептала она, – любое желание… Только спасите папу…

Не знаю, почему, но мне стало не по себе. Вот я – относительно молодой и относительно здоровый мужик, и вот те, кого меня учили защищать – женщина и ребёнок. Прямо классика жанра! Но это не мои разборки! Я никому ничего не должен! Я просто хочу домой!!!

– Нужно помочь, – на меня уставились два чёрных глаза. – Потому что они слабые.

Зашла с козырей, поганка…

– Хорошо. Зюзя! Уводи их в лес и найди пожалуйста там безопасное место. Потом вернёшься и найдёшь меня, но выйдешь лишь когда я свистну. Не вздумай помогать! Если что – я сам позову.

– Поняла.

Только теперь женщина обратила на добермана внимание и снова оцепенела от страха, не мигая уставившись на разумную красавицу.

– Не бойтесь, – поспешил я её успокоить. – Она вас не обидит. Наоборот, защитит.

Слова не возымели никакого эффекта. Ужас перед тварями в людях всё ещё был слишком силён. Пришлось повысить голос.

– Да не трясись, ты, идиотка! О ребёнке подумай! На дороге вам не скрыться, а я дело предлагаю! Тебе отца вернуть надо?! А ну, пшла!!!

Ирина опасливо (уже хорошо, что из своего шока вышла) посмотрела на ушастую и неуверенно уточнила:

– А она точно не нападёт?

– Нет. Не бойся. И девочку не обидит. Только не отставайте от неё. Повторяю, – я терпеливо, словно неразумному ребёнку, принялся по новой талдычить очевидные вещи. – Собака отведёт вас в лес, потом вернётся за нами. Инициативы не надо, где она вас оставит – там и ждите. Понятно?

– А если вы не вернётесь?

– Вернёмся, не беспокойся. Всё, хватит болтать!

Не желая и дальше нянчиться с женщиной, я развернулся и побежал в сторону криков. Что удивительно – новых выстрелов я не слышал, а вот ругань нарастала. Когда слова стали слышны совсем отчётливо, сбежал с дороги под защиту деревьев и, пригибаясь, начал медленно приближаться к источникам шума.

Дядьку я увидел на обочине. Он укрылся за перевёрнутой тележкой с пожитками, внимательно вглядываясь вдаль. Не желая рисковать, спрятался от случайного выстрела, и позвал негромко:

– Слышь, мужик! – он резко обернулся, колюче всматриваясь в кусты и выискивая моё укрытие. – Меня твоя дочь попросила помочь, мы торговали недавно, если забыл. Говори, что делать надо?

– Ты где? Выходи!

– Да сейчас! Подстрелишь ведь! Не переживай, я твоих спрятал. Не найдут!

– А… ну и ладушки, – как-то сразу успокоился он. – Мне…

Но он не закончил. Откуда-то спереди раздался немолодой, уверенный в себе голос:

– Коля! Не дури! Верни малую и иди куда хочешь! Она и моя внучка тоже! Найдём ведь, не спрячешься!

– Нет! – ответил дядька. Хотя почему дядька? – теперь я знаю, его Николаем зовут. – Извини Миша, но никак. Анька не предмет для торга. Сам понимаешь…

– После того, что твоя Ирка отмочила, ты мне ещё морали рассказывать будешь?! Её воспитывать надо было, ей и правильность свою с принципиальностью демонстрировать! Догоним ведь! Не доводи до греха!..

Выстрел. Не в тачку, а так… для придания веса словам.

– Сколько их? – решил я прояснить ситуацию, пока неизвестный мне Миша сделал перерыв в своей пламенной речи.

– Двое…

– Можно их обойти и со спины…

– Даже не вздумай! – перебил меня Коля. – Никакого смертоубийства!

– А если они тебя?

– Могут… – погрустнел он. – Мишка ещё ничего, а вот сынок его, Ванька, тот ещё фрукт…

– Так делать-то что?! – психанул я. – Тебе помощь нужна или как? Если у вас тут милый междусобойчик – так я пошёл. Не мой праздник здесь!

Николай закусил ус, напряжённо о чём-то размышляя. Потом решился.

– Витя, помоги им морды набить или просто связать, чтобы под ногами не путались. Больше не прошу… Даже не так – в рыло, если что, я и сам им двинуть могу, а ты их на мушке подержишь.

Более странного предложения для решения вооружённого конфликта мне слышать раньше не доводилось, но умничать е стал. Не моя война – не мои и правила.

– Договорились. Что делать?

– Спрячься поблизости. Я встану. Как подойдут – выйди со спины и вели сложить оружие. Дальше я сам, – а затем, немного смущённо, поблагодарил. – Спасибо. Думаю, ещё минут двадцать – и обходить бы они меня стали. Тогда край… Или дурни какие из местных набегут – тоже ничего хорошего…

Ничего отвечать не стал, только кивнул головой в знак того, что услышал и принял.

Прошёл, прячась, метров пятнадцать; выбрал позицию, с которой чудесно просматривалась и дорога, и импровизированное Колино укрытие, приготовился.

– Давай.

Вместо ответа он проорал:

– Миша! Завязывай глупостями заниматься! Поубиваем ведь друг друга! Иди, поговорим! – и встал в полный рост, совершенно спокойно смотря вперёд.

Минут через семь к нему подошли двое, оба с оружием, закинутым за спины. Когда проходили мимо меня – удалось рассмотреть, что это мужчины – старый и молодой. Судя по внешнему сходству – отец и сын. Остановились метрах в трёх; начал тот, что помоложе:

– Слышь, ты! Дочка где?! Я же тебя на куски порежу, я тебе…

– Заткнись! – перебил его ранее уже слышанный мной Миша. – Я сам поговорю. Коля, – это уже к дядьке, – ты же понимаешь, что уйти мы вам не дадим? И что сейчас твоя Ирка непутёвая с Анечкой где-то там одни, без оружия, а это опасно. Возвращай их сюда. И давай миром разойдёмся, можешь даже в гости приезжать…

В этот момент я почти бесшумно вышел на дорогу и навёл ружьё в сторону отца и сына.

– Руки вверх! Не оборачиваться! – ну не надо мне светить свою рожу. Вредно это.

Молодой не послушался, решив посмотреть на незваного гостя. Пришлось стрелять. Не в него, нет. Поверх головы. Вышло очень убедительно и доходчиво.

– Ты тупой?! Попробуешь ещё раз бестолковкой повертеть – выстрелю на поражение, предупреждений больше не будет. На колени!

Они опустились, подчиняясь моей команде. Михаил с кряхтением, тяжело; сын нарочито медленно, напоказ демонстрируя своё пренебрежение ко мне.

В дело вступил Николай. Без суеты он отобрал у обоих ружья, ножи, патроны и отнёс их в сторону. Затем очень ловко, в несколько движений связал им невесть откуда извлечёнными верёвками руки и ноги, при этом бережно уложив мужчин на дорогу. Бить не стал.

– Вроде всё. Ну, мне пора. Вы уж не обижайтесь.

– Коля, ты совсем охренел?!

– Не злись. Тварей тут нет, сами говорили. Люди иногда бывают. Так что не пропадёте, места здесь спокойные.

Дядька быстренько поставил тележку на колёса, покидал в неё отобранное и, не оборачиваясь, покатил дальше, оставляя связанных прямо на дороге. В спину ему раздались проклятия, постоянно перемежаемые отборным матом.

Я тихонько отступил обратно, под защиту деревьев и двинул по дуге за Колей.

Встретились километра через два. Мужчина стоял, перекладывая своё имущество поудобнее и нисколько не удивился моему появлению.

– Мои где?

– В лесу. Ничего объяснить не хочешь по поводу этих?..

– Нет. Не хочу, – абсолютно без эмоций ответил он. – На кой оно тебе?

– Ты прав. Не моё дело, – и свистнул.

Зюзя появилась на дороге почти сразу, словно тут и поджидала. Осмотрела меня, обошла по кругу, точно убеждалась, что её Витя вернулся в целости и сохранности. Результаты ушастую явно устроили, она уселась рядом, почесала лапой за ухом и пожаловалась:

– Кусают. Маленькие, в траве живут, чешется потом, – и, без всякого плавного перехода, сменила тему. – А женщина и девочка ждут недалеко. Пойдём.

– Коля, пойдём за твоими, она покажет.

Дядька долго, пристально переводил взгляд с меня на добермана, с добермана на меня.

– Странный ты, парень. И с тварью твоей что-то не так. Пока не пойму, что, но не так. Слишком вы какие-то… тёртые жизнью, битые… И вдруг помогаете первым встречным. Так не бывает, давно уже не бывает…

Ишь ты, наблюдательный какой! Тоже сомневается, как и я. Ну не объяснять же, что именно Зюзя помогает остаткам порядочного человека во мне не сдохнуть. Не скатиться до сплошного «Я», «Мне», «Дай» и прочих лозунгов современной морали.

– Я с тебя денег не прошу. Забирай своих и иди своей дорогой.

Коля не отвечал, внимательно, словно запоминая, всматриваясь в моё лицо. Б-р-р-р! Не люблю, когда меня разглядывают, да ещё так оценивающе. Руки невольно покрепче сжали «мурку».

– Да не собираюсь я дурковать! – неожиданно рассмеялся мужчина. – Понять я тебя пытаюсь. Не люблю, понимаешь, непонятного… Слишком правильно ты себя ведёшь. Не настаиваешь на расспросах, ничего не просишь, даже убивать меня в спину не стал, когда возможность была! Почему? Я же тебя и сдать могу за награду попытаться, что бы я тебе перед этим ни рассказывал или потом, в поселении каком, настучать охотничкам за долю малую, когда расслабишься. Что, неужели не думал?!

Думал, ещё как думал. Потому и на выручку тебе идти не хотел. А вслух сказал:

– Не твоё дело. Мне исповедник не нужен. Пошли.

Николай пожал плечами, а затем откатил тележку с дороги и спрятал её в кустах.

– Не таскать же барахло с собой, – пояснил он, не забыв, впрочем, по возможности незаметно расталкивать по карманам патроны, отобранные ранее и лежащие внавалку поверх узлов.

Поняв по моему скептическому взгляду, что маленькая хитрость не удалась, мужчина не смутился и продолжил спокойно пополнять носимый боезапас.

Через пятнадцать минут мы были на полянке, где маленькая Анечка с радостным визгом бросилась на шею своему деду, а Ирина даже не посмотрела в сторону отца, по-прежнему отрешённо глядя в одну, лишь ей известную, точку. «С прибабахом она, однозначно. То переживает, как нормальный человек, то словно на другой планете в своём самосознании находится» – подумалось мне. Николай, впрочем, на такую холодность дочери внимания не обратил, полностью поглощённый внучкой.

– Деда, деда, а нас собацька вела. Доблая! Класивая! Ой! Она плисла! – и пулей, вёртко освободившись из объятий, метнулась к вышедшей из-за наших спин Зюзе.

Мужчина ахнул, женщина с подвыванием попыталась броситься за дочерью, но споткнулась о какой-то корень и упала, и только девочка радостно обняла обалдевшую не меньше других разумную и сразу стала таскать её за уши.

– Давай иглать, собацька… Давай… Взлослые не умеют… Носик… – пальчик ткнул в чёрный, блестящий доберманий нос.

Между тем Ирина смогла подняться и, явно ничего не соображая, бросилась к дочери. Но тут её перехватил Коля.

– Не укусит? – с натугой удерживая женщину, спросил он.

– Нет.

– Ира, Иришенька, успокойся, – нежно зашептал он на ухо ей. – Всё хорошо, Анечка играется, скоро дома будем… Не переживай, отдохни, я за ней присмотрю… – дальше голос перешёл на еле различимый шёпот.

«Ну точно, с головой у тётки проблемы» – нашёл я подтверждение своим, более ранним, выводам.

Тем временем страсти между ушастой и девочкой накалялись. Доберман уже лежала на спине и пыталась вывернуться от навалившегося сверху на неё, захлёбывающегося от счастья, ребёнка. Аня щекотала её, пыталась играть в ладушки, просила покатать, пробовала на остроту клыки – и всё это одновременно. Присмотрелся – похоже, это веселье полностью устраивало обеих, так что вмешиваться со своим взрослым «Нельзя!» не стал. Напротив, сам стоял и улыбался, глядя на этот крохотный осколочек радости и беззаботности в недобром, суровом мире.

Ирина успокоилась, присела на траву. Николай украдкой вытер крупные капли со лба. Тяжело ему, видно, пришлось.

– Мы пойдём. Зюзя, заканчивай игру. – самому было неприятно, когда произносил.

Девочка заплакала, вцепилась ручками в доберманью шею. Дядька, вздохнув, медленно пошёл к ней, чтобы оторвать внучку от так полюбившейся подруги. Не дойдя каких-то пары шагов, он неожиданно обратился ко мне.

– Вить, предложение есть. Насчёт тебя и твоей собаки.

Меня передёрнуло. Зюзя не вещь, она не может быть чьей-то. Потому и возненавидели нас четвероногие, что мы разницы между ними и ненужным хламом попросту не видим.

– Она не моя, – отчего-то сразу вспомнился Коробов с аналогичным вопросом, поэтому ответ был тем же. – Она со мной. Разумное существо дружит с разумным существом. Так звучит точнее.

Он покивал головой.

– Что-то такое я и предполагал… Слишком глаза у неё умные. И когда говорю – вижу, что понимает, только виду не подаёт… Ладно, я не об этом. Предлагаю дальше двигаться вместе. Тебя ловят – и от меня тоже не отстанут. С подмогой вернутся, как пить дать… Потому я могу провести вас до Полтавы так, что ни одна гадина не найдёт; а вы взамен по дороге помощь оказываете, если надо. Спутниками давай будем, короче.

– Не боишься?

– Чего? – он рассмеялся. – Того, что ты с собакой без намордника или того, что тебя за убийство ловят?

– На твой выбор.

– Не боюсь. Убийством сейчас никого не удивить, да и был бы ты профессиональным киллером – хрен бы тогда высунулся из кустов. Перестрелял бы нас в случае крайней нужды. Значит – личное, а тут я не судья. Добермана тоже бояться глупо – она явно адекватней большинства современных людей, хоть и худая, как велосипед.

На последнюю фразу я обиделся:

– Не худая, а спортивная. Понимать надо!

Дядька заулыбался явно польщённый тем, что его лёгкая шутка удалась.

– Это видно, кто спорит? Но ты про совместную дорогу подумай. Как по мне – от нашего с тобой союза будут одни сплошные выгоды.

Вроде Николай и правильно говорит, но сложно решиться, очень сложно. Отвык я доверять людям.

– Твоя позиция понятна. А где мы сейчас? Вот карта…

Однако, глянув на мой клочок, Николай рассмеялся.

– Это из карты РФ вырезано, а мы на Украине. Так что можешь выкинуть, на ней территории соседних государств отображались без подробностей. Смотри, – на свет из кармана его курточки появился упакованный в прозрачный файл старый цветной лист. – Вот местная… Здесь мы, здесь Харьков, здесь Полтава…

Я внимательно смотрел в истёртую временем бумагу с условными обозначениями и понимал, что в своих манёврах от преследователей забрался хорошо на северо-запад. Туда, куда мне вообще не надо. Мне надо на юг…

– Соглашайся, если по дороге. Человек не обманывает, я чувствую.

И она туда же… Ишь ты, детектор лжи шерстяной выискался… Хорошо ей говорить, а у меня мурашки по телу от одной мысли, что мне придётся за ребёнка волей-неволей отвечать. Ну не брошу же я девчонку, случись что!

– Соглашайся, не обману, внучкой клянусь! – словно услышав голос добермана, вторил ей Николай. – Тяжело нам без вас будет, не скрою. Да и вам без нас не слишком лучше. Как я понимаю, от первоначальной погони вам уйти удалось. Теперь охотиться будут по-другому – награду объявили и ждут, откуда весточка прилетит. Только узнают, что вас где-то видели – сразу спецы примчатся и всех местных до кучи сагитируют. Как волков обложат. А я проведу хитро, потому что все дороги в округе знаю. Ты куда идёшь?

– На юг. И когда ты таким знатоком-краеведом стал?

– Давно, ещё до всего этого… Велотуристом фанатичным был. С палаткой, с романтикой в душе, молодой… У родни каждое лето тут гостил, даже после армии, вот и исколесил все окрестности. Счастливые деньки… Так что не сомневайся, не заблудимся.

– Мы с собацькой длузим, – вмешалась и девочка в уговаривание.

– Можно попробовать, – осторожно ответил я. – Зюзя, пойдём!

– Куда? – непонимающе спросил дядька.

– За мешком с продуктами. Мы ещё не ели сегодня ничего!

И только Ирина никак не отреагировала на только что произошедшее объединение двух групп беглецов.

Глава 8

Через полчаса мы снова были на дороге.

– Тут неподалёку село маленькое есть, пустое. Километров пять от силы топать, глухое место. В стороне как бы – солидно говорил Николай. – Предлагаю там и заночевать. Те двое вряд ли так быстро освободятся… Да и мелкой надо уже отдохнуть. Видишь – перевозбуждение у ребёнка, сейчас плакать начнёт.

Аня действительно вела себя нервно, детская психика не справилась с обилием выпавших на её долю впечатлений за этот сумбурный день. Девочка капризничала без причины, порывалась бежать и просилась на ручки, хныкала – в общем, достала всех. Даже спокойную и добрую Зюзю. Доберман под предлогом разведки кое-как избавилась от назойливого внимания малышки и с бешеной скоростью исчезла в кустах. Мы только завистливо вздохнули, глядя ей вслед.

И лишь странная Ирина абсолютно не реагировала на всю эту суету. Она спокойно брела рядом с тележкой, лишь изредка вскидывалась и хватала дочку за руку, бормоча вполголоса ей нежные слова; с безумным счастьем всматривалась ей в личико. Следовал мягкий окрик Коли, она успокаивалась, и мы шли дальше.

Через час действительно показался ненаселённый пункт, в котором я не углядел ничего принципиально нового. Всеобщее запустение, груды мусора проглядывают из густой травы, обстоятельно захватывающий пустые дворы кустарник, низкое завывание ветра в разбитых окнах. И серость. Именно она создавала наиболее гнетущее впечатление и ирреальность увиденного. Казалось, словно попал в какую-то мрачную картину, созданную безумным художником в глубокой депрессии. Не спасала общее впечатление даже летняя зелень. Сколько раз видел мёртвые селения – столько раз мечтал их напрочь забыть.

Для отдыха выбрали большой, крепкий двухэтажный дом с большим, поистине гигантским, подворьем. Осмотрелся, обойдя его с ушастой по периметру – пусто, подвохов нет. По множеству боксов для техники и ржавым плугам, боронам, прочим навесным сельхозорудиям, расположенным тут же – понял, что здесь жил барыга и мироед, наверняка ненавидимый всем селом – богатый фермер. Интересно, сколько раз местные ему пожары и прочие диверсии устраивали? Не может быть, чтобы состоятельный человек жил со всеми соседями в мире да согласии. Так не бывает. Люди любят назначать себе врага. Такого вот – близкого, не особо опасного, много лет знакомого. Им так проще.

Ему обязательно, не взирая ни на что, мстили за трудолюбие, за удачливость, за кажущиеся маленькими зарплаты, за небольшую арендную плату от паевой земли, за то, что на бутылку не дал. Это основа человеческой природы – ненавидеть соседа и пакостить. Наверняка и фермер отвечал взаимностью, а может и начал первым вечную классовую вражду в отдельно взятом посёлке…

Внутри дома тоже ничего нового не увидел – много комнат, большой холл, полуотвалившиеся грязные обои и провисший от сырости гипсокартон на потолке, битые шкафы, мусор. Хотя на втором этаже часть спальной мебели на удивление уцелела. Именно там, после скромного ужина и уложили с суровыми боями девочку спать. Мать осталась с ней, сидя у изголовья дочери. Сами мы вышли на улицу, подышать воздухом и пообщаться.

Доберман устроилась неподалёку, с интересом прислушиваясь к нашей пустой, ни к чему не обязывающей, болтовне.

– Ты за то, что на дороге случилось, спрашивал… – словно самому себе произнёс дядька, отламывая штакетины от волнообразно прилёгшего на землю забора. – Семейное это дело.

– Да я уже понял. Не хочешь – не рассказывай.

Хрусь! – первая деревяшка переломилась надвое об колено. – Хрусь!

Запылал небольшой костерок, темнело.

– Прямо как в пионерлагере, – невольно вырвалось у меня. – В детстве.

– Ага. Тоже помню. Хорошо тогда было… Так вот, про тех двоих… Спасибо, конечно, за тактичность, но я бы на твоём месте всё же выяснил – во что вписался, – он ненадолго задумался. – Раз идти вместе решили, значит знать тебе надо, мало ли что…

– Это твоё решение – рассказать или нет, – напомнил я. – В наше время душу раскрывать опасно, потому взаимных откровений не жди.

Он согласно покачал головой.

– Так-то оно так, но ведь от людей не спрячешься… да ладно, хватит вокруг да около ходить! Нет тут никакой военной тайны. С чего начать?.. – он привычно огладил усы. – Пожалуй, с самого начала. Значит семья у меня – Ирка да жена, больше никого на свете не осталось. Не поверишь, но мор мы пережили вообще без всяких проблем, тварей толком тоже не видали. Больше страшилок наслушались. Счастливчики, чего скрывать!

– Это где же такая земля обетованная?

– Под Запорожьем. Как-то всё стороной прошло. Сам удивляться не перестаю. Беженцы, твари, бандиты, эпидемия – мимо, представляешь! Наверное, потому что сам посёлок в жопе мира находится. Туда случайно не забредёшь, только целенаправленно ехать надо. Не суть. В общем, прожили мы ещё три года после прилёта НЛОшек, а потом туго стало. Техника наша колхозная сдохла окончательно; запасы топлива хоть и были хорошие, но закончились; жрать нечего… Я ведь по специальности механик, чиню что угодно – от комбайна до молотилки, а тут первые купцы пошли…

Я удивился. Странные переходы у этого человека в рассказе. Прыгает с пятого на десятое без всяких причин.

– Они тут при чём?

– А они первыми почту доставлять стали. Помнишь, фильм был «Почтальон» с актёром хорошим… этим, как его… Костнером! Так там тоже показано восстановление общества после апокалипсиса – с писем люди начали, с общения. Вот и решили новоявленные торгаши это дело к рукам прибрать. Короче, письмишко мне от брата пришло. Выжил, в Полтаве мини мастерскую открыл по ремонту всего на свете, к себе звал.

Я и поехал, не раздумывая, с семейством сразу. Края-то насквозь знакомые! Я каждое лет к нему на каникулы приезжал… Ну, в общем, даже ответ писать не стал.

Натерпелись мы по пути знатно. Это теперь гуляй – не хочу! А тогда дороги всякими ублюдками просто кишмя кишели – за хлебную крошку убивали. Но дошли, опять свезло, без особых приключений. Начал работать у брата, обустроились, обжились. Хорошо стало, покойно. А тут и Ирка подросла, заневестилась. Пока папка на работе торчал, а мамка по хозяйству крутилась, с одним пареньком тайно любовь закрутила, дуры кусок…

В общем, сбежала она с ним в четырнадцать лет. Жить стали вместе, в открытую; нас с женой и на порог не пускала – так матом крыла, что перед людьми стыдно было. Зятёк тоже с нами общаться ни в какую не хотел. Подлавливал его пару раз, чисто по-хорошему узнать – как они? А он, сволочь, и говорить не стал. Плюнул мне на ботинки так, знаешь, презрительно, и по матушке послал. До сих пор не понимаю, что я им сделал?

Нет, ну с Иркой – понятно. Я хоть ей и батя, но вынужден признать – характер у девки просто отвратительный. Дурёха с детства жила в глубоком убеждении, что именно она самая умная на свете – остальные дураки. И нипочём не переубедишь! Кирпичи грызть будет, но в неправоте не признается. Всем всегда наперекор шла из непонятного упрямства… А вот Ваньку, мужа её, я чем обидел? Не пойму…

– Коль, давай ближе к сути, а то комары нас сейчас окончательно съедят, – искренне попросил я дядьку, убив на шее неизвестно какого по счёту за этот вечер кровопийца.

Вместо ответа он встал, подошёл к своей тележке, стоявшей тут же, у дома, и вернулся с небольшим тряпичным мешочком.

– Сейчас утихомирим засранцев крылатых, – после чего бросил в огонь немного чего-то, сразу задымившего белыми клубами. – Не бойся, это травы. Одежда провоняет, конечно, ну так и не последняя ночь на воздухе. Дальше продолжать?

– Ага. Интересно уже стало. – я не врал. Мне действительно нравилось слушать чужие истории из жизни. Они были живые, с привкусом книжности, и происходили не со мной.

– Да тут немного осталось. После той встречи с зятьком они пропали из города. Как я потом, по своим каналам узнал – дочка с мужем к родителям его решили перебраться, весточка им пришла. Ванька-то, оказывается, в техникуме учился, когда всё началось, сам он не местный был; потом от мора прятался, потом банально боялся в неизвестность идти.

Погоревали мы с женой, поплакали – а что ты сделаешь? Стали дальше жить… Тут брат помер от воспаления нутра, сынки его мастерскую разделили и прое…ли по отдельности. Конец бизнесу пришёл. Пришлось переквалифицироваться.

– В кого?

– В человека с гвоздями и шпагатом, – он рассмеялся, глядя на моё удивлённое лицо. – Я сейчас что-то типа службы «Муж на час». Чиню всякие мелочи, по дворам хожу, когда позовут колодец выкопать или отремонтировать что. Нормально получается – и с людьми общаюсь, и не скучно. Так вот, Инка, супруга моя, после побега этой дурёхи в религию ударилась и хворать стала. Так и жили… она молится круглосуточно, я пропитание зарабатываю.

А три недели назад жена письмо от дочки получила всего из трёх слов: «Мама, спаси нас!». У бедняжки ноги от таких новостей да переживаний и отнялись. Лежачая супруга у меня сейчас. Почему Ирка мне не написала?! – в ум не возьму. Ох-х-х… – вздохнул он. – Грехи наши тяжкие…

Ну, что делать? Собрался, жена вроде как на поправку пошла через несколько дней, пошёл разбираться. А там и начался цирк…

– В каком смысле?

– В прямом. Пришёл я, значит, в село, где дщерь моя беспутная с мужем обитала и выясняется, что с начала зимы они вместе не живут и что я дедом стал.

– Всякое случается, – нейтрально заметил я. – Люди сходятся и расходятся. Это жизнь.

– Да кто спорит? – поддержал мою банальщину Николай. – Я пожил, повидал, насмотрелся. Однако эти дурни всех переплюнули. Не знаю, как они между собой ладили, но влюбилась моя Ирка по бабьему закидону в местного алкаша. Видал я его – молодой, но уже синяк конкретный, рожа вся испитая. Что она в нём нашла? Не понимаю…, наверное, страданий в жизни этой курице не хватало. Ну втюрилась – это ещё полбеды, сердцу не прикажешь. Так эта идиотка его домой привела, в любовь на супружеской постели поиграться! А тут, как в анекдоте, возвращается муж из командировки. Да не один, а с Мишкой, отцом своим – у них дворы по соседству. Что там произошло потом – точно не знаю, не уточнял. Однако после всех разбирательств Ирка схватила Аньку и за новым любимым ушла.

Вот только не ждал её никто, как оказалось. Поразвлечься – да, а вот совместное хозяйство вести – нет. Но не выгнал алкаш её, пустил перезимовать. И снова в запой. Нажрётся – всех гоняет: Ирку за самогоном, Анечку за компанию. Кому приятны чужие дети в доме?

Николай подбросил несколько деревяшек в костёр, брызнули искры, и он грустно, с непонятной жалостью смотрел, как красные огоньки угасают в воздухе один за другим. Затем продолжил:

– Мишка рассказывал: шёл вечером, на улице уже минус хороший, и тут внучку видит – в одной маечке на улице, босая. Он, естественно, ребёнка в охапку, и к себе домой отнёс – не чужая ведь! Обратно отдавать не стал, когда Ирка пришла за мелкой, хоть она в ногах и валялась. Говорит – вся в синяках, растрёпанная, живого места, одним словом, на девке не было. Куда дитё возвращать? К алкашу тому, чтобы прибил по пьяному делу?

В общем, правильно поступил, что внучку не вернул. Ничего не скажу. Но и у себя ребёнка держать не стал. Он бобылём живёт, много по делам мотается, иногда по несколько дней отсутствует. Подумал, рассудил – и к сыну, её папке, то есть, пристроил. Вроде как правильно, опять же, но нюанс вылез: у парня новая жена. Она хоть Аньке и не слишком рада оказалась, но не обижала, надо признать. Девочка чистенькая жила и не голодная. Во завертелось, да? – он с интересом посмотрел на меня.

– Не то слово, Коля. Не то слово…

Зюзе тоже было явно интересно продолжение. За всё время рассказа дядьки она ни разу не опустила уши, хотя и делала вид, что просто лежит и смотрит на огонь, словно обычная собака.

– Ирка не успокоилась, вокруг своего бывшего подворья как кондор кружила – пыталась дочь выкрасть. Только не вышло у неё ничего. Заборы там высокие, на совесть сделанные; внучка под присмотром постоянным, к тому же зима – сильно на улице не побегаешь с детьми, почти постоянно у печи сидела.

Помимо этого, сожитель новый Иру уже каждый день начал прямо с утра по дворам отправлять, чтобы бутылку принесла. А потом колотил чем придётся – учил бабу жизни. И перестарался однажды. Соседи видели, как он девку поленом по голове молотил при всех, на улице. К себе забрали, выходили… Только заговариваться Ирина стала, с каждым днём всё больше и больше. Выздоровела – и даже спасибо добрым людям не сказав, бросилась к бывшему мужу, дочку вернуть. Тот её, естественно, послал куда подальше. Тогда она столбом у ворот стала и не сходила с места несколько дней. Мать, можно понять… а потом снова сожитель ей по башке треснул, как увидал… Не хочу дальше вспоминать.

Кое-как девка перезимовала по чужим сараям, к тому уроду больше не вернулась, слава Богу. Подкармливали её местные. Только с головой проблемы не прошли. Она на Аньке словно помешалась. Охоту открыла практически, в каждую щель просочиться пыталась, чтобы дочку увидеть – Ванька её пристрелить уже хотел за назойливость, сам признавался.

Ира не сумасшедшая, ты не думай, ей просто душу отогреть надо… Сам же видел, Витя, – казалось, что эти слова он проговаривает исключительно для себя. – Она слышит; делает, что просят; Анечку любит… Опять же, просветления бывают – значит не безнадёжна! Ничего, отогреем! Придёт в себя!

Так вот, как раз в одну из минут просветления дурёха смогла наступить на свою гордость и матери письмо отправить. А там и я прибыл, покрутился, осмотрелся, да и забрал их… домой. Только вот Мишка осерчал, сам видел… Без его согласия дело устроилось… Некрасиво с ним вышло, бежать пришлось. Но он догнал, мы недалеко ушли, дальше сам знаешь. Вот и вся история, – как-то очень резко, напоказ весело, закончил он свой рассказ. – Жизнь – она такая… С подвывертами.

Я не знал, что сказать этому Мужчине. Именно с большой буквы, от искреннего уважения. Маленькая внучка, полубезумная дочь, больная жена – у меня даже в голове не укладывалось такое количество испытаний, уготованных судьбой для одного человека. А он – ничего, держится! И, почему-то верилось, что у него рано или поздно всё будет хорошо. Просто потому, что Николай крепкий, сильный и целеустремлённый. Даже мои головные боли и отсутствие глаза стали на его фоне чем-то мелким, совершенно недостойным внимания. Я всё ношусь со своим «Я» и только учусь думать о других, а он уже давно делает это.

Захотелось сказать Николаю что-то приятное, ободряющее, однако вместо этого, сам не знаю почему, спросил:

– Коля, а зачем тебе серьга в ухе? Сейчас это вроде как не модно.

Он рассмеялся.

– Не поверишь, всего семь лет как дырку проколол. Всегда мечтал! Со школы, когда впервые западный рок услышал. Но в молодости боялся, что люди в родном селе осудят, потом солидным семейным человеком стал, затем вроде как возраст не тот… А потом плюнул – и сделал! Надо же когда-то свои мечты воплощать?! Вот только жена бубнит…

«Странная мечта» – подумал я про себя. А с другой стороны – почему нет? Он же никому плохо не делает этим поступком.

Настало время рассказать и о себе хоть немного, иначе странно получится, некрасиво. Нам ведь идти вместе, потому немного друг другу доверять нужно учиться. Подумав самую малость – выдал Коле ту же версию, что и особисту Фролову. А что, тогда сработала – зачем выдумывать что-то новое? Про Михалыча с его тестем я попросту умолчал.

– Н-да… приключения у тебя, парень… Врагу не пожелаешь. И как там, на севере?

– Люди живут. Не так густо, как тут, но есть. В основном тесно, общинами, не как здесь.

Коля встал, прошёлся, разминая ноги.

– Комары как? Меньше досаждают?

– Да, спасибо, – крылатые кровопийцы действительно почти не беспокоили. – Что за сбор такой хитрый?

– Поделюсь, не жалко, – беспечно отмахнулся он. – Я понимаю, что сказал ты мне только то, что хотел. Но я лезть со своим любопытством не стану. За тебя твои дела говорят – животных выпустил, это много стоит. Нельзя никого в клетке без крайней нужды держать – ни человека, ни хомячка. Вдобавок мне помог там, на дороге. Что ты в Белгороде накуролесил и почему – да какая мне разница? Видно, были у тебя свои резоны пошуметь.

Интересно, на откровенность разводит или действительно нормальный дядька?

– Всякое было, – уклонился я от ответа на последнее полуутверждение-полувопрос. – А что вообще в округе творится? Какие новости и обстановка?

Николай сел на своё место у костра и кивнул. Суть вопроса он понял.

– Зыбко всё. В каждом областном центре жизнь понемногу налаживается, пытаются заводы восстанавливать. Пока на уровне кустарных мастерских, но и Москва не сразу строилась. Государств, как таковых, ещё не возникло, но зоны влияния уже обозначились. Если грубо рассматривать – по старым границам областей поделились. Но это ненадолго.

– Почему?

– Ну вот смотри: в Днепропетровске запустили теплоэлектростанцию и направили ток на предприятия, что на месте старых заводов возникли. Да, масштабы не те, пока девяносто процентов оборудования в стадии ремонта, однако понемногу запускают. Но для возрождающейся промышленности нужно сырьё, а для ТЭЦ уголь. Уголь везут по железной дороге из Донецкой области, что по соседству. И там тоже много предприятий осталось, которым электричество не повредит. Собственных мощностей на все хотелки им давно не хватает. Потому цена на уголь постоянно растёт, чтобы склонить днепропетровских под себя. Те – ни в какую. Понимают, чем это закончится. В сухом остатке обе стороны копят силы и подсчитывают взаимные обиды. Чем дело кончится – не знаю, скорее всего кровью. И это я ещё про Ростов-на-Дону, Луганск, Харьков, Кубань и прочие южные регионы даже не упоминал.

– Ты, Коля, далеко забрался, масштабно. Мне бы попроще, в местных реалиях разобраться. Тут что творится?

– Тоже ничего хорошего. На нас все области сразу ополчились. Из-за сельхозугодий, леса и сахара. Здесь традиционно люди хлеборобничали, да и сейчас это дело не бросают. Лакомый кусок, одним словом; и подмять такой край под себя – сам понимаешь… Я много не знаю – передо мной никто не отчитывается.

– Печально. Как думаешь, к чему готовиться?

– Оружие смазывай да не высовывайся без крайней нужды. Никто не знает, когда вся эта гремучая смесь бабахнет. Пока вроде тихо, но маленькие армии у всех есть, даже в некоторых райцентрах формируются. Между областями блокпосты с функцией таможен недавно появились – сам не видел, но, говорят, как в старые добрые времена лютуют. Проезд по основным мостам платный, так что плавать тебе дешевле выйдет… Что ещё?.. Бойся, Витя. Бойся всех и всего. Эти игры в возрождение цивилизованного мира – маска, под которой бурлит котёл злобы. Границ пока нет, законов толком нет, уважения между людьми нет. Все друг на друга окрысились, только страх обратку получить сдерживает от рубилова.

Понимаешь, новая нация сейчас формируется из сплава беженцев и местных. Примерно как на сельских танцах дело обстоит – вроде и музыка модная играет, но все ждут драки. Если между своими – попроще, если из соседнего села приедут такие же горячие и горячительным смазанные головы – от души, стенка на стенку.

Это поначалу вояки, умницы, всех в узде держали – потому и в полную анархию не скатились. Но потом опять начались собрания – выборы, кандидаты – пи…ры; бабло, свои люди, договорняки… Как раньше, без особых изменений, по отработанной методике к успеху прут. Просто пока новые хозяева жизни боятся совсем уж борзеть, в демократию играют – у народа оружия на руках полно, промайданить по полной могут. Но всему своё время, взнуздают ещё так, что людишки и икнуть без разрешения не посмеют. Вот как-то так… – он зевнул, тактично прикрывая рот рукой. – Ладно, я в дом, спать. Ты идёшь?

Подумав, отказался.

– Нет, тут останусь. В карауле. Сплю я плохо, полночи как минимум бродить буду, будить всех.

Попрощавшись, Николай ушёл. А я тихо сказал доберману:

– Следи. Вдруг он задумал нехорошее что-нибудь. Сбежит ещё ночью на нас доносить.

– Я поняла.

Немного походив по двору, устроился на ночь в старой беседке. Прошли те времена, когда я трясся от страха при одной мысли встретить темноту без крыши над головой и мощных стен по бокам. Теперь по-другому. Теперь наоборот – на воздухе лучше, легче. Рядом доберман с её чувствительным носом – чего мне бояться? Случай у паровоза не в счёт – там без вариантов было.

Долго поспать не получилось. Прямо во сне меня навестил печально ожидаемый приступ боли. Давно не навещал старый знакомый – с самой нашей встречи в зверинце. Тело инстинктивно сжалось, руки обхватили голову, зубы сцепились намертво, прошла судорога. И вдруг, неожиданно, я почувствовал обволакивающее, приятное тепло. Сначала не сообразил – откуда, но потом краем сознания смог понять – Зюзя. Она легла рядом и постаралась, как умела, максимально прижать мою беспокойную, одноглазую бестолковку к себе.

– Тебе очень больно. Я знаю, чувствую. Я не умею лечить, но постараюсь разделить с тобой плохое.

И, совершенно неожиданно для меня, она стала рассказывать о себе, о своих родителях, о Диме. Впервые я по-настоящему слушал добермана. Не обрывки фраз, без падежей и иногда даже без предлогов; а полноценную, ничем не отличающуюся от человеческой, речь. Всё-таки хоть в чём-то на пользу пошёл ей этот Слизень …

Зюзя долго говорила о разном, плавно перетекая с темы на тему: о различии в запахах, которые для собаки по важности не меньше, чем слух или осязание; о том, что вместе с ней родилось ещё три щенка, но мёртвые, и её мама Ирма до конца своих дней оплакивала их; долго объясняла, почему красно-чёрные бабочки гораздо лучше обычных белых – короче говоря, делала всё, чтобы я не оставался один на один со своими страданиями. И у неё получилось – боль постепенно прошла, но прерывать эти чудные мгновения вот такого, почти родного, общения, не хотелось. Стало слишком хорошо.

Не знаю, насколько долго мы лежали вот так, без движения. Я – потому что боялся новой вспышки мучений и наслаждался обществом подруги, она – чтобы не бросать своего друга. Потом мы, незаметно для себя, уснули.

… С утра шебутная Аня, чтобы не мешать утренним сборам деда и не путаться под ногами у матери, затеяла игру в прятки. Ушастая с радостью приняла участие в забаве, но вот незадача – находила девочку почти мгновенно, чем несказанно её огорчала. Пришлось аккуратно объяснить значение слова «поддаваться». Доберман поняла меня правильно и теперь гораздо медленнее, напоказ недоумевая, искала ребёнка. Развлечение сразу заладилось.

Коля, с улыбкой посматривая на детские шалости, понемногу обшаривал боксы за домом на предмет материальных ценностей. Понимаю, всем надо жить и лучше бесхозное самому к делу приспособить, чем потом за свои кровные покупать.

Ирина спокойно расчесывала свои длинные волосы, как обычно, не обращая ни на что внимания, лишь ласково посматривая в сторону бегающей по всему двору дочери.

Я тоже не сидел без дела, сооружая повязку на глаз из куска найденной в доме чёрной ткани и как раз раздумывал, наделать ли мне их про запас, когда:

– Она не выходит!

– Кто не выходит? – удивившись, развернулся и увидел обеспокоенную, нервную Зюзю. – Что случилось?

– Девочка закрыла дверь и не выходит. А я её уже нашла. Не может открыть.

– Пойдём, посмотрим, – в груди защемило нехорошее предчувствие. – Показывай!

Поднялись на второй этаж, доберман без колебаний вошла в неприметное помещение у лестницы. Стоило только бегло осмотреться – как я всё понял. В прошлом это была оружейная комната. Содержимое, естественно, в своё время хозяин приспособил к обороне, а вот открытые металлические ящики побросал так, незапертыми. Именно в один из них и спряталась девочка, закрыв за собой дверцу. Самодельный, из приличной стали, намертво пришпилен анкерами к стене. Рядом стоял такой же, только открытый. Я осмотрел его – сделан из листа-десятки, усилен уголками, сварен очень аккуратно, надёжно. Что ещё? – выемки под оружие, сверху полка для патронов, на двери обычный замок на плавающей защёлке, зашитый поверху от выламывания стальной полосой. Крестьянский характер в действии! Экономить в мелочах! Вот что стоило неизвестному охотнику на такую основательную конструкцию поставить нормальные, а не самозахлопывающиеся замки? Судя по размеру шкафов – оружия в них было на большие тысячи!

Знаю я ответ – жадность. Жадность с большой буквы! Наверняка замки валялись где-то «на всякий случай», смазанные и припрятанные от вороватых односельчан; потому, когда владелец оружейную приводил в положенную разрешительной системой форму, на шкафы их и навесил. Наверное, ещё и руки потирал от осознания своей хозяйственности и запасливости, жлоб! А нам теперь что делать?!

– Аня, ты в порядке? – со страхом спросил я. Не дай Бог… даже думать не хочу.

– Да. Я спляталась от собацьки, тепель выйти не могу. Двель не отклывается.

– Ты не бойся, милая… Я сейчас деда позову. Хорошо?

– Я не боюся, я хлаблая!

– Вот и хорошо…

Я пулей вылетел на улицу и нашёл Колю. Наскоро обрисовав ситуацию, предложил пока не говорить Ирине. Помощи от неё никакой, а вот паники и шума может быть много.

Сумрачный, деловитый дядька уже на ходу согласно кивнул.

Поднявшись, он долго, со знанием дела, осматривал шкафы, после чего вынес вердикт:

– Не откроем. Инструмент необходим слесарный, специфический. Сверлить придётся.

– А может ломом? – по-дилетантски попробовал подкинуть идею я.

– Нет, Витя, нет… надо обратно идти, в посёлок. Помощь звать и инструменты просить. Тут на совесть сделано, ломом только навредить сможем. Одно хорошо – не герметичны шкафы. Не задохнётся. Анечка! – громко позвал он. – Ты себя хорошо чувствуешь?

– Да. Деда! Забели меня отсюда! Мне тут не нлавится!

И только теперь я заметил, что лицо у Николая белее мела. Ему было очень страшно за девочку.

– Конечно, внученька, скоро…

– Давай ключи поищем! – снова влез я. – Вдруг валяются где.

– Давай, – каким-то мёртвым голосом согласился мужчина и жестом указал на выход.

Оказавшись в коридоре, он нервно, горячо заговорил. Негромко, чтобы никто, а особенно внучка, его не услышали.

– Я сейчас обратно побегу, а ты… помоги, пожалуйста, век помнить буду! Останься, если сможешь. Постарайся ключи найти, хотя в этом бардаке такой подвиг маловероятен. Если найдёшь – бери моих в охапку и выведи к людям. Вот, – Коля достал карту из кармана и сунул её мне в руки. – Там все пометки: где живут, сколько примерно душ, красным отмечены дороги, где людей почти нет… Если не найдёшь – дождись меня с подмогой. Как появимся – уходи. Я знаю, тебе к людям нельзя… Поможешь?! – он с надеждой уставился мне в глаз.

– Конечно помогу, – абсолютно искренне ответил я. – Не сомневайся, не брошу.

В это время Аня начала плакать.

– Хорошо! – дядька почти побежал по лестнице. – И помни – ты обещал!

Мимо спускающегося Николая на второй этаж прошла его дочь, привлечённая нашей суетой. Услышав Аню, женщина бросилась к оружейному шкафу и, ломая ногти, стала пытаться его открыть. Ничего у неё, естественно, не получилось.

Тогда она опустилась рядом, обхватила голову руками, и начала тихонько выть на одной ноте. Безысходно, по-звериному. Девочка тоже расплакалась.

– Ирина, – попытался я успокоить её самым мягким голосом, на который был способен. – Не нужно плакать. Твой папа сейчас за инструментом пошёл. Скоро придёт. Просто нужно подождать. Ничего страшного не случилось, обычная неприятность.

Женщина подняла свои, полные слёз, глаза.

– А-не-ч-ка… До-чеч-ка… А-не-ч-ка… До-чеч-ка… – полубезумная мать, как заведённая, стала повторять эти два слова, нагоняя на меня ужас.

Что мне с ней делать? Как это прекратить? Сейчас ребёнку поддержка нужна, а не вопли с истерикой. И Коля хорош – мог бы хоть как-то дочери прояснить ситуацию, а не бросать на моё попечение. Делать нечего, решил прибегнуть к более-менее испытанной тактике – пощёчинам.

Ирина хоть и не хотела идти, но сопротивляться не стала – я попросту взял женщину за шиворот и выволок в коридор. Затем притянул её голову практически впритык к своей и зашипел, негромко, но зло:

– Идиотина! Ты девочку своими воплями пугаешь! – пощёчина. – Она напугана, ей мама нужна, которая успокоит! – снова пощёчина. – Что ты творишь! – и опять пощёчина, и снова.

Женщина не сопротивлялась. При каждом хлёстком ударе с моей стороны она лишь вяло двигала головой по инерции, не переставая повторять свою мантру: «Анечка, дочечка».

– Я хочу попробовать помочь, – решила вмешаться доберман. – У тебя не получается.

– Как? Ты же видишь, что человек не в себе?

Вместо ответа мне прилетел мыслеобраз тёплого, солнечного дня в лесу. С пением птиц, ароматами свежести; пропитанный радостью бытия и душевным покоем.

– Ну пробуй. У меня сил больше нет с ней возиться.

Зюзя уселась напротив Ирины и внимательно посмотрела ей в глаза. Постепенно Колина дочь затихла, а затем уснула.

– Девочке я не смогу помочь, я её не вижу. А женщину, – лицо только что уснувшей, – очень жалко. Я не могу читать мысли, но чувствую боль и страх. У неё этого очень много. Плохо жила.

– Понятно… – растерянно протянул я. – И что делать будем?

– Ждать. Ты же обещал человеку.

…Скоро уже вечер, а Николая с инструментом до сих пор не было. Где он? Жив ли? Я не знал. Долго поспать Ирине, к сожалению, не удалось – разбудил плач девочки. Она хотела в туалет, потом пить, потом у неё была истерика, затем апатия – малышка до смерти перепугала меня, неожиданно перестав отвечать на вопросы. И всё это под неутомимый вой матери. Зюзина терапия больше не помогала, потому я с чистым сердцем отправил подругу следить за дорогой и заранее предупредить, если Николай вернётся не один, а сам остался в оружейной. Успокаивал, разговаривал, отвлекал…

Без сомнений, сегодня самый длинный в моей жизни. День в моральном аду.

– Идут, – божественной музыкой прозвучал в моём измученном за сегодня мозге голос добермана.

Я молнией вылетел из дома и, перемахнув молодой серной через забор, граничащий с соседним двором, спрятался за каким-то сараем, приготовив ружьё. Место оказалось удачным, через щели отлично просматривалось покинутое мною подворье и вход в дом.

Минут через десять показался Николай. Хмурый, потный, весь какой-то озлобленный. За ним шли уже ранее виденные мною Михаил с сыном, бывшим Иркиным мужем. Все спешили, держа в руках сумки, увесистые даже на вид и издающие железный, негромкий звон при каждом шаге.

– Сюда, – дядька указал на вход. – На втором этаже.

– Ну, пошли, – совершенно спокойно отозвался Миша. – Целый день ребёнок мучается.

Коля от этих слов непроизвольно дёрнулся, как от удара, понуро опустив голову. Вину чувствует, ответственность. Теперь понятно, почему он такой потерянный был – знал, с кем встретится и кого на помощь звать придётся.

Мужчины прошли внутрь, бессвязно закричала Ирина, лязгнуло, зазвенели удары молотка по металлу.

Прошло около часа. Деловито, солидно во двор вернулся Николай с бывшей роднёй и мать с обессиленной девочкой на руках. По их спокойным, даже слегка довольным лицам я понял, что с Аней всё хорошо. Вымотался ребёнок, устал – потому и тихая.

Мужчины отошли в сторону.

– Теперь можно и поговорить, как и собирались. А то всё галопом, галопом… Коля, ты же помнишь о своём слове? – начал тот, что постарше.

– Да.

– И помнишь, что обещал без драки разойтись?

– Помню.

– Тогда один вопрос к тебе – ты зачем мою сноху ударил, когда ребёнка воровал?! Она же беременная!

Дядькино лицо вытянулось в неподдельном изумлении, даже усы распушились.

– Миша, что ты несёшь! Кого я воровал?! Кого бил?

Молодой неожиданно отпрыгнул назад, сдёрнул своё ружьё с плеча и с ненавистью в глазах начал наводить его на Николая.

– Ты что творишь?! – сильная рука отца вырвал оружие у сына.

– Мочить его надо!!! – нервно заорал Ванька. – За Анечку!!!

– Угомонись! С Иркой норов показывать надо было! Может, и по сей день жили бы нормально! – и к дядьке. – Коля, не чуди! Сын, как только домой вернулся, узнал обо всём – так ко мне побежал. И сноха тоже. Рассказала, как ты её в грудь толкнул и убить хотел, да внучка не дала тебе грех на душу взять!

Из удивлённого лицо дядьки стало злым.

– Миша, – вкрадчиво начал он. – Хотел бы убить я новую жену Ваньки – убил бы, поверь. Но я этого не делал, как и не воровал Аньку. Они мне сами её отдали…

– У-у-бью!!! Сука!!! – молодой бросился на Колю, но отец его опять остановил, схватив за шиворот рубахи и мощным рывком швырнул на землю.

– Погоди, сопляк. Мне интересно послушать. Говори, Николай.

Оба немолодых мужчин стояли напряжённые, словно скрученные пружины, и не сводили друг с друга глаз. Иван, напротив, весь как-то обмяк, вяло поднимаясь на ноги.

– Да нечего говорить. Я к нему пришёл, – рука указала на молодого, – и попросил внучку вернуть. Девушка сразу согласилась, а сынок твой пуржить поначалу начал, гонор показывать. Затем она его в дом увела, пошептались они там о своём, а по возвращении взяли с меня золото наше с женой обручальное за прокорм да Аню привели. Вот и вся история.

– Врёшь! – на Михаила было страшно смотреть. На висках вздулись вены, лицо пошло багровыми пятнами, губы мелко затряслись.

– Зачем вру? Домой придёшь – спроси у своей родственницы два кольца. Одно с рубином простеньким, тоненькое; другое мужское, с заусенцем маленьким со стороны пробы. Так что вором меня обзывать – это ты погорячился…

На старшего было больно смотреть.

– Сына, это правда? – он внимательно, с непонятной страшной нежностью смотрел поднявшемуся молодому в лицо.

– Да как ты мог…

– Ванечка, – перебил он. – Я ведь узнаю. Мне твоя жена врать не будет. Побоится. И если это правда – я тебя сам прибью… подумай над ответом, сыночка…

– Да что ты его слушаешь! – завизжал молодой.

Я приготовился стрелять, если ситуация начнёт выходить из-под контроля. Коля – мужик хороший, не надо ему тут подыхать.

– В глаза мне смотри! – гаркнул Михаил и схватил рукой бывшего мужа Ирины за подбородок. – Отвечай, паскудник!

В гневе он был страшен, пробрало даже меня.

– А можно ещё у Ани спросить, кто её ко мне вывел и узелки с одежонкой вынес, – подлил масла в огонь Коля. – Даже ходить никуда не надо.

От этих слов Ванька застонал. Михаил, напротив, зарычал от ярости и проорал сыну прямо в лицо:

– Отвечай!!!

– Д-да… Правда… Это не я, это Милка, жена моя… Всю плешь проела: «Я хочу своих детей растить, а не приблудышей!» … Вот и отдали, не чужому ведь человеку!

Михаил брезгливо отпустил Ванькин подбородок и медленно, тяжело осел на землю.

– Мне почему сразу не сказал? – бесцветным, уставшим голосом поинтересовался тот. – Врал зачем?

– Да потому что знал, что ты вонять по этому поводу будешь! К себе не берёшь, у меня ей тоже не сладко – сделал как лучше! Но ты же упрямый! Когда Коля к тебе за Ирку узнать заходил – что ты потом орал? «Гомосек, с серьгой в ухе… Сами вырастим!» – помнишь? Твои слова! И выносите мозг на пару – Милка с одной стороны, ты – с другой! Только моё мнение почему-то никому не интересно. Достали!

– Забоялся, значит… а я-то думаю, зачем ты всю дорогу мне намекаешь, что Колю надо просто шлёпнуть, без лишних рассуждений?! И догонять не рвался особо – то ногу подвернёшь, то живот прихватил… Теперь понятно, чтобы правда про твои гнилые поступки наружу не попёрла… Ну и гнида же ты, отпрыск мой! Могли ведь поубивать друг друга, и ты подохнуть тоже мог до кучи! Вот оно как… Какое у тебя мнение может быть, когда ты от родной дочери избавиться хочешь? Хорошо хоть мамка не видит, что за дерьмо выросло… Золото зачем взял?!

– Так давали же! – искренне удивился горе-папаша. – Оно, если не знаешь, на дороге не валяется.

– Уй-ё-ё-ё! – сморщился от презрения Михаил. – В кого же ты такой конченный?!

Николай, до сих пор не вмешивавшийся в семейные разборки, решил расставить точки над «I».

– Решать что будем, сват?

– Ничего. Забирай внучку, конечно. И извини за весь этот… ну, ты понял. Одна просьба только есть.

– Какая?

– Адрес я твой знаю, так что если сам, без этого, – он указал кивком на сына, – заеду внучку проведать – пустишь?

– Приезжай, не выгоним. И инструмент владельцу занести не забудь. Помнишь, где одалживали?

– Не забуду.

Михаил наконец-то встал с земли, подобрал сумки и, не прощаясь, пошёл на дорогу. У самого выхода со двора он обернулся, долго всматривался в личико перепуганной внучки; затем виновато перевёл взгляд на Николая, после чего, словно ни к кому не обращаясь, натужно выдавил из себя:

– Коля, прости… Искренне прошу тебя. Я не хотел, чтобы так вышло. Вырасти Анечку хорошим человеком, а не как этот ублюдок… А золото он тебе вернёт… вырыгает, а вернёт. С процентами. Ладно, сопли это всё… Удачи! – и твёрдо, уверенно зашагал по дороге на север.

Ванька, немного помявшись, с ненавистью взглянул на своего бывшего тестя, схватил последнюю сумку, и бросился за отцом.

… Я пока не спешил выходить из своего укрытия. Зюзя тоже молчала.

Странно, впервые за много лет мне довелось стать лишь свидетелем человеческой драмы. Просто наблюдать бурлящие страсти, как в кино. Двоякое ощущение. С одной стороны – хоть за попкорном беги, с другой – цепляет чем-то происходящее, хочется помочь, уберечь.

Маленькая девочка в оружейном шкафу; бьющаяся в истерике мать – как оказалось, сосем ещё не старая женщина, скорее рано постаревшая из-за житейских перипетий девчонка; трое здоровых мужиков, готовых по первому косому взгляду пустить кровь друг другу – и весь этот запутанный донельзя узел благополучно развязался! Не верится, совсем не верится – но это так. Даже стрелять ни в кого не пришлось, что особенно радовало.

– Зюзя, что думаешь? – решил я узнать мнение спутницы.

– Думаю, что люди иногда бывают умные. Но вы любите искать ссору.

– Ты права. Мы такие.

Николай, дождавшись, пока его бывшие родственники уйдут подальше, покрутил головой по сторонам и, улыбаясь, позвал:

– Витя! Выходи, если ещё тут.

– Да здесь мы…

Я подошёл к счастливому от такой развязки непростой семейной истории дядьке, доберман направилась к девочке и сразу раздалось знакомое: «Собацька, давай иглать». Значит, теперь окончательно всё вернулось на круги своя.

– Внучка как?

– Хорошо. Напугана, жажда дитё измучила, но в целом – хорошо. Спасибо тебе, что не оставил. Я, если честно, переживал очень.

–Пустое, – я беспечно махнул рукой. – Главное, что всё закончилось.

Коля согласно покивал головой.

– За то, что на дороге случилось – не переживай. Я сказал, будто бы прохожего охотника нанял за деньги. Вроде поверили… – тут он попытался всучить мне обратно мой кусок цепочки, который получил вчера в уплату за продукты. Не стал брать, ему нужнее.

– Понял. Спасибо. Радует.

– Ну что, Витя, как думаешь, дальше идти сегодня смысл есть? – подумав, спросил дядька.

– Куда? Вечереет уже, тут давай оставаться. Только шкафы позакрывать надо.

– Уже! – мы оба рассмеялись.

– Тогда завтра расходимся. Тебе теперь прятаться нечего, по нормальным дорогам быстрее доберёшься.

Он отрицательно замотал головой, даже возмутился от моего рационального предложения.

– Витя! Я тебе должен, действительно должен. Так что проведу как надо. Тем более крюк так себе, не слишком большой выходит. Да и в дороге всякое может случиться… Вместе пойдём, благородный ты наш! – всем видом показывая, что разговор окончен, он отправился к уже пришедшей в себя девочке.

Подошла Зюзя. Я подумал немного, и попросил подругу:

– Осмотрись, пожалуйста, вокруг. Вдруг нам засаду готовят или другую гадость злоумышляют. Охоту на нас пока не прекратили. Николай вроде бы без гнильцы в душе, но иногда даже хорошие люди совершают дурные поступки. Не потому что хотят, а потому что вынуждены.

Четырёхлапая согласно кивнула. Похоже, наши мысли сходились.

Ну да, вот таким недоверчивым стал. Жизнь научила.

Глава 9

– Витя! Проснись! Проснись! – раздалось у меня в голове.

Спросонок я не понял, кто меня будит и зачем, но опыт кочевой жизни вколотил в меня намертво – просто так никого никогда из объятий Морфея не вырывают. Всегда этому предшествует или что-то хорошее, или что-то плохое. Вот только откуда тут хорошему взяться?

– Что случилось?! – мгновение, и я уже был на ногах с оружием в руках.

На улице пока вовсю царила ночь – значит, спал я недолго. Видимость так себе, но рядом никого нет, или я не вижу…

– Зюзя! Что случилось? – повторил тихо, мало ли…

– Мы не одни. К нам пришли, – волчья морда, потом ещё одна. – Они там, за деревьями. Говорить хотят.

Волки?! Они тут откуда? Четвероногая ранее ни словом не обмолвилась о том, что поблизости есть разумные.

– Ты их знаешь?

– Да. Они живут там, где Место. – она не переставала напряжённо вглядываться в темноту, изредка, со свистом втягивая, ноздрями воздух. Принюхивалась, складывала для себя более полную картину. И переживала – я это чувствовал.

– Что делать будем? В доме Николай с маленькой и дочерью. Может, закричать?

– Нет. Жди.

Доберман почти беззвучно растворилась в темноте, а через десяток секунд раздалось:

– Положи оружие. Он обещает не нападать. Ты его знаешь, – морда волка.

А вот в этом я сомневаюсь. Месяц, отпущенный мне в виде бонуса за покой раненого у безымянной деревеньки, закончился. Так что серые твари сейчас вполне могут меня разорвать.

– Не бойся. Он дал слово. – словно в успокоение, сообщила мне из ночи Зюзя. – И людей в доме его семья тоже не тронет. Иди к нам.

– Куда – к вам? Я плохо вижу в такое время, ты знаешь.

Как же мне не хочется никуда идти! Вот вроде бы и ушастой верю, и волчара не дал ни единого повода усомниться в его словах – но не хочу. Страшно.

Между тем ко мне подошла доберман. Абсолютное спокойная, словно вела меня на прогулку, а не на встречу с вражеским вожаком.

– Пойдём.

Вздохнув, решил всё же довериться ушастой. Прислонил ружьё к стенке беседке и, стараясь не показывать страх, шагнул за ней.

Через несколько минут мы были уже за приютившим нас на ночь и принесшим столько переживаний подворьем. Нас ждали.

Теперь я его узнал окончательно – это был именно тот самый волк в нагруднике, с которым я когда-то имел сомнительное удовольствие общаться. Сильный, мощный, ловкий. Тварь внимательно посмотрел мне в глаз и, держась на виду, затрусил по дороге, уводя нас от дома.

Снова подумал – а не заорать ли? Но решил этого пока не делать. Разумный здесь точно не один, потому мои вопли могут и беды натворить. В сам дом серые не попадут – Коля хорошо позакрывал все двери, да и ночуют все на втором этаже, быстро не подберёшься. Но вот если он от нервов стрелять из окон начнёт – миром не разойдёмся тогда точно.

Все вместе дошли до окраины ненаселённого пункта. Дальше я идти не решился, о чём честно заявил:

– Чтобы поговорить без свидетелей – это место вполне подойдёт. Люди нас не услышат.

Зюзя тоже остановилась. Встал и серый.

– Хорошо. Давай говорить здесь, – волк неторопливо улёгся в траву на обочине дороги и стал внимательно всматриваться мне в лицо. – У тебя нет глаза. Ты его потерял, когда сражался?

Я тоже присел, скрестив ноги по-турецки.

– Нет. Случайно пуля попала. Тогда нас просто расстреляли и захватили в плен.

– Почему ты не сражался? Почему разрешил врагам так с собой поступить?

Устроившаяся рядом со мной доберман неожиданно фыркнула и пристально посмотрела на серого.

Установилось молчание. Долгое, почти в минуту. Я понял – она ему рассказывает нашу историю по-своему. Спасибо ей. Мне, к примеру, трудно общаться с не-людьми. Не из-за их образа мыслей и иной морали – а потому, что им половина общеупотребительных слов попросту незнакома. Словно на разных языках говорим.

– Понятно, – внезапно прозвучало у меня в голове, отвлекая от рассуждений. – Тогда ты действительно не мог ничего сделать. Ты отомстил?

– Да. Отомстил.

– Хорошо.

Неожиданно я почувствовал, что мы здесь не одни. Обернулся – и точно! За спиной находилось трое волков в типовой сектантской амуниции. Они бесшумно подошли и улеглись метрах в трёх, положив морды на мощные лапы. Это же они сколько раз могли?.. Пробрало…

– Это моя семья. И это не все. Остальные, – мыслеобраз деревьев, кустов, листьев, – недалеко.

– Зачем ты пришёл? – решил рубануть с плеча, чтобы эта малопонятная прелюдия к беседе закончилась. – Что тебе нужно?

– Я искал её, – мордашка Зюзи, почему-то игривая. – И нашёл. Но раз ты здесь, то я хочу тебя спросить о главном.

– О чём?

Доберман слегка напряглась. Но не от предчувствия доброй драки – такое напряжение всегда ощущается по-особенному, а от любопытства. Словно в этом вопросе было что-то важное для неё.

– Зачем? – серый всматривался в моё лицо. – Зачем она тебе? Почему ты сражался за неё? Для чего она идёт за тобой, как ребёнок за матерью? Я хочу это знать!

Как ответить? Разразиться лекцией о дружбе, взаимовыручке, взаимном непонятном притяжении? Это всё не то, это пустые, лишние слова. Они не ничего не объяснят, лишь запутают и усложнят и без того непростую картину нашего с Зюзей мира. И я ответил предельно просто и честно, стараясь максимально передать все свои чувства одной фразой.

– Она моя семья. Этого вполне достаточно для объяснения моих поступков.

– Но она не из твоего народа! Думаю, у тебя есть и другая семья! Так не бывает! Семья – одна!

– Ты прав, семья одна. И она – часть её, просто они пока не знакомы.

Волк задумался, по собачьи почесал за ухом, а потом снова уставился на меня, поблёскивая отражением лунного света в зрачках.

– Она говорила так же… Говорила – ты друг и семья. Потому и ушла за тобой… Теперь я понял, и я…, – тут он снова сделал паузу, – спокоен.

Настала моя очередь спрашивать.

– Зачем ты её искал? От твоего Места до этого посёлка длинный путь. Ты же не просто так пришёл?

– Нет. Я хотел, – опять игриво-дурашливая физиономия Зюзи. Ого! Она этому волчаре явно симпатизирует! – спасти. Хотел, чтобы она была моей семьёй. Когда глупый человек забрал её, я стал очень плохо охотиться, плохо есть… Вы это называете «Скучно».

– Скучал, – поправил я.

– Да. Скучал. Она красивая, сильная. Потом человек привёз детей моего народа, которых он спас от других людей. Один из маленьких, самый старший, видел, как, – снова доберман, – люди закрыли в дупло из веток, которые нельзя перегрызть (клетка, стало быть) и говорили, что волков отдали вместо неё. Он нас обманул! Я знаю, что значит это слово! – серый грозно рыкнул, демонстрируя всю глубину своего возмущения. – Нельзя отдавать разумных туда, где нет свободы! Тогда я и моя семья решили найти закрытое дупло и вернуть свободу!

Ничего себе, страсти-то какие! Я и не подозревал о таком высоком уровне социализации разумных!

– И как вы нас нашли?

– Сначала бежали по дороге. Когда увидели, – до боли знакомая картина, виденная совершенно недавно – Белгород, – то стали искать других разумных. От них узнали про другое поселение людей и про запахи из-за стены. Тогда побежали туда. Встретили, – знакомые мордочки освобождённых дворняжек. – Они сказали, что человек их отпустил и она ушла с этим человеком. Мы пошли дальше. Трудно идти, только по ночам можно. Вас слишком много.

Нам повезло. Мы нашли людей, которые искали вас. Они не умные – говорили, что вас надо догнать и убить. Мы слышали, но они нас не видели, словно у них нет глаз, – лёгкое потявкивание, похоже, заменяющее смех. За спиной тоже затявкали. Как видно, этот эпизод волков очень веселил. – Тогда мы их победили. Не ушёл никто…

– Далеко? – обеспокоенно спросил я. До меня уже дошло, что серая стая ликвидировала группу охотников-преследователей. Спасибо им за это, конечно, однако важно знать – где именно. Они ведь могли метки оставлять для других или ещё какие знаки, указывающие наш путь.

Вместо ответа серый посмотрел на ушастую, та посмотрела на меня.

– Да. Он не знает, как тебе объяснить, где они встретились. Я поняла, где. Далеко.

– Спасибо, Зюзя. И тебе спасибо, – не забыл я и про волка. – И твоей семье. Те люди действительно хотели нас убить. Ты нам очень помог.

– Не вам. Ей.

Не скажу, что это уточнение меня как-то задело. Разумный честно говорит о своих мотивах и если мне нет в них места – ничего страшного. Главное, дали результатами попользоваться.

– Всё равно спасибо.

Серый слегка качнул головой, принимая благодарность.

Сам не знаю, почему, но я вдруг вывалил на волка историю про «смерть» Зюзи. Наверное, для того, чтобы показать истинное лицо отца Андриана. Всю его внутреннюю мерзость, гадость, коварство.

– Его больше нет. Глупого человека убили другие люди. Но я тебе верю – он мог так сделать.

– Как это – убит? – донельзя удивился я. – У вас война?

– Нет. Его убили люди, которые всегда ходили за его спиной. Ловкие, сильные охотники. Когда мы узнали о том, как он добыл детей, наши главные много думали и решили, что глупый человек больше не нужен. Будет только плохое. Тогда один из главных подошёл к, – лицо волевого, сильного мужчины со стальным взглядом и поджатыми губами. Один из телохранителей вождя сектантов, за правым плечом был у покойного при нашей единственной встрече. – и говорил с ним. Мы знали, что сильные люди не любят глупого человека. Они иногда, когда думали, что одни, говорили об этом. Главный ничего не просил. Он им сказал, что человек больше не нужен и люди могут найти себе другого главного, которого мы пустим в Место, если он будет хорошим. Сильного, умного. Если люди не найдут – пусть больше не приходят, потому что глупый человек плохой. Тогда они убили его и новым главным людей стал тот, про которого я тебе говорил.

Понятно. Дворцовый переворот двадцать первого века. Несмотря на однообразную, изобилующую повторяющимися словами, речь волка (практики у него явно меньше, чем у ушастой) – я его прекрасно понял. Отец Андриан чем-то очень допёк своих приближённых, которые были в курсе его больших и малых дел, а также всевозможных гешефтов. Такое с авторитарными правителями случается сплошь и рядом.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стал ультиматум, поставленный разумными. Такая категоричность волчьих суждений сработала катализатором и подтолкнула недовольных к радикальному решению проблемы. Теперь у сектантов новый духовный вождь со старыми, более чем уверен, замашками.

Неожиданное подозрение кольнуло меня, заставив посмотреть на случившееся, с другой стороны.

– Скажи, а те, кто убил глупого человека – они знают о том, что ваше Место полезно для здоровья и возле него рождается много детей?

Собеседник навострил уши.

– Да. Они приносили своего раненого. Почему ты спросил?

Вместо ответа я рассказал ему историю о Слизне под Тверью и о том, как люди с ним поступили. Волк всё понял с первого раза.

– Ты думаешь – они нас прогонят, что наше Место стало их местом?

– Не знаю. Я лишь рассказываю о том, что слышал от других людей. Убитый хоть и делал плохие поступки, но вас он почему-то берёг и защищал.

– Я понял тебя. Это нужно знать. Мы будем готовы и будем сражаться!

За моей спиной раздался одобрительный рык. Вот глупые!

– И проиграете! Разумнее найти новое Место, куда можно уйти в случае опасности. Если есть два – значит есть и третье. Да, далеко. Да, долго искать придётся. Но найти ведь можно! Вряд ли завтра на вас нападут. Поймите! Люди очень настырны в своих желаниях, и у них есть оружие, которое сильнее ваших клыков и когтей. Не забывайте об этом.

– Да. Не забудем. Мы будем думать. Зачем ты это сказал мне? Вы для нас – враги, и ты это знаешь. Тебе лучше, если мы умрём.

– Из-за неё, – я перевёл взгляд на Зюзю. – Мне не нужна война.

Серый встал, тряхнул головой.

– Скоро настанет день. Мы уходим. Я не забуду твои слова, и я узнал, почему она с тобой. Защищай, – на этот раз вместо доберманьей физиономии я увидел её пронзительные, чёрные глаза – видно, именно они запали суровому волку в душу, – до конца. Вы – семья. Между нами нет мести!

После этих, ритуальных слов, тварь развернулся и быстро, красиво выбрасывая вперёд мощные лапы, побежал на север, к своему дому. За ним тронулись и остальные.

– Между нами нет мести! – на автомате ответил я и только потом до меня дошёл смысл услышанного. Врать не стану – от удивления даже отвисла челюсть. Это что же, серый только что аннулировал наши разборки? На мировую пошёл? Ну, дела…

– Ну что, пойдём досыпать? – радуясь про себя, что всё закончилось, спросил я ушастую.

– Да. Он хороший, только грустный, правда?

– Не знаю, Зюзя. Тебе видней.

– Он – хороший, – повторила явно расстроенная таким скорым расставанием разумная и пошла вместе со мной обратно, в беседку. По дороге обдумывал увиденное и услышанное, и неожиданно понял, что у ушастой с серым всё очень непросто. Не знаю, любовь между ними или нет, однако они явно друг другу небезразличны. Похоже, четырёхлапой сегодня пришлось делать выбор, с кем и в какую сторону двигаться дальше. Однако это лишь домыслы. Она – молчит, я – не спрашиваю, это личное…

Сложно всё…

Спала ли она – я не знаю. Но я заснул сразу, как только лёг.

…Мы шли уже третий день по заросшим травой грунтовкам, заброшенным полям, искусно обходя жилые поселения. Коля действительно хорошо знал эти края.

Откуда-то, из недр своей курточки он извлёк и вручил мне солнцезащитные очки, чему я был очень рад. Слишком по-пиратски выглядела моя физиономия с повязкой.

Дважды встречали людей. Такие же, как и Коля, гружёные по самое некуда скарбом, крепкие мужчины с ружьями в руках. Может – купцы, может – фермеры. Вежливый обмен приветствиями, новостями, спокойное прощание.

Меня никто не узнавал. Да и как? Фото моего нет, а возможное описание: если убрать отсутствие одного глаза, я совершенно непримечательный тип. Обыденный до неприличия. Работала маскировка, спасибо дядьке. В такую погоду очки – дело естественное. Впрочем, я, на всякий случай, особо в разговоры не встревал, чтобы лишний раз не привлекать внимания. Зюзя же просто, при появлении встречных путников, отходила подальше в придорожные кусты и наблюдала за нами оттуда.

Тележку тащили по очереди, причём я впрягся сам, без каких-либо просьб со стороны попутчика. Просто по-человечески захотелось ему помочь. Ирина всё так же шла рядом сама в себе, а маленькая Анечка егозой крутилась на узлах и откровенно скучала, надоедая окружающим.

– Деда! Де-е-е-да! А где собацька? Мне скуцьно… Когда мы плиедем?

Дядька терпеливо и нежно ей отвечал, что собачка занята, приедем мы скоро и нужно ещё немного потерпеть, а затем просил девочку рассказать нам стишок или сказку, чтобы удивить и порадовать взрослых.

Ребёнок, гордясь и радуясь, с выражением читала простенькие и одновременно трогательные стишки Агнии Барто, неизменно получая после каждого четверостишья свою порцию восхищений и аплодисментов. Беда была только в том, что она знала их всего четыре, а потому приходилось делать вид, что мы напрочь забыли всё ранее услышанное и с огромным удовольствием послушаем снова про Жука, Смешной цветок, Барабан и Резиновую Зину. Со сказками было не лучше – Курочка Ряба да Репка, остальные малышка просто не помнила.

Иногда Анечка начинала что-то подозревать, хмурить бровки и, гневно потрясая кулачками, возмущаться: «Я вам лассказывала узе!»; однако горячие заверения деда, да и мои тоже, убеждали её в нашем массовом склерозе. Приходилось слушать по новой.

Зюзя традиционно пропадала целыми днями, кружа вокруг нас и разведывая обстановку. Иногда ушастая подбегала ко мне и сообщала о том, что справа или слева живут люди, но они нас не заметили. В общем, разведчица из добермана оказалась выше всяких похвал.

Во время дневного отдыха четвероногая с удовольствием развлекала Колину внучку, и разумную детская назойливость нисколько не напрягала. Они играли, кувыркались, носились вокруг нас, прыгали, боролись с таким усердием, что Аня мгновенно засыпала на узлах, как только привал заканчивался, а моя подруга была вся в пене, тяжело дышала и норовила завалиться полежать в тенёк.

Ну и сказки по вечерам, куда же без них! В кои веки мне вышло послабление – их рассказывал дядька. Интересно, мастерски, в лицах передавая эмоции главных героев и страшно понижая голос в наиболее ответственных местах. В эти моменты девочка испуганно прижимала ладошки к румяным щёчкам, а Зюзя тихонько повизгивала от переживаний. Но все истории всегда заканчивались хорошо, и счастливые и довольные победой добра над злом ребёнок с собакой умиротворённо засыпали.

Только после этого у меня с Николаем получалось пообщаться о своём у вечернего костра. Ирина традиционно ни во что не влезала, просто сидела у тележки и нежно смотрела на улыбающуюся во сне своим детским радостям дочку, периодически заботливо поправляя её легкое одеяльце.

Поглядывая исподтишка на временных спутников, я понемногу отдыхал душой от прошлого; очеловечивался по новой, что ли… Как же мне не хватало простого, бесхитростного общения просто так, без какого-либо умысла. Где не надо взвешивать каждое слово на внутренних весах чутья и опасности, где к тебе профессионально не лезут в душу, норовя её вывернуть наизнанку, где ты никому ничего не должен.

Я просто наслаждался детским смехом, болтовнёй ни о чём, хорошей погодой и тем, что с каждым шагом я становлюсь ближе к своему дому.

Нет. Я не расслабился, как может показаться – действительно всего лишь отдыхал. Организовал себе и подруге этакий «душевный привал».

Многоопытный Николай ко мне по-прежнему с расспросами не лез, за что я ему был очень благодарен, но на интересующие меня темы отвечал охотно.

– Коля, скажи, а как у вас с работорговлей дела обстоят? – подкинув сухую ветку в огонь, начал я.

Он задумался, подбирая слова, а потом ответил.

– Как и везде. Есть. Но мало. В этих краях производств, требующий больших людских ресурсов, попросту нет. Сплошное сельское хозяйство, сами управляемся как-то. Это на востоке и юге процветает. Да и не рабство в чистом виде, а заклады.

– В смысле?

– Ну вот, смотри… Покупают человека на рынке в Харькове или Ростове на Дону, привозят на место… Там он в полном бесправии начинает работать на хозяина. Но не навсегда, а пока не рассчитается за корм, одежду и не вернёт потраченные на него деньги с процентами. Потом пинок под задницу и свобода. Только редко кто уходит, в вольнонаёмные переводятся.

– Бред. Зачем такие рабовладельцам это? Купил – и человек твой навеки, как трусы или лопата.

Дядька поморщился.

– Ну, во-первых, народ ещё не до конца оскотинился. Во-вторых, если рабов держать как в древности – проблем не оберёшься. В-третьих – видя, что называется, «свет в конце тоннеля», закладные работают лучше. В-четвёртых – наше технологическое общество активно восстанавливается, и рабский труд в нём не самый эффективный. Тут, скорее, для более точного определения отношений подойдёт банковская кредитная система. Что-то типа ипотечной кабалы на более жёстких условиях, с поправкой на сегодняшние реалии. И пятое, самое главное! Сейчас все области нацелены на заселение собственных территорий, потому и мягкость такая. Семьи не разлучают, детей не отбирают, баб по праву хозяина не пользуют…

В подтверждение этому есть два интересных факта. Косвенных, но многое объясняющих.

– Какие?

– Нигде сейчас ты не купишь презервативы легально. Вообще нигде. Запрещены. И за аборты – сразу вышка. Для чего – объяснять?

– Нет. И так ясно – демографический уровень повышают. Но мне про юг с его порядками недавно рассказывали…

– Мне тоже, – Коля сплюнул. – Те ещё гадости там творятся! Но тут уж ничего поделать пока нельзя, а как оно в будущем будет, я не знаю.

– Всё одно не понимаю, – у меня действительно не укладывалась в голове только что услышанная общественно-экономическая модель. – Но ведь после освобождения люди могут и домой вернуться.

– Некуда им возвращаться. Я слышал, людоловы пепелище на месте захваченных деревень оставляют, как раз для этих целей. Разве что с ними кто-нибудь посчитаться захочет в частном порядке… Но я про такое пока не слышал.

Видя, что разговор заходит куда-то не туда, я решил подкорректировать тему.

– Ну с областями понятно, а у вас как с… закладными дела обстоят?

– Да как и везде. На сахарозаводе они есть, а где больше – и не знаю. Сахар, понимаешь, штука всем нужная и в некотором роде даже стратегическая… Кроме как у нас – больше нигде не делают пока.

Мне неожиданно вспомнились Фоминские кандальники – та же схема, что и здесь, только с поправками. Там три года припаивают и затем – пшёл вон, тут тоже – отработал – и иди куда очи глядят. Интересно, кто у кого идею украл?

– Ладно, давай спать, устали за сегодня все… – позёвывая, сказал дядька.

– Хорошо. А сколько до города осталось?

– По прямой километров тридцать пять, по нашему маршруту километров семьдесят, а там как пойдёт…

… Близился полдень. Из-за аномальной, просто невыносимой жары, затихли птицы, попрятались любопытные букашки, и нестерпимо чесалась глазница под повязкой.

– Всё. Привал! – обессиленно выдохнул Николай, бережно ставя тележку под дерево с широкой, мощной кроной. – Больше не могу, передохнуть надо.

Тут я был с ним согласен. Сам пропотел насквозь, вплоть до нижнего белья. Что творилось в сапогах – и подумать страшно. Достал из дядькиных пожитков пластиковую бутылку с тёплой, невкусной водой. Напился. Медленно, мелкими глотками, подолгу задерживая жидкость во рту. Затем извлёк из своего сидора Зюзину миску и наполнил её почти до краёв. Доберману сейчас вообще грустно: чёрная шерсть даже в тени остаётся раскалённой, как будто собака только что выскочила из печки; длинный язык свисает чуть ли не до земли; частое, горячее дыхание и постоянная жажда.

Подруга с наслаждением, шумно, напилась.

– Я осмотрюсь, – мягко прошелестело в моей голове.

– Отдохни. Потом осмотришься, – не согласился я. – Сейчас самое пекло, какой смысл?

– Меня так учил папа. Всегда надо знать, что вокруг. Я ненадолго, – и скрылась в кустах.

– Пошла на разведку? – понимающе кивнул Николай, занятый в это время игрой в ладушки с внучкой. – Молодец, правильная собака. Ты с ней постоянно говоришь… Она тебе отвечает?

– Как? – удивлённо ответил я, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. – Собаки говорить не умеют.

– Вот и я так думаю… А посмотрю на вас – и сомневаться начинаю…

Вот ведь наблюдательный сукин сын!

– В некотором роде ты прав… Зюзя вполне разумна и слишком давно находится рядом со мной. Мы уже почти без слов друг друга понимаем… Ты ведь и с Ириной тоже много говоришь, а отвечает она тебе редко, особенно учитывая её состояние.

– Это да… – рассеянно ответил Коля, пропустив очередную «ладушку». – Тут ты прав…

Разговор закончился, а я мысленно сделал зарубку в памяти быть осторожнее. Пока мой ответ должен вполне удовлетворить дядьку, но это пока. У него есть глаза, уши, и очень неплохие мозги, умеющие делать правильные выводы.

Доберман вернулась через час. Вся нервная, взвинченная, дёрганая. Она оббежала вокруг нашей стоянки несколько раз, успокаиваясь, а затем припала к миске с водой. Явно спешила к нам на всех парах – вон как бока ходят, словно кузнечный мех!

Не укрылось возбуждённое состояние собаки и от Коли.

– Зюзя! Что случилось? – попытался разобраться в происходящем я.

– Страшное… Там… Сгорели дома и люди… – в голове мелькнули картинки свежего пожарища. Видно было плохо – мешала листва. Ушастая благоразумно наблюдала из кустов, не выходя на открытое пространство.

У меня на языке мгновенно завертелась масса вопросов, но задавать их разумной при посторонних было верхом идиотизма. Потому решил поступить по-другому.

– Коля! Ты знаешь, что там дальше по дороге?

– Хутор, километра через четыре, может немного больше. В стороне от дороги, минут пятнадцать ходу. Тихое место. Я как раз хотел тебе предложить там запасы еды пополнить, – немедленно откликнулся он, напряжённо всматриваясь в нас и внутренне готовясь к неприятностям. – На семь домов, если память не изменяет… Обычные люди живут, не бедствуют. Я, когда за своими шёл – ночевал там. А что случилось?

– Пока не знаю… но просто так она нервничать не станет. Пойду пройдусь, Зюзя показать что-то хочет.

– Гав! – мастерски подыграла мне спутница.

Не став рассусоливать, быстро проверил наличие патронов в штатных местах моей амуниции, подхватил «мурку» и быстрым шагом направился вслед за замершей уже метрах в тридцати, в тревожном ожидании, подругой.

Только когда отошли от места привала на вполне приличное расстояние, я решился заговорить:

– Ты смотрела, есть ли живые люди в посёлке?

– Нет. Я не заходила. Но, думаю, там никого нет.

– Почему?

– Сам увидишь. Страшно, – повторила ушастая.

Дальше расспрашивать не стал, решив разобраться по месту. А про себя думал: «Ну вот на кой ты такая любопытная? На кой!!!».

… Первое, что я увидел, причём издалека – были три трупа, висящие на дереве. Женщина и два мальчика, лет по семь каждому. Они висели вниз головой, привязанные за ноги и медленно покачивались, словно маятники в адских часах.

Вгляделся. Неизвестные пока мне злодеи вскрыли повешенным животы, и внутренности вывалились им на лица, мерзко свисая сизыми, дурно пахнущими лохмотьями почти до земли, залитой кровью. Глаз у мертвецов не было – их уже выклевали вороны, которые и сейчас, совершенно нас не боясь, пикировали с небес, норовя оторвать себе кусочек посытнее из человечьей требухи.

Мне очень хотелось прогнать пернатых трупоедов, а лучше угостить их дробью, но я боялся, что мои необдуманные действия вызовут птичий переполох и привлекут кого не надо. Так и пришлось, постоянно глотая подступивший к горлу ком, оставаться сторонним наблюдателем на этом празднике смерти.

Глубоко вдохнув, заставил себя подойти к покойникам и осмотреть их внимательнее. Зюзя не пошла, отвернувшись в сторону заботливо избавленных от сорняков, обширных огородов.

Начал с женщины, совершенно седой и ещё совсем не старой. Оскаленные зубы, изуродованное страшной предсмертной гримасой лицо, покрытое запёкшейся кровью; изрезанные мелкими, ровными полосами руки; спадающий на грудь подол старенького, цветастого платья, обнажающий крепкие, полные ноги и широкие, явно познавшие муки родов, бёдра; бросались в глаза и отсутствие нижнего белья, и рубленая рана в области половых органов. Понятно. Изнасиловали, потом глумились.

Перешёл к детям. И у меня волосы встали дыбом. «Страшно» – это не то слово, которое описывает это зрелище. Такого слова вообще нет. Не существует. Не придумали пока его люди.

У обоих мальчиков отсутствовали все пальцы на ногах и некоторые на руках. В районе паха – лишь сгустки кровавой слизи, покрывающие безобразные, рваные раны. На земле валялись куски кожи и мяса, вырезанные у детей острым ножом в районе ягодиц, которыми местные падальщики почему-то побрезговали. Отсутствовали соски. Сползшие вниз рубашонки закрывали детские лица, и я не решился их поднимать. Не сейчас, во всяком случае.

Штанишек, как и трусиков, у убитых попросту не было. Зато была запёкшаяся кровь вокруг анальных отверстий. Даже вглядываться не пришлось, чтобы это заметить.

И вокруг роились и ползали мухи. Зелёные, жирные, надоедливые.

Кто?! Какой изверг мог поступить так с детьми и женщиной? – не знаю. Даже представить себе не могу!

Усилием воли заставил себя идти дальше. Потом похороню, обязательно!

В сгоревший хутор сразу входить не стал, обойдя его по кругу. Картина везде была одна: сплошное пепелище и приторно-мерзкий запах жареного мяса вперемешку с содержимым кишечников и волос.

Никого.

Долго собирался с духом, но вошёл. Как и говорил Коля – здесь было семь дворов, окружённых общим частоколом. Этакий мини-фортик. Только теперь от ограды остались лишь лежащие на земле обугленные огрызки. Некоторые головешки ещё дымились, дотлевая.

Моё внимание привлекло довольно внушительное, расположенное в центре одного из бывших дворов кострище. Подошёл. Это было не кострище – погребальный костёр. Именно он и распространял на всю округу тошнотворные запахи. Среди золы и потухших угольев лежали люди, точнее то, что от них осталось. Черепа, кости, куски несгоревшей плоти, покрытой местами румяной корочкой, остатки одежды. Для скольких хуторян (а в том, что здесь лежали именно они – я ни на секунду не сомневался) это место стало окончанием земного пути – не знаю. Не считал.

Поборов тошноту, позвал разумную:

– Зюзя! Ты можешь нюхом определить – может, где выжившие есть?

– Нет. Пахнет слишком сильно и неприятно.

– Жаль…

Но сдаваться я не собирался. Морщась от вони, нашёл пустое ведро, палку и начал медленно и настырно колотить деревяшкой по железу, обходя вдоль и поперёк каждый двор, заодно заглядывая во все щели в надежде найти хоть кого-то.

Доберман решила повторно осмотреть окрестности. Не нравилось ей тут – и я её понимаю. Потому орал в одиночестве:

– Люди!… Живые!… Отзовитесь!…

Периодически делал паузы и замирал, вслушиваясь… Но нет. Никто не отзывался. Ни стуком, ни криком, ни хрипом. Всё мёртвое…

– Витя! Подойди! – отвлекла меня доберман.

– Что такое?

– Посмотри.

Ушастая красавица уверенно направилась вон из фортика обратно по дороге. Метров через десять за остатками частокола она свернула в кусты.

– Да что там?! – недовольно проворчал я и сразу заткнулся.

Прямо перед моим носом лежало что-то большое, почти в мой рост, длинное, заботливо укрытое сливающимся с листвой армейским брезентом.

Приподнял край, затем со злостью стянул ткань в сторону. Перед моим глазом открылись бережно уложенные узлы с одеждой, рулоны матрацев, горки посуды и прочий житейский скарб. Всё, что неизвестные двуногие ублюдки не вывезли из сожжённого хутора. Так это что, за тряпки людей поубивали?!

Холодная, нечеловеческая ярость заморозила разум. Лица мёртвой женщины, детей, кострище раз за разом вставали передо мной, словно моля о возмездии.

Вспомнились волки. Те, что уничтожили купцов и потом пугали меня своими зверствами. Но между нами в тот момент была неоконченная, просто замершая, старая война. Это их не оправдывает, однако хоть как-то объясняет все те издевательства над покойниками.

А здесь издевались над живыми. Над своими собратьями. Ради барахла.

Ушастая пристально смотрела мне в лицо. Она умная, она всё понимает…

– Витя! Почему вы, люди, так поступаете? Зачем?!

Не смог я смотреть ей в глаза, отвёл взгляд из-за пожирающего изнутри ужаса и стыда за свою расу.

– Мы такие… Мы не любим воевать, но обожаем унижать и издеваться. Не все, но многие… Такова наша природа: ненавидеть тех, кто нас окружает; завидовать им, оправдывая злобой собственную никчемность; хотеть всё и сразу. Добро пожаловать в мир людей! – истерично, звонко выкрикнул я, издевательски-шутовски раскинул руки в стороны и согнулся в нелепом театральном поклоне. – Как тебе?! Нравится?!! Это наш мир! Мир, где все ненавидят всех просто так, от чистого сердца!!! Не переживай, со временем вы полностью скопируете нас, людей. Ты, наверное, не знаешь, но разум даёт не только осознание себя как личности, которой нужно больше, чем есть, спать и размножаться. Он даёт ещё и пречудесное качество: эгоизм – это когда думаешь в первую очередь только о себе. И во вторую тоже, и в третью. А на остальных становится плевать. Ты перестаёшь в них видеть разумных и начинаешь видеть еду, врагов, соперников, которых нужно подчинить или уничтожить. Так что готовься к этому! Пока вы, как раса, молоды и добры, но это ненадолго. И у вас сильные пожрут слабых! С удовольствием, с чавканьем! Просто потому, что могут это сделать!

Доберман на мою истерику ничего не ответила, лишь молча развернулась и пошла обратно. Я ещё некоторое время постоял, приходя в себя, а затем поплёлся следом.

Мне было мучительно больно за то, что сегодня увидела добрая и весёлая Зюзя. Этот шрам в её доверчивой, чистой душе останется на всю жизнь; его нельзя излечить или спрятать в глубинах памяти. Хотелось отмотать время назад и никогда, никогда не вставать на эту старую дорогу; хотелось, чтобы всё было по-прежнему – искренне и с весёлым огоньком.

А ещё я всей кожей чувствовал, что четырёхлапая подруга сейчас многое переосмысливает для себя. И боялся этих её мыслей. Даже не мыслей – выводов. Именно в моём лице она сейчас видит всех оставшихся в живых людей. И эта моя дурацкая истерика…

– Прости пожалуйста нас, Зюзя. Мы не ведаем, что творим… – сейчас, успокоившись, я говорил глухо; не своим голосом, не поднимая глаза от земли. – Если ты изменишь своё решение и вернёшься в Место или ещё куда – я пойму. Действительно пойму. И приму.

Ушастая снова не ответила. Просто шла вперёд, устало, медленно, опустив низко голову.

За спиной напоминал о себе вонью пожарищ сгоревший хутор.

– Я не злюсь на тебя. Я не злюсь на всех людей. Но я начала понимать тех, кто воевал с вами. Прости за правду. – и больше не произнесла ни слова до самой стоянки.

…Коля ждал нас на том же самом месте, крепко зажав своё ружьё в руках и готовый, похоже, ко всему. Увидев меня, он стремглав подбежал и, волнуясь, начал засыпать вопросами:

– Где вы так долго были? Что там, впереди? Что видели? Почему собака нервничала?

Анечка просто, по-детски, обрадовалась возвращению ушастой и тут же полезла играться.

Ирина пребывала, по своему обыкновению, где-то далеко от этого мира, лишь иногда возвращаясь в реальность проведать дочь.

– Пойдём в сторонку, поговорим, – предложил я Николаю. – Есть о чём.

Но, не успели мы отойди и пары десятков шагов, как нас настиг грустный голосок девочки:

– Дядя, деда… А собацька не иглает… Она лезит глусная…

Зюзя действительно не реагировала на все попытки малышки обратить на себя внимание. Просто лежала и смотрела в одну точку. Такой отстранённый взгляд действовал сильнее самых страшных ударов по голове, вот словно старым напильником по открытой ране провели в одну сторону, потом обратно…

– Анечка, – попробовал успокоить девочку я. – Она очень устала и ей надо отдохнуть.

– Я поняла, – кивнув головой, ответила девочка. – Если устала – надо полезать. Я тебе песенку спою, собацька!

И действительно, довольно мелодично запела, обняв ушастую за шею своими маленькими ручками:

Ля-ля-ля, ты собацька,

Ля-ля-ля, ты класивая,

Ля-ля-ля, ты холосая,

И смесная, и я тебя люблю…

Это нескладное, без рифмы, только что придуманное ребёнком четверостишие было лучше всех песен в мире вместе взятых – потому что было искренним. Зюзя медленно встала, снова посмотрела на меня, на Колю с Ириной, на малышку – и лизнула последнюю в нос.

– Ой! – радостно засмеялась она. – Меня собацька поцеловала! Деда, мама! Меня собацька тозе любит!

– Оттаяла… – сказал я сам себе, чувствуя непонятную, тёплую нежность, медленно наполняющую душу.

– Что? – не расслышал дядька.

– Ничего. Так, о своём…

Отойдя на достаточное для конфиденциальной беседы расстояние, я без лишних подробностей рассказал Николаю о том, что случилось в хуторе, чем поверг его в глубокую задумчивость.

– Шмотки под брезентом, говоришь, и много… Значит, очередная местечковая война.

– Чего? – не понял я.

– Это когда соседи на соседей идут, озверев от взаимных обидок. И спалили всех от страха и собственной бестолковости. Боялись, что кто-нибудь наткнётся и догадается, кто это натворил. Скорее всего – пьяные были.

– Может да, а может и нет. Давай вместе сходим, похороним тамошних. Не висеть же им вечно…

Николай провёл руками по усам – излюбленное его движение при замешательстве или при раздумьях, как я заметил.

– Иди, Виктор. Иди. Нужное дело… Только без меня.

А затем он резко развернулся, быстрым шагом подошёл к тележке и начал лихорадочно закидывать в неё пожитки.

– Ира! Аня! Нам пора!

Девочка безжалостно была оторвана от добермана и со слезами, с воплями, водружена на узлы. Затем дядька развернул своё транспортное средство и покатил его в обратную сторону. Ирина безвольно шла за ним.

Я молчал. Похоже, именно это показное безразличие с моей стороны и заставило Николая обернуться, с ненавистью крикнуть мне в лицо:

– А если эти, кто хутор спалил, вернутся?! Что делать?! Кто о моих позаботится, если я там полягу или инвалидом стану?!! У меня одна жена, одна внучка и одна дочь! Младшенькая! Последняя!!! – это слово он выкрикнул, выплюнул с особенной яростью и горечью. – Понимаешь?!!

А вот про это Коля мне не рассказывал. Кто знает, где его остальные дети? Сейчас, наверное, людей, которых мор обошёл стороной – вовсе не существует.

Мой ответ дядьке был не нужен. Он для себя уже всё решил и теперь быстро, практически бегом, удалялся от нас, погрохатывая тележкой под крики расстроенной девочки.

– Ты его осуждаешь? – ко мне незаметно подошла Зюзя.

– Нет. Если с ним что-то случится – его семья, скорее всего, умрёт.

– Иногда люди делают то, что должны, даже если им это не нравится.

– Почему ты так решила?

– Этот человек плачет, – немного подумав, разумная добавила. – Я знаю, вы так делаете, когда вам очень плохо. Он хороший человек, пусть уходит.

Я присмотрелся – плечи Николая действительно содрогались, как будто от рыданий.

Глава 10

Братскую могилу для людского пепелища решил не рыть. Слишком долгое, муторное и трудозатратное дело получалось. Но и бросать неправильно. Это, всё-таки, люди, и они явно не заслужили гнить под открытым небом, привлекая хищников всех мастей. Понятное дело, покойники на свою судьбу уже никому никогда не пожалуются и пройди я мимо – ничего предосудительного не скажут и вслед презрительно не плюнут. Только перед самим собой стыдно. И перед Зюзей. Что же, придётся снова потрудиться могильщиком на общественных началах.

Немного подумав, я решил сделать что-то вроде погребального кургана. Для этого пришлось собирать по всей округе куски шифера, кирпичи, не совсем изуродованные пожаром листы кровельного железа, всякий тяжёлый мусор и наваливать, наваливать, наваливать слой за слоем. Чтобы любопытствующим прямоходящим добраться до тел было сложно, а четвероногим вообще нереально.

Хотя общая высота предстоящего захоронения была немногим выше пояса, но вот в ширину… изрядно. До глубокой ночи я, словно робот, носил и носил материалы. Складывал, подпирал, укладывал сверху, снова подпирал. Получалась мусорная пирамида, мать её…

Зюзя, по-прежнему не вступала в разговор, не смотря на все мои попытки наладить хоть какой-то контакт. По началу разумная старалась помогать мне изо всех сил, однако вскоре прекратила, осознав, что пользы от её потуг было крайне мало. Ну не приспособлены собаки для таких дел анатомически. Не их это дело. У них лапки, ну или лапы – в зависимости от размера.

Доберман, грустно посматривая, как я с натугой тащу несколько кирпичей или обломки шифера, улеглась в сторонке, печально наблюдая за моей работой; затем ушла патрулировать окрестности, не забывая регулярно появляться в поле моего зрения и своим спокойным видом давая понять, что всё в порядке, незваных гостей нет.

Про висящих на дереве детей и женщину я не забыл, нет. Первым делом, по возвращении, направился к подготовленному для вывоза барахлу и, распотрошив треть кучи, разыскал узел с постельным бельём. Отобрал три пододеяльника покрепче и три простыни. Вернувшись к повешенным, расстелил тряпки на земле и перерезал верёвки.

Сегодня впервые довелось увидеть, как падают мертвецы. Медленно, неуклюже, вязко, превращаясь на земле в изломанные, бесформенные груды плоти. Совсем не похожие на людей.

Мухи, считавшие мёртвых своим новым домом и складом деликатесов одновременно, нервно зажужжали, облаком взвились вокруг непрошенного ревнителя погребальных традиций. Бросились в глаза, в нос; отдельные, особо наглые особи попытались забраться мне в рот. Стошнило – настолько жирные, гладкие, поблёскивающие на солнце были эти насекомые. Пришлось долго отмахиваться, параллельно сплёвывая сладко-приторную слюну.

Разделся, сложил в стороне вещи, сделав исключение лишь для «мурки» – она всегда под рукой. А затем начал нужное, но отвратительное по зрелищности, дело – укладывание упавших трупов в традиционные для покойников позы. Каждого отдельно, немилосердно измазываясь во внутренностях. Я плакал. И совершенно не стеснялся собственных слёз. Плакал не из-за брезгливости, не от увиденного, а от беспомощности. Вот жили дети, росли, мечтали, проказничали и смеялись – а тут раз, и всё. Мертвы. И никакая сила их уже не вернёт в этот мир. Какой надо быть… нет, слово «тварь» тут неуместно, нелюдью, чтобы такое сотворить?

Женщина, мальчишки, груда тел в костре – за что?! Не понимаю! В голове не укладывается!

Покончив с подготовкой и стараясь при этом не всматриваться в лица, я накрыл тела простынями, и только тогда направился к пепелищу.

Зюзя, стремясь запомнить всё увиденное накрепко, в тот момент стояла рядом. В её глазах я отчётливо видел ужас, боль, непонимание, ирреальность происходящего. Больше скажу, всей кожей ощущалось её желание забыть это жуткое зрелище; закричать, давая выход раздирающей душу боли наружу, заплакать. Но плакать, как и кричать, собаки не умеют. Только выть. И она именно так и поступила: громко, тягостно, словно пела погребальную песню.

Почему не похоронил сразу? Не знаю… Мне казалось, что неправильно провести последние дни, часы, секунды пребывания на этой земле вниз головой, как туше на бойне, даже если ты покойник.

Пусть отдохнут, пусть просто полежат. Сегодня они – последние в моём списке…

… Три неглубокие могилки я вырыл найденной в полусгоревшем сарае лопатой на обочине дороги, уже глубоко ночью. Зюзя, по-прежнему сохраняя молчание в отношении меня, снова пришла помогать и с ожесточением гребла землю под себя лапами. Комья летели в разные стороны, мелкое крошево исчезало в темноте. Вред один от такой помощи, по большому счёту, но я не сказал ни слова. Для неё это было очень важно, нужно, правильно.

В изголовьях поставил по кресту. Наскоро сделал – по две ветки проволокой скручивал и втыкал в рыхлую, неосевшую землю. Ни имён, ни фамилий, ни вероисповеданий… но оставлять просто три безвестных холмика рука не поднялась. У человека даже после смерти хоть что-то своё должно остаться, для памяти.

Спите спокойно, для вас всё закончилось. А я к колодцу, привести себя в порядок. У живых всегда дел много…

…Про Колю с его семейством я больше не вспоминал. Выбросил этого человека из головы как ничего не значащий эпизод путешествия, только и всего. Вычеркнул из своей жизни. Просто всё, если смотреть без иллюзий: было выгодно – шли вместе, стало неинтересно – разошлись каждый по своей дороге. Так бывает. Никто никому ничего не должен, ничем не обязан.

… Мы сидели в полной тишине, при тусклом свете звёзд. Спать не хотелось. Пережитое крепкое вцепилось в подсознание, раз за разом подсовывая тягостное ощущение безнадёги, депрессивности, уныния.

Пели ночные птицы, трещали цикады и звенели неуместно-жизнерадостными трелями сверчки. Как будто весь окружающий мир нашёптывал: «Живите дальше… Надо жить… Вы не знали этих людей, кто они вам?..».

Враньё. В этом, с недавних пор ненаселённом, пункте, остались наша с ушастой беззаботность, остатки веры в разум человечества, в мирное сосуществование. А для Зюзи ещё и произошло прощание с детством. Болезненным, страшным ударом по морде от реальной жизни. Тогда, при первом визите в это проклятое место, она испытала всего лишь шок. Теперь пришло осознание и ужас реальности.

Мне сейчас было легче, чем ей. Я все эти внутренние терзания, перемалывание сознания уже прошёл тогда, при первом визите в мёртвый город, у ржавого мальчишечьего грузовичка без одного колёсика. Теперь пришла очередь разумной нахлебаться варева судьбы по самую маковку. Не смог я подругу от этого уберечь и назад не отмотаешь, к сожалению.

Ничего, она справится, она сильная.

Не знаю, сколько мы так пробыли, глядя в никуда. Я не лез с разговорами, искренне надеясь, что доберман обратится первой. Нет таких слов, чтобы ушастую успокоить; а любая попытка с моей стороны наладить диалог будет выглядеть недостойно, словно заглаживание вины за своих двуногих собратьев. Даже определение вспомнилось этому мерзкому ощущению: «Испанский стыд».

– Что дальше? – тихо, словно шелест ветерка, раздалось в моей голове.

Страшный, пугающий своей глобальностью и важностью вопрос.

– Я не знаю. У меня нет ответа. Ты должна решить сама.

– Я не хочу решать. Я! Не хочу! Решать!!! – мыслеголос повысился до визга. – Я просто хочу жить и не бояться, – уже тише. – Не бояться людей с их оружием, не прятаться в лесах, словно я сделала что-то плохое. Я хочу радоваться и быть счастливой.

Я криво усмехнулся.

– Тогда нам не по пути. Ты слишком много хочешь от людей. Возвращайся в Место, тебя там ждут.

– А ты?

– А я пойду дальше. Домой.

Разумная положила голову на передние лапы, по-прежнему не отводя от меня взгляда.

– Выходит, что всё зря? Мы так долго шли, чтобы вот так расстаться?

Меня передёрнуло от обиды.

– Я не гоню тебя. Ты – часть моей семьи, тут серый прав. Но и рисковать тобой или заставлять быть рядом против твоей воли не хочу. Не перекладывай на меня свой выбор, не надо. Мне тоже больно.

Зюзя снова задумалась.

– Что ты станешь делать с этим? – три висящих тела. – Забудешь?

Зачем? Зачем ты повернула разговор в эту сторону? Что бы я сейчас не ответил – результат мне не понравится.

Я не хочу влезать в очередные разборки, потому что при любом результате, даже если нам фантастически повезёт, и мы опять останемся живы, я потеряю часть себя. Большую, маленькую или совсем крохотную – не знаю. Из-за того, что по своей натуре я не убийца. Но выбора у меня, похоже, нет. Придётся, потому что очень хочется остаться человеком в собственном глазу, в добрых, немного наивных глазах Зюзи.

Если увильну – подруга меня не осудит. Не заклеймит позором, даже слова плохого не скажет. Поймёт, как поняла Николая. Но между нами появится трещина. Сначала тоненькая, почти незаметная, со временем она станет всё глубже и глубже. Почему? Потому что в сказочном мире ушастой добро всегда побеждает зло, нравится мне это или нет.

– Нет, это нельзя забыть – собравшись с духом, выдохнул я самый понятный для разумной аргумент. – Но и вести войну мы вряд ли сможем, силёнок у нас маловато. Тех, кто это здесь сотворил – однозначно больше. Думаю, нам необходимо их найти, собрать информацию и передать её в город. Там специалистов по наведению порядка вполне хватает. Придут и разберутся, и накажут. Как-то так.

Про способ передачи я тактично умолчал просто потому, что пока и сам не представлял, как это сделать.

Доберман не успокаивалась.

– Зачем? Они не твоя семья.

Теперь настала моя очередь задуматься. Не в самом ответе, нет. Тут я внутренне чувствовал, что поступаю правильно. Просто подбирал именно те слова, которые наилучшим образом передадут суть.

– В каждом народе есть и хорошие и плохие. И среди людей, и среди разумных. Плохих ведь должен кто-то остановить? Не всем же мимо проходить? Так можно дождаться, когда и за твоей жизнью безнаказанно придут. Это как колючка в лапе – чем быстрее вынешь, тем быстрее станет легче. Ты меня поняла?

Вместо ответа спутница подошла ко мне и нежно ткнулась головой в мою грудь.

– Я знала, что ты хороший…

Мне было очень приятно услышать такое от Зюзи, особенно после всего случившегося. Однако в глубине души не отпускала мыслишка, подленькая, гаденькая: «Опять ты, Витя приключения себе на пятую точку ищешь. Да что же ты беспокойный то такой?! До дома максимум десять дней ходу осталось, от силы двенадцать, ну так и иди! Придурок!».

– Нет! – неожиданно для самого себя громко, отчётливо выкрикнул я, словно посылая куда подальше внутреннего искусителя.

Зюзя встрепенулась.

– Что «Нет»?

– Мысли плохие гоню прочь. Неприятные.

Она, успокоившись, улеглась у меня сбоку.

– У меня тоже бывают плохие мысли. Слабые, когда жалко только себя. Ночью, днём редко. Мне они не нравятся, и я тоже их прогоняю.

– Это нормально, Зюзя. Мы потому и разумны, что умеем не только обдумывать свои поступки, но и чувствовать. Не все, конечно, но мы с тобой – точно!

… – Витя! Человек!

Голос добермана разбудил меня. Негромко, но кому приятно, когда его будят? Заснул, разморило в тепле после бессонной ночи, сам дурак! Чертыхнувшись про себя, открыл глаз и поискал взглядом ушастую. Ага! Вон она, под кустиком расположилась.

Солнце уже опускалось вниз, намекая на вечернюю прохладу, однако жара и не думала спадать. Как мы не обустраивали место нашей засады, не создавали тень – без толку. Лично я пропотел насквозь и провонял, думаю, не хуже. Зюзе тоже пришлось несладко. Но терпели. Уж очень нам хотелось пообщаться с теми, кто за припрятанным под брезентом имуществом придёт. А придёт (или придут) обязательно! Слишком по-хозяйски, любовно собрано и уложено награбленное. Такое не бросают.

– Где? – прошептал я. – Он один?

– Да. Идёт по дороге. Ты его знаешь.

Не успел я как следует поиграть в угадайку, на хорошо просматриваемый участок старой грунтовки с вкраплениями ещё более древнего асфальта, вышел Николай. Правильно шёл: опытно, осторожно, фиксируя внимание абсолютно на всём. Меня до глубины души поразило его преображение из добродушного, слегка медлительного дядьки в ловкого, наделённого непонятной грацией, хищника. Сжатые в ниточку губы, наклонённая, как перед дракой, голова; ружьё в руках и широко раздувающиеся ноздри, впитывающие все запахи окружающего мира.

А вот это интересно. Зачем он здесь? И где Ирина с внучкой?

Разумная хотела было выйти ему на встречу, но я одёрнул её. Не будем спешить, посмотрим, что этот неоднозначный человек будет делать.

Странно всё это. Необычно. Ну и ладно, ждём дальше.

Дойдя до первых домов, дядька неожиданно уселся на обочине, привалился спиной к растущему тут молодому тополю и с наслаждением вытянул ноги. Видимо, долго шёл.

– Нет, Зюзя! Ждём. – остановил я повторный порыв ушастой выйти к человеку. – Я знаю, что ты считаешь его хорошим. Но давай потерпим. Всякое бывает.

Разумная спорить не стала и мы продолжили наблюдение. Ничего. Никто не вышел к Николаю, он тоже не оставлял никому тайных знаков или иных посланий. Похоже, что мужчина здесь действительно был один. Вот только зачем?

Чехарду непонятностей прервал сам дядька. Отдохнув, встал, медленно прошёл в нашу сторону, внимательно осматривая кусты у дороги. Не сразу, но схрон с добром попался ему на глаза, что, в принципе, являлось ожидаемым. Сам ведь ему об этом рассказал.

Коля приподнял брезент, осмотрел несколько узлов, позвенел посудой, а потом неожиданно так виртуозно выматерился вполголоса, что даже я не понял половину заковыристых словосочетаний, а Зюзя вообще округлила глаза от удивления. Такого подвида человеческой речи она раньше точно нигде не слышала. Отдельные слова не в счёт.

– Суки! И за это людей поубивали?! Вот уроды… Ну, взяли то, зачем пришли, но вот так, под чистую… не понимаю! – продолжал дядька, с озлоблением пиная какой-то ковёр. – Будьте вы прокляты!

Минут через пять он успокоился, положил ружьё на землю и, тяжело вздыхая, начал разбирать вещи. Каждую попавшую ему в руки тряпку Коля тщательно ощупывал, осматривал с изнанки, только на зуб не пробовал. Особо понравившиеся экземпляры одежды бережно откладывались в сторону, отдельной кучкой. Прочие же упаковывались обратно в узлы.

Ох и мерзкая же это картина – мародёрка при свежих покойниках. Сам не ангел, тоже в дороге жил с этого. Однако вот так, когда трупы замордованных и сожжённых хозяев только вот-вот похоронил… есть в этом что-то брезгливо-неправильное, даже название придумать не могу. Как на дохлую кошку в жару босой ногой наступить, со всеми вытекающими: прилипшей к пяткам мягко-слизкой шерсти, смрада потревоженного тельца, жёлто-бурой сукровицы. Вот и тут так, только в моральном плане.

Надо это разграбление прекращать. У меня здесь засада, как-никак. Мне случайности не нужны.

– Бог в помощь! – приветствовал старинной фразой из мультика я увлечённо копающегося в вещах Колю. – Как обновки? Не жмут?

Дядька вздрогнул и начал медленно оборачиваться ко мне, пытаясь незаметно подобрать своё оружие.

– Не, не, не, – сразу предупредил его я. – Даже не думай, опасно это. Не успеешь.

Правду говорить легко и приятно. Коля бы действительно не успел. Просто потому, что моя «мурка» смотрела ему в голову своим недовольным дулом, готовым изрыгнуть стандартную для охотничьего патрона порцию дроби.

Николай это оценил и отдёрнул руку от своего ружья.

– И не стыдно? – из меня выскочил самый идиотский вопрос, наименее уместный в наши дни.

Стыдно за что? За то, что пытается поиметь на чужой беде свой профит? Так он не убивал никого здесь, не грабил, не пытал. Просто узнал от болтливого одноглазого мужика с доберманом о бесхозном добре и решил погреть руки. Не больше. В общем, чушь я спорол.

Но, против ожидания, дядька не рассмеялся мне в лицо за такой глупый вопрос, а, напротив, ответил на него глухим, усталым голосом:

– Стыдно, Витя, стыдно… Ты даже не представляешь, как… Я, здоровый мужик, словно крыса какая… Осуждаешь?

В этот момент из-за кустов вышла Зюзя. Подруга, по своему обыкновению, пока я выходил из укрытия, дежурно обследовала прилегающую территорию.

– Никого нет, за человеком никто не шёл, – сообщила она свои выводы и подошла к отобранной Николаем куче вещей. Обнюхала, осмотрела, поворошила лапой. – Зачем ему маленькая одежда? Он ведь большой.

И тут до меня дошёл истинный смысл происходящего. В тайне надеясь, что мои выводы правильные, я спросил:

– Для внучки стараешься? Ей обновки?

Тот кивнул.

– Да. Растёт она, а детских вещей у нас попросту нет. Да и покупать особо не за что. Вот и решил хоть так… Тут посёлок богатый был.

У меня словно камень с души свалился. Ну вот не хотелось мне верить в то, что Коля – полное отребье. Не хотелось, и всё! До конца в душе сидело неизвестно на чём основанное убеждение – он правильный человек. Нормальный, с привычными для меня моральными ценностями. И я, похоже, не ошибся. Тут не жадность, тут нужда. А это меняет многое.

Не скажу, что бросился со слезами счастья ему на шею. Осадочек, как говорится, остался. Но теперь можно было поговорить и без оружия.

– Твои где?

– В село отвёл и на постой определил. Там есть приличный человек, доктор бывший. Взял недорого, за Ирой с мелкой присмотрит.

– А сам, значит, сюда направился?

Привычно по усам скользнула крепкая, сильная рука. Дядька понял, что я ему не враг.

– Да. Сначала хотел местным сообщить, а потом подумал: «О чём рассказывать?». Сам ничего не видел, только с твоих слов слышал. Да и барахло под брезентом, чего душой кривить, подзуживало в нём покопаться. Потому решил сначала лично проверить, отобрать вещи для Анечки, если получится, а потом официально объявить. Можно я встану?

– Да пожалуйста. И вещи забрать не забудь, пригодятся ребёнку.

Он извлёк из своей куртки небольшой джутовый мешок и торопливо, как попало, стал заталкивать в него одежду. Покончив с этим, Николай поднялся, отряхнул джинсы от налипших травинок и мелкого мусора, а затем медленно, неторопливо уложил узлы обратно под брезент.

Я видел, что ему очень неловко и что у него тоже есть вопросы ко мне. Потому решил форсировать ситуацию.

– Спрашивай, если что-то интересует.

Дядька искоса взглянул на меня с прищуром, потом всё же решился. Спросил:

– Ты всех похоронил?

– Да. Нехорошо просто мимо проходить. Не смог я сделать вид, что ничего не вижу…

После моего ответа Николай отвёл взгляд в сторону, а его руки хаотично зашарили по карманам, словно в поисках позабытой монетки или сигарет. Затем мужчина зло сплюнул, сжав кулаки.

– Да что же тошно то так! – эти слова однозначно шли из самого его сердца – настолько искренне они прозвучали. – Гнидой последней себя чувствую! Словно оплёванный перед тобой и собакой твоей стою! Не могу я так! – в дядькиных глазах зажглись злые огоньки. – Что теперь делать?!

Если бы я знал ответ, то, наверное, стал бы самым лучшим психотерапевтом на планете. Но не дано мне такое знание, потому ограничился простым и честным:

– Жить. Жить как жил. Я тебе не враг, не судья – не задавай мне больше абстрактные вопросы. Если ты тут закончил – уходи. У меня дела.

Николай согласно, мелко затрусил головой, увязывая мешок. Закончив, он подхватил своё оружие, взвалил ношу на плечо и уже сделал пару шагов в сторону мёртвого посёлка, как вдруг остановился, развернулся и, нервно дёрнув щекой, бросил:

– Что ты задумал, парень?

Врать смысла не было, потому ответил честно.

– Хочу дождаться новых хозяев этой кучи и поговорить, узнать расклады. Если не получится беседы здесь – то собираюсь проследить, оценить обстановку. Затем каким-нибудь образом передать сведения в город местной страже, или как там она у вас называется. Войну не планирую, – криво усмехнулся я.

– Я участвую, – суровым, полным решимости тоном заявил дядька. – Не в конец же мне оскотиниваться и голову в песок по страусиному прятать. Вместе подождём, о жизни пообщаемся… Да и на тебя пока амнистию не объявляли. Во всяком случае, я об этом ничего не слышал. Так что сам расскажу кому следует, а то захомутают ещё… Да не смотри на меня так! Доживёшь до моих лет, поймёшь, что мир не чёрный и не белый. Серый! Где светлее, где темнее, но цвет один! Все ищут свою выгоду! И я ищу, и ты… Да, ты всё правильно понял, я поживиться сюда шёл. Наступил целесообразностью и расчётом на горло простой человеческой порядочности, как жизнь приучила… Но, как видишь, не смог в стороне отсидеться, так что не спорь, решения не изменю и помехой не стану! Опыт кое-какой имеется…

А вот такой спонтанный героизм в мои планы не входил. Мы с ушастой – сыгранная команда. И имеем пару козырей в рукаве. Коля – дополнительная, до конца неясная в своих возможностях переменная. Может и подвести, не со зла – просто из-за отсутствия слаженности в действиях. Потому придётся отказать…

– Соглашайся, – неожиданно высказала своё мнение Зюзя. – Ему это нужно.

С другой стороны, может она и права. Лишний ствол никогда лишним стать не может просто потому, что всегда увеличивает шанс на победу.

– Хорошо. Тогда давай получше растянем брезент, вроде как нас тут и не было.

В четыре руки мы вернули награбленной куче первоначальный вид и улеглись в облюбованное для засады место. Доберман опять отправилась на разведку.

Николай, стараясь быть полезным, начал выдавать всё, что знал об этом месте. Не то чтобы информация оказалась очень полезной, но лишних сведений не бывает, да и лежать в траве вдвоём, молча, оказалось скучновато.

– Я, когда за своими шёл, тут ночевал. Богато жили! Основной доход – самогон. В каждом дворе по аппарату вёдер этак на десять. Гнали с утра до ночи и в город, торговать отвозили. К тому же птицу держали. Кур, гусей там всяких, утка водилась… Думаю, они и наркотой тут понемногу банчили. Теперь ведь наркоконтроля нет, чтобы по тюрьмам за такие номера определять. Только охрана в городе, но и там люди работают, а не роботы железные. Так что договаривались, уверен… Короче, деньжонки у местных водились.

Ничего себе познания всего за одну ночёвку! Интересно, как выяснил?

Об этом я у Николая честно спросил и ответ меня несколько огорошил.

– Так сами хвастались. И про достаток, и про торговлю, а аппараты – так те прямо на виду среди дворов стояли, у колодцев. Чтобы охлаждать удобнее… Про наркоту – за посёлком поле с маком. Ухоженное. С дороги не видно, но, в принципе, не особо спрятанное. Для чего им целая плантация? Кондитерских теперь нет, на пироги с кренделями столько не надо. А ты что, не заметил?

Так просто…

– Нет. Другими делами занимался.

Дядька смущённо кхекнул после этого напоминания, погрустнев ещё больше:

– Так то оно так… Да чёрт с ним, с полем! Всё одно его почти выкосили. Ладно, ждём…

…Гости пришли под вечер. Двое: мужик в годах и парень лет двадцати. Оба с оружием, оба нервные, мятые, с неровной щетиной на истрёпанных лицах. Бичи вокзальные в их классическом варианте.

Против ожидания, склад под брезентом старший лишь пнул ногой, убедившись в его сохранности, а затем ходко направился в посёлок. Молодой поспешил следом за ним.

– Зюзя! – шёпотом обратился я к спутнице. – Прогуляйся, пожалуйста, в ту сторону, откуда эти двое пришли. Может, следом за этими красавцами кто идёт… Только постарайся побыстрее!

– Да! – доберман растворилась в листве.

Николай, с интересом смотревший на наше общение, ухмыльнулся.

– Ты с ней прямо как с человеком. Спасибо… Пожалуйста…

– Есть такое…, – к чему отрицать очевидное? – Она ничем не хуже нас с тобой, потому заслуживает нормального обращения. Про разумность вообще вспоминать не стану.

Дядька в задумчивости традиционно погладил свои усы, явно подбирая слова.

– Да я не издеваюсь. Просто… как бы тебе сказать… По сию пору не могу привыкнуть, что собака теперь – это больше, чем собака. Или тварь, или как у тебя… полноценное умное существо. Вот вроде мозгами и понимаю это, а как твою Зюзю вижу – постоянно тянет ей палку кинуть и «Апорт!» крикнуть.

Между тем в развалинах посёлка раздалась приглушённая ругань, потом рваные из-за дующего от нас ветра и шелеста листвы, переговоры.

– Шифер… Я говор… Не… Цело… Кого…

К моему огромному сожалению, суть уловить не удалось. Оставалось лишь ждать возвращения ушастой разведчицы.

– Люди одни, – как всегда внезапно раздалось в голове. – Можно нападать.

Сбоку от нас появилась довольно запыхавшаяся от быстрого бега разумная. Видимо, далеко успела сгонять за такое короткое время. Доберманы народ скоростной, их лёгкой пробежкой напрячь сложно.

Николай правильно истолковал её спокойствие.

– Как я понимаю, опасности нет, иначе псинка по-другому себя вела бы.

– Р-р-р-р, – утвердительно подала голос ушастая, не забывая отыгрывать свою роль и не обидевшись на «псинку». То ли не знала это слово, то ли пропустила мимо ушей.

В развалинах что-то глухо, негромко бухнуло, как будто шлакоблок уронили на твёрдую землю. Опять зазвучала ругань.

– Да. Как действовать будем? – не без умысла предоставил я выбор тактики и стратегии дядьке. Ну интересно было посмотреть – что он предложит?

Николай сжал губы в задумчивости, немного поиграл желваками и только потом выдвинул свой план.

– Предлагаю старшего валить сразу, а младшего допросить с пристрастием.

– Почему именно старшего?

– Потому что если старший батя младшему, то тогда будут несколько вариантов, и все отвратные. Первый – пробуем обоих взять в плен, хоть это и опасно. Тогда придётся пытать по очереди. Времени много потеряем, да и разводить в стороны, чтобы они одно и тоже, как попки, не твердили, устанем. А нас всего двое, так что такой расклад мимо. Второй – пытать сына на глазах у отца. Не выйдет. Наврёт мужик с три короба и на себя вся возьмёт, лишь бы сына спасти. Третий – пытать отца на глазах у сына и любоваться чудесами стойкости, которые он продемонстрирует. Ты не садист, случаем? – внезапно спросил он у меня.

– Нет. Не переживай. Дальше говори.

– Потому я считаю самым разумным валить старого сразу, а молодого в работу. И серьёзность намерений подтвердим, чтобы без ненужной трескотни и иллюзий обойтись; и, надеюсь, необходимую первичную психологическую подготовку проведём. И уже по барабану будет – папка это его или нет, заднюю не включишь.

Теперь настала моя очередь задуматься ненадолго. Вот вроде бы дядька и правильно говорит, верно – тут не до миндальничания; да и я прекрасно осознавал, когда обещал Зюзе, все последствия своего решения. Но при одной мысли стрелять в безоружного коробило, как тургеневскую барышню. Да прав Коля, прав! Именно так и надо поступить! Это во мне не страх и не жалость говорят – а то самое, из остатков человечности.

Да, вот такой вот я противоречивый: то глотки режу, то сопли пускаю. Но пусть лучше так, чем делать выбор в пользу чего-то одного.

Перед глазами встали, с мясом, с болью выдернутые из памяти, женщина с детьми, качающиеся на лёгком, пропитанном ароматами цветов и сочной травы, ветерке; пепелище с его неповторимым, приторным запахом; и я, вышвырнув интеллигентскую мягкотелось из головы, решительно рыкнул:

– Согласен. Пошли. Мужика я положу.

Поднялись, прикидывая, как умнее взять тех двоих в клещи. Неожиданно Николай, словно ни к кому не обращаясь, сказал:

– Как же мне это не нравится… Ну вот что мы за существа такие, раз по-людски поступать не можем, а только в книгах про это читаем?.. Пошли, Витя! Взрослый на мне, и не спорь! Ты лучше со своей зверюгой от других неожиданностей подстрахуй и молодого в горячке не угробь.

Я равнодушно пожал плечами. Может так и лучше… В конце концов план именно его, мой номер второй.

Обходили мы тех двоих, как и условились, по широкой дуге, каждый со своей стороны. Не смотря на отсутствие подготовки к совместным действиям, на огневую позицию вышли одновременно, без задержек. Перед нами открылась интересная картина: мужчина и парень, разобрав один из многочисленных небольших завалов, сидели на провонявшей смертью земле, увлечённо что-то рассматривая.

Николай сходу, одним выстрелом, уложил старшего; прицелился во второго. Я тоже навёл «мурку» на младшего и громко, но спокойно приказал:

– Руки вверх. Иначе рядом с ним ляжешь.

Молодой дёрнулся, резко обернулся ко мне с каким-то безумным, перекошенным от ненависти пополам со страхом лицом; увидел дуло ружья, стоящую рядом со мной Зюзю и тихонько, обречённо, завыл.

Пока Николай подходил к нему, я рассматривал лицо этого человека. Узкогубое, тонконосое; глаза бесцветные, неживые, со сжавшимися в иголку зрачками. Одежда, как и у нас – не новая, но в довольно запущенном состоянии, неряшливая.

Парень без движения, сгорбившись, не мог отвести взгляда от медленно приближающегося к нему добермана. Словно кролик на удава смотрит.

Рядом с ним лежал автомат Калашникова. Странное оружие в наши дни, присмотрелся – в довольно приличном состоянии. Интересно, где взял? Возле трупа мужика лежал точно такой же. Что же, возьму на заметку.

– Что, сволочь, страшно? – буднично, без злобы или угроз в голосе начал подошедший вплотную дядька. – Ложись мордой на землю, руки в стороны.

Молодой проигнорировал. Не из бравады или ложной самоотверженности. Из-за шока.

Увесистый пинок в бок привёл его в чувство. Пленник непонимающе дёрнул головой, вскинул с удивлением глаза – словно мы только что не пришли, а материализовались перед ним; затем зацепился взглядом за труп своего спутника, вязко лежащим на земле в луже собственной крови. Я тоже на него посмотрел.

Оказывается, Николай стрелок вполне себе. Точно в сердце попал, и это почти навскидку.

– Лёг, сволочь! – приклад ощутимо ударил парня по спине. Он охнул. – Мордой в землю, руки в стороны! – хлёсткий, отработанный подзатыльник буквально швырнул тело в требуемое положение. – Витя, подойди!

Не отводя ружья от пленника, выполнил просьбу.

– Подержи, – мне в руку ткнулось дядькино ружьё. Дождавшись, пока я заберу его, он сел на спину молодого и сноровисто связал ему за спиной руки его же собственным брючным ремнём.

Потом был тщательный, с беглым прощупыванием швов одежды, обыск; однако ничего такого, что могло бы нам навредить, не было.

– Позорник! – не удержался от презрительной усмешки я. – Даже ножа нет. Совсем вы тут расслабились…

– И не говори, – поддакнул Николай. – Посмотри, над чем это они так чахли?

Ходить никуда не пришлось, как и особо разыскивать. Беглого осмотра хватило, что заметить небольшую тряпичную сумку, краем выглядывающую из-под трупа и стремительно меняющую свой бежевый цвет на кровавый. Подошёл, выдернул, измазав в тёплой, вязкой субстанции пальцы, открыл. Что тут? Тряпки какие-то, футболка, снова сумочка размером с некрупный несессер. Открыл, поворошил пальцем содержимое, и не удивился.

– Тут золото и прочие цацки, Коля. Немного или наоборот, много – не знаю. Навскидку грамм пятьдесят.

У дядьки дрогнули желваки.

– Зубы есть?

Бр-р-р-р! Сразу вспомнились Еленины сокровища. Захотелось швырнуть находку на пол, как словно заскочившего на руку паука. Но делать я этого, разумеется, не стал, а снова покопался в драгоценностях.

– Нет.

– Ф-фух… – Николай свободной от удерживания парня рукой вытер пот со лба. – А то, знаешь, бывают умельцы… Слышал я про таких.

– Знаю. Не будем развивать тему.

Между тем доберман подошла к лежащему и тщательно обнюхала его.

– Он плохой. Он пахнет смертью и, – груды сожжённых человеческих тел там, в одном из дворов. В незахороненном виде.

Интересно, как она разобралась? Как по мне, тут всё печёной человечиной провоняло. Хотя, о чём я… у ушастой нос – произведение искусства, она и не такое может.

Коля не мешал подруге. Напротив, очень внимательно следил за её действиями и, по окончанию, спросил:

– Он из тех, кто напал на местных?

– Р-р-р-р.

– Видишь, мальчик! – дядька переключился на парня. – Наша собачка утверждает, что ты здесь уже гостевал с дружками. И я ей верю, потому что она не ошибается, и потому что, если с ней спорить – она яйки в два счёта откусит.

Проговаривая медленным, уверенным тоном эти слова, он извлёк из кармана складной нож, раскрыл его и, покрутив в руках, словно любуясь отражением солнечных лучей на полированном лезвии, продолжил беседу.

– Прежде чем мы начнём вести конструктивный диалог, я хочу, чтобы ты знал мою жизненную позицию. Нам так проще консенсус найти будет.

Понимаешь, у меня есть жена, дочь и внучка. Они хорошие, добрые люди – и слабые в придачу. Женщины, что возьмёшь… Так вот, я не хочу, чтобы им в жизни повстречалось такое вот говно, как ты и твои дружки. И я сделаю для этого всё, что в моих силах и даже больше. И обязательно добьюсь результата, чего бы мне это не стоило. Ведь желания, те самые, заветные, должны исполняться, иначе зачем тогда всё это? Ты со мной согласен?

Парень в ответ пытался что-то ответить, но Николай с силой вжал его голову в землю. Потому вместо ответа слышалось лишь бульканье.

– Я ещё не закончил говорить. Сыночка, тебе известно, что такое методы форсированного допроса в полевых условиях? Нет? Грустно. А мне известно. Я это в армии проходил, когда срочную в Войсках Дяди Васи тянул. Ещё при Союзе. Нам ознакомительную лекцию читали, в общих чертах, конечно, без тонкостей. А потом на сверхсрочной, во время заварушки одной и проверить теоретические познания пришлось на живом человеке, пока по пересечённой местности на югах носились… Почти сорок лет назад это было, но память у меня хорошая, не жалуюсь…

В доказательство он даже процитировал:

«…Пленные являются важнейшим источником получения сведений о противнике (особенно офицерский состав). Через них можно установить численность, состав группировки и вооружение противника, нумерацию его частей, характер укреплений, политико-моральное состояние войск и другие сведения, – это… как его… ага! Вот! – Допросы пленных бывают краткие (первичные) и полные. Краткий допрос производится (если позволяет обстановка) командирами РДГ по вопросам, непосредственно их интересующим и необходимым для выполнения поставленной им задачи.»

– Ты извини, – закончив декламацию армейской инструкции, душевно продолжил дядька, – практики давно не было… Но не переживай, сейчас закроем этот пробел. Конечно, непрофессионально получится, на любительском уровне, ну да ничего – тебе хватит.

Пленник в ужасе дёрнулся раз, другой и убедившись, что вырваться не удастся, снова глухо завыл в землю. Похоже, он не до конца осознавал происходящее.

Я напрягся, поняв, что сейчас начнёт происходить.

– Зюзя, пойди, пожалуйста, осмотри дорогу, – не надо ей на это смотреть. Ни к чему.

– Нет, – ответ разумной был категоричен. – Я должна увидеть это, чтобы понять вас. Я должна…

Ушастая сидела неподалёку от лежащего парня и сидящего на нём Николая и жадно, сузив глаза, всматривалась в происходящее. Под кожей у неё заиграли канаты сухих мышц, уши внимательно торчат; пасть, не смотря на жару, сжата. Лишь подрагивающая верхняя губа, периодически обнажающая мощные, белые зубы, портила всю красоту добермана.

– Зюзя! Иди! – впервые я позволил себе повысить голос на спутницу.

– Не-е-ет!!!

Взрыв в мозге был такой силы, что руки непроизвольно сжали голову, выронив оба ружья, словно могли загасить этот эпицентр ада. Ноги покосились, я упал на колени. Начался приступ.

Не знаю, каким чудом удалось не потерять сознание. До подзабытого НИЧТО было совсем рукой подать. Мир исчез, заполнив своё место болью.

Наверное, я закричал. А может быть и нет, может, это мне всего лишь привиделось. Как же не вовремя! Хотя это всегда так, остальное самообман. Для боли времени у здравомыслящего человека вообще нет. Никогда. Потому её можно лишь принять как незваную гостью и вечно учиться терпеть.

Муки, раздирающие череп изнутри, слегка ослабли и мне кое-как удалось различить озабоченный голос дядьки:

– Что с тобой?!

– Но-о-ор-ма-льно… – с глухим, отнимающим все силы утробно-горловым сипением в голосе, ответил я. – Сей…час пройдёт. Сей…час… сейчас…

– Витя, извини…, я не хотела, – меня обдало теплом и нежностью, как тогда, ночью в беседке. Стало легче, понемногу начало возвращаться зрение. – Прости, я глупая собака… Я сейчас уйду…

Просветление наступило как-то резко. Я стоял на коленях, до боли сжав голову руками. Оружие валялось на земле, Николай по-прежнему сидел на пленном, тревожно глядя в мою сторону. Зюзя стояла рядом, уткнувшись головой в моё плечо.

– Что с тобой? – теперь уже требовательно повторил свой вопрос Коля, вызвав у меня приступ мелкого, хихикающего смеха.

– Это, хи-хи, приступ после ранения, хи-хи… Что-то там с нервами, хи… Не переживай, с умственным здоровьем всё у меня в порядке, хи-хи-хи… Просто, когда ты предложил свою помощь, хи-хи, я раздумывал, будешь ли ты обузой, хи-хи. А обузой вышел я. Глупо получилось, -нервные смешки наконец-то окончились. – Уже всё, я в порядке.

Дядька с большим сомнением посмотрел мне в лицо.

– Да-а, – протянул он. – Досталось же тебе, парень… И часто так?

– Теперь уже нет. Первое время – почти постоянно.

Коля задумчиво покачал головой, пленник попытался в это время дёрнуться, но мощный удар в затылок успокоил его.

– Рожа у тебя сейчас – чисто покойник. Зелёный весь, в слюнях… Сочувствую.

– Спасибо, – буркнул я, недовольный такими сравнениями. Хотя против правды не попрёшь, чего обижаться? – Долго меня корёжило?

– Нет. Как твоя зверюга к тебе подбежала – сразу успокоился. И это, очки подбери, упали…

– Угу… Давай делом заниматься, – и к доберману, – Оставайся. Чёрт с тобой…

«Это что же получается? – буравчиком завертелась в голове, – Зюзя может наносить ментальные удары? Полезное умение… Надо будет разобраться» …

Между тем Николай, устроившись поудобнее, начал допрос.

– Фамилия. Имя. Отчество.

–Позин. Андрей Андреевич, – выплёвывая набившуюся в рот землю, с трудом выдохнул парень.

– Где живёшь?

– На хуторе…

Удар в голову. Звонкий, выверенный. Даже я прочувствовал.

– На каком хуторе? – допрашивающий был само спокойствие.

– Ну… этом… – пленный спиной ощутил повторно заносимую над его головой руку и заверещал. – Я не знаю названия! Погорельцы там изначально жили! Я покажу!!!

– Покажешь. Но потом. Сколько человек, кроме тебя, проживает?

– Шестеро!

Я и понять ничего не успел, когда молниеносный взмах ножа отсёк парню две трети уха, а свободная рука дядьки вдавила в уже влажную от пота, слёз и прочих жидкостей естественного происхождения, голову дико орущего парня.

– Уфр…Я-э-э… А-у-у!..

– Врать не хорошо. За каждую ложь ты будешь лишаться первые три раза мягких частей тела, потом по пальцу. Собачке ведь тоже разнообразие в питании нужно: и хрящик, и косточку погрызть…

Зюзя фыркнула, но возмущаться не стала, зло глядя на извивающегося пленного, ирреально красневшего свежей раной вокруг оголённого ушного отверстия. Хорошо хоть у Коли мозгов хватило обрезок для пущего эффекта разумной не бросать, чтобы слопала. С ушастой станется и разозлиться за такие шутки.

– Двенадцать или тринадцать! Девять мужиков и три бабы… Не надо больше, пожалуйста! Не на-а-до… – заплакал Андрей. – Я всё скажу! Всё!!! Мамой клянусь!

– Не надо клясться, лишнее это. Нам вполне достаточно твоего слова, если оно честное. Ты же больше не будешь дядю обманывать? – ласково, человечно ободрил пленника Николай.

– Нет! Нет. Нет… – судорожно забормотал лежащий, изо всех сил кивая в подтверждение свих слов. Каждый кивок оборачивался ударом лица о землю, но он, похоже, этого не замечал. Кровь из разбитого носа, губ, уха смешалась с почвой, придавая ему грязный, и в тоже время жуткий вид. – Не буду… Спрашивайте, пожалуйста…

– Ну хорошо, – вздохнул допрашивающий. Ему явно, как и мне, было не по себе от этой процедуры. Однако выбор отсутствовал. Приходилось терпеть. – Как далеко отсюда до вашего хутора?

– Километров двенадцать по дороге, не сворачивая. Через лес и поля – не знаю. Не ходил. Там старая тропинка, заросла уже.

– Кто главный? Сколько лет?

– Дядя Дима, хозяин… Лет пятьдесят ему…

– Посты, секреты, наблюдательные пункты, вооружение?

– Нет ничего… Действительно нет… – нож уколол Андрея в шею. – Клянусь! Клянусь, что нету!!! Клянусь!!! Ни наблюдательных постов, ни паролей!

Острое лезвие временно оставило в покое пленного. Он завизжал.

– Это правда! Правда! Оружие у всех одинаковое – калаши! Торгаши привезли!

– Ну, допустим, я тебе верю, – дядька впал в глубокую задумчивость. – Допустим! – выделил он именно это слово. – Тогда расскажи мне, сыночка, зачем вы тут людей поубивали?

Пленный снова стал извиваться, надеясь неизвестно на что; бессильно сучил ногами.

– Я ни при чём… Это не я… Я никого не убивал…

– Обманывает, – услышал я мнение спутницы и полностью с ней согласился. – От него пахнет старой кровью и смертью.

– Он врёт, Коля.

– Я знаю. Что же ты так, сыночка…

Нож снова блеснул на летнем солнышке. На землю упало второе ухо.

– Следующей станет твоя нижняя губа, – сообщил допрашивающий. – Почему же ты тупой такой?!

Андрей снова пытался нам что-то сказать с полным ртом земли. В ожидании, пока проплюётся, мы втроём молча смотрели на этого молодого недолюдка, каждый по-своему… Николай – с отеческой печалью в глазах, я – с брезгливостью, Зюзя… а вот тут сказать сложно. Самое подходящее определение – как аристократка на дерьмо.

– Повторяю вопрос, – дядька почти наклонился к голове пленного, громко и внятно проговаривая каждое слово в окровавленные отверстия. – Зачем вы поубивали тут людей? Если до тебя дошло, о чём тебя спрашивают – скажи: «Да». Если не дошло, я повторю. С ножом совместно. Мне не тяжело. Мягких тканей у тебя ещё много.

По телу лежащего прошла судорога.

– Д-д-да… Я расскажу… Но это не я… – Андрей начал истерично, совсем не напоказ, заливаться слезами, неровно подёргивая заросшим небрежной щетиной кадыком и жмуря глаза…

…Пленный говорил долго, сбивчиво, несвязно. За это время он действительно лишился нижней губы, из-за чего его речь стала весьма шепелявой, и двух пальцев. Против обещания, Коля их отрезать не стал, только сломал. С хрустом, с омерзением, под пробирающий до мозга костей вой парня.

Однако общую картину происшедшего составить удалось.

В одном из ненаселённых пунктов, неподалёку от этого посёлка, постепенно собралась разношёрстая компания из любителей выпить и побездельничать. Верховодил в ней некий дядя Дима, погорелец, озлобленный на весь мир за свои неудачи мужик. Когда становилось совсем плохо – шли работать по соседним поселениям. Копали, убирали, носили – за что получали оговоренную плату. Затем уходили в запой. Как в эту компанию попал пленник – не интересовались. Без надобности нам его биография.

Несколько раз коммуна люмпенов пыталась нахрапом отжать у наиболее богатых соседей самогон и еду, однако получали достойный отпор. До смертоубийства дело хоть и не доходило, но злоба на жирующих на «трудовом человеке» уродов копилась исправно.

Кто знает, как долго бы это продолжалось, но четыре дня назад к дяде Диме приехали какие-то торгаши, явно знакомые предводителю ранее. Подогнали калаши, патроны к ним, много алкоголя, таблетки с наркотой. Последние, по-видимому, глубоко запали в душу пленнику, потому что он даже в полуизуродованном состоянии сладко вспоминал: «Ух и колбасило!!! А я ещё полстакана самогоночки принял – и как молодой Бог…».

Выпив и проглотив, толпа решилась посчитаться с соседями. Выбор пал именно на этот посёлок как на самый богатый. Все знали, что в городе у них три точки постоянные с наркотой и бухлом. Кучеряво живут, суки! Кто предложил наказать зажравшихся – он не помнил. Ему было хорошо, весело и адреналин переполнял кровь.

Более всего пугало в рассказе Андрея то, что он до сих пор ненавидел покойных. За хорошую жизнь, за то, что спали на чистых простынях, за то, что похмельем не мучились по утрам.

Наверное, он не до конца в этом виноват. На момент начала эпидемии сколько ему было? Лет десять? Одиннадцать? Что он хорошего видел? Для таких вот, как он, убийство и грабёж – обыденная часть жизни. Воспитан парень так. Продукт своего времени – законченный моральный урод.

…Грабить шли весело, как на праздник. С выпивкой, с песнями, некоторые даже в пляс пускались, чтобы успокоить взвинченный организм. Местные даже по началу не поняли, что происходит. Повысыпали из дворов. А потом началось…

Андрей не помнил, кто выстрелил первый. Сразу перебили мужчин; женщин, детей и стариков согнали вместе. Дядя Дима отобрал троих; женщину и двух её ребятишек из самой богатой семьи посёлка. Сначала потребовал выдать все накопления по-хорошему, и перепуганная мать сразу указала на два тайника в доме. Нашли золотишко, немного серебра. Но этого ему показалось мало. В устрашение предводитель велел подвесить их на дерево за ноги, надеясь, что несчастная ещё что-нибудь вспомнит.

Нашли самогон, опять выпили. Приняли по таблетке – совсем хорошо стало. Куражу захотелось.

Собрались было обыскать дома, забрать что подороже и уйти, но тут один из увязавшихся с ними купцов о чём-то пошептался с главным и тот решил проучить буржуев, чтобы другие не жмотились. На глазах у оставшихся в живых жителей, мигая залитыми спиртным и дурманом глазами, начал пытать висящих…

Как они кричали… Именно это привело парня в сознание, заставив трезво оценить масштабы происходящего. С его слов, он хотел убежать, однако главный заставил отметиться в кровавой забаве всех. «Чтобы чистеньких не осталось!» – раза четыре, заново переживая воспоминания прошлого и ужас реальности, повторил пленник. Затем после проверки выданных тайников, расстреляли и остальных. И в этом деле тоже непричастных среди грабителей не осталось.

Окончательно протрезвев, начали мародёрить. Гребли всё. Драгоценности, отдавали предводителю для последующей делёжки, а остальное складывали за посёлком, у дороги, чтобы потом вывезти. Нашли и маковую вытяжку или, по-старому, опий экстракционный. Купцам отдали на реализацию. У них по вене никто не гуляет.

Именно тогда он со своим приятелем и сумели припрятать немного украшений, на чёрный день в укромном углу при входе в один из домов.

Окончив сбор трофеев, налётчики сообща, из чисто животного страха, решили спалить тут всё к чёртовой матери. И тела, и дома. Снова выпили, стараясь забыться, и пьют по сию пору. Только вот Андрейка с товарищем на свою беду решили проведать тайничок, да вляпались… «Жаба подвела, – плакал пленник. – Ведь видели же, что кто-то тут побывал, мертвецов прикрыл. Дураки…».

…За время рассказа Николай постоянно задавал мелкие, уточняющие вопросы; акцентировал нюансы, и я с удивлением отметил, что дядька постоянно перепроверяет слова Андрея, ловит его на неточностях. Ловко… Но особенно он зацепился за торгашей.

– Откуда они приехали? На чём?

– Не знаю… На бусике стареньком, сером…

– А говорят как? «Шокают», «Акают», «Окают» или «Гэкают»?

Снова нудное:

– Да не знаю я… Как мы… На русском…

– Выглядят как?

– Да как все… я на них внимания не обращал…

– Ну, хорошо… Как этих торгашей найти?

– Не знаю, с ними дядя Дима якшается. Но они к нам сегодня утром снова приехали, ещё бухла с марафетом подвезли…

Коля задумался, затем обратился ко мне.

– Витя, осмотри калаши.

Я послушно осмотрел сначала один, потом второй автомат и вынес свой вердикт.

– Как ты и говорил – новые. Совсем недавно с хранения – даже консервант толком не убран. Номера разные, но не забитые. Интересно, откуда они взялись?

Но дядька не ответил. Вместо этого он поинтересовался:

– У тебя к этому вопросы есть?

– Нет.

Парень затих. Его шея, тонкие, худые руки начали покрываться испариной. Он всё понял. Снова дёрнулся. Раз, другой…, но крепкая рука допрашивающего вдавила пленника лицом в землю, а нож полоснул по горлу наискось.

Забулькало, забилось в конвульсиях молодое тело, земля снова окропилась свежей кровью.

– Ну вот и всё, – вытирая нож об одежду убитого Андрея, печально констатировал Коля. – Допрос окончен…

Он встал, по-старчески кряхтя. Несколько раз присел, разминая затёкшие ноги. Убрал нож, отряхнул одежду, приводя её в порядок.

– Что делать будем? – вопросительно посмотрел на меня дядька.

Я решительно не знал, что отвечать. Полученная информация пока только укладывалась у меня в голове, требуя переосмысления и анализа. Торгаши, спонсирующие зверства; коммуна алкашей-убийц; найденное золото; новые автоматы – каша сплошная.

– Не знаю. Надо рассказать кому-то, кто их там вычистить сможет. Пусть местные властители суд устроят показательный или на каторгу упекут…

Николай скривился.

– Витя! На Землю вернись! Кто их будет судить и за что? У тебя доказательства есть? Кроме слов этого, – он пнул ногой труп Андрея, – ничего. Только информация к размышлению. Потому официально тут не получится…

Я разозлился.

– Тогда зачем ты это представление с отрезаниями устраивал? Живой свидетель всяко лучше мёртвого!

– И ты бы его потащил в город? На своём горбу? И вожжался с ним, и отвечал на кучу ненужных вопросов от местных силовиков? Да на этот посёлок всем плевать! Им дешевле будет не заметить случившееся, чтобы лишнюю работу себе не выдумывать. Хотя… – тут дядька резко подобрался, посерьёзнел, задумался. – Хотя… Правильно мы сделали, правильно. Прибегут сюда разбираться власти. Обязательно, как только сообщим.

– Почему?

Николай заложил руки за спину и стал прохаживаться туда-обратно, веско и уверенно объясняя свои выводы.

– Потому что не торгаши к синякам припожаловали, а кто-то посерьёзней. Кто – не знаю, сразу говорю. Но цель простая: посеять панику среди местных. Отсюда и зверства, и таблетки, и бухло. Алкаши – это так, одноразовое орудие. Они изначально расходный материал. Да и место для акции грамотно выбрали: чуть в стороне, где просто так, мимоходом, никто шляться не станет, но по делам люди бывают. Запасец времени сделали для себя.

– Но зачем?

– Война начинается, Витя. Война. Не местечковая, как я изначально думал, а та самая, которую все с неизбежностью ждут и боятся. Ты думаешь, что это будет «Ура! Ура! В атаку?!». Цепи пехоты, танки, артиллерия? Нет. Это в прошлом. Будет что-то типа бархатной революции. Сначала начнут вспыхивать мелкие очаги неповиновения, заставляющие народ бояться, ненавидеть допускающую такие зверства власть и искать сильную руку для защиты. Потом в городе полыхнёт. Методики отработаны. Дёшево и сердито, расходы минимальные. Горлопанов, дураков и провокаторов, готовых за паёк орать что угодно, всегда в избытке. Кого-то обязательно сакрально убьют, чтобы слепить по-быстрому нужного героя; кто-то выстрелит из-за угла в местную стражу. И понесётся…

А в конце станет понятно по взошедшему на современный трон кандидату, откуда ноги растут у всей этой бучи. По поддержке извне понятно. Только поздно будет. Потому надо срочно сообщить сразу на самый верх, чтобы этих «торгашей» за хобот взять успели и меры превентивные предприняли.

Я заворожённо смотрел на дядьку, осознавая логичность и в тоже время необычность описываемой им картины.

– Тебе это зачем, Коля? Ты что, спаситель отечества? Или патриот, каких не бывает?

– Если бы… Просто люди погибнут, Витя… Живые, не имеющие никакого отношения к этому переделу власти, люди… Ты думаешь, на этом посёлке алкаши остановятся? Нет. Будет ещё один, и ещё… пока их не остановят. А потом полыхнёт в другом месте, но по тому же сценарию.

Народ быстренько запрётся по своим хуторам, прекратятся поставки продуктов в город. До голода не дойдёт, но почва для смуты появится… Только мне этого не надо, понимаешь? Мне перемены не нужны… Мне стабильность нужна, чтобы семью тянуть. Вот её я сейчас и защищаю. Потому поступим так: золото разделим, затем разбегаемся. Я сначала своих заберу, потом на всех парах к местной власти…

– Но почему ты думаешь, что будет именно так? – не удержавшись, влез со своим вопросом я.

Он остановился.

– Потому что живу давно, видел многое и очень хочу ошибиться. Но маловероятно. Помнишь, я говорил, что по людям хожу, чиню всякое?

Я кивнул.

– Так вот, в том году в соседней области так же начиналось. Сначала несколько показных расправ над маленькими поселениями, потом народное роптание, потом бунт. В крови утопили… А до заказчиков, вроде как, не добрались… Мне об этом один из выборных рассказал, когда я ему беседку чинил. Теперь понятно?

– Да…

Николай подобрал оба автомата, затем сходил за мешком с детскими вещами. Я протянул ему золото.

– Забери, тебе нужнее. Анечке на приданое.

Дядька сначала взял спутавшиеся между собой украшения, затем решительно отделил половину и протянул мне.

– Не надо. мы и так тебе обязаны… Лучше, когда через реку Ворсклу переберёшься, купи себе по-тихому машину и езжай на ней. Только по магистралям, а не просёлкам. Там не шалят… И быстрее выйдет, и вопросов в пути меньше…, – Коля сделал паузу, что-то прикидывая в уме, после продолжил. – Тут золота и половины для покупки хватит… Раньше транспорт не бери, на мосту пост. Привязаться могут.

Я хотел было поблагодарить его за столь дельный и ценный совет, как вдруг Николай, смущаясь, попросил:

– Пока я бегать буду, сделай доброе дело… в смысле, помоги.

– Что нужно?

– Прогуляйся к тому хутору. Посмотри что там и как, а особенно автомобиль. Его приметы, марку, номера, если есть. Витя, не надо воевать. С этим и без нас разберутся. Я так думаю… На крайний случай сам мужиков соберу и вычистим там всё. Если сможешь – запиши полученную информацию на бумажке и спрячь её под одним из старых столбиков возле их дыры. Знаешь, такие… километры указывают. Ты сможешь… я знаю. Да и доберман твой разведчик каких поискать… Боюсь я, что городские могут сгоряча и с колёс атаковать, особо не разбираясь. Местные уроды никуда не денутся, а вот эти торгаши мутные свалят – и ищи-свищи. Ну, ты и сам понимаешь… А вдруг там пленники какие?! Поубивать ведь ни за что при штурме могут… – он выжидательно уставился на меня, но я молчал. Слушал. – Тебе почти по пути… Попробуй. Давай просто закончим то, что начали, – он замялся. – Ты извини, но золото я тебе предложить за риск не могу. Оно мне самому нужнее воздуха…

Хорошо тебе говорить, дядя… На совесть давишь… А мне в очередной раз башкой рисковать, и Зюзей… И за кого? За тех, кто мне никогда даже спасибо не скажет? Сам то вон, в тыл бежишь… И как ты объяснишь появление записки со сведениями из-под столба? Наверняка ведь спросят так, что не ответить не сможешь; а мне популярность ни к чему. Об этом я сразу его и спросил:

– Коля! И как мне инкогнито сохранить? Напомню – за меня хорошо платят. Дальнейший ход моих мыслей разжёвывать?

Дядька отрицательно покачал головой. Похоже, такой расклад ему на ум не приходил. Рука прошлась по усам, глаза сузились от напряжённых размышлений.

– Да… Не подумал. Но ведь свалить у тебя времени и так выше крыши, пока то да сё… Понимаю… Так что, отказываешься?

А мне вспомнилось собственное правило, озвученное совсем недавно дядькой: «Всё и всегда нужно доводить до конца». Хоть и не моё это дело, но я, надо признать, в него уже вляпался. Так чего выделываться? Зачем юлить? Может, действительно небесполезная прогулка выйдет? Ночью покрутимся с ушастой по округе, нацарапаем записочку и домой. Без геройств. Тем более что изначально так и собирались.

Я посмотрел на разумную и мне показалось, что она кивнула в ответ.

– Хорошо. Мы попробуем. Но ничего не обещаю.

Коля молча, с силой, пожал мне руку.

– Спасибо. Негоже такую дрянь, как эти двое, – кивок на трупы алкашей-бандитов, – без ответки оставлять… Прощай, Витя. И прости, если что не так.

– Прощай. Береги своих.

– Чуть не забыл! – он хлопнул себя по лбу. Собаку отваром чистотела натри. Я видел – блошки её начали покусывать. Так и до клеща не далеко. Рецепт знаешь? Там совсем немного надо – аллергию ещё вызовешь.

– Примерно. Разберусь, не переживай.

И мы расстались. Дядька быстро пошагал обратно, позвякивая оружием, а я стоял и думал: «Ну почему мне так везёт на приключения? Казалось бы – тихой сапой проберись, проползи, ужом проскользни к своим. Но нет, куда ни приду – вляпаюсь во что-нибудь со стрельбой и кровью». Однако ответ лежал тут же, на поверхности, просто он мне не нравился: «Потому что так правильно – не проходить мимо. Моя хата не всегда может быть с краю. Вот только меня этому, к сожалению, доберман научила, а не люди».

Я вздохнул.

– Ну что, ушастая, пошли травку от маленьких и кусучих искать?

Глава 11

Николай ушёл, а мы стояли и смотрели ему вслед, думая каждый о своём. Я – о том, какие странные, нелогичные существа люди; Зюзя – не знаю. В кулаке неудобно потеплело. Поднял руку, раскрыл ладонь – золото, отданное мне дядькой. Нагретое моим телом, мокрое от пота. Запутанное донельзя переплетение цепочек, колечек, серёг. Обычные железяки, вся ценность которых заключается лишь в том, что их на свете мало. Бесполезные, по сути, вещи – так, висюльки с побрякушками. И за них убивают. Глупо.

– Ну что, Зюзя, насмотрелась? – с искренней грустью обратился я к ушастой. – Легче стало?

Не дожидаясь ответа, сунул жёлтый комок в карман брюк и тоже направился прочь из этого места, на ходу обдумывая план дальнейших действий. Разумная, опустив голову и избегая встречаться со мной глазами, шла рядом.

Равнодушно прошли мимо барахла под брезентом, через время вышли на основную дорогу. Солнце по-прежнему нещадно жарило землю, потому дальше решили не идти, а дождаться вечернего холодка.

Расположились в придорожных кустах. Я, от нечего делать, затеял очередную инвентаризацию. Полезное дело, много раз убеждался. И психику успокаивает, и время убивает. Медленно, скрупулёзно перебрал содержимое карманов и рюкзака. Вот старая подзорная труба, вот запас патронов, спички, соль в пластиковой баночке из-под витаминов, иголка с ниткой… А вот еды нет. Те запасы, что я приобрёл у Коли, закончились сегодня утром. Надо или охотиться, или что-то придумывать; не дело ушастой, да и мне, голодать.

Последними из кармана достал драгоценности. Перед тем, как спрятать их поглубже, на самое дно заплечника, долго думал, вертя их в руках.

Машину приобрести, как Николай советовал, конечно, хорошо. И водить я умею, однако негоже домой с пустыми карманами приходить. Уехал, называется, в Москву на заработки… Наверняка ведь за те годы, что меня не было, многое пришло в негодность, многое требует замены. А деньги где брать? Родители, как ни крути, не молодеют; сестра не помощница. Нет, на огороде или на кухне – она, конечно, управляется одной левой; знаю – рукастой и красивой девкой выросла, по-другому и быть не может. От женихов наверняка отбоя нет. А крышу перекрыть или забор поправить? Тут мужик нужен и средства… Потому поберегу цветмет этот ювелирный. Пешочком пойду.

Да и подарки родным лишними не будут. А их надо за что-то покупать. Мысль вручить семье в качестве презента украшения мертвецов мне претила. Есть в этом что-то пошленькое, крысиное, гадкое. Брезгую, одним словом.

Действительно, лучше на эти цацки дом поправим или мотоблок купим – от этого хоть польза, не обидная для покойников, есть. Решено! Так и поступлю!

Затем мои размышления плавно перешли к Зюзе и внезапно, передо мной, встал очень простой по своей сути вопрос: «А куда её девать, когда домой приду?». Раньше я об этом как-то не задумывался, откладывал на потом, но больше прятаться от проблемы не получится. До родного посёлка совсем немного осталось.

Вольер, прятки во дворе от посторонних глаз – не вариант. Это будет тюрьма, своеобразная клетка… Тогда что? Не знаю… Надо будет с отцом поговорить, он у меня мужик башковитый, обязательно присоветует что-нибудь дельное. В крайнем случае поселюсь неподалёку. Тут хоть вроде как и цивилизация, но пустых домов и сёл в избытке. Найдём мы с ушастой своё место в мире людей, не страшно… Найдём.

Придя к таким транзитным выводам, я улыбнулся и посмотрел на Зюзю, лежащую в тени неподалёку с вываленным чуть ли не до земли языком.

– Что, жарко? – просто чтобы что-то сказать, констатировал я очевидный факт.

– Да. Очень, – разумная передёрнула ушами, сгоняя приземлившуюся на них мошку. – Здесь, наверное, зимы нет.

Прежде чем ответить, немного пододвинулся к ней. Так, самую малость. Ласково, но без фамильярности, потрепал добермана по холке.

– Есть тут зима, есть. Просто не такая холодная как та, к которой ты привыкла.

– Это хорошо. Жарко лучше, чем холодно. Зимой хорошо, когда есть дом и огонь в печи. По-другому совсем плохо.

Не найдя что ответить, просто кивнул. Неожиданно подруга положила мне голову на колено.

– Сегодня человек, – сосредоточенное лицо Николая, – мучил и убил другого человека. Я внимательно слушала и смотрела. И думала…

– Ну, и что надумала?

– Ничего. Он делал правильно и неправильно сразу. Издеваться – неправильно; но я понимаю, что по-другому плохой человек бы ничего не рассказал. И то, что он сделал – простить нельзя. Он заслужил Месть. Как понять – где оканчивается «хорошо» и начинается «плохо»?

Тупик. Философский вопрос, на который нужно дать предельно простой и искренний ответ. И промолчать не выйдет, не тот случай.

Собравшись с духом и мысленно пожелав себе не облажаться, я ответил предельно честно, как сам понимал:

– Не знаю. Думаю, что границы как таковой попросту не существует. Каждый должен решать сам для себя, что хорошо и что плохо.

Н-да… Неуклюже вышло. Слишком заумно. И тут мне вспомнилось детское стихотворение Маяковского. Не полностью, всего лишь несколько строф, да и то из середины:

От вороны карапуз убежал, заохав.

Мальчик этот просто трус.

Это очень плохо.

Этот, хоть и сам с вершок,

Спорит с грозной птицей.

Храбрый мальчик, хорошо,

В жизни пригодится.

Его я и процитировал разумной. Может, не совсем к месту, но ей понравилось.

– А что такое «вершок»? – уточнила она.

– «Вершок» – это мера длины, но вот какая – точно не скажу. Маленький, в общем, мальчик. Совсем.

– Тогда это хорошая сказка. И красиво звучит. Нельзя бояться и надо защищать тех, кто слабее. Как умеешь. Я поняла тебя. Поняла, что ты мне сказал и что хотел объяснить. Спасибо.

Разумная снова стала привычной Зюзей, любопытной и целеустремлённой. Я был счастлив.

– Ну что, пойдём? Жара вроде бы спадать начала, – весело позвал я добермана. – Есть у нас пока нечего, но что-то придумаем. А я тебе сказку расскажу. «Подарок для самого слабого» называется.

– Конечно. А сказка интересная?

Я рассмеялся.

– Ну, тут уж сама решай…

… Дорогу к хутору, где разместились недолюдки, нашли практически без проблем. Пленник подробно рассказал, куда идти и где сворачивать, однако даже зная, где поворот со старой дороги местного значения, всё равно ухитрились его прошляпить. Всему виной оказалась буйная растительность, почти полностью закрывавшая ответвление.

На всякий случай спрятавшись в кустах, посмотрел в подзорную трубу. Хутор располагался немного в низине, километрах в четырёх. Видимость из-за листвы, конечно, так себе, но основное рассмотреть удалось: привычные неживые строения, как и везде. Частокол вокруг поселения или традиционные для этих мест защитные заборы отсутствовали.

Вот только всплыла одна проблема, о которой покойный Андрейка забыл упомянуть: дома стояли в поле, просто так, незаметно, к ним не подойти. Вообще. Вокруг стелилась припавшая от жары трава, меняющая причудливыми пятнами свой цвет с зелёного на жёлтый. Только вдоль дороги серебрились тополя.

Да, это не прохладный, лесистый север…

…Дерево, за которым мы укрылись, располагалось не менее чем в километре от ближайшего дома. Долго мы подбирались, медленно. По полю шли, петлёй, кое-как прикрываясь скудной растительностью. Местами вообще полз. На дорогу не совались.

В который раз за сегодня достал подзорную трубу, осмотрелся. Ничего необычного, стандартная заброшка. То, что здесь обитают люди, выдавало всего две вещи: парочка лениво бредущих от одного дома к другому бомжеобразных мужиков да запах дыма от костра, доносящийся сюда с ветром.

Ни огородов, ни птичников. Ничего.

Особо не раздумывая, отошли немного в обратную сторону. Спешить нам некуда, потому скоротать время решили в более безопасном месте, чем здесь. Вечером вернёмся, когда достаточно стемнеет, и зайдём с другой стороны, наветренной.

Одно хорошо – на глаза мне попался дорожный столбик, под которым удобно устроить тайничок с запиской. Вот только чем писать? Этим вопросом я как-то не озаботился. На чём – соображения были. Не зря я с собой рулончик серой, по краям огрубевшей от времени и влаги, бумаги для известных целей за спиной таскаю и стараюсь пополнять запасы по мере необходимости. Очень, знаете ли, грустно приличному путешественнику без пипифакса в кустах.

Ладно, разберусь по ходу жизни. На крайний случай головёшкой начертать попробую. Было бы что расписывать…

Устроились неподалёку от дороги, в кустах, уныло случая бурчанье в собственных пустых животах.

– Предлагаю подобраться с дальней стороны хутора, – решил я вслух разработать план наших действий, а заодно согласовать его с разумной. – Посмотрим, что там и как, затем напишем записку и уйдём. Как нас Коля и просил.

– Хорошо. Я пойду первой, ты за мной. Ты ночью плохо видишь.

Обдумав её слова и так, и этак, кивнул головой.

– Да. Так и поступим. Близко не подходим, ни с кем не сражаемся. Этим другие займутся.

Почему-то мне казалось важным напомнить лишний раз о том, что не нужно геройствовать. Зная прямой и целеустремлённый характер добермана, хотелось, помимо её, убедить ещё и себя в собачьем благоразумии.

Потому добавил:

– Но далеко не расходимся. Опасно это. Мало ли, какие ловушки могут встретиться.

Разумная уже знала о волчьих ямах, растяжках, капканах – я не поленился и на одном из привалов рассказал ей всё, что мне было известно по этой теме. Даже на пальцах показывал принцип работы некоторых охотничьих придумок из прошлого. Подругу это очень впечатлило и явно добавило осторожности.

– Да. Ты умный. Правильно говоришь.

– Заодно там и еду поищем. Должны же эти… что-то кушать? – весело подбодрил ушастую я. – Как закончим – налопаемся до отвала, и ты мне будешь сказки рассказывать…

– Почему?! Я не знаю сказки! Ты знаешь, ты рассказывай. Хочу интересные.

Зюзино удивление, растерянность и отстаивание своего святого права благодарной слушательницы развеселили меня, вызвав улыбку на лице вместе с лёгким хохотом.

Она обидчиво рыкнула. Без злобы, а так, давая понять, что розыгрыш оценила. И дала сдачи.

– До темноты долго, кушать нет. Ты пока голодный, поэтому говори. О чём будет новая сказка?

– Ах ты ж поганка! – деланно разозлился я и попытался схватить разумную за ухо. Не получилось, она ловко увернулась и страшно защёлкала зубами, имитируя грозный укус. – Ой! Боюсь! Боюсь! Мня сейчас слопает свирепый доберман!

– Съем!

Спутница ловким, аккуратным толчком повалила меня на землю, встала мне на грудь передними лапами с видом победительницы и, смешно потрясая ушами, оскалилась и потребовала:

– Сказку! – а в глазах пляшут весёлые бесенята.

Да она играет со мной! Впервые! И сама шутит!

– Сдаюсь, о, прекраснейшая из разумных и четверолапых, на твою милость! А сказка будет, если тебе угодно, про мальчика по имени Нильс и его гусей!

Время до темноты пролетело незаметно…

…К разведке приступили лишь когда солнце скрылось за горизонтом и на небе рассыпались звёзды.

– Ну что, не передумала?

– Нет. Месть должна быть. Даже если не мы убьём, то наша помощь будет важной.

– И то верно. Пошли.

Я встал, подобрал заплечник с оружием, и споро, по большой дуге, начал обходить поселение. Ушастая не отставала, наворачивая традиционные круги и сканируя обстановку.

Через час были на мёртвой окраине, с самой дальней от жилой части стороны. Немного постояли в тишине, глядя на чернеющие в лунном свете кирпичные останки домов и внутренне настраиваясь.

Во мне плескалась какая-то бесшабашная, озорная весёлость и уверенность в собственных силах. Не глупая, юношеская самоуверенность, а именно вера в себя, в Зюзю, в нас. Думаю, потому, что именно сегодня случился тот самый «первый раз» за последние годы, когда я сознательно, обдуманно, без пинков судьбы в морду принял решение во что-то влезть сам, что-то изменить к лучшему. И меня совершенно не пугают возможные последствия; я понимаю, чем рискую. И доберман понимает.

– Начали?

– Да. Пойдём.

И мы пошли. Крадучись, прижимаясь к наиболее плотным сгусткам тьмы.

Почему это место обозвали хутором – я так и не понял. Село – так точнее. Все атрибуты присутствуют. Длинная улица с домами по обе стороны, пустая старенькая церковь, здание сельсовета с выбитыми окнами. И ни заборов, ни деревьев. Одни остовы человеческого жилья без дверей и рам в проёмах.

Хотя последний момент как раз прояснился довольно быстро: аборигены на дрова пустили, ленясь заготавливать их, как нормальные люди, заранее и впрок. Вместо традиционных для сёл вишен, черешен, слив во дворах – сплошные пеньки. Заборы, радуя повсеместным отсутствием, явно тоже своей участи попасть в топку печи не избежали, как и прочие деревянные, ненужные новым хозяевам, изделия: двери, крышки колодцев, всевозможные сараи.

Однако присутствовала в этом и положительная сторона – при таком рельефе легче прятаться и перебегать с места на место. Препятствий меньше. А травы, углов и мусора для укрытий – вокруг водилось в избытке.

Продвигались не спеша, стремясь выйти к жилым домам сбоку, с задней стороны. Что рассчитывали увидеть – и сам не знаю. Уже темно, бухарики спать должны, сны свои алкоголические разглядывать. А что ещё? Да много чего. Мы можем подсчитать количество жилых домов, зарисовать их месторасположение, посмотреть подходы; можем…

– Э-э-э, а ты хде? – пьяный, икающий голос донёсся от дома неподалёку. Зажурчала струя. – Я довго и приятно ссу, я ссу приятно й довго. Палыч! Куда ты запропас…тился!

– Та щас! Одчепись, липучка! Щас приду! – угрюмо ответил невидимый в темноте Палыч. Покряхтел, шумно высморкался. – До ветру нельзя сходить…

Голос по лошадиному, наиграно заржал:

– Дык мы думали – ты там и утоп давно! Заботу, вот проявляем. Ходи скорее, пока всё не сожрали…

– Ага.

Послышалась шаркающая походка, стук закрываемой двери, наступила тишина.

Странно пьют, – подумалось мне. – Ни разгульных или обиженных криков, ни песен, ни ругани, на худой конец. В молчанку они там играют, что ли? Или уже совсем лыка не вяжут, а это самые стойкие?

Неожиданно Зюзя чихнула. Не слишком громко, но я всё одно перепугался.

– Ты чего?

– Плохо пахнет, тяжело дышать.

Запах матёрого, давно не мытого, привокзального туалета действительно царил вокруг, к тому же жара последних дней лишь его усилила. Оставалось лишь посочувствовать разумной. Мне проще, я, видимо, принюхался, а вот ушастой сложнее. У неё же нос в разы чувствительнее моего.

– Откуда хоть пахнет? – уточнил я у разумной.

– Везде. Из домиков, – изображение чего-то чёрного, небольшого.

– Понятно…

Не все тут снайперы и попадают в очко… от того и вонь. Как так можно жить? Даже твари себе такого не позволяют, гигиену блюдут.

Обошли очередной дом. За ним, во дворе, стоял тот самый серый «бусик» – древний и надёжный Volkswagen Transporter Т2 или Т3 (не слишком их различаю) в грузовом варианте, с высокой крышей. Бодренький такой, крепенький, обстоятельный. Машина мне сразу очень понравилась и я, против собственной воли, стал прикидывать, какую пользу в хозяйстве такая расчудесная техника может принести. По всему выходило – не малую! Размечтался до такой степени, что не заметил, как слюна по подбородку потекла.

И так мне захотелось забрать себе этот «бусик» – не передать никакими словами. Я аж губу закусил от жадности.

Ладно, посмотрим…

Неподалёку от так глянувшегося мне транспорта, у костра сидел мужчина и что-то готовил в солидном котелке, подвешенном на рогатине. Отблески огня позволили рассмотреть его лицо: на вид около тридцати пяти лет, короткостриженый, черты смазанные, зацепиться не за что. И спокойный, словно буддийский монах. Трезвый.

Ага! Один торгаш есть! Осталось двое…

Порыв ветра донёс запах варева. Кулеш! Кулеш варит, чтоб ему! В животе снова заурчало, у ушастой тоже. Ну нельзя же так!

Мы понимающе переглянулись. Первый трофей намечен!

Между нами и человеком было, от силы, метров пятнадцать.

Снова хлопок двери, дробный цокот шагов по остаткам бетона у входа в дом. На этот раз соседний. Быстро, стремительно к кашевару подошли ещё двое.

– Скоро? – спросил первый подошедший.

– Да. Уже. Миски давайте. Пожрём – и на боковую.

Застучала ложка раздающего. Мужчины расселись вокруг костерка.

– Да тут и на утро хватит!

– Есть такое. С утра тоже чего-то жевать надо. Не у этих же объедки клянчить.

Раздался невесёлый смех.

– Оно, конечно так… – прозвучал новый голос. Значит, обозначился последний из троицы. – Но валить пора, Серый… Валить. Местные власти как узнают – положат нас здесь наглухо. Мы и так засветились по самое некуда.

– Завтра. Ещё в одно село прогуляемся – и ходу.

– Но…

– Так надо! Захлопни варежку! Задание помнишь? Вот и не п…ди.

Вступил первый.

– Да мы не базлаем, но ссыкотно. Я весь день в кустах в дозоре пролежал. Всё боялся, что кто-нибудь сдуру припрётся. Юрик прав – перекрутим мы удаче яйца, погорим.

… Ой как хорошо! Значит, правильно мы с Зюзей по кустам партизанили… Не заметил, урод…

Серый, он явно был здесь главным, глубоко вздохнул, сплюнул в костёр и ответил сомневающимся:

– Я прекрасно понимаю все риски. Но этих чудиков перед завтрашним мероприятием напоить как следует надо. С похмелья люди сговорчивее. И Дима этот, пропойца горький, перед своей кодлой в красоте выступит. Типа, сегодня нас на бухло развёл, а завтра на опохмел снова разведёт, как лохов. На кураже и сделают, что нужно. Ну а потом обратно двинем, конечно. Делать тут совершенно нечего.

Снова негромкие смешки. Кашевар продолжил:

– Вы что думаете, он не понимает, во что вляпался? Или остальные не догоняют, как их повязали? Вон, сегодня двое уже ноги сделали от страха.

– А если сдадут?

– И сами покаются? Не смеши. Молчать в тряпочку будут, поверь, иначе этим побегушникам в темпе вальса лбы зелёнкой помажут. Сидят сейчас в овраге где-нибудь, трясутся от страха. Те, кто остался – им уже до фонаря всё. Лишь бы бухло и марафет были, а там – сколько проживут, столько и проживут. Им пофиг. Они живые мертвецы – и с этим смирились. Вон, и сейчас в полной тишине бухают, лишь переругиваются иногда. Знаете, почему? Забвение ищут. Даже про шмот собранный забыли. Тот же главарь здешний, когда после акции протрезвел – ручки трусятся, заикается, слёзки капают да по бороде стекаютя, боженьку через слово поминает, кается… А как стакан лечебный я ему накапал – всё! Помирился сам с собой, пришёл в согласие! Так что дело по любому выгорит, понятно?!

– Ага…

Остаток трапезы прошёл в тишине, лишь ложки постукивали о миски. Покончив с едой, по очереди напились из пластиковой бутыли. Закурили.

– Ты, Серый, тут спать будешь?

– Да.

– Зачем? Пошли на тот край, там хоть воняет этим бомжатником поменьше. Здесь же дышать совершенно невозможно. Скоты прямо с крыльца гадить не брезгуют. Фу!

– Точно! – поддержал его второй голос.

– Нет, потерплю. Мало ли какие движения у этих убеждённых фанатиков Delirium tremens начнутся. Может, добавку понадобится выдать, чтобы в её поисках по полям не разбежались. Сами помните, как по пьяни чудили, – приглушённые смешки. – Так что лучше под контролем держать, для надёжности. Да тут осталось то… ночь одна и половина дня завтра.

– Ну, как знаешь…

Не прощаясь, двое помощников Серого отправились по дороге в ту сторону, откуда мы пришли, а главный, распахнув задние двери микроавтобуса, начал готовиться ко сну.

– Зюзя! Сходи, пожалуйста, за этими людьми и посмотри, где они на ночлег станут, – одними губами, почти беззвучно обратился я к доберману. – Потом назад возвращайся, на это же место.

– Да.

Разумная исчезла в темноте.

Между тем человек забрался в грузовой отсек, немного чем-то поскрипел, устраиваясь поудобнее, и затих.

А не взять ли мне его в плен? Вместе с «бусиком»? Транспорт – мне, Серый – властям. Как я понял, на завтра, точнее уже сегодня, у них новый карательный рейд запланирован. Коля может попросту не успеть стражу привести и снова, в непонятных играх за могущество, погибнут мирные люди.

Да и момент как раз очень подходящий. Главарь один, подручные ушли вполне далеко, местные или пьют, или спят.

Связать – и тихонечко, тихонечко…

Вернулась Зюзя. До сих пор не перестаю удивляться её тихим шагам. Вот её нет – а вот она есть.

– Ну как, проследила, где они спать станут?

– Да. В самом далёком доме.

– Тогда предлагаю… – и я с удовольствием поделился с разумной идеей дальнейшего путешествия на микроавтобусе, с пленным в грузовом отделении.

Зюзя одобрила.

На всякий случай просидели в тишине и скрытности ещё, как минимум, час, вслушиваясь в ночь. За это время никто не выходил, не заходил, да вообще не подавал признаков жизни. Из фольксвагена лишь доносилось мерное, спокойное похрапывание.

– Ну что, пошли?

– Да!

– Тогда действуем так: по моему сигналу ты запрыгиваешь на человека и хватаешь его зубами за горло. Крепко, чтобы не вырвался. А я свяжу ему руки и ноги. После уезжаем, – только проговорив вслух свой план, я увидел слабое место в, казалось бы, простеньком замысле. – Зюзя! Ты уверена, что сможешь человека за горло удержать?! Раньше тебе такого не доводилось делать…

– Не бойся. Я умею. Я – доберман! – последнее прозвучало с неприкрытой гордостью за свою породу.

Меня не слишком убедил такой аргумент, но спорить я не стал. Помимо собачьих клыков, у ушастой будет дополнительный козырь: ни один человек на этой планете не останется хладнокровным, если при пробуждении его за горло держит тварь. Психологический эффект аховый получится.

Мой первоначальный замысел предполагал, что я самостоятельно приставляю нож к горлу спящего и красиво, как в кино, обездвиживаю противника. Да только глупость это несусветная! Я – один, чуть отвлекусь – и мне хана. Спящий тоже может не лыком шитым увальнем оказаться. Потому и пришлось задействовать четырёхлапую красавицу.

Снял сапоги, чтобы случайно не наступить на сухую ветку или что другое, шумное. Чтобы не возвращаться за ними потом, зажал голенища в левой руке. В правую лёг засапожник. «Мурку» – за спину. Портянки засунул в карман. Они мне понадобятся, так что пусть будут поближе. По ходу срезал примеченную ранее старую бельевую верёвку, покрутил в руках – расползтись не должна, однако на всякий случай сложил пополам, для надёжности.

Медленно, практически не отрывая стопу от земли, чтобы случайно не пораниться о возможные осколки, железки и прочий всевозможный мусор, подошёл к «бусику». Сложив лишнее у колеса, ласково провёл рукой по его прохладному, железному боку. Нет, точно мой будет! Не отдам! И плевать на посты в дороге, придумаю что-нибудь. Да на нём я до дома с ветерком за полдня доеду!

Зюзя стояла, переминаясь с лапы на лапу от возбуждения, около открытых задних дверей, нервно посматривая то на спящего, то на меня в ожидании сигнала к действию.

Обошлись без слов. Простой взмах рукой, и чёрная тень влетела в микроавтобус.

Хрип… Немного шума, лёгкая возня. Приглушённый рык. Тишина…

Я не отставал и, практически дыша разумной в затылок, запрыгнул следом. Темно… Ладно, не страшно.

Подсмотренным у Николая способом, со всей доступной мне скоростью, уселся на Серого, изо всех сил сжав его ноги своими коленями. Схватил за одну руку, потом за другую. Ловко, как будто всю жизнь этим занимался, накинул петлю, накрепко стягивая. Заодно подал голос, в тайне надеясь, что он звучит достаточно угрожающе:

– Лежать, сука! Без глупостей!

На удивление, человек не брыкался, однако по всему его телу чувствовалось напряжение. Умница, Зюзя! Хорошо за глотку прихватила, аж одеревенел весь. Хитёр! Надеется потом расслабиться и руки через ослабшие путы освободить! Не угадал, сами не первый день замужем…

Я наотмашь ударил его кулаком в живот, в самый низ, чуть повыше паховой области.

Тело хрипнуло, обмякло.

Так, хорошо! Теперь поверхностный обыск. Что тут? Ключи от машины… платок… крошки… а где нож? В наши дни без холодного оружия даже дети не ходят. На поясе – нет; сапог человек не носит – да и вообще, босой он спал. Чёрт, темно… Осмотреться бы тут, но не видно ни шиша. Сбоку, бедром, ощущались какие-то ящики, тряпки, что-то угловатое.

Выдернул у пленника брючный ремень и с силой его завязал на щиколотках. Вторым обрезком верёвки, затянув до хруста, дополнительно зафиксировал колени, к ним для надёжности привязал уже обездвиженные руки.

Ф-фух… Разгорячился то как, вспотел весь, не смотря на прохладную ночь.

Достал портянку, нащупал рот пленника. Извини, мужик – свежих обмоток не завезли, но ноги у меня обычно чистые. Тряпка под нутряное бульканье заполнила весь орган речи Серого.

– Зюзя, я закончил. Можно отпускать.

Клыки разжались, пленник облегчённо засопел, разумная выскочила из фургона.

Стало посветлее, звёзды, выглянувшие из-за туч, помогли. Бегло осмотрелся. Что тут? Матрац, на котором спал этот «торгаш» – пусть лежит, не мешает; ящик с инструментом – не надо, не буду искушать побегом пленника, на улицу, … три канистры. Потряс каждую – полных оказалось только две. Открыл, понюхал – самогон. Жидкая валюта для местных, значит… Оставлю, в дороге пригодится. Ага! Вот и нож. Ну ничего себе! Мачете полноценное! Увесистое, даже на ощупь качество ощущается. Бывший владелец его носил на отдельном ремне, который снимал на ночь. По-своему правильно, конечно – с таким не поспишь, отдавит оно всё на свете, но совсем они тут расслабились… Из машины эту вещь!

Нашлось и оружие Серого – ухоженная, любовно смазанная МЦ 21-12 с нашлёпкой патронташа на прикладе. Тоже на улицу!

Вроде бы больше нет ничего опасного, но это не точно. Всегда остаётся шанс на то, что бывалый человек имеет тайничок с чем-нибудь неприятным, однако тут уж ничего не поделаешь. Или «бусик» обыскивать по-взрослому нужно для душевного спокойствия, или понадеяться на удачу и прочность старой верёвки.

Я выбрал второе.

Выпрыгнул на улицу, обулся, и, уже закрывая двери грузовой части, не смог отказать себе в удовольствии словесно пнуть связанного:

– Сейчас к местным властям поедем. Они там тебя ждут – не дождутся. Про пожар небольшой с повешенными поговорить хотят.

Пленник внезапно задёргался, заизвивался, словно хотел что-то важное сказать. И без слов понятно – просит кляп выдернуть, а потом по ушам ездить начнёт, обещая все блага земные, лишь бы развязал. Не выйдет.

– Терпи! – бросил я и закрыл двери.

Обулся, не забыл и про котелок с кулешом. Еда была ещё горячей, потому быстро перевалил часть в оставленную у костра объёмную миску, чтобы быстрее остыла. Из одной с ушастой поедим, я привычный.

Прошёл к кабине. На удивление, она была не заперта. Сел на водительское место, осмотрелся. Обычный салон грузового микроавтобуса с высоким потолком, двумя местами для пассажиров, удобной ручкой переключения КПП и приятным на ощупь рулём; грузовая часть отделена глухой железной перегородкой. Хорошая машинка. Простая, как молоток. Без всех этих электронных ненужностей, потому и ездит до сих пор.

С полуоборота завёлся двигатель, зажглась подсветка приборов. Стало немного светлее. Топливный датчик счастливо сообщил, что бак на две трети полон.

Пристроил между сидений ружьё, рюкзак кинул на пол.

– Зюзя, запрыгивай! – перегнувшись через салон, открыл изнутри подруге пассажирскую дверь.

И только тогда заметил, что машина не совсем обычная. На двери полностью отсутствовала обшивка, её заменял кустарно наваренный и плохо подогнанный лист металла. Интересно, как петли не провисли? – потом посмотрю. На полу и на другой двери – тоже самое. Похоже, машинку готовили на все случае жизни. Боковые окна тоже в верхней части имеют треугольные стальные накладки, закрывая голову водителя и пассажира от бокового выстрела. От серьёзной пули, конечно, не убережёт, но от охотничьей – вполне. Не панацея от смерти, но эффективно, ничего не скажешь.

В кармашке водительского солнцезащитного козырька нашёлся до половины сточенный карандаш. Отлично, в карман!

Но больше всего порадовал потолок. На нём, в самодельных держателях, покоился АК – 74 и десяток магазинов к нему. Наугад взял один – полный.

В бардачке обнаружилась пара РГДшек.

Серьёзные ребята, подготовленные. И «бусик» не простой. От этого он мне ещё больше понравился, да и привык я к нему…

Между тем разумная уже сидела в салоне и тоже с интересом осматривалась. Снова перегнулся, закрыл дверь.

За спиной застучало. Явно пленник старался. Зачем? Неужели не понимает, что без толку? Да ну его…

– На, лопай, – я поставил миску на сиденье рядом с доберманом. – Только мне оставить не забудь.

Разумная радостно зачавкала.

Машина тронулась и я ощутил прилив концентрированного, всепроникающего счастья. Сколько лет прошло с того момента, как я в последний раз за рулём папкиной железной любимицы сидел – а помнят руки, помнят! Да и ноги правильно на педали жать не забывают!

По поводу Серого план был простой – его полное отсутствие. Ну не придумал я, как безопасно для собственной тушки передать злодея властям. Плевать! Колю найду – он умный, посодействует. А заодно договорюсь, чтобы через местные блокпосты провёл. Заплачу! Почему-то думалось, что дядька не откажет. Главное – транспорт есть! Не чахлый скутер-табуретка, а полноценная немецкая техника. Это с лихвой перекрывало все минусы ситуации.

– Ты как? – выезжая на дорогу из хутора, спросил я у добермана.

– Хорошо. Мягко. Вкусно.

– Тогда вперёд!

Снова застучал пленный. Вот ведь неугомонный человек! Да не разбудишь ты местных, все вповалку дрыхнут. А если и проснутся – то мозги у них насквозь алкогольными парами пропитаны, пока сообразят, что да как… Сам же своим подчинённым об этом говорил.

Машина уверенно набирала ход, тихо урча мотором и унося нас прочь из этого провонявшего людьми поселения.

Включил фары и с юношеским, несвойственным мне азартом решил полихачить, покрасоваться перед самим собой и Зюзей. Вдавил педаль акселератора в пол. «Бусик» мощно, устойчиво и довольно быстро начал набирать ускорение. Я весело посматривал на стрелку спидометра.

Девяносто… сто… сто десять… сто двадцать… Ф-ф-фи-и-иу-у. Ба-бах!!!

Краем глаза зацепился за оранжево-красную вспышку в правом зеркале, затем раздался негромкий, уверенно-глухой звук взрыва.

Микроавтобус тряхнуло, начало заносить в сторону. Еле вытянул, чтобы не перевернуться, однако скорость упала. Руль перестал слушаться, норовя вырваться из рук. В районе заднего моста появился пугающий треск, гул, скрежет. Машина стала ещё непослушней. Задёргалась, задрожала. Пришлось окончательно тормозить.

– Ты цела?! – доберман, перемазанная кулешом, некрасиво раскорячив лапы и упёршись ими в приборную панель, с ужасом смотрела на меня, инстинктивно облизываясь и проглатывая волокнистые комочки еды.

– Да… Что это?

– Не знаю, но дальше мы, похоже, не едем. – открыл дверь, шустро ссыпался на улицу. Зюзя пулей вылетела следом. Первым делом нырнул в остатки придорожной канавы, вслушался. Тихо. Ни стрельбы, ни гневный воплей, ничего. Только ночь и птичьи крики.

Выждав минут пять, подбежал к задней двери и тут, при виде многочисленных повреждений кузова, до меня дошло, что случилось. Мины. Одна, похоже, противопехотная из тех, что помощнее; другая сигнальная. Парой стояли, сбоку от дороги – весь правый борт вместе с задним мостом посекло, почти до Зюзиной двери.

Видимо, «торгаши» на ночь поставили сюрпризы для непрошенных гостей. Осторожные, сволочи… Х-ху-х… Хорошо, что быстро ехали, иначе гарантированный кирдык бы нам пришёл… Повезло, как есть повезло.

И вот тут меня пробила нервная, неконтролируемая дрожь и первобытный, животный страх. Откат накрыл. Осознание случившегося. Но долго паниковать я себе не позволил.

Рывком распахнул грузовую дверь, поморщившись от безжалостно шибанувшей в нос сивушной вони. Сто процентов – канистры продырявило и пойло сейчас по всему полу плещется. Выдохнув и задержав дыхание, схватил пленника за ноги и выволок его на дорогу; заботливо привалил безвольное тело спиной к заднему бамперу. Нда… не повезло. Весь живот и лицо торгаша были покрыты кровью. Сходу, при плохом лунном свете, насчитал не менее трёх ран в теле и одну на лице. Не жилец. Да что же мне так не везёт?! Только удача поманила, только улыбнулась – и на тебе. Хлобысь! Не привыкай к хорошему!

Серый был ещё жив. Суетливо достал кляп из его рта, похлопал по щекам. Вслед за тряпкой вырвалась порция таких знакомых мне по больничке мародёров, хрипов. Главарь приоткрыл глаза.

– Ты умираешь, – как можно спокойнее констатировал я непреложный факт.

– Я… знаю… – ответил связанный, на удивление внятно. – Знаю… Пытался сказать… мина…

Осторожно подошла разумная.

– Зюзя, пожалуйста, немного вернись и посмотри, не идёт ли кто сюда. Только внимательно, смотри под но… лапы. Может, ещё какие «подарки» тут есть.

– Хорошо! – и ушастая растворилась в темноте.

По моим наскоро сделанным прикидкам, гостей стоило ожидать минут через пятнадцать, никак не раньше. А если умные – то только с утра. По-хорошему, помощники Серого сейчас свою пьяную гвардию будить должны и круговую оборону организовывать, и только потом разведку высылать. Но это мои дилетантские рассуждения, а как оно на самом деле будет? Кто знает?

Однако в минимуме времени для беседы я точно не ошибся. Отъехали мы километра на полтора-два, пока дойдут…

– Ты откуда? – не стоило тянуть с допросом. Чем раньше уйдём – тем лучше.

– Оттуда… – окровавленное лицо исказилось в пародии на усмешку. – Не… твоё… дело…

Вот же упорный человек! Одной ногой в могиле – а бравировать пытается.

– Знаешь, я не хочу тебя пытать или издеваться. Давай так: ты отвечаешь на вопросы, а потом я по твоему желанию – или добью, или просто уйду. Ну не пластами же тебя резать!

– Плевать…

Почему-то я ему верил. Серый просто ждал смерти, мои угрозы его совершенно не пугали. И что делать? Ушей лишать, как Коля показывал? Не поможет. К совести взывать? На предсмертное покаяние убедить? Предложить сделку?

Последнее решил попробовать.

– Есть другой вариант. Могу выполнить одно твоё желание в пределах разумного. Гарантий, кроме моего честного слова, нет. Но и у тебя выбор не велик.

Раненый задумался, прикрыв глаза.

– Нет…

На его лицо резко наползла гримаса боли, глаза закатились, прошла судорога по телу. Отходит. Я заторопился. Сбивчиво, стараясь как можно быстрее проговаривать слова, в последний раз попытался воззвать к рассудку.

– На том свете суда не боишься? Взгреют же по полной… Хоть что-то хорошее перед смертью сделай. Даже если ты в героическом молчании подохнешь, я твоего приятеля поймаю. Поверь, он заговорит. Может, не так подробно, как ты, но и этого хватит.

Серый не отвечал. Похоже, проваливался в беспамятство. Я затряс его за плечи, изо всех сил пытаясь привести в себя. Помогло.

– Нет… – выплюнул он мне в лицо и умер.

Жалко… Что теперь в записке писать для Колиных посланцев? Главарь мёртв, машина (тут я вздохнул особенно жалобно) вдребезги. Что в хуторе этом, алкоголическом, творится – не ведомо.

Провал по всем пунктам… Одно хорошо: без Серого и опохмела местные вряд ли с утра злодействовать отравятся. Значит, положительный результат всё же есть – жизни людские спас.

Пока так размышлял – успел достать калаш из креплений и собрать магазины. Часть из них перекочевала в заплечник, часть распределил по карманам. «Мурку» закинул на плечо. Если сейчас набегут мстители, то от неё толку мало.

Покрутил автомат в руках, привыкая; подготовил к стрельбе.

Принюхался. Бензином вроде как не пахло, но мало ли… На всякий случай отошёл метров на двести дальше по дороге и укрылся среди деревьев на обочине.

Зюзя вернулась минуты через три, уверенно найдя меня среди зарослей.

– Люди бегают. Громко говорят. Боятся. Ругаются. С оружием. Сюда никто не идёт.

– Вот чёрт! – выругался я и наскоро обрисовал ситуацию подруге. – Пленник умер. Машина повреждена. Николаю писать нечего.

Ушастая прилегла и задумалась.

– Нужен новый человек, который знает. Поохотимся?

Что-то такое крутилось и в моей голове. Взялся делать – делай хорошо. Плохо и само получится.

– Как ты это себе представляешь? Второй раз нам такое не провернуть. Попросту перестреляют.

– Почему? Те два человека очень хотели уйти. Мы их на дороге найдём. По запаху. Я запомнила, когда за ними шла.

Заманчиво, заманчиво… Но невнятно.

– Звучит, конечно, интересно. Но в какую сторону они пойдут? Можем ведь и не найти.

Спутница с удивлением посмотрела на меня.

– Ты – человек. Ты медленный. Я – быстрее. Я найду где шли люди и мы пойдём как охотники, которые нас искали. Много бегать придётся. Я лягу рядом с домами, – картинка той самой окраины, откуда мы вошли в хутор, – и буду смотреть. Ты смотри тут. Если они пойдут к тебе – ты одного убьёшь, второго поймаешь. Я услышу. Если они пойдут ко мне – я позову.

– А если вправо или влево?

– Вы не любите ходить в траве. Вы любите дороги. Давай попробуем. Мы обещали.

О последнем можно было и не напоминать. Уж на что я приучен за слова отвечать, а гордая и щепетильная Зюзя – тем более.

– Согласен. Ждём до середины дня. Если не получается – встречаемся здесь и думаем дальше. Про осторожность напоминать нужно? – повредничал я напоследок.

– Нет. Я помню.

Доберман, в который раз за эту ночь растворилась в темноте, а я плотно задумался: «Что делать, если эти двое оставшихся «торгашей» проявят сознательность и решат довести задуманное до конца?». Ответ напрашивался только один: устроить маленький локальный конфликт, когда пойдут группой на очередное злодейство. Попросту расстрелять их с приличного расстояния. Далеко не факт, что всех перебью, но планы попорчу однозначно. Благо, и оружие имеется, и патронов в избытке. А потом привычно убежать.

На том и успокоился.

… Первые люди показались поздно, часов в десять утра. Медленно, осторожно к изувеченному «бусику» приближались трое испитых, даже на первый взгляд, мужиков. У каждого в руках по автомату, морды похмельно-испуганные.

Подошли, посмотрели, поцокали языками, без интереса глянули на покойника. Затем один, обернувшись, призывно махнул рукой, а двое остальных стали обшаривать внутренности машины.

Нашли канистры с остатками спиртного, тут же, по очереди, без всякой посуды приложились к живительной влаге. Посвежели, плечи расправились. Снова приложились.

Поправившись, один из мужиков резво бросился в придорожные кусты, припрятать находку. Видимо, не вся самогонка вытекла, кое-что осталась.

Я усмехнулся. Вот же люди! Каждый сам за себя. Приятелям, которые на подходе, поди тоже плохо; маются, бедолаги… А они – в кустах тайники устраивают.

Минут через пять подтянулись и остальные. Помощников Серого я узнал сразу. Они разительно отличались от общего контингента своей трезвостью, подтянутостью, опытными, цепкими глазами. Первым делом тщательно, без брезгливости, осмотрели тело, потом проверили салон. Стали чуть в стороне от лениво позёвывающих алкашей, зашептались.

Из-за расстояния я не мог слышать, о чём переговариваются эти двое, однако вполне догадывался, про что идёт речь. В сомнениях вы, в сомнениях…

Совещались недолго. Небрежным кивком головы подозвали ничем не примечательного мужичка, такого же пропойцу, как и остальные. Тот подошёл вразвалочку, насмешливо поглядывая на злых, собранных помощников. Заговорил громко, так, что даже я услышал.

– И чё делать будем?

Неразборчиво…

– Да эт понятно. И марафет вон, не забрали. Он теперь и так наш!

В подтверждение один из местных помахал зажатой в руке небольшой коробочкой, пропущенной мною при осмотре микроавтобуса.

Снова неразборчиво…

– А ху не хо? – осклабился хуторской, изобразив руками неприличный жест. – С Серым базар был, вот ему и предъявляй. Так что не вижу препятствий для новых сделок, если, конечно, вам будет чем платить.

Стоящая позади похмельная орава заржала, заулюлюкала. Подбодрённый таким поведением собутыльников мужик заговорил ещё наглее.

– Да пошли вы! Куда – сами знаете! Задурно хотите нашими руками жар загрести, а сами чистенькими остаться? Хрен вам! Уговор был. Теперь уговариваться не с кем. Идите себе, пока мы вам…

Последние слова потонули в гоготе. Двое помощников (или подельников) покойного в последний раз что-то ответили, а затем развернулись и, не оборачиваясь, пошли в мою сторону, прочь от «бусика». Хуторяне, плюнув напоследок в сторону уходящих, вовсю предались одному из самых древних способов обогащения вооружённых людей – мародёрству, набросившись на израненный микроавтобус.

Труп Серого так и остался лежать на асфальте, никому не интересный. Лишь немного в сторону оттащили, чтобы не мешал.

Скоро эти двое прошли мимо меня, и я, наконец, смог их рассмотреть. Ничего особенного: сухощавые, лет по сорок каждому, короткостриженые. Без особых примет. Встретишь, и, если не приглядываться – сразу забудешь. Ничего в них геройского или злодейского не просматривалось, в каждом форте таких полно. Стандартные типажи.

Двигались мужчины опытно, налегке. За спиной – худенькие котомочки, автоматы по-походному на груди. Шаг лёгкий, быстрый, дыхание ровное. Но не военные – тех сразу видно; так, нахватавшиеся того-сего по ходу жизни, как и я.

В груди нервно застучало сердце, мысли понеслись вскачь: бежать вдогонку по дороге – глупо; по полю, прикрываясь кустами и деревьями – смешно. Шума от меня будет как от слона в посудной лавке. И что делать? Минут через пятнадцать «торгаши» совсем пропадут из виду, а дальше кто знает, куда их нелёгкая занесёт? И четырёхлапой нет… Понятное дело, пока тут эти пропойцы толкутся, медленно разбирая машину, ей не подойти.

Придётся ждать… Однако ждать – это то, что я очень хорошо умею. Именно с такими мыслями я погрузился в знакомую каждому, кто очень много бодрствует, полудрёму. И не сон, и не явь. Своеобразное пограничное состояние, но отдохнуть, контролируя окружающее пространство, помогает. Да и голова снова о себе напомнила…

…– Витя… – негромкий оклик Зюзи заставил встрепенуться, попутно оглядываясь вокруг. – Витя… Я тут…

– Где? – на всякий случай шёпотом уточнил я.

– Рядом. Я бежала так, чтобы меня не увидели. Долго. Люди ушли?

– Да, – наконец то взгляд зацепился за небольшую черноту метрах в пяти, на границе придорожных кустов. Умница! Не стала подходить, чтобы случайно треснувшей веткой не привлечь к себе внимание. – Они ушли по дороге, а я выйти не могу. Сама видишь.

У «бусика» ещё крутились двое синяков, что-то выковыривая из его железных недр. Остальные отправились обратно.

– Тогда жди, а потом иди по дороге. Я тебя найду. Я помню запах.

Лишь примерно через час двинули в сторону хутора последние мародёры, нагруженные всевозможными железками самого разного назначения. Один даже сиденье водительское тащил. Зачем оно ему? Непонятно…

Пора. Без особых сожалений бросил автомат, магазины с патронами, оставил только гранаты и вышел из укрытия. По привычке осмотрелся; кинул последний, полный сожалений о несбывшейся мечте, взгляд на мёртвый, разграбленный микроавтобус, и зашагал прочь.

Разумная ждала на перекрёстке, блаженно разлёгшись под кроной дерева.

– Я знаю, где их найти. Хитрые. Я ошиблась. Они не пошли по дороге.

– А куда?

– Покажу, – Зюзя, потягиваясь, встала и уверенно направилась через очередное поле.

– У нас вода заканчивается. Увидишь ручей или реку – скажи.

– Хорошо. И ты так и не поел. Это плохо. Тебе надо кушать. Тогда голова меньше болит.

– Почему? – удивился я.

– Потому что голодные болеют больше! – выдала мне народную доберманью мудрость подруга и затрусила вперёд.

Честно скажу, такая забота приятна. Чувствуешь свою… нужность, привязанность. С улыбкой на лице я направился следом.

… А вообще интересное дело не убегать, а догонять. Есть в этом какая-то подзабытая жажда охоты, азарт, лёгкое напряжение схватки. Новое для меня чувство, необычное.

Через пару часов, в самый разгар дневной жары, мы их нагнали. Помощники сделали привал в небольшой роще. По рекомендации многоопытной Зюзи пришлось заложить серьёзный круг и выйти незамеченными намного впереди, по направлению их движения.

Затаились, стали ждать.

Скучать пришлось недолго. Лишь только я устроился поудобнее, как из деревьев вышла знакомая парочка. Вскинул «мурку», прицелился, не особо понимая, как поступать дальше.

С двумя мне не справиться, значит одного придётся убить – это суровая реальность, без сантиментов всяких. Вот только кого? По какому принципу решать, кто менее достоин жизни? Страшно ошибиться, очень страшно. Я не головорез, я вообще убивать не люблю. Даже уродов.

Между тем мужчины приближались. Они выглядели уже не такими напряжёнными, злыми. О чём-то спокойно переговаривались, иногда на их лицах проскальзывали улыбки.

– На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич… – не мудрствуя лукаво, спихнул я на детскую считалку выбор первой жертвы. Вышло умирать левому. – Ну и хорошо. Начало положено.

Пропустил их мимо себя, неторопливо прицелился.

Б-бах! Б-бах! Б-бах!

Картечь – штука душевная, мощная. Своё дело в умелых руках знает туго. Первый выстрел угодил намеченному бандиту в спину, бросив его вперёд. Второй в ногу его спутника, как и планировал. Третий – снова в уже почти упавшего на землю левого злодея.

Какой я молодец! Не зря ружейные приёмы при переучивании до одури отрабатывал! Все три выстрела в цель!

Громкая брань с подвыванием лишь подтвердила мои выводы. А теперь ходу! Там два автомата! Сейчас подранок начнёт меня выискивать…

Резво перепрятался в деревьях, ушастая не отставала. Пора начинать переговоры.

– Слышь, мужик! Советую сдаться! Иначе подохнешь! Тут врачей нет!

– Да пошёл ты! – калаш выплюнул длинную очередь. Впрочем, немного не в мою сторону. На всякий случай плотнее вжался на землю.

– Глупо! Мне не нужна твоя смерть! Доставлю местным властям, перевяжу, жить будешь! Я в тебя картечным патроном засадил, потому не дури! Надолго твоего геройства не хватит! Кровью, как порося на бойне, истечёшь! – и откатился в сторону, меняя позицию.

Автомат снова сказал своё слово. И опять мимо. Установилась неприятная тишина.

Щёлкнул одиночный выстрел.

– Мужик! – крикнул я. – Мужи-ик! Ты чего там?!

Да ясно чего – застрелился. Не хотел за свои грехи отвечать. Ему так и так вышка светила, без вариантов. Уйти с развороченной ногой не реально. Вот и решил не тянуть. Жаль, до последнего надеялся на его жажду жизни – на этом весь план и строился. Привязать раненого к дереву и послание накропать с инструкциями, как найти. А записочку в оговоренный тайничок…

Достал гранату, подумав, подбросил на ладони. А если затаился и ждёт? Проверим, чего уж… Как следует примерившись, снял чеку и бросил РГДшку. Удачно получилось, совсем немного до его лежбища не долетела. Бухнуло. И ничего – ни вопля, ни стона.

Только тогда решился подойти. Первый труп лежал на животе багровея солидной дырой в спине и алой бороздой от второго попадания вдоль позвоночника. Второй, тот, с которым я совсем недавно непринуждённо болтал, смотрел в небо мёртвыми, немного наивными глазами. Он действительно приставил автомат к подбородку и покончил с собой. И я понял почему, даже при первом взгляде.

Выстрел, которым я так годился и на который рассчитывал, лёг до крайности неудачно. Заряд прошёл с внутренней стороны бедра, разворотив частично паховую область и перебив артерию. С такими ранами не живут, и помощник Серого это понимал.

Жаль… Захотелось выругаться от досады, самому себе надавать по морде за неуклюжесть! Помощничек, ё… Взялся за то, что не по силам, дурак… Что теперь Коле писать? Что все умерли?!

– Не злись на себя. Ты людей спас, – разумная подошла со спины, неприязненно посматривая на мертвецов. – Так получилось. Я знаю, ты хотел поймать одного живым и выполнить просьбу человека, – усатое лицо дядьки, – Так получилось, – помолчав, повторила она.

Не стал отвечать. Вместо слов приступил к делу. Тщательно проверил все карманы убитых, котомки. Ничего интересно. Ни документов, ни записок, ни иных следов, которые смогли пролить хоть какой-то свет на их личности.

Единственное, что взял себе – фляжки с водой, немного сухарей, кусок вяленого мяса и пару пакетов лапши быстрого приготовления. Вот только есть не хотелось. Во рту царил кисловатый, металлический привкус.

Вернулся в тень, достал рулон бумаги, приспособил вместо парты приклад и принялся писать записку.

«Коля! Живыми взять никого не смог. Главаря звали Серый, его труп я оставил у микроавтобуса возле хутора. Двое его помощников, – далее следовало подробное описание ориентиров, ведущих к этому месту, – тоже погибли. Извини. Ничего ценного или интересного при них не оказалось. Попробуйте перерисовать или сфотографировать (если есть возможность) их лица. Может, поможет в опознании.

Они сегодня планировали напасть на ещё один посёлок, потому вмешался. Надеюсь, поймёшь. Алкашей не трогал, с ними сами разбирайтесь.»

Перечитал текст, внутренне содрогаясь от собственного косноязычия. Дрянь из меня писатель, не моё это. Ладно, как есть – так есть. Переписывать, украшая и прилизывая послание, не хотелось. Суть ясна, а дальше сами пусть думают.

При должном усердии наверняка найдут, откуда эти «торгаши» приехали зло чинить. Машина приметная, никуда не денется, трупы кто-нибудь да опознает. Зацепок более чем достаточно.

А я не хочу глубже влезать. Хватит! Я домой хочу! Без меня обойдётесь! И так сделал больше, чем собирался!

Да, не узнаю страшных тайн о борьбе за власть и лучшую жизнь. Ничего, переживу. На мой век секретов хватит.

– Ну что, пойдём?

– Пойдём. Я не люблю запах смерти.

… Записку я спрятал под одним из столбиков, как и договаривались. Не прямо возле хутора, но ничего – найдут.

Глава 12

– Та-а-ак… – развёрнутая на земле карта норовила загнуться под порывами ветерка и подрагивала, не давая сосредоточиться. Пришлось придавить края руками. – Мы –тут… А нам – сюда… Зюзя! Помоги, пожалуйста. Придержи лапами вот этот край, а то и так ни черта не видно…

Разумная, до этого с интересом наблюдавшая моей борьбой с дешёвенькой, истрепавшейся от времени бумагой, охотно приблизилась и аккуратно наступила на требуемое место. Стало чуть полегче.

– Ага! Спасибо. Значит мы вот, – указательным пальцем освободившейся руки я уверенно ткнул в точку на листе. Город – вот, юго –западнее… А река ещё южнее. Переберёмся – и прямой путь домой. Менее двухсот километров останется. Это понятно?

– Понятно.

– Теперь посмотрим подробнее, – я всмотрелся в потускневшие названия сёл и посёлков. – До города примерно километров тридцать, значит обходить его с запада смысла нет. Слишком большой и ненужный круг получается. Наша сторона – восточная. А это что?

Прямо на намеченном мною маршруте красовался неровный круг, диаметром километров десять в масштабе, сделанный обычным карандашом. Он находился как раз на углу складки, потускнел и потому сразу не бросился в глаз. Интересно, что там такое, раз особо выделить не поленились? И у Николая уже не спросишь, а жаль. Поискал сноску – нет, никаких пояснений или пометок. Видимо, все местные в курсе, а кто нет – сам дурак. Что же, такое бывает.

Не придя ни к какому выводу, решил просто в те места не соваться, от греха подальше. Обойду по краю. Не стал бы зря дядька на карте что ни попадя рисовать. Больше никаких странных значков не нашлось, как не искал.

Удовлетворившись результатом и значительно повеселев, отправились дальше, на юг.

Леса, поля, луга, заросшие дороги севера с каждым пройденным мною километром сменялись на пашни, накатанные грунтовки, сёла с петушиным криком и дымом очагов.

Возрождается мир, возрождается! Как нас не геноцидили, а мы, люди, выживаем! Видели трактор, деловито тарахтевший откуда-то куда-то; посмотрели на грузовик, уверенно пылящий под жарким солнцем с полным кузовом людей. Они пели песни и смеялись. И так мне хорошо от этого стало, словами не передать! Я – среди нормальных, не окрысившихся при первом шорохе стволами ружей, себе подобных. Не без исключений, конечно, однако и выискивать в каждом зло – путь тупиковый. Так и жить некогда будет, в страхе да в агрессии.

На привале слопали внезапно пойманного разумной фазана. Случайно вышло. Он прямо у ушастой из-под лап порскнул. Она его и ухватила на взлёте. Сейчас, сытая и довольная, развалилась в теньке, гордясь собой.

– Витя! Расскажи, какими были мы до разума, – завела ушастая непринуждённую беседу. Её в последнее время вообще начали интересовать самые разные вещи: почему едет машина; зачем людям большие дома; как добывали еду без ружей и прочее, прочее, прочее…

Я старался честно отвечать на все вопросы по мере своих знаний, а если не мог дать внятного объяснения – то так об этом и говорил. Мне казалось глупым играть во всезнайку, да и лицемерно по отношению к доверчивой подруге.

– Кто именно? Собаки, волки, кабаны или кто-то другой? – удобно привалившись спиной к дереву, сыто вступил в беседу я.

– Собаки. Начни с них.

– Других у нас, собственно, и не было. Не держали родители. А собаки – да такие же как и сейчас, только попроще. Разные. Добрые, злые, дикие, хитрые, простые. Точно не скажу – тут бы Дима лучше объяснил, но думаю, что ничего в них не изменилось. Кто жил хорошим – хорошим и остался. А кто ненавидел всех – ещё больше обозлился. Но ты же понимаешь, что это очень условно. Судьба часто меняет нашу жизнь. Вот как Колю…

– Я понимаю. А в твоём доме жила собака? Я часто видела их домики во дворах. В некоторых до сих пор остался запах и непонятное железо. На меня его тоже одевали, чтобы я не напала и не убежала. – ржавая, вмурованная в бетонный пол, цепь.

– Да. У папы жили собаки. Овчарки. Но никогда они не знали цепей. В вольере обитали, – тут пришлось сразу разъяснить. – В домике с железными прутьями. Мы дружили.

– Зачем? Зачем вы их запирали? Они делали плохое?

Ну и тему ты выбрала…

– Нет. Они никогда не нападали на меня и мою семью. Наоборот – всячески нас защищали и охраняли. Однако очень не любили чужих, постоянно напасть норовили. Потому, когда к нам приходили друзья или родственники, то родители отправляли их в вольер. Для безопасности людей. Они даже оттуда лаяли. Совсем маленький был – пугался.

Зюзя раздумывала недолго.

– Правильно. Я в Месте видела таких… злых. На них никто не нападает, они сами ищут сражения с другими разумными. Глупые. Думают, что так сильнее станут и те, кто может родить детей, пойдут с ними. Глупые, – повторила она ещё раз, – не понимают, что сражаться надо с врагами, а не с разумными.

Конечно, вот так сразу древнейший инстинкт битвы за самку, не вытравить. Уж на что мы, люди, кичимся своим интеллектом, а и то…

– У нас так же. Дураков везде хватает.

– Да. Хорошие слова.

…Через два дня мы приблизились к помеченному на карте карандашом району.

Обходили издали, тревожно посматривая вправо. Наконец, показались остатки первых строений. Даже издалека стало понятно – здесь шла война. Достал подзорную трубу, всмотрелся внимательнее.

В мирное время тут явно располагался обычный посёлок. Одноэтажные домики, сараи, гаражи. И по всему этому явно мелким гребнем прошлась артиллерия – ни одного уцелевшего строения. Разруха, как в фильмах про Сталинград.

Зюзя занервничала, напряглась – однако внятно объяснить причины такого поведения не смогла. На все мои расспросы отвечала односложно:

– Плохо пахнет.

Странный аргумент, особенно для того, кто в запахах не силён. Но и в паникёрстве разумную обвинить сложно.

Я насторожился ещё больше, ожидая любой, даже самой невероятной пакости.

Не выдержав, ушастая отправилась на разведку. Её неизвестность томила, похоже, сильнее, чем меня. Вернулась через час. Дёрганая, злая.

– Плохой запах там сильнее. Больше.

– Да что за запах? Объясни толком!

– Мне он не знаком. Так пахнут живые, которых я никогда не видела.

– Люди?! – мозг услужливо подсунул картинку полуразложившегося зомби, бредущего в нашу сторону с вытянутыми руками. А что? В наши дни и не такое может случиться. Вон, рядом собака говорящая идёт – и ничего, не удивляюсь.

– Нет. Не люди. Я не знаю, кто. Давай отойдём дальше, – внезапно предложила ушастая красавица. – Опасно. Я чувствую.

– Конечно, – и начал забирать левее, на восток, ускорив шаг. Лишняя верста нам не в тягость, шкура дороже.

Когда отошли километра на три, Зюзя внезапно сделала стойку, усиленно внюхиваясь в лёгкий летний ветерок.

– Пахнет кровью.

Я мысленно взвыл. Неужели опять? Неужели снова придётся влезать невесть во что?

– Давай обойдём. Ни к чему нам это…

– Да. Запаха больше нет. И пахнет не живыми.

– Тем более нам туда не надо.

Снова двинули на юг. Быстро, не сговариваясь, стараясь как можно скорее миновать это странное место с ароматами несвежей крови. И тут, разрезая воздух, прозвучал далёкий, басовитый окрик:

– Кривой! Криво-о-о-ой!

Инстинктивно упал в траву, приготовившись к стрельбе. Крик доносился из небольшой рощицы, метрах в трёхстах. Завертел головой, выискивая источник. Подползла подруга.

– Кто кричит? Ты видишь? – первый делом спросил я у разумной.

– Нет.

– Криво-о-ой!!! – неизвестный снова звал позвал меня. Да, именно меня. И я, кажется, знаю, кто это, только вот верю в это с трудом.

– Человек там, – рощица, в сторону которой я как раз и смотрел.

– Да понятно, ты лучше посмотри, где тут другие попрятались, а я пока поболтаю, внимание отвлеку. Всё одно спалились…

Разумная поползла в сторону, ничего не отвечая. К чему болтать? Она умная, сама всё понимает. Между тем на краю рощи начали происходить странные дела. Из деревьев вышел человек. Большой, сильный даже на первый взгляд, и весь в крови. Он медленно, подволакивая правую ногу, шёл в мою сторону. Падал, вставал и снова упрямо, презрев собственную слабость, делал шаг за шагом, не переставая кричать:

– Кривой! Я тебя видел! Выходи! Не бойся! Я только поговорить хочу! – последние слова мужчина уже выплёвывал на остатках сил.

Михалыч… Нашёл, гнида…

Навёл «мурку», прицелился. Осталось лишь дождаться добермана. Мало ли, кто там ещё прячется. Глупо вот так, сразу, раскрывать позицию. Да где её носит?!

Хозяин посёлка мародёров по-прежнему шёл ко мне, рыча по медвежьи, упрямо склонив бритую голову. Падал и вставал, оглашая округу бранью на собственное бессилие. Что ему нужно? И где оружие?

Когда между нами оставалось метров сто, смог разглядеть его в подробностях. Неожиданно бледное, исхудавшее лицо с внезапно острыми, болезненными чертами; тёмная поросль небритости; исцарапанный весь. Словно котики постарались. Много котиков, злых, кусучих и смелых.

– Кривой! Я без оружия… И я видел тебя… Не играй в детство, тут кроме нас двоих больше никого нет. Разве что тварь твоя…

Сбоку зашуршала трава.

– Плохой человек один. Другие, – потухший костёр на фоне звероподобного, камуфлированного внедорожника с лифтованной подвеской; обглоданные почти добела кости, рваная одежда, всюду кровь. И запах, странный, опасный, резкий… – Я ещё посмотрю. – и разумная снова растворилась в высокой траве.

Михалыч упал и больше не поднялся, лишь надрывно, шумно дышал.

– Кривой! Не хочешь говорить… Умный… Я тебе слово даю, что тут никого нет. Мне немного осталось, так что не бойся… Хочу в лицо тебе напоследок глянуть. Понять, стоило ли оно того…

– Что стоило? – невольно брякнул я и, проклиная свой длинный язык, спешно перекатился в сторону, меняя позицию.

– Отозвался… Тебе привет, кстати. Из Фоминска.

– Откуда?!

– Из Фоминска. Город такой, ты там отметился… Интересная у тебя жизнь! Издалека ведь топаешь, как мне рассказали, аж из-под самой Вологды. По нынешним временам ты круче Конюхова! Путешественничек…

Трава заколыхалась. Ползёт, значит…

Снова вернулась Зюзя. Теперь не прячась, просто подбежала со спины.

– У человека я не увидела оружия. Он слабый, не может ходить. Убьёшь?

– Не знаю…

– Тогда давай уйдём. Человек не догонит. Пусть один останется.

Не смотря на всю разумность в словах добермана, меня не отпускало любопытство. Откуда Михалыч узнал про Фоминск? Как связался, да ещё в такой короткий срок? Напал – не вариант. Там его вместе со всей бандой по стенке размажут, легче лёгкого. В гости ездил? Вряд ли. Машиниста у них нет, а если и нашли, то не до праздных поездок им сейчас. Тогда как?..

– Не ломай голову, Кривой! – словно прочитав мои мысли, крикнул мой бывший хозяин. – Ответ прост. Армейские радиостанции. Старые, ламповые, в УКВ диапазоне. Они легко ремонтируются, там ведь современной электроники нет… Так связь и поддерживаем. Давно уже… От Краснодара до Тулы общаемся, хоть и редко… Вот во время последнего сеанса связи я и спросил про мужика с собакой! Оказалось – знают тебя! Сказали – живучий ты, чёрт!.. И сразу отвечу – они в той истории, где тебя подстрелили, не при делах. Разозлились даже! Мы их вроде как буферной зоны лишили…

Радиостанции… как же я не догадался! И ведь за весь мой путь я о них даже не слышал! Скрывают местные царьки правду от людей, скрывают… Да оно и понятно. Узнай северяне, что на юге жизнь возрождается, с тракторами и электричеством – сразу побросают насиженные фортики. К цивилизации отправятся. Кем тогда управлять? Ублюдки…

Мне вспомнились испуганные, злые глаза из-за частоколов, ощерившиеся во все стороны стволами караваны купцов, холодные зимы с постоянным недоеданием и сказками про тёплые края, которые матери рассказывают сгрудившимся на печи полуголодным детям.

А оно вон значит, как…

– Спасибо! – зло крикнул я в ответ. – Именно привета мне не хватало больше всего!

– Пожалуйста! – заперхал в ответ он. – Всегда рад! Я встаю…

Кое-как, озлобленно чертыхаясь, Михалыч смог утвердиться на ногах. Поднял руки, затем повернулся спиной, давая себя рассмотреть со всех сторон. Глянуть было на что. Широкая, свободная рубаха зияла огромным количеством кровавых прорех, оба запястья неумело перебинтованы побуревшими тряпками, правая нога перетянута ремнём повыше колена.

– Что? Красавец? – отрешённо спросил этот когда-то сильный и мощный человек. – Думаешь, наверное, что случилось?

– Думаю, – не стал скрывать я.

– Мне так долго не устоять. Хочешь, возьми на мушку и подходи. Обещаю ответить на все твои вопросы.

– Зачем мне это? И тебе зачем?

– Страшно, – это слово прозвучало искренне, без надрыва или пафоса. – Я сдохну скоро. Крови много потерял. Не хочется вот так, в одиночку… А ты здесь единственный, кто хоть какую-то компанию может составить, пусть и на время… И для затравки могу рассказать, как я тут очутился.

Первым желанием, неосознанно возникшим в голове, было послать его куда подальше и, воспользовавшись советом Зюзи, свалить. Подыхает? Отлично! Не буду мешать. Но вот информацией о радиостанциях он меня огорошил, к чему скрывать. И ведь наверняка это не самое интересное…

Я вскочил, не сводя ружьё с мужчины.

– Садись. Руки на виду. Чего именно ты от меня хочешь?

– Компании. Исповеди. Выговориться.

Когда-то мощное, тренированное тело почти рухнуло на траву, ладони упёрлись в землю.

– Говори.

– Спасибо… Хотя я бы пристрелил на твоём месте… Обыскивать будешь?

Наверное, надо, вот только опасно. Даже в таком состоянии он меня в бараний рог сможет скрутить, если захочет. За его спиной, метрах в трёх, возникла Зюзя. Тихо улеглась, не сводя глаз с затылка Михалыча.

– Нет. Успею выстрелить.

– Как хочешь, – равнодушно пожал мужчина плечами. – У тебя вода есть? В горле пересохло. Второй день тут сижу…

Бросил фляжку. В воде отказывать – последнее дело.

– Ух, хорошо, – закончив пить, выдохнул он. – Ладно, приступим к исповеди – самая точная формулировка происходящего. Счастливчик ты, Кривой. Баловень судьбы, не иначе… Мы ведь здесь тебя ждали.

Наверное, удивление очень явно проступило на моём лице. Мужчина расхохотался. Весело, шумно, словно мастерски рассказанному анекдоту.

– Тебя, тебя… Как в Белгороде поняли, кто моего тестюшку на тот свет спровадил, так сразу трусить всех местных стали, а с утра рванули по основным дорогам в погоню. На торжище, где ты свою блохастую спёр, в час с хвостиком разминулись всего. Тогда и охотников наняли, и с местного радиоузла награду за твою голову на всякий случай назначили. Да и барыги, у которых ты всех тварей поотпускал, тоже впряглись финансово. Потому тебя и гоняли как кота помойного. Слушай, – с любопытством задал он вопрос, – а как ты следопытов угробил? Матёрые мужики, бывалые. Куда их судьба только не заносила… а пошли за тобой – и ни слуху, ни духу…

– Заплатил кое-кому. Золотом, – лаконично соврал я. Почему соврал? – так ведь не я исповедуюсь.

Михалыч понятливо покивал.

– Что-то такое и предполагал. Не знаю, где ты рыжьё надыбал, но верю. По-другому просто бы не выкрутился… Я ведь зачем за тобой погнался? Не ради Василича – он дрянь-человек был. Сам его терпеть не мог. Исключительно из-за жены и паровоза мирился с его выходками… Из-за статуса. Понимаешь, нельзя мне тебя отпускать – свои не поймут. Авторитет пошатнётся, шептаться за спиной начнут… Потому и сидел, ждал, когда объявление о награде сработает. Я не поскупился – заплатил, чтобы в каждом селе объявление написали и вывесили. С подробным твоим описанием. Видел?

– Нет.

– Жаль, – расстроился мужчина. – Старался. Хорошо получилось. Ты там как живой… Ладно, не будем о грустном. В общем, помнишь девочку Анечку?

Я сглотнул, напрягшись. Предводитель мародёров с интересом смотрел на мою реакцию.

– Вижу, помнишь… И мамашу её ёб… ненормальную, – поправился он. –И мужика этого, с серьгой и усами. Да не переживай, не сдал он тебя! Проще всё. Когда девочку с той дурой на постой определили, так мелкая всем уши прожужжала про «дядю с собацькой». Умные люди и маякнули. Вознаграждение ведь не малое. Когда этот… припёрся – мы уже на месте были. Поговорили по душам. Без пыток и прочих непотребностей, почти вежливо – он и рассказал. Да и как не рассказать, когда к голове внучки двенадцатый калибр приставлен? Я его понимаю вполне, сам бы не молчал. Так что не злись на человека.

– Он хоть живой? – мне стало жаль Колю, угодившего в эту круговерть по моей вине.

– Да. Помяли лишь слегка, в воспитательных целях. Сейчас, наверное, уже дома сидит. Радуется, что всё закончилось. И с остальными порядок. На кой они нам? Потом проведали хутор с алкашами, где ты отметился. Там тоже поспрашивали… Скажи, ты зачем впутался в чужие разборки? Правильный сильно, да?

Сам бы знал ещё, зачем… А объяснять, какие мысли меня тогда обуревали – не хочу. Потому бросил:

– Да. Правильный. Мама с папой так воспитали.

Ждал, что Михалыч рассмеётся, однако он вместо этого вполне серьёзно согласился с полученным ответом:

– Может, оно и правильно. Я своих детей тоже так воспитывал – не спускать никому и ничего. Хорошему учил – помогать слабым, защищать справедливость… Не поверишь! Они у меня мухи в жизни не обидели… Так вот, в полях мы тебя ловить не стали, а быстренько в городе наняли новую команду следопытов и рванули сюда.

– Почему сюда? – перебил я.

– А куда? – удивился он. – Ты движешься на юг. В город тебе нельзя, обходить с запада – глупо. Потому дорога одна – по восточной стороне. И здесь как раз самое узкое место, чтобы тебя перехватить.

– Но почему? – продолжил допытываться я.

Предводитель вздохнул. За время нашей болтовни его лицо посерело, ещё больше осунувшись.

– У тебя карта есть?

– Да.

– Так чего ты глупости спрашиваешь? Сам вдоль мёртвой земли идёшь…

– Чего? Какой земли?

– Мёртвой, – Михалыч заметил моё недоумение. – Понятно, не знаешь… Тут недалеко полигон мусорный был, ещё в те времена. Здоровый очень. Когда бойня началась – его крысюки оккупировали и оттуда на всех нападали. Дело дошло до того, что остатки армии из тяжёлой артиллерии специально те места обработали. В труху, включая прилегающие сёла. Вот только твари выжили… Потому и называются те края мёртвая земля, на всех картах кружком обводят. Люди туда не суются.

Вот оно что… Теперь понятен смысл метки, про которую спросить забыл…

– Так что здесь самое узкое место, где тебя перехватить можно. Нет, оставался, конечно, вариант, что ты серьёзную петлю накинешь. Только маловероятно очень, потому тут и стали. Нас трое было: я, Молчун и ещё один, ты его не знаешь. Да охотников двое.

– А чего так мало? Упустить ведь легче лёгкого могли.

– Могли, – согласно кивнул он. – Потом бы догнали, по следам. И не льсти себе – не ушёл бы. Так вот, стали лагерем, приготовились… Вечером наёмники на посты в поле отправились, чтобы тебя, значит, не пропустить, а мы здесь остались. Под утро всё и началось, – он закрыл глаза, словно заново переживая свой рассказ.

– Что началось?

– Эти двое нас грохнуть захотели. Награду за твою голову мы ведь с собой взяли – цифра солидная, манящая. Они думали, что с собой возить станем, как лохи последние. А мы её в городе у верного человека оставили, от греха и, естественно, о том особо не распространялись. Так вот… Только эти идиоты ведь ничего не знали, жадность глаза закрыла. Потому и дерзнули, да ловко так! Сам бы никогда не додумался! Они в открытую на нас переть с оружием испугались, хитрее поступили. Я одного допросить успел, пока он не подох, потому и знаю, как так случилось.

Короче, эти уроды где-то кровь нашли и ей дорожку прочертили от мёртвой земли почти до нашего лагеря. Крысюки и припожаловали. Под утро. Не знаю, сколько их тут было. Лавина прямо. Я чудом в машине спасся, а вот мои парни… при мне сожрали. Пробовал из своего РПК стрелять – да куда там! Только окно приоткрываю, а они прямо волной бросаются и визжат… пока до внедорожника бежал, метра четыре всего – эти твари успели мне вены на запястьях перегрызть и под коленом. Опытные, сразу почти обездвижили, и кровь фонтаном пошла. Не был бы таким крепким – не добежал бы. А так в салоне закрылся, тех, что меня жрали, передушил. И наблюдал…

Знаешь, за сколько твари сжирают крупного мужчину?

– Нет. Не знаю.

– Час от силы. А знаешь, почему от них сбежать нельзя? Ведь кажется – мелкие уродцы шерстяные, ногой наступишь – в лепёшку раздавишь.

– Нет, – снова ответил я.

Михалычу стало совсем плохо. Он уже не сидел, а полулежал, завалившись на бок.

– Дезориентация. Когда тебя со всех сторон начинают жрать – поверь, мозг отключается. Начинаешь бездумно, на брезгливых инстинктах, пытаться их сбросить вместо того, чтобы как можно быстрее убежать. Ведь ничего сложного в спасении, по сути, нет – ломанулся в сторону, как лось во время гона, отодрал этих паскудников от лица – и всё, дальше делай ноги спокойно, остальные по ходу сами отвалятся. Только это я сейчас такой умный, а тогда… Так вот пацаны и погибли… А эти двое, которые охотнички, лишь к обеду заявились. Думали, хана нам… одного сразу, в голову, уложил, а со вторым пообщался…

– А чего не уехал? У тебя же явная кровопотеря, к доктору нужно! Машина вроде как целая…

Михалыч горько усмехнулся.

– Вроде как… Ключей у меня нет, они у Молчуна были, а без них не заводится, сволочь… Не знаю, где они, я искал, пока мог. Это тебе не «Лада» какая, тут буржуи хитро сделали… Пробовал проводки замыкать, какие выдернуть удалось – не вышло. Так что теперь если ключи и найдёшь – не уедешь без электрика, – грустный, почти издевательский смешок. – Да и обессилел я, пока крысюки тут крутились. Порвали они меня сильно, особенно под коленкой. В горячке сразу не заметил, а потом… сам понимаешь… У тебя выпить нет? – сменил он тему.

– Нет. Не держу.

– Жаль… Захотелось что-то крепенького… Ладно, давай заканчивать, скоро отключусь… Ты ведь меня к людям не отвезешь? Да ладно, не отвечай – сам бы не отвёз…

Мужчина ещё больше завалился на бок и мне открылась глубокая, рваная рана под коленом. Из неё до сих пор понемногу сочилась кровь, не смотря на наложенный жгут и перевязку. Теперь верю. С такой дыркой кровь как из брандспойта хлестать станет. А у него ещё и руки перебинтованы. Да, досталось ему. Вот только сочувствия или жалости и на грамм, на крупиночку не было. Поделом!

– Потом крысюки снова приходили, ночью, тех двоих дожрали… Тогда и понял – не дойти мне никуда. Решил тебя выглядывать. Люк открыл, на крышу влез и стал ждать. Всё думал, хоть напоследок с тобой поквитаться. Не смог… пулемёт выронил, а поднять – кишка тонка оказалась. Как сюда дошёл – вообще не пойму. Вот как-то так… хреновая исповедь вышла… собирался тебя завалить, а подыхаю сам. Пристрелишь, чтобы не мучился?

Я всмотрелся в его лицо. Нет, по-прежнему кроме ненависти – ничего.

– Да пошёл ты… Сколько людей из-за тебя погибло. Своим ходом подыхай… – и, развернувшись, решительно направился на юг. Домой.

– И-и-и-и-!!! – взорвалось в голове, парализуя сознание. Ноги подкосились, тело стало заваливаться набок, и лишь зрение зацепило чёрную, крупную молнию, метнувшуюся к Михалычу.

Р-р-рвак! – что хрустнуло. Хрип, бульканье…

Теперь уже окончательно мёртвое тело предводителя дёргалось в последних конвульсиях, но пробрало меня не это. Из его здоровенной, шарообразной лапищи как-то даже беззащитно выглядывал ствол пистолета…

… Я всегда любил читать и совершенно точно знал: во всех книгах рано или поздно происходила Великая Битва главного героя с главным злодеем. По-разному описывали талантливые и не очень писатели этот апогей противостояния: вот двое непримиримых врагов стоят на залитом кровью свои товарищей полю, и весь мир для них уместился на кончике клинка; или армады звёздных линкоров беззвучно сходятся в вакууме космоса в лобовые атаки, мельтешат перехватчики самых необычных форм и у всех, выхватываемых из этой мясорубки, пилотов и десантников, до ужаса героические и одухотворённые лица.

Никогда не верил в реалистичность таких сцен. По законам жанра у плохих всегда превосходство в оружии, живой силе, подлости ума, а у хороших лишь вера в самих себя и те идеалы, за которые они сражаются. Были бы они изначально в одной весовой категории со злодеями – и книжки бы не случилось. Скоротечное «пиф-паф из тяжёлого вооружения» или «лавины латной конницы всесокрушающе неслись по нежному, покрытому невысокой, по-весеннему ярко-зелёной травой, полю» – и зло повержено, все пляшут и смеются, размахивая пообтрепавшимися в боях флагами.

Только это в литературе. В жизни всё происходит, как правило, с точностью до наоборот. Герои быстро сгорают под холодным расчётом и вполне приличным калибром антагонистов. Именно так и должно было случиться со мной. Не случись предрассветной резни, Михалыч и его прихвостни попросту расстреляли бы меня в чистом поле как глупого зайца, а буйную мою голову в целлофановом пакете отвезли к себе в посёлок и повесили на кол в назидание и как гарантию того, что от них никто не уйдёт. Ну и собственный авторитет укрепили бы, конечно.

Как не рассуждай, однако то, что произошло – просто везение. Дикое, почти сказочное везение. По-хорошему, надо свечку в церкви поставить, да только я атеист и лицемерить, бестолковым шёпотом выясняя у храмовых старушек «где за здравие ставить, а где за упокой», не стану. Да и церковь со священником ещё найти нужно.

Выдохнул. Получается, на этом безымянном поле и случилась моя первая великая битва, в которой я не сделал ни единого выстрела. Последняя ли? Не знаю. Дорога не окончена, кто знает, что ждёт впереди?

Вот только пережитый ужас не отпускал. Зубы продолжали мелко лязгать, холодный, липкий пот полностью покрыл тело, руки тряслись. Нет во мне героизма, совсем нет. Даже на малюсенькую крупиночку.

Взгляд зацепился за Зюзю. Она, как и я, впала в ступор от произошедшего. Так и стояла, напряжённая, с расширенными от ужаса глазами. В зубах до сих пор сжат кусок гортани, морда перепачкана красным.

– Ты как?

Доберман не отреагировала. Понятно, шок. Медленно, осторожно подошёл к ней, опустился на одно колено, обнял, прижав к себе. Лежащий практически вплотную труп предводителя мародёров не вызвал абсолютно никаких эмоций. Ни радости, ни горя, ничего – словно это не человек, а колода ненужная. Только кровью тут всё загадил, сволочь… если измажусь – опять внеплановую стирку устраивать.

Я долго, с нежностью, гладил ушастую, бормоча ей в ухо всякие добрые слова. Даже сказку рассказывать пытался. Не реагировала, лишь мышцы немного расслабила.

Пришлось действовать по-другому. Взял увесистую добердевочку на руки и, кряхтя от натуги, понёс её как можно дальше от этого места. Зюзя не сопротивлялась, но и ошмётки Михалыча из пасти не выпускала.

Пройти смог всего метров под двести, не больше, однако этого вполне хватило. Когда решил передохнуть, опустив ношу на землю, разумная неожиданной пружиной вывернулась из моих рук, выплюнула свою мерзкую ношу и уставилась на неё так, словно впервые видела.

– Ты как? – повторил я свой вопрос.

На меня непонимающе посмотрели два антрацитовых глаза.

– Я. В первый раз. Убила. Разумного, – почти по складам, очень чётко раздалось в моей голове. – Это… это страшно.

– Да, Зюзя, это страшно. Не потому, что кровь, боль и всё такое… а потому, что теперь его нет. Просто нет. Осталось лишь тело, которое или сожрут, или оно сгниёт. Этот человек не оставил тебе выбора. Но всё равно неприятно в душе, словно нагадил там кто-то. Правда? – она согласно кивнула. Ушастая давно уже освоила некоторые человеческие жесты. – Вот именно поэтому я не люблю убивать. Хотя приходится… И, спасибо тебе…

Наверное, нужно было не замолкать. Говорить, говорить, говорить… не давая спутнице оставаться наедине со своими мыслями. Попытаться в потоке слов утопить происшедшее, отвлечь, переключить внимание на ничего не значащие, второстепенные моменты; всячески помогать справиться с осознанием убийства.

Но делать ничего из этого я не стал. Пустое. Она сама должна справиться, сама себя выковать. Первый убитый – это навсегда, его ни в каком словоблудии не спрятать. Может, даже сниться поначалу будет, хотя это вряд ли. Зюзя – особа психически крайне устойчивая, к истеричности и излишней впечатлительности не склонная. Единственное, на что меня хватило – это криво улыбнуться и сказать:

– Пойдём. Нечего нам здесь больше делать. Набегут ещё…

… Через реку Ворсклу перебрались легко, в стороне от мостов и изъезженных дорог. Из-за жары она сильно обмелела, потому даже Зюзя легко преодолела преграду вплавь. Выбравшись на берег, я счастливо улыбнулся и подмигнул доберману.

– Теперь почти по прямой пойдём. Немного осталось.

– Я рада. Дорога должна когда-нибудь закончиться. И я увижу твой дом. Пойдём!

Шли быстро, не забывая, впрочем, об осторожности. Меня словно кто-то подталкивал в спину, увлекая вперёд. Я не сопротивлялся этому чувству, отдаваясь ему полностью и радостно посматривая вперёд. «Скоро! Скоро! Скоро!» – пел внутренний голос, коварно норовя вырваться наружу и вслух поделиться радостью с окружающим миром.

Незаметно наступил вечер, пришла пора думать о ночлеге. Скрипя сердце, замедлился и приступил к поиску подходящего места. Ушастая крутилась неподалёку.

– Витя! Тут не надо спать. Люди близко. Там дом, – разумная показала подзабытую картинку – обычное придорожное кафе на окраине посёлка. Возле заведения припаркованы несколько легковых машин, одна из них с обшарпанным прицепом; пара ручных тележек; у входа несколько мужчин. Курят и смеются. Ворота настежь, ограда – так себе, перемахнуть не проблема.

– А пойдём, ближе посмотрим, – неожиданно для самого себя предложил я. – Может, еды какой купим.

Последний аргумент всегда очень убедительно действовал на разумную. Оно и понятно – целый день носиться по полям и лесам не каждый сдюжит. Энергия нужна, много энергии. Пару раз пытался прикинуть – сколько за день пробегает подруга, однако не смог. Слишком невероятные цифры получались, даже для рождённого бегать добермана. Выносливая она у меня.

– Да.

Через полчаса ходу, со всеми окружными манёврами, перед моим глазом предстала кафешка. Вывеску в сумерках прочесть не смог, но в том, что это именно общепит – сомневаться не пришлось. Слышались пьяные голоса, шум, гам, вкусно пахло жареным мясом. Там явно что-то праздновали. С завидной регулярностью доносилось: «А теперь выпьем…».

Рот наполнился слюной, Зюзя тоже нервно прядала ушами. Кусты, в которых мы укрылись, только злили. Хотелось туда. К очагу, к людям, к домашней еде.

Прождав полчаса, я убедился, что тут опасность невелика. Гуляли вполне мирные люди – без стрельбы в воздух, непристойных криков и прочих непотребств. Но всё одно, нужно подождать, пока все как следуют перепьются и только тогда попробовать войти внутрь. Электричества у них нет, а в полутьме рассмотреть мою рожу крайне проблематично. Глядишь, чем и разживусь. Нет, к хозяину, понятное дело, не сунусь, а вот у бухих со столов чего стянуть – легко! Меня этому хорошо за моё недолгое, но традиционно голодное, студенчество научили приятели. Подходишь в ресторане к наиболее бухим, улыбчиво здороваешься и пока они соображают – кто ты такой, подсаживаешься и по-быстрому перекусываешь, изображая радостную встречу. Потом валишь. Главное – постоянно болтать нужно, не давая им сконцентрироваться, и хотя бы пару из пьяненьких по имени запомнить. Проверено неоднократно – работает.

То, что за мою голову награду больше платить некому – пока никто не знает. Так что побережёмся. Ещё подождём, пусть с гарантией нажрутся.

Внезапно пьяные выкрики превратились в гневные, недовольные. Входная дверь распахнулась, ударившись с грохотом о стену, и на улицу спиной вперёд вылетел человек. За ним высыпало несколько мужчин, нетвёрдо стоящих на ногах.

– Да ты базар фильтруй, ишак… – зло крикнул один из них и пнул упавшего. – Ты на кого пасть открываешь…

– Да видал я тебя… – заплетающимся языком, глотая буквы, ответил выброшенный, а дальше пошла полная нецензурщина.

Драки не случилось. Стоящие лишь зло плюнули в сторону матерящегося и скрылись в кафе.

Ну вот, не срослось… К ним теперь соваться – лишнее. На взводе люди, могут и послать.

Между тем человек с трудом поднялся и, пошатываясь, немыслимо петляя неверными ногами, медленно побрёл прочь, продолжая бормотать ругательства. Я скрипнул зубами от досады. Из-за этого деятеля весь мой план разжиться вкусненьким отправился коту под хвост.

– Пошли, Зюзя. Не судьба…

Но только я это произнёс, как заурчал двигатель и от кафе, повиливая, отъехала старенькая «Нива» белого цвета. Мы затаились. Машина неуверенно проехала мимо, пованивая выхлопными газами, и скрылась в том же направлении, куда направлялись и мы.

Проводив её взглядом; дождавшись, пока вдалеке затихнет шум двигателя, вышли на дорогу.

– Да и чёрт с ними! Переживём как-нибудь, правда?

– Да… – настроение у ушастой явно упало. Ничего, главное – после Михалыча отошла, успокоилась…

В расстроенных чувствах пошли прочь, прямо по дороге. Ночью это практически не опасно. Темно, путники не шляются. А если что – Зюзя предупредит.

… На съехавшую в кусты «Ниву» наткнулись километра через четыре. Затаившись, сначала долго всматривались, выискивая подвохи. Потом осмелели, подошли, тщательно осматривая и ощупывая дорогу перед собой. Взрыва хоть и не слышали, но мало ли… Опыт есть.

Мощный храп, доносившийся из салона, расставил всё по своим местам. Водитель, будучи в сильном подпитии, элементарно заснул за рулём. Эту теорию подтверждал и мощнейший самогонный выхлоп, заставивший запотеть все окна, включая приоткрытое.

Вытащил бесчувственное тело, уложил на травку в сторонке, морщась от запахов. Затем бегло осмотрел машину. Старенькая, карбюраторная модель, довольно запущенная, с рыжиками по кузову и гнилыми порогами.

Инстинктивно сел за руль, подвигал ключом. Надо же, завелась! Вспыхнули фары, зажглась приборная панель. Топливный датчик лежал на боку – или бензина нет, или не работает. Жаль… А почему жаль?! Ни чуточки!

– Зюзя! Прыгай! – и открыл ей дверь.

Разумная ловко запрыгнула, устроившись на переднем сидении и боязливо осматриваясь.

– Нет, моя хорошая, снаряд дважды в одну воронку не попадает! Сейчас поедем! – и зачем-то обратился к спящему, хоть он меня и не слышал. – Не спи за рулём! Пьяный водитель – преступник! Потому транспортное средство я у тебя реквизирую! Спокойной ночи!

Знаю, что воровать не хорошо. Да только… хотя кому я вру? Сам себе? Краду я машинку, именно краду – и чёрт с ним! Сколько можно пехом шлёпать по необъятным просторам?! Тем более второй раз шанс выпадает…

Сдал немного назад, выезжая на дорогу и целеустремлённо двинул вперёд, под потрескивание дешёвого пластика обшивки. Домой. Сколько проеду – столько проеду. От подарков судьбы не отказываются!

В кои веки нам улыбнулась удача. Никто не встретился, ничего с нами не случилось. Просто ехали по ночной дороге, объезжая ямы и наслаждаясь ночным ветром, врывавшимся в открытые окна. Я был вне себя от счастья! Казалось, что я смотрю на себя со стороны и только и могу удивляться ловкому, везучему Вите. И машину нашёл, и ведёт лихо, и песенку тихонько мурлычет. Молодец какой!

Топливо закончилось лишь под утро, когда до родного посёлка оставалось километров пятнадцать. Места насквозь знакомые, с завязанным глазом дойду, не ошибусь.

Откатив «Ниву» в кусты, даже не попытался её замаскировать. Бросил. Заберут – и чёрт с ней! «Бусик» куплю! Ноги жгло, хотелось бежать, тело трясло от нетерпения.

Не помню, как преодолел последние километры. Кажется, бежал… Когда показались первые крыши, нечеловеческим усилием воли заставил себя остановиться и обратился к разумной.

– Зюзя… подожди меня тут, пожалуйста… Я сразу вернусь, как только… как… я…

– Иди, и скорее возвращайся.

И я опять побежал.

Эпилог

Я бежал, не разбирая дороги, словно мне опять десять лет и организм ещё не знаком ни с возрастной одышкой, ни с взрослой солидностью. Только скорость, ветер и я. Улица, переулок, опять улица… Захлестнули воспоминания детства. Вот ива, на которой так было интересно сидеть, взобравшись повыше, с друзьями, и рассказывать друг другу наивные, но от того не менее страшные, детские истории про Чёрную руку или приходящих с кладбища упырей. Как она выросла…

Промелькнул сарай дяди Саши, доброго и улыбчивого мужика. На него было удобно перелазить с забора и рвать сладкие, на диво большие яблоки из его сада. А дядя Саша гонял нас палкой, но без злобы, для порядка.

«Ой, и попадёт же мне от мамы за одноглазость мою и грязную одежду» – невольно выскочила забавная мысль. Мелочи, мелочи всё это. Главное – я дошёл!

Людей на улице практически не было, но оно и понятно – сентябрь, все в огородах, последнее выкапывают и собирают. Запасы на зиму готовят. А мне так даже лучше. Совершенно не хотелось останавливаться и отвечать случайно встреченным старым знакомым на неизбежные вопросы. Потом пообщаюсь, вечером. Всех обойду, со всеми поболтаю.

Посёлок, конечно, сильно преобразился: декоративные заборчики превратились в высоченные заборы; нет радующих глаз цветников; не носится пыльная, загорелая детвора со своим неизменным гамом и визгом. Серое всё, словно моя родина не рада мне. Умом я понимал, что многое изменилось в сознании людей и далеко не в лучшую сторону. Нет теперь никому дела до внешней красоты, и не стоит на них обижаться. Но мозг упорно сравнивал сегодняшние реалии с тем цветущим и уютным местечком, откуда я уходил десять лет назад на Московский поезд.

Показалась выцветшая, зелёная крыша. Сердце словно окатило тёплой, нежной волной счастья и безмятежности – мой дом. Я наддал, не замечая бьющего по позвоночнику вещмешка и тяжести оружия. Сто метров… пятьдесят… Десять…

А кого звать? Чьё имя прокричать, чтобы остальных не обидеть? Позову папу – мама обидится, позову маму – отец, хоть и поймёт, но глянет с укоризной. Сестру кликнуть?..

Так ничего и не решив, я затарабанил руками по воротам.

– Это Витька! Я вернулся!!! Открывайте!

Ждал недолго. Глухая калитка распахнулась и в ней возник неизвестный мне мужчина с Сайгой в руках. За его спиной виднелись любопытные лица двух ребятишек, на крыльце стояла женщина. И сразу стало всё понятно…

***

Мы сидели с ушастой подругой в тени вербы на берегу старого, наполовину поросшего осотом пруда. Ничего не делали, просто смотрели на воду, осмысливая каждый своё.

Мужчина, встретивший меня на пороге родного дома, оказался беженцем по имени Пётр аж из самого Смоленска, осевшим тут в пустующем доме; женившийся на хорошей женщине и изо всех сил стремящийся к нормальной жизни. Когда удалось отбиться от его сердобольной супруги, норовившей усадить меня за стол и накормить, он показал мне холмик на очень сильно разросшемся кладбище, виновато пряча глаза. Ему было передо мной неудобно, и мой визит явно вносил неприятности в его размеренную, спокойную жизнь.

– Ты не думай, я когда впервые в дом зашёл, они уже того… усопшие были. Мужчина в спальне, а женщина с девочкой, в детской… Мор… Похоронил, как сумел, тогда холодно было, на одну могилу сил только и хватило… и стал хозяйствовать… Кто же знал…Извини, что крест не поставил…

Я его понимал. Жил столько лет, семью создал – а тут раз, и наследник вернулся. Сложно ему со мной…

– Теперь это твой дом, Петя. Не переживай, без претензий… спасибо, что похоронил моих по-человечески. Без обид, оставь меня, хочу один побыть.

Он всё понял и тихо ушёл, а я присел на землю и долго, горько плакал. Вся моя эпопея оказалась ненужной. Сколько позади истоптанных километров, трупов, горя – и всё зря. Впустую.

Да, есть Зюзя, ставшая членом моей семьи. Да, если бы не моё упёртое продвижение на юг – мы бы никогда не встретились и кто знает, дошёл ли бы я вообще. Но легче не становилось.

Побродив по округе, нашёл здоровенный камень, установил его рядом с холмиком, ещё посидел. Почему не крест? Не знаю. Камень более вечный, что ли… Ведь главное – память, живущая во мне. Остальное вторично.

Только когда стало темнеть, я нашёл в себе силы покинуть погост. Неожиданно, откуда-то сбоку, возник Пётр и смущённо протянул мне мешок и свёрток.

– Тут это… еды супруга тебе собрала и альбом ваш, семейный. Я его не выкинул, хранил… Тебе если надо, ну, дом там присмотришь себе – ещё есть пустые… Так я тебе помогу во всём, не сомневайся. Я же понимаю…

– Спасибо. И за еду, и за альбом. А помощи не нужно – я не останусь здесь.

– И куда пойдёшь?

– Не знаю… Мир большой. Здесь мне делать больше нечего. Вот, возьми, мне не надо – я протянул ему комок спутавшегося золота. – Дом поправь, детей вырасти, и за могилкой присмотри, пожалуйста…

Он ничего не ответил, лишь кивнул.

… На том и расстались. Обошёл по полям посёлок, нашёл Зюзю. Вместе с ней пришёл сюда, к пруду. Полученный семейный альбом, почти не листая, выбросил в воду, оставив лишь одно фото. Я на нём вместе с мамой, папой и трёхгодовалой сестричкой. И мы все смеёмся.

Доберман неожиданно встала, обошла меня по кругу, не отрывая глаз и словно оценивая.

– Что теперь? Мы столько шли – неужели зря?

Страшный вопрос. Нет у меня на него ответа. И пояснений нет.

– Я не знаю. Сама видишь, нет у меня теперь дома. Другие люди там живут.

– Но у меня есть. Помнишь, там, где ты в первый раз сказку рассказывал? – я кивнул. – Теперь это и твой дом. Есть, куда возвращаться! И есть те, кому ты нужен!

***

Выпал первый снег. Сильные холода ещё не наступили, но ночевать уже приходилось, обустраивая полноценную лёжку из найденных матрацев, одеял, иногда ковров. В общем, из чего находили в ненаселённых пунктах. Скоро совсем грустно станет. Но не нам. Я уже присмотрел в соседней деревеньке домик. Вполне приличный, всего одно стекло только вставить надо. Так что перезимуем достойно, а по весне дальше двинем. Должен же хоть кто-то разобраться с записями учёных? Вдруг там найдутся ответы на те вопросы, о которых люди сегодня только гадать могут? К примеру – зачем внеземным существам всё это нужно было? Зачем столько смертей? Что мы им сделали? Ну и женюсь, может быть… если найду подходящую женщину. Но это потом. Пока о зиме думать буду.

Для Зюзи удалось раздобыть собачий комбинезончик, и ей было не так уж и холодно. У доберманов от природы короткая шерсть и совсем нет подшёрстка – теплолюбивые они очень.

Показались печные трубы, остатки заборов, маленькие штабели кирпича.

– Почти пришли, – весело сообщила мне подруга. – Давай тихо подойдём и сюрприз сделаем. Я специально дорогу так выбирала, чтобы не встретится раньше времени ни с кем.

Её дурашливое настроение передалось и мне.

– Согласен. Предлагаю вдобавок и напугать немножко.

Когда вошли на территорию бывшей деревни и почти подошли к цели, из дыры в земле, неподалёку от обгорелых останков баньки, неожиданно раздалось знакомое: «Тяв!», что-то лёгкое, быстрое и ушастое закружилось вокруг, пытаясь лизнуть мне лицо в бесконечных прыжках; а потом кто-то, мудрый и донельзя знакомый, удивлённо спросил:

– Виктор, ты?! Вот все обрадуются! Рося! Найди Калача с Пряником. И Мурку позовите. Скажи – пусть сказки слушать идут!

Конец второй книги.

Content

Булаев Вадим Валерьевич Зюзя. Книга вторая

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог