Алена Алтунина

Крыса и Алиса

Об авторе

Алена Алтунина (настоящее имя Елена Муляр).

Окончила художественную школу, в 19 лет поступила на архитектурный факультет в Полтаве, после первого курса взяла академический отпуск и уехала в Москву, надеясь заработать денег. За полгода заработать особо не удалось, пришлось бросить институт и осесть в Москве, где позже окончила гуманитарный факультет МИСиС (Московский институт стали и сплавов), вышла замуж. Вместе с мужем воспитывает троих детей.

Первая книга Алены Алтуниной «Убийство с хеппи-эндом» вышла в издательстве АСТ в 2012 году. В мае 2013 года вышла вторая книга «Выжить за бортом».

Среди множества увлечений, таких как вязание, шитье, рисование, дизайн интерьеров, вождение автомобиля, самым главным стало — писать детективы — профессия и увлечение!

Крыса и Алиса

День выдался что надо: солнышко светило ласково и радостно, по небу проплывали белоснежные курчавые облака, воздух обволакивал теплом и слегка подрагивал, — самое время, чтобы изобразить тот вид, который я заприметила с берега реки, где она извивалась и открывала великолепный пейзаж. Огромная старая ива свесила над рекой гибкие тонкие ветки. Некоторые из них утопали в воде, пытаясь уплыть за течением. Ива и небо отражались в чистой воде, создавая оптический обман: линия горизонта размывалась, и было непонятно, где вода, а где — небо, где ива, а где — ее отражение. Завораживающая картина! Я давно хотела написать ее, только ждала хорошей погоды. И вот, выйдя из дома, поняла, что погодка самая подходящая, и нужно ловить момент.

У соседа я взяла лодку и поплыла по реке. Настроение — лучше не бывает! Вода, лодка, прекрасная погода и перспектива живописать. Что еще нужно художнику, чтобы ощутить вдохновение? Я приплыла к месту назначения, пришвартовала лодку, достала из нее мольберт и вскарабкалась на берег. После гребли руки немного болели, и я села под кустом отдохнуть. Здесь в лесу было так много кислорода и прохладной тени. Вокруг убаюкивающе гудели насекомые и шелестела листва. После потения за веслами на меня навалилась сладкая истома. «Немного полежу, а потом — за работу!» — сказала я сама себе. Однако я не смогла побороть искушение, поэтому решила немного вздремнуть, надеясь, что за это время погода не изменится: проснусь и начну писать. Уже засыпая, я подумала, что этот сюжет похож на сказку Льюиса Кэрролла, в которой Алиса уснула, и с ней произошли невероятные приключения. Меня тоже зовут Алиса. Только вряд ли со мной что-то произойдет в этой глуши — даже кролик не сможет появиться! Откуда ему здесь взяться?

Сколько я спала — не знаю. Наверное, немного: вокруг ничего не изменилось, солнце по-прежнему светило с нужной точки. Только проснулась я не сама — меня разбудил чей-то голос:

— Крыса!

Я вздрогнула: этих грызунов я боюсь патологически. И мгновенно пришла в себя, решив, что это сон: я ведь думала о кролике, когда засыпала, вот он и трансформировался в крысу. Во сне все возможно.

Но тут я услышала какое-то утробное мычание и покашливание. «Наверное, это страстные влюбленные забрели в эту чащу, чтобы заняться сексом», — предположила я. Вот ситуация! Теперь придется сидеть и слушать их вздохи. Или, может, лучше выдать свое присутствие и спугнуть их? Но мужской голос спросил:

— Доигралась, крыса?! Только так можно усмирить тебя!

Эти слова и угрожающая интонация не были похожи на вопрос влюбленного. Тогда я захотела посмотреть, что происходит. На коленях подползла поближе к кустам и осторожно раздвинула их.

«Мамочка! Это просто дурной сон! Такого в действительности не бывает!» — подумала я.

На земле лежала связанная женщина. Ее рот был заклеен скотчем, и это она мычала, пытаясь что-то сказать. Рядом с ней были два парня. Один копал яму небольшой лопатой, второй стоял над женщиной и говорил ей страшные слова:

— Вот и конец тебе, крыса! Можешь помолиться перед смертью. Хотя тебя это вряд ли спасет — будешь гореть в аду!

Боже мой, что сейчас будет?! Богатое воображение так живо нарисовало предстоящие ей муки, что мне стало дурно. Я не очень храбрый человек, но перспектива увидеть обещанное женщине убийство заставила меня действовать. Я осмотрелась: вокруг ничего, похожего на оружие, не было. Даже плохонькой палки не оказалось. У меня с собой только мольберт. Еще есть весло, но оно возле лодки у берега. И если я начну спускаться за ним, то точно выдам себя. Что делать?! Я посмотрела на мольберт. Может, прыснуть этим парням в лицо краской или ударить кисточкой? Глупость какая! Да вот же оно, смертельное оружие — тренога от мольберта! Она и тяжелая, и острая. Я осторожно отвязала ее. Ну, в бой! Теперь вся надежда на удачу. Если я не одолею парней, то меня, скорее всего, закопают вместе с женщиной. Эта здравая мысль не остановила меня, а наоборот, придала столько сил, что я не раздумывая бросилась на убийц.

Первым я ударила того, что стоял ко мне спиной. И правильно сделала — в руке у него был пистолет с глушителем. Второй поднял голову и выставил перед собой лопату. У него оказалась хорошая реакция, но на моей стороне была внезапность, и на долю секунды я оказалась быстрее: тяжелая тренога полетела ему в лицо. Главное — не промахнуться! Сила броска и траектория полета треноги оказались верными — та попала по лопате, а потом вместе с ней ударилась о лицо парня. Он упал в яму, которую копал. Не рой яму другому, а то сам в нее попадешь! Вот как воплотилась пословица в реальной жизни.

Я подняла треногу — она мне еще пригодится для мирных целей, — и на всякий случай забрала пистолет. Подошла к женщине и начала ее развязывать. Это было непросто: узлы сильно затянулись. Пришлось наклониться и достать лопату. Лицо у парня, лежащего в яме, было изуродованным. Неужели это я его так? Невероятно, на что могут быть способны люди в экстремальных ситуациях! Лопата оказалась достаточно острой, чтобы разорвать веревки. Когда женщина была развязана, зашевелился первый парень. Я уже хотела прибегнуть к испытанному оружию и ударить его по голове, но не успела. Женщина схватила пистолет, который я положила рядом с ней, пока возилась с веревками, и выстрелила в парня.

— Вы с ума сошли! — закричала я. — Вы убили его!

Но она меня не слушала и прицелилась во второго парня. Довели человека! Среди бела дня стреляет направо и налево. Я помешала ей совершить убийство. Кем бы ни был этот парень, я не сторонник крайних мер. А может, мне просто не пришлось дойти до точки, до которой дошла эта женщина? Как бы там ни было, я оттолкнула ее:

— Прекратите! Что вы делаете! Я спасла вас не для того, чтобы вы убивали! Нам нужно уходить! Идите за мной! — я потянула ее, и она послушалась.

Мы спустились к берегу и сели в лодку. Нужно было плыть к дому. Но оказалось, что у меня так дрожали руки, что даже тяжелые весла ходили ходуном.

— Не могу, — сказала я.

Женщина сорвала скотч со рта.

— Куда грести? — спросила она хриплым голосом.

— Туда! — я показала вибрирующим пальцем в направлении дома.

Женщина налегла на весла, и мы поплыли возле самого берега, прячась за нависающими кустами. По дороге мы молчали. На языке вертелось множество вопросов, но после пережитого у меня не было сил говорить.

Я рассматривала женщину. Она была красивой. Абсолютно белые волосы были очень коротко подстрижены. Грязное лицо с правильными чертами: ровный нос, красиво очерченный рот, выразительные, немного жесткие голубые глаза. Кажется, она из тех людей, которых трудности только закаляют. Вон какой у нее решительный вид, и руки не дрожат! Не то, что у меня. Такое впечатление, что это она меня спасла, а не наоборот! Я сейчас, наверное, выгляжу жалко. Полный упадок сил и сломленный дух. Но что удивляться?! Я человек мирный, неконфликтный. А тут такая передряга. Пришлось даже людей избить. Я вспомнила лицо парня с лопатой. Б-р-р! Теперь он мне точно будет сниться — я художник, и разные образы часто преследуют меня.

Моя жизнь мало насыщена событиями: живопись, выставки, мирный, малоприметный муж, и опять живопись… Со мной никогда ничего подобного не происходило, да и не могло произойти. Мой образ жизни далек от страстей. Все слишком пресно, но это однообразие и дает мне силы творить. Моя страсть — живопись, которая зачастую так поглощает меня, что я с трудом возвращаюсь к реальности. Будь моя жизнь чуть активнее, я перестала бы писать из чувства самосохранения или давно бы перебралась жить в психушку — лишнюю нагрузку мой мозг просто не осилит.

Как я упоминала, у меня есть муж. Он иждивенец, давно и плотно сидящий на моей шее. Не уверена, что он когда-либо работал — это не его путь. Думаю, женитьба на мне — единственное действие, к которому он приложил усилия и которое себя оправдало. С тех пор он никогда не напрягался — он достиг своей вершины. Даже в то время я осознавала, что его «ухаживания» за мной не от великой любви, а от меркантильных интересов. Но не понимала, что я могу ему дать: на момент нашего знакомства я была малоизвестным и невостребованным художником. Я ведь могла не состояться — и тогда бы оказалось, что Кока зря старался. Хотя я мало разбираюсь в таких вещах, все равно понимаю, что его ухаживания были слишком скорыми и лишенными романтической окраски.

Всю неделю Кока приходил на мою первую выставку, целый день рассматривал картины, пил кофе из автомата и мозолил глаза. К концу недели он так примелькался, что я уже начинала высматривать его среди посетителей. И если не находила, удивлялась, куда это он исчез. Но он не исчезал навсегда, и я окончательно привыкла к его присутствию. Когда на закрытии выставки он пригласил меня ко мне же домой, я обрадовалась. В моей жизни было мало друзей и вообще не было мужчин, я была одиноким человеком. И хотя меня это не беспокоило, иногда хотелось ощущать рядом с собой живое существо. Когда-то у меня даже была собака, но она через месяц сбежала прямо у меня на глазах, примкнув к своре бродячих дворняг. И как я ни звала ее, она не захотела вернуться — наверное, я плохо за ней ухаживала. Наш союз с Кокой оказался взаимовыгодным: он с упоением бездельничал, находясь под моим материальным покровительством, а рядом со мной появилась живая, молчаливая, не стремящаяся сбежать душа. И не только его физическое присутствие было ценно для меня: Кока, как оказалось, был очень полезен в некоторых случаях. Живописью я занимаюсь ежедневно. Это и мой хлеб, и мое призвание, и смысл жизни. Но примерно раз в месяц со мной случается приступ неземного вдохновения — это что-то вроде транса, сомнамбулического, лунатического или другого ненормального состояния. За несколько часов до него меня начинает потряхивать, пропадает аппетит, я плохо слышу и воспринимаю действительность. Голова работает над образами будущего полотна, и я готовлюсь написать что-то, даже не до конца успевшее сформироваться в моем воображении: есть только идея, неясный образ, нечто эфемерное. Когда я оказываюсь в мастерской и прикасаюсь к полотну кистью, образы становятся отчетливее, и мои кисти творят как бы сами по себе. Я лишь орудие в руках высших сил, в такие моменты для меня существует только этот процесс, и неважно, сколько часов он длится — все физиологические потребности забываются. Так вот, в эти моменты Кока как верный пес сидит под дверью мастерской и прислушивается к любому шороху. И когда я высовываю голову из мастерской и говорю: «Церулеум… масло!» — он понимает, что мне нужно не подсолнечное и не сливочное масло, а масляная краска, и именно небесно-голубого цвета. Кока открывает специальный шкафчик и приносит то, что нужно. Оставлять запасы краски мне под рукой нельзя: в случае «приступа» они будут использованы почти все, так как, повторяюсь, я себя не очень-то контролирую. Именно в эти моменты я создаю что-то стоящее в прямом и переносном смыслах. Эти полотна необыкновенные, иногда сама не верю, что это я их сотворила. И покупают их у меня за огромные деньги. Последняя моя работа была оценена в пятьдесят тысяч долларов, а поскольку претендентов на нее было несколько, то купили ее за сто тысяч. Хотя и «нетрансовые» картины неплохо продаются, но за меньшие деньги. Наверное, Кока разглядел что-то такое в моих ранних работах, раз так «привязался» ко мне. Он невероятно эрудированный человек. Я так думаю, понять это непросто, так как он почти всегда молчит: его ум выдают лишь глаза и то количество книг, которое он ежедневно читает. Даже если сотая часть прочитанного осядет в его голове, он уже будет на порядок умнее многих далеко не глупых людей.

Так мы с ним и живем, наверное, не совсем нормально, не очень романтично. Скорее, как друзья, чем как любящие супруги. Но думаю, на земле нет двух одинаковых браков. Все супружеские пары живут как умеют, выстраивая отношения по своему усмотрению. Наши отношения были такими.

Мы почти доплыли до места, где было удобно оставить лодку. Я показала рукой:

— Нам туда!

Женщина кивнула.

Она догребла до берега и втащила лодку подальше на песок, хотя я из лодки еще не вышла! Я так и села обратно от удивления. Вот это силища! Нет слов! А она даже не обратила на это внимания. Женщина почти вскарабкалась на крутой склон, и только потом оглянулась. Заметив, что я все еще сижу в лодке разинув рот, она нетерпеливо махнула мне рукой. Я очнулась и поспешила за ней.

Я шла позади и незаметно рассматривала ее. Высокая, гибкая, крепкая, даже немного мускулистая, она шла пружинистой, грациозной и какой-то крадущейся походкой, как рысь или пантера. Ее красивая фигура с плавными изгибами и правда напоминала изящные контуры кошки. Нужно будет сделать с нее наброски — такое физическое совершенство нечасто встретишь.

— Как вас зовут? — спросила я.

— Кэт. Или Катерина, — представилась она.

Надо же, Кэт. То есть «кошка». Очень ей подходит. Назвать ее Катей язык не повернется — это имя к ней не имеет отношения, оно для другой женщины: пухленькой, милой и домашней. Кэт на такую не была похожа.

Она уверенно шла впереди меня будто к себе домой и оглянулась лишь только раз, когда мы подошли к поселку. Взгляд ее спрашивал: дальше куда? Я указала рукой на свой дом:

— Туда!

Она опять кивнула и зашагала к дому как хозяйка.

Дом — моя гордость. Когда картины начали приносить хороший доход, я сообщила Коке, что хочу уехать из душной и тесной для меня квартиры за город. Квартира, хоть в ней и были три комнаты, давила стенами: мне не хватало пространства, воздуха. Хотелось, чтобы взгляд не цеплялся за многочисленные предметы мебели и не упирался в очередную стену. Я мечтала об уютном и просторном доме с большими комнатами, где мебель будет по назначению, а не потому, что жалко выбросить, и при этом изысканной, может быть, антикварной. Я хотела, чтобы стены были выкрашены в пастельные тона, и на них висели мои самые любимые полотна. Чтобы, выйдя на балкон, не смотреть в окна соседей, а лицезреть простор поля или зелень леса, или рябь реки. Чтобы глаза отдыхали от суеты.

Когда риелтор предложила нам этот вариант, я сразу поняла, что это мой дом: он стоит немного на возвышенности, из окон видны и лес, и река, и луг. Площадь участка — двадцать пять соток с редко засаженным газоном, в основном по периметру росли ели, кипарисы, декоративные кустарники, лишь рядом с домом сохранился старый крепкий дуб, который мне очень нравился. От него падала красивая тень, а осенью — резные разноцветные листья и желуди: сочетанием красок и оттенков на дубовых листьях я могла любоваться бесконечно. Дом был большой, просторный, из светлого кирпича. Строители разрушили все стены, которые можно было снести, увеличили проемы окон, и он получился идеальным. Выстроен он был буквой «Г»: в одной части располагалась гостиная, около сорока квадратных метров, во второй — кухня-столовая. В обеих частях были панорамные окна. То есть не только окна в пол на первом этаже, но и такие же огромные окна на втором. Там, где кухня с гостиной пересекались, со стороны столовой находилась лестница на второй этаж, рядом с ней — комната для гостей, кабинет и санузел. На втором этаже тоже был санузел, мой любимый, с огромной ванной, и две спальни: моя и Кокина. Вся стена гостиной была увешана моими картинами. Часто, лежа на диване, я смотрела не в телевизор, а медитировала над своими картинами, мысленно доводя их до совершенства. Такие упражнения помогали мне в следующих работах вносить дополнительные штрихи, которые ранее я упустила.

Еще на участке стоял флигель, в котором размещалась моя мастерская. В отличие от дома, здесь царил хаос. Наша приходящая домработница, впервые увидев ее, пришла в ужас и растерялась: разобраться, что выбросить, а что оставить в ней, могла только я. Только я знаю назначение некоторых предметов, поэтому и убираюсь в мастерской сама. Каждая уборка заканчивается одинаково: сначала я что-то отсортировываю, раскладываю по местам, затем натягиваю холст на раму или рассматриваю уже подготовленные холсты. Потом мне приходит в голову очередной сюжет картины, и я незаметно для себя начинаю делать наброски. А дальше — уже дело техники: я иду к заветному шкафчику, достаю краски и продолжаю работать с цветом. Как только я пропадаю в мастерской, Кока, несмотря на свою лень, заходит ко мне и определяет, нормальная я или в трансе. Вдруг он не заметил характерных признаков надвигающегося приступа? Если я в норме, он спокойно возвращается в свое любимое кресло. Если я в «припадке» — садится под дверью мастерской, читает и прислушивается: вдруг я окончательно съеду с катушек, и мне потребуется помощь.

Когда я и Кэт вошли в дом, Кока дремал. Почувствовав наше присутствие, он открыл глаза и оторопело посмотрел на Кэт. Сначала я решила, что он удивился появлению гостьи в нашем доме, но когда Кока покраснел, то поняла, что это что-то другое. Кэт стояла ближе к нему, а я из-за ее спины наблюдала его странную реакцию. Он смотрел на нее глазами кролика, которого зомбирует удав, и не мог отвести взгляда. Его зрачки расширились и потемнели. Не знаю, о чем Кока думал в этот момент, а я вдруг поняла, что он никогда на меня так не смотрел: как на женщину, совершенство, как на что-то фантастически прекрасное. Меня он вообще редко рассматривал, только когда нужно было определить степень моего помешательства на живописи — это было нужно для общего дела, для поддержания нашего благосостояния. А просто так, как он сейчас пялился на Кэт — никогда! Я ощутила укол. Нет, не ревности, а зависти! Да, я завидовала! Завидовала Кэт, в которой с первых секунд увидели женщину. Мне ведь тоже хочется хоть раз в жизни почувствовать себя такой, а не художницей с легким приветом, несущей «золотые яйца». Сегодня я осознала, что на меня никогда так не посмотрят.

Мысленно я сравнила нас: почти одного роста, обе стройные. Только она фигуристо-стройная, как девушка с обложки, а я просто худосочная. Я вовсе не крепкая. Немного сутулая, так как с юности стеснялась четвертого размера груди, привыкла сжиматься и прятать ее. Сейчас уже комплекс исчез, а привычка осталась.

У меня, как и у Кэт, голубые глаза. И хотя они большие и красивые, их почти никто не замечает: свою близорукость и я прячу за очками. Волосы у меня средней длины и неопределенного цвета — я всегда знала, что этот цвет делает меня блеклой и неинтересной, но никак не могла придумать, какой краской мне окрасить волосы. В этом случае мне мешал мой художественный вкус. Я представляла некий сложный интересный цвет, почти как на дубовых листьях. Когда я пыталась объяснить и даже изобразить это буйство красок стилистам, они смотрели на меня как на «мадам Куку» и не понимали. Я обижалась и уходила, с чем пришла. У Кэт же волосы аккуратно подстрижены, а цвет такой, будто она только что из салона — даже корни еще не отросли. Может, убийцы забрали ее прямо из парикмахерского кресла?..

Но думаю, что даже будь мы близнецами, я бы все равно казалась невзрачной рядом с Кэт, потому что она вела себя как повелительница вселенной, я же — как серый мышонок. Я не умею себя правильно подавать и повелевать не привыкла.

Кока встал, что уже нонсенс. И сказал каким-то новым и нарочито равнодушно-веселым голосом:

— У нас гости? Представь нас, Алиса! Я — Николай.

Я уже вышла из тени Кэт и могла видеть их обоих.

Она кивнула и села в любимое кресло Коки. Он ни мимикой, ни действиями не выразил протест. Просто чудо какое-то! Кока никого не подпускал к своему креслу — это был только его трон, его движимое имущество. Я так уж точно ни разу в нем не сидела. Может, потому что была слишком занята.

— Ее зовут Кэт, — представила я гостью.

Кока преобразился лицом. Видимо, это имя ему навеяло какие-то фантазии. «Мое имя тоже необычное, — подумала я, — но ты от него так слюни не пускал».

Какой сегодня странный день, а начинался так многообещающе! Иву у воды я так и не изобразила, зато влипла в историю, которая уже давно выглядит подозрительной.

— Думаю, вы хотите принять душ? — спросила я у Кэт.

Она кивнула.

— Давайте подберем вам что-то из моей одежды? Думаю, она вам подойдет, — предложила я.

Кэт слишком пристально посмотрела на меня и бодро поднялась с кресла. Кока тоже подался за ней. Я остановила его жестом:

— Мы справимся сами, — отрезала я.

После этих слов Кока наконец-то заметил меня и как-то скис.

— Ну да, — протянул он.

Пока я подбирала одежду для Кэт, она стояла рядом и внимательно изучала меня. Даже чересчур внимательно. Ну конечно же! Я ведь ее спасла. Похоже, думает, откуда у такой хлипкой особы столько храбрости. Да я и сама удивляюсь! Позже расспрошу о тех типах, которые хотели ее убить. Интересно, что она такого натворила? Может, отвергла влиятельного поклонника? Или украла что-то ценное? Или?.. Даже не знаю, что еще придумать.

Я отложила вещи и проводила ее в ванную, сама ушла на кухню посмотреть, что приготовила Галина — наша домработница. Еды оказалось вдоволь, хватит нам всем. Кока подошел ко мне и спросил:

— Кто она? Где ты ее взяла?

— Ее хотели убить в лесу. Я ее спасла, — ответила я.

— Да ладно! — не поверил он.

— Представь себе! Красивая, да? — спросила я его в лоб.

Вместо ответа Кока покраснел. Он легко краснеет, потому что Кока — рыжий. У него длинные волосы до плеч, большие грустные карие глаза и улыбчивый рот с алыми губами. Когда мы с ним только познакомились, я подумала, что он очень похож на добродушного кокер-спаниеля, отсюда и прозвище — Кока.

К нам подошла посвежевшая Кэт. Она была в моих шортах, обнажающих стройные и смуглые ноги. Светлую и тонкую футболку она надела на еще влажное тело, поэтому ее грудь предстала перед нами во всей красе. Даже я залюбовалась. Что уж говорить о Коке?.. Он шумно сглотнул и с трудом отвел от нее взгляд. Молодец, подобрал слюни!

Мы сели за стол. Галина оставила нам сваренный ею овощной супчик, зажаренного гуся и домашний хлеб. Кока принес бутылку красного вина. Кэт не стала пить вино и есть суп, а накинулась на гуся. Она ела жадно, разгрызая кости и почти не оставляя объедков. Видимо, ей долго не удавалось поесть. Бедная…

Зато Кока налегал на вино, что за ним раньше не водилось. Иногда мы пили глинтвейн, сидя у камина, изредка — сухое вино, когда хотелось расслабиться. Но немного, только чтобы кровь разогнать. Я обычно пила после приступов, потому что после них у меня не бывало аппетита, а от бокала вина он появлялся.

Сегодня же Кока выпил намного больше обычного и вообще вел себя странно. Всегда вялый и расслабленный, обычно он спал или читал, изредка смотрел телевизор, еще реже выходил за пределы участка. Сейчас же он был возбужден, взвинчен и даже говорлив:

— Девочки, давайте выпьем за знакомство! Нам очень приятно, что вы, Кэт, посетили наш дом.

Кэт ела, не обращая на него внимания. А Кока не унимался:

— Мы живем так скучно. Правда, Аля? — это он мне, а потом Кэт: — А вы скрасите наши серые будни.

Кажется, он напился, раз перешел на банальности. А может, он всегда так изъясняется, когда не молчит? За четыре года нашего брака мы очень мало общались, и я, по сути, почти не знаю его.

— Вкусно, — Кэт наконец-то насытилась.

— На здоровье! — сказала я ей.

Кока еще какое-то время посуетился, потом, видимо, иссяк, пытаясь привлечь наше внимание. Да и алкоголь подкосил его. Он ушел в свою спальню.

Теперь, когда мы остались вдвоем, я решилась расспросить ее о происшествии.

— Что хотели от вас те парни? — спросила я.

— Убить, — разъяснила она очевидное.

— Я это заметила. Но за что?

— Старые счеты, — спокойно ответила Кэт.

— Но если бы я не напала на них, вас бы уже не было в живых, — напросилась я на благодарность.

— Скорее всего, — согласилась Кэт.

Я замолчала. Даже не знала, о чем еще спросить: она не особо разговорчива.

— Вкусный был гусь, — вдруг заявила она.

— Можно на завтра еще заказать, раз вам понравился.

— Хорошо, — согласилась Кэт.

После «хорошо» в таких случаях обычно следует «спасибо». Я подождала немного — нет, не прозвучало. Видимо, наша гостья не привыкла благодарить.

Не знаю почему, но ее присутствие тяготит, мне с ней неуютно. Наверное, потому что у нас редко бывают посторонние люди. Ладно, пусть переночует. Может, пару дней поживет, пока оправится от случившегося, а потом я дам ей немного денег, и на этом наши пути разойдутся.

Я провела Кэт в гостевую спальню на первом этаже, которая всегда пустовала.

Сейчас я подумала, что еще ни разу за два года у нас никто не ночевал. А кто к нам мог приехать? Мои институтские друзья давно разбрелись по жизни. Они люди творческие, ранимые, с тонкой душевной организацией. Почти все не устроены. Художник должен быть голодным — был такой негласный девиз. Считалось, что недоедать, пить, курить, носить неопрятные вещи — это китч. А если человек искусства сыт и доволен жизнью, он не может создать шедевр. Тот, кто откололся от голодной братии, те предатели и отщепенцы — я была из их числа.

Мои родители погибли в автокатастрофе, когда я училась на четвертом курсе. Это был страшный год моей жизни: в один миг я стала сиротой, потеряв самых дорогих, самых любимых людей. Тогда мне было очень плохо. Меня вытащил папин друг Вениамин Петрович. Он навещал меня, заботился, помог с похоронами, позже оформил наследство. Если бы не он, я бы, наверное, осталась без квартиры: мне бы обязательно попались какие-нибудь мошенники — они таких как я за версту чуют. Когда появился Кока, Вениамин Петрович приезжал посмотреть на «зятя». Мы тогда накрыли стол, прибрались в квартире — в общем, расстарались. Он изучал Коку, о чем-то с ним поговорил, не стал есть и ушел. Когда я провожала его, он сказал:

— Смотри, Лисонька (он меня так иногда называет)! Тебе с ним жить.

— Он вам не понравился? — огорчилась я.

— Главное, чтобы он нравился тебе, — уклончиво ответил он.

Два года назад Вениамин Петрович приезжал на новоселье в этот дом. На тот раз я получила большее одобрение.

— Молодец, Лисуха! (Так он меня называет, когда у него хорошее настроение.) Повзрослела, моя умница. Хороший дом! Перестроила его грамотно. Места много. Красота! Будет детишкам где бегать. Когда же ты меня дедом сделаешь?

— Ну, не знаю! — замямлила я.

— Или ему, — он кивнул в сторону Коки, — и этим лень заниматься?

Это была первая фраза, выражающая его отношение к моему мужу.

— Я еще не готова, — заступилась я за Коку.

— Ты никогда не будешь готова. Немного умерь свой пыл. Искусство вечно! А у тебя жизнь одна. Не приноси себя в жертву.

— Да я не приношу, — оправдывалась я.

— А то я не вижу! Сколько картин за этот год наваяла?

— Ваяют скульптуры! А я пишу, — разъяснила я.

— Да знаю я! Ты неисправима!

— Спасибо вам за все! — поблагодарила я его.

— Если бы знал, что так обернется, не стал бы помогать тебе с выставкой!

Это Вениамин Петрович организовал мою первую персональную выставку, с которой и началась моя карьера.

— Но почему? Вы не рады?

— Ты молодец! Пчелка! Все трудишься, по капельке свой талант развиваешь. А этот… — он неодобрительно посмотрел в сторону Коки.

— Я все знаю. Не говорите, — остановила я его.

— Эх… — он вздохнул и пошел к машине. Потом набрал полную грудь воздуха, шумно выдохнул: — Ну до чего же хорошо здесь!

Уже садясь в машину, он долго колебался. Потом все же сказал:

— Лисонька, первый и последний раз скажу тебе: бросай своего трутня и найди нормального парня. Иначе это тупик.

— Все, все, — я закрыла уши, — ничего не слышу. Приезжайте, когда захотите! — пригласила я.

— Угу, — он захлопнул дверь машины и сказал водителю: — В офис!

Я показала Кэт ее комнату на первом этаже, достала постельные принадлежности, выдала халат, зубную щетку, тапочки. Кэт сняла шорты и легла в кровать.

— Располагайтесь! — предложила я.

— Тебя как зовут? — спросила Кэт.

— Алиса.

— А-а, — протянула она.

— Спокойной ночи! — пожелала я.

Она повернулась на другой бок. Я пожала плечами, закрыла дверь и вышла.

Странная все же женщина! Происходящее принимает как должное. Рядом с ней я чувствую себя прислугой.

Ночью мне снились кошмары. Наверное, сказался шок от пережитого днем. Как я и предполагала, во сне меня посетил парень с изуродованным лицом. Он гнался за мной и кричал: «Постой!» Я его ужасно боялась и убегала что есть мочи. Фу! Я проснулась и вышла на балкон подышать. Полная огромная луна зависла над самым нашим домом. Она была такой яркой, что четко освещала все предметы. Было ясно, как днем. Только днем тепло и радостно, а от луны сегодня мне стало не по себе. А может, я не успела стряхнуть с себя сон? Вдруг я отчетливо услышала рычание: жуткое, хищное, свирепое. Наверное, нас посетил лесной зверь и спрятался совсем рядом, потому что рык я слышала близко и отчетливо. У меня на голове зашевелились волосы, а по телу пробежала дрожь. Днем — кошмар, ночью — кошмар. Скорее бы утро! Я осторожно пробралась к себе в постель и зарылась в одеяло. Уснуть не получалось, а встать и спуститься на кухню выпить молока не могла: боялась даже ногу высунуть — вдруг ее кто-то цапнет. Почти под утро, вдоволь настращав себя, я уснула.

Думаю, что спала я недолго. Я проснулась от громкого возгласа: «Хоп!» Это что еще за звук?! Может, это лесного зверя кто-то дрессирует?

«Хоп!» — разнеслось снова. Сейчас я была куда храбрее. Или за ночь исчерпала весь запас страха, поэтому спокойно вышла на балкон?

Кэт посреди двора делала зарядку. Но какая необычная это была зарядка! Вместо «ноги вместе, руки шире!» Кэт отжималась: отжим, хлопок в ладоши, отжим, хлопок в ладоши. И так много-много раз. Вместе с хлопком она выдыхала: «хоп!». Потом она перешла к боксированию невидимого противника, затем — к отработке на нем каких-то замысловатых приемов. Как грациозно и красиво у нее это получалось! Как у профессиональных каратистов! Видела когда-то по телевизору. Виртуоз!

Я развернулась, чтобы уйти. И тут увидела высунувшегося из окна Коку. Он был сонный, мятый, с голым и рыхлым торсом. Но в лице читалось вожделение. Он смотрел на Кэт не мигая. Его сонная физиономия постепенно просыпалась. Он откровенно распалялся, даже начал растирать свою грудь.

— Гм-гм! — покашляла я, чтобы прервать эту единоличную вакханалию.

Кока вздрогнул, увидел меня и исчез.

«Трус!» — подумала я.

Поведение Коки беспокоит меня. Эта женщина рождает в нем фантазии. И он из умного, начитанного мужа превращается в трепещущего от эротических желаний и плохо контролирующее себя существо. Кока откровенно деградирует. Никогда за ним не замечала подобного низменного проявления эмоций. Нужно избавиться от Кэт, пока мой муж окончательно не разложился. Она уйдет, и мы вновь обретем привычный покой.

«А может, я все-таки ревную?» — спросила я себя. Прислушалась… Нет! Не ревность это. Это — нежелание что-то менять. Нам ведь так хорошо и спокойно жилось, а Кэт своей сексуальностью легко может разрушить наш мирок. Я все знаю о недостатках своего мужа. И, как видите, не питаю иллюзий. Но еще один недостаток, до сих пор мне не известный, может перевесить чашу терпимости в сторону разочарования.

Я спустилась вниз. На кухне уже хлопотала Галина. Она испекла много тонких и вкусных блинчиков, выставила из холодильника красную икру к ним и заварила душистый чай.

— Здравствуйте! — приветствовала она меня. — У вас гости?

— Здравствуйте, Галина! Да, как видите. Гости. Вы не могли бы на сегодня еще зажарить гуся?

— Алиса Павловна, я не успею. Я собралась сегодня навестить дочь. А с гусем мороки много. Нужно убить, ощипать, распотрошить…

— Я могу все это сделать, — сказала незаметно подошедшая Кэт.

Галина вопросительно посмотрела на меня. Я кивнула.

— Хорошо. Я приготовлю завтрак и схожу за гусем.

Спустился виноватый Кока. Я посмотрела на него и похлопала по плечу, что означало: «Ладно, дружок! С кем не бывает?!» Но Кока еще больше сжался и за завтраком не поднимал на меня глаз.

Кэт вновь продемонстрировала отменный аппетит и крайний эгоизм, уничтожив всю банку икры. Блины она не особо жаловала. Не царское это дело — печеное тесто есть, если икра на столе!

После завтрака пришла потная и раскрасневшаяся Галина. Она принесла огромного шипящего гуся.

— Вот! Еле дотащила. Самый большой, но злющий, гад.

— Что ж ему не быть злым?! Мы ведь собираемся его зажарить, — оправдала я гуся.

— Все руки исклевал, зараза! — потирала руки Галина. — Куда его?

— Давайте за мастерскую. Там можно привязать к забору.

— Я отнесу, — предложила Кэт. — Где мастерская?

Галина посмотрела на нее с благодарностью и указала на флигель. Кэт, схватив гуся за шею, поволокла туда птицу. Огромный гусь выглядел таким беспомощным в ее руках, что мне даже стало его жаль.

— Постойте! — окликнула я ее.

Кэт не остановилась. Я поспешила за ней: хотела предложить покормить гуся перед смертью. Уважить, так сказать, его право на последнее желание. Догнав, я увидела корчащегося гуся в руках Кэт — она закрутила ему шею и сломала ее. Мне стало плохо от увиденного. Я тихо отошла от места экзекуции и села на ступеньки мастерской. Немного отдышавшись, решительно поднялась. Все, довольно! Эта женщина пугает меня. Пусть уходит, сегодня же! Я зашла за угол флигеля и увидела Кэт, содрогающуюся в конвульсиях. Лицо ее при этом выражало блаженство. Странно. Что это? Может, она больная? Похоже на эпилептический припадок, или это что-то другое?

Я подошла к ней:

— Что с вами?

Ее глаза постепенно прояснялись. Она сфокусировалась на мне и бодро сказала:

— Все отлично! Мне нужен нож и кипяток, чтобы разделать и ошпарить гуся.

— Откуда вы знаете, как это делается?

— Жизнь длинная… — объяснила она.

Опять мне ничего о ней не удалось узнать.

Я попросила Галину дать Кэт все необходимое, а сама ушла в мастерскую. За работой я смогу отвлечься от негативных мыслей и домыслов.

Во флигеле я начала привычные манипуляции: протерла кисти, проверила, хорошо ли натянут подрамник, наточила карандаши, подготовила краски, шпатели, тряпки. Обычно после этих процедур я бываю готова творить. К этому времени я обычно понимала, чем буду заниматься: делать набросок будущего полотна или сразу же бралась за смешивание цветов. Так как иногда, получив новый интересный цвет, я под него придумывала сюжет. Сегодня же у меня не было ни одной идеи: мысли непроизвольно возвращались к Кэт. Я осознаю, что она человек из другого мира, и, конечно же, не похожа на меня, поэтому мне трудно ее понять. Я отдаю себе отчет, что не могу и не должна осуждать ее за то, что она другая, но не могу не обдумывать и не анализировать ее поступки. Думая о ней, я все же начала выводить на бумаге линии, что-то штриховать, растушевывать. Очнувшись от мыслей и вглядевшись в рисунок, я увидела на нем лицо Кэт. Но не с правильными чертами, как в жизни, а с искаженными моим предубеждением к ней. Она была уродливой, даже страшной, хотя черты лица были теми же. Это был не документальный портрет человека, а отражение его внутреннего состояния. Вернее, таким, каким я его себе представляла.

— Это я? — прозвучало у меня за спиной.

Она вновь бесшумно подошла и напугала меня. От неожиданности я возмутилась:

— Сюда, — с натиском сказала я, — никому нельзя входить!

Она опять внимательно всмотрелась в мое лицо и неожиданно согласно кивнула:

— Понятно! Больше не войду.

Я так удивилась, что простила ее. Тем более, она уже была здесь.

— Вам нравится? — спросила я ее, указывая на портрет.

Мне интересно было узнать ее мнение, потому что рисунок был очень необычным.

— Похожа, — сказала она.

И это все. Кажется, ее не смутило уродство портрета. А может, его замечаю только я. Я сняла лист с подрамника и отправилась к Коке.

Кока возлежал на шезлонге под зонтом и не читал, и не спал как обычно. Он о чем-то грезил, глядя прямо перед собой в одну точку. Если так будет продолжаться, то скоро у него разовьется бессонница. Бедняга! Совсем выбился из привычного ритма.

Кока не замечал меня. Я подсунула ему под нос портрет Кэт. Кока вздрогнул:

— Что это? — спросил он.

— Кэт, — коротко ответила я. — Похожа?

— Ужасный портрет! Убери его! Ты никогда так не рисовала.

— Знаю, — согласилась я, — сама удивлена. А разве она не такая?

— Она красивая, — протянул Кока.

Кажется, мой муж находится под чарами этой женщины и не замечает ее странностей.

— Представляешь, — сообщила я ему, понизив голос, — она задушила гуся, скрутив ему шею!

— И что?

— Это было очень жестоко.

— Галина тоже часто убивает птиц. Тебя же это не смущает.

— Да, но Кэт это сделала с особой жестокостью.

— А ты видела, как это делает Галина?

— Нет.

— Так о чем тут говорить?

Кока прав. Похоже, я сама наделила Кэт какими-то свирепыми свойствами. Наверное, потому что мы познакомились при необычных и ужасных обстоятельствах. Нужно перестать нервировать себя и подозревать ее неизвестно в чем. Успокоившись, я ушла интересоваться, что у нас с обедом.

Кэт хлопотала у плиты: в духовке жарился гусь, а в кастрюле варилась подлива с невероятным запахом.

— А где Галина? — спросила я ее.

— Я отпустила ее, — сообщила Кэт.

— Угу, понятно, — кивнула я.

Она отпустила ее… Вспомнив, что сняла с Кэт все подозрения и теперь отношусь к ней доброжелательно, я миролюбиво спросила:

— Вы умеете готовить?

— Да.

— Вкусно пахнет.

— И не только пахнет, — заверила она.

— Уверена, что так и есть, — подбодрила я ее.

Она в ответ только хмыкнула.

Через полчаса Кэт давала распоряжения, а услужливый Кока накрывал на стол. Батюшки, это что ж такое делается?! Кока работает! Грядет апокалипсис, не иначе! Если бы я знала в тот момент, насколько была недалека от истины.

Гусь был восхитителен, а подлива к нему — волшебной! Я даже позабыла обстоятельства, при которых птица оказалась у нас на столе.

— Вы прекрасно готовите! — искренне похвалила я Кэт.

Она согласно кивнула, что вполне естественно. Но что меня опять удивило — это реакция Коки. Он засиял так, будто я похвалила его самого. Весь его вид говорил о том, что он гордится этой женщиной. Но ведь это я его жена, это мной он должен гордиться! Тем более, что очень часто есть чем! А не Кэт, совершенно посторонним человеком. Да! Тяжело мне будет относиться к ней без предвзятости…

— Тебе нужно сменить прическу, — вдруг сказала она мне.

— Я давно уже собираюсь это сделать, — согласилась я, — только вот не представляю, какой она должна быть.

— Я знаю, — заверила она меня.

— Да? И какой?

— Ножницы есть?

— Конечно!

— Еще нужно купить краску для волос. Где магазин?

— В поселке есть магазин. Но не уверена, что там продают хорошую краску.

— Я схожу и куплю. Где он находится?

— Я могу показать, — предложил Кока.

Что ж, очевидно, что мой муж уже влип. Он очарован Кэт и готов выполнять любое ее желание. Мешать ему в этом не вижу смысла. Если человек чем-то поглощен, остальное для него не имеет значения — это я знаю по работе. Выйти из этого состояния и очнуться он сможет только сам. Отрезвить его намеренно не получится: сейчас он глух и слеп. Придется пока мириться.

— Что ж, идите, — сказала я им.

Они быстро собрались, оставив мне грязную посуду и неубранный стол. Я опять перешла в разряд прислуги.

Я прибралась на кухне и позвонила дяде Вене. В конце месяца у меня должна состояться выставка в Нью-Йорке. Следовало прояснить организационные моменты.

— Алиса, здравствуй дорогая! Как ты поживаешь? — ответил Вениамин Петрович.

— Все в порядке, дядя Веня!

— Что-то случилось? — насторожился он.

— С чего вы взяли?

— Ты не умеешь врать. Твой голос подозрительно бодр. Говори, в чем дело?

Что я могу рассказать ему? Что спасла от смерти молодую сексуальную женщину, из-за которой моя семейная жизнь трещит по швам? Звучит странно, да и долго рассказывать. Если буду скрытничать, Вениамин Петрович примчится сюда через несколько часов, чтобы прояснить обстановку. Придется рассказать полуправду.

— Да с Кокой у меня проблемы, — объяснила я дяде Вене.

Его это сообщение обрадовало.

— Я тебе давно говорил… — начал он.

— Я помню, — перебила я.

— Ладно, не переживай, наладится! А если нет, то еще лучше! — утешил он.

— Хорошо. Я звоню насчет выставки, — сменила я тему.

— Визу я открыл, документы подготовил, картины уже переправил, насчет аукциона договорился, билеты доставят на днях. Ты как? Готова?

— Да.

— Я за тобой заеду во вторник двадцать первого в десять утра.

— Хорошо, буду ждать!

Я послонялась по дому, включила телевизор. Никак не удавалось сосредоточиться на экране. Я переключала каналы и думала о своих семейных делах. Четыре года мы жили спокойно и беззаботно, и вот за два дня наш уютный мирок изменился. В него вторглась хищная и сильная женщина. Я, конечно же, не была к подобному готова, поэтому сейчас мне непросто решить, что делать дальше: чтобы сохранить нашу семью, нужно избавиться от Кэт. Но теперь у меня нет уверенности в завтрашнем дне. Если Кока созрел для любовных приключений, то неважно, будет Кэт рядом или нет. Крах нашей семьи — вопрос времени. Завтра или через неделю подвернется другая женщина, и Кока западет на нее. Не могу же я изолировать его от внешнего мира! Да и стоит ли? Пусть все идет своим чередом. Будет так, как должно быть, а я понаблюдаю за своим мужем. Даже интересно узнать, как он проявит себя в нынешних обстоятельствах.

Приняв решение, я вдруг ни с того ни с сего захотела поотжиматься. Вернее, попробовать это сделать. Мне едва удалось приподнять тело на руках. А уж о том, чтобы хлопать в ладоши между отжиманиями, и говорить нечего. А кричать «хоп» — и подавно! Я обессилено распласталась на траве. Да, спорт не мой конек!

В этот момент подошли Кока и Кэт. Они не заметили мое обессиленное тело, и я услышала их разговор:

— Ты божественна! — сказал Кока.

— Помни об этом, — наказала она ему.

— Я никогда этого не забуду! — заверил он.

Я почувствовала себя неловко, будто специально притаилась и подслушиваю их разговор. Пришлось подать голос и заодно попробовать перетянуть одеяло на себя.

— Кока, — позвала я мужа слабым голосом.

Он огляделся, увидел меня неподалеку. Понял, что я все слышала, и густо покраснел. Все еще стыдно ему. Значит, не все потеряно.

— Кока! Я вот упала и встать не могу, — жалобно сказала я.

— Давай, держись за меня, — он протянул мне руку, — у тебя что-то болит?

— Нет. Просто поскользнулась и ушиблась, когда падала.

— Ну, давай осторожненько поднимайся, — Кока был искренне участлив.

Видимо, сработал рефлекс. Он привык опекать меня, когда я «нездорова».

— Дай, я! — сказала Кэт.

Она подхватила меня под руки и поставила на ноги.

— Можешь идти? — спросила меня.

— Не знаю.

— Держись! — она взяла меня на руки и быстро добежала до ближайшего шезлонга. Секунда — и я уже сидела в нем. Кока оторопел и вновь вперился в Кэт масляными глазами. Не думала, что мужчин могут привлекать настолько сильные женщины. В общем, в этом поединке победила Кэт! Ну я хотя бы попыталась.

— Купили краску? — поинтересовалась я.

— Нет. Не было нужной, — сказала Кэт.

— Завтра поедем в Москву. Можно? — спросил Кока.

— Езжайте! Стричься будем?

— Завтра, когда будет краска, все сделаем одновременно, — объяснила Кэт.

— Хорошо. Я пойду прилягу. Сегодня ночью плохо спала.

— Тебе помочь дойти? — предложил Кока.

— Нет. Я сама.

Я взяла в библиотеке первую попавшуюся книгу и ушла в спальню. Может, чтение отвлечет меня. Я устроилась в кровати и открыла книгу. Это был Ги де Мопассан. Неудачный выбор! В его новеллах полно сексуального подтекста, а иногда и откровенных сцен. Мне сейчас этого вполне хватает и в жизни. Я отложила книгу и попробовала уснуть. Я слышала, как работал телевизор на первом этаже, о чем-то рассказывал Кока. Однако он стал намного словоохотливей, чем раньше. Завоевывает сердце богини. Я уснула.

Этой ночью все повторилось. Сначала я проснулась от переполнявшего меня страха. На балкон выходить не стала: луна светила ярко, ее холодный неуютный свет проникал сквозь шторы. И вновь я услышала зловещее рычание — страшно было до жути. Но сегодня я решила бороться: каждую ночь трястись от неизвестности и бояться у меня больше нет сил. Врага нужно знать в лицо! Нужно хоть понимать, чего ты боишься, а не рисовать мысленно картины, одну страшнее другой. С моим воображением это невыносимо. «Подъем!» — скомандовала я себе. Быстро поднялась, включила свет, оглядела спальню: никакие чудища под кроватью и по углам не прятались. Я совсем расхрабрилась. Надела спортивный костюм, кеды и взяла фонарик — он всегда лежал у меня в тумбочке на случай, если отключат свет. Тихо спустилась на первый этаж, осветила лучом все укромные уголки дома: ничего и никого. Я прислушалась — тишина. И вдруг опять этот рык! Он исходил из комнаты на первом этаже. Может, это ночная птица залетела к нам прошлой ночью? Или все же лесной зверь? В любом случае, сегодня я хочу знать это наверняка. Я достала из буфета пневматический пистолет. Им я, конечно, никого не убью, но напугаю точно. Да и мне с ним спокойнее. И пошла в ту сторону, откуда ранее слышала звук, и уперлась в комнату Кэт. Значит, рычат оттуда. Может, это Кэт держит у себя какое-то чудище лесное? Я приоткрыла дверь. Свет от фонаря мне был не нужен: шторы не были задернуты, поэтому луна хорошо освещала мечущуюся на кровати Кэт, ее белые волосы и перекошенное лицо. Ей, наверное, снилось что-то совсем ужасное, раз она так страшно, утробно рычала. Наверное, мои вчерашние сны по сравнению с ее — просто сказочные мультики. А может, это луна так на нее влияет? Я знаю, что бывают такие люди. Я подошла к окну, задернула шторы, на цыпочках дошла до двери, постояла, послушала. Кэт перестала хрипеть. Ее дыхание стало ровнее и, кажется, она успокоилась.

Мне стало жаль ее до глубины души, даже слезы навернулись на глаза. Оказывается, что и у сильных женщин есть свои страхи. Им тоже бывает нелегко.

Остаток ночи я спала спокойно.

Утром я проснулась под уже привычное «хоп». Снова вышла на балкон, полюбовалась Кэт и запомнила, как она делает зарядку. Вдруг я тоже начну совершенствовать себя.

Наскоро позавтракав, Кока и Кэт уехали в Москву на его «ауди». Галина поглядывала на меня с любопытством. Очевидно, что ситуация казалась ей странной. Она долго кружила вокруг меня и, не выдержав, спросила:

— Это ваша подруга?

— Не совсем, — уклончиво ответила я.

— Она нравится Николаю Валентиновичу, — зачем-то, понизив голос, сообщила женщина.

— Да, я знаю.

Галина приподняла брови, пожала плечами и прекратила расспросы.

Не знаю, какой вывод она сделала, но позднее я пожалела, что не рассказала ей о Кэт.

Ближе к вечеру они вернулись. Не думала, что покупка краски для волос может занять столько времени. «Это все из-за пресловутых московских пробок», — придумала я им оправдание.

Кока выглядел плохо. Он был растерян, бледен, сконфужен. Я разглядывала его, пробовала заговорить, но он избегал меня и разговоров.

Кэт усадила меня на террасе и начала стричь. Я доверилась ей: она олицетворяла физическое совершенство, поэтому казалось, что если женщина умеет себя подать, то она знает и видит, как исправить недостатки другого человека.

Около двух часов она возилась с моими волосами, орудуя ножницами и машинкой для стрижки, которую они купили в Москве. Потом мне разрешили посмотреть на себя в зеркало. Я сняла очки: близко я хорошо вижу, — и оторопела. У меня была короткая стрижка, один к одному как у Кэт, с блондинистыми волосами. Это прическа очень-очень мне шла, но… Я и Кэт стали почти абсолютно похожи. Сначала я удивилась, увидев в зеркале вместо себя ее отражение. Потом до меня стало доходить, что это — я, потому что она стояла напротив и отражалась иначе. Но когда Кока застыл как истукан и потерял дар речи, я поняла, что это сходство очевидно не только для меня.

Невероятно, как может изменить человека прическа! Короткие волосы открыли лоб, и брови стали заметнее: они cделали лицо немного удивленным, но и придали выразительности взгляду. Прежде прикрытые скулы оказались хорошей формы. Лицо стало полнее и миловидней, шея визуально удлинилась. Но самое главное — глаза! Они казались огромными, как два блюдца, а светлые волосы подчеркнули их голубизну. Я теперь не смогу носить очки: мне будет жаль прятать такие глаза. Несмотря на легкую близорукость, я носила очки в тяжелой оправе, чтобы чувствовать себя увереннее, и пряталась за ними, как за стеной. Без очков я чувствовала себя обнаженной. Попробую походить без них. Думаю, скоро привыкну и начну нормально видеть, а если нет — куплю линзы. Хотя мне как художнику необязательно рассматривать детали: я могу и додумать их. Так даже интереснее.

— Мы стали похожи, — сказала я Кэт.

Она только хмыкнула, что, наверное, означало: «Сама знаю!».

Я сравнивала нас. У нее глаза были чуть меньше: может, из-за того, что Кэт, когда внимательно приглядывалась, щурилась. Губы она немного поджимала, хотя от природы они у нее были пухлыми, как и у меня. А в целом теперь мы были как сестры. Сложно найти различия.

— Здорово получилось! — поблагодарила я. — Спасибо!

«Теперь на выставку в Америку я сама поеду как картинка, — подумала я, — то-то удивится дядя Веня!»

Кэт в это время сама стриглась машинкой, и как лихо! Наверное, так стригут в армии, только там совсем под нуль, а у нее оставались волосы около двух сантиметров. Через десять минут она закончила — теперь и длина волос у нас была одинаковой.

У меня было прекрасное настроение:

— Давайте попьем чай на террасе? Или, если хотите, что-то из алкоголя?

— Я хочу виски, — сказал Кока.

— А вы? — спросила я у Кэт.

— Я буду чай с молоком.

Кажется, Кэт вообще не употребляет спиртного. Молодец!

Мы зажгли фонари на участке, прикрыли террасу декоративной сеткой от комаров. Кока сел в кресло, забившись в мало освещенный угол. Я могла видеть лишь его ноги — но даже они демонстрировали возбужденность моего мужа. Сначала он, положив ногу на ногу, нервно раскачивал ей, потом постоянно менял их положение, елозил — в общем, места себе не находил. Постепенно опустошая бутылку, он становился спокойнее. А вскоре совсем расслабился — или уснул.

Что же такое произошло во время поездки в Москву, раз Кока настолько не в себе?

Мы с Кэт выпили чаю. Она сидела молча — по ее лицу ничего нельзя было прочесть. Изредка я ловила на себе ее изучающий взгляд. Наверное, любуется своей работой. Я и сама необычайно довольна: мне даже импонирует, что мы оказались похожи с ней. Она ведь красивая! Значит, я теперь тоже привлекательная. «Может, даже скоро перестану сутулиться, и у меня будет такая же горделивая осанка, как у Кэт», — задумалась я. Нужно будет порепетировать перед зеркалом.

Когда я очнулась от раздумий, Кэт рядом не было. В кресле храпел Кока. Я тоже поднялась в свою комнату, там я долго крутилась возле зеркала, все не могла налюбоваться на себя. Возбужденная, я легла спать, но сон не шел. С тех пор как Кэт поселилась у нас, я плохо сплю — по разным причинам. Провалявшись часа два, я вновь услышала стон. Опять Кэт не задвинула шторы! Это что же, я теперь каждую ночь буду оберегать ее сон?! Ладно, схожу. А то от ее звуков и сама не усну.

Я осторожно спустилась на первый этаж и отправилась прямо к ее комнате. Тихо приоткрыв дверь и почти переступив порог, я тут же остановилась будто пригвожденная. Кэт стонала и металась по кровати не из-за луны, а… в объятиях Коки. Я застыла словно молнией пораженная, зато они, не замечая меня, предавались почти животной страсти. Кое-как я вышла из оцепенения, тихо прикрыла дверь и ушла. Я не стала привлекать к себе внимание, кричать и топать ногами. Мне нужно было осмыслить ситуацию, решить, что делать дальше.

Я ушла в мастерскую: не могу находиться с ними в одном доме, мне противно… Заперев дверь изнутри, включила свет, принялась рассматривать некоторые наброски — в общем, пыталась отвлечься. Здесь же нашла портрет Кэт. Я правильно изобразила ее — тогда хоть еще и не понимая, я все же чувствовала ее сущность. Я спасла ее, привела в свой дом — а она забрала моего мужа, перевернула мою жизнь, отплатила черной неблагодарностью! Может, не зря ее хотели убить? Вдруг не только со мной она так мерзко поступила? Хотя стоит отдать ей должное: Кэт красиво подстригла меня, избавив этим от прежних комплексов. Но что мне дальше делать с этой внешностью, если прежняя жизнь разрушена?.. И вообще непонятно, зачем ей мой муж?! Рядом с ней, циничной, жадной, уверенной, должен быть другой мужчина. Сильный, крепкий, а не вялый и апатичный Кока. Что ей от него надо?! А что сам Кока думает, или он так поглощен страстью, что потерял рассудок?

Я прилегла на диване в мастерской, думая о муже и жалея его. Я чувствую, что он лишь пешка в игре Кэт, она использует его и выбросит за ненадобностью, а ему будет очень плохо — раньше с ним так никто не поступал. «Переживет ли он такое предательство? А я смогу пережить?!» — спросила я себя. Думаю, да: несмотря ни на что, у меня остается творчество, которое спасет меня. Я приму решение утром, а сейчас мне нужно отвлечься. Выставив на подрамник портрет Кэт, стала насыщать его цветом, не скупясь на мрачные тона: черня лицо соперницы, я изливала так свою боль. Я мстила ей как умела, превращая безобразный портрет в уродливую карикатуру. Процесс поглотил меня, с каждым мазком мне становилось легче.

Вдруг послышался настойчивый стук в дверь. Наверное, стучали давно, только я, увлеченная работой, ничего не слышала.

— Кто? — спросила я.

— Алиса, нужно поговорить, — раздался голос мужа.

— Я сейчас не хочу.

Помедлив, он жалобно произнес:

— Прошу тебя! Это очень важно.

— Хорошо, — сдалась я и открыла дверь.

Вместо Коки я увидела Кэт: с нездоровым блеском в глазах, она держала в руке небольшой мешочек.

— Что это? — спросила я, указывая на него.

В ответ она занесла мешочек у меня над головой, и я провалилась в темень.

Я падала так долго, что даже устала, и хотела прекратить это, но все дальше погружалась в пустоту — в ней не за что было ухватиться: так прошло уже несколько дней, а может, лет. Без понятия, где я и что со мной, я продолжала лететь…

«Как Алиса, — снова вспомнила сказку. — Так я тоже Алиса!»

Мозг ухватился за эту первую здравую мысль и попытался разбудить меня. Я с трудом возвращалась из бездны: голова раскалывалась от ноющей боли в затылке, глазные яблоки болели, во рту пересохло, губы слиплись. Усилием воли мне едва удалось разжать челюсти и разлепить сухие губы. Еще труднее было открыть глаза. Сначала маленькая щелочка, потом чуть больше — и вот один глаз уже открылся, но пока не видит. Значит, нужно напрячься и открыть второй. Концентрируюсь на этой мысли и повторяю все действия со вторым глазом. О чудо! Я их открыла! Но перед ними только белый туман. Что это? Я ослепла? Я ведь и до падения не очень четко видела, но не до такой степени! Что со мной? Потихоньку, не делая резких движений, пытаюсь повернуть голову — и здесь все белое. То же самое и с другой стороны. Где я? Всматриваясь, я начинаю понимать, что белизна неидеальна: она отдает желтизной, в ней есть трещинки и сколы. На что это похоже? Какое счастье! Это стены и потолок, некогда выкрашенные белой краской. Здорово! Значит, я не ослепла и нахожусь в реальном мире. А где этот мир, интересно? Еще раз осматриваюсь. Я в белой комнате, лежу на кровати с белым бельем. На белье обнаружился штамп. Фу! Значит, я в больнице. Что со мной произошло? Я упала от чего-то, обрушившегося на мою голову. Я вспомнила Кэт. Значит, она меня ударила, а потом я каким-то образом оказалась в больнице. А кто меня сюда привез? Нужно расспросить медсестру или санитарку. Где они? Нужно позвать. Я попробовала крикнуть — неудачно: вышел лишь сдавленный скрипящий звук. Мне бы попить… Нужно встать и найти медперсонал. Обслуживание в этой больнице не на высоте. А может, они думают, что я безнадежно больна, и не особо стараются меня выхаживать? Ладно, сейчас найду кого-то и объяснюсь. Я осторожно повернулась на бок, свесила ноги с кровати и приподнялась. Голова сильно кружилась, перед глазами проплыли разноцветные круги. Пройдет, посижу немного! Вскоре головокружение прекратилось. Я аккуратно встала, пошарила ногой в поисках обуви — ничего. Ну точно! Меня уже списали: даже обувь — и ту умыкнули. Вот ворье! Придется серьезно с ними разобраться. Дойдя до двери босиком, толкнула ее — не открылась. Значит, нужно потянуть на себя! Потянула — то же самое. Я дергала дверь туда-сюда, но тщетно — неужели закрыта? Но почему? Наверное, это сон, неприятный и странный. Огляделась: в комнате была только кровать, и больше ничего. Пол кафельный, тоже белый. Кроме другой мебели, отсутствовало еще что-то очень важное. Белые стены, дверь… Точно! Нет окон. Как это?! Они должны быть везде — даже в тюрьмах есть, а у меня дома окна просто огромные. Так, сейчас не об этом!.. В больницах и подавно должны быть окна, чтобы пациенты дышали, смотрели на солнышко и поправлялись. А если их нет, то на выздоровление не надеются… На ум пришла страшная догадка: неужели это морг? Только там, наверное, и не нужны окна. А дверь? Ведь если меня приняли за мертвую, зачем закрыли? Чтобы не сбежала? Ха-ха!.. Думаю, мертвым такое и в голову не придет. Я еще раз осмотрела ее: дверь была крепкой, с щелью на уровне глаз. Уже что-то! За ней было темно, только слева что-то светилось, изредка мигая. Там темно, а у меня почему светло? Ага! Лампочка горит. Притом довольно тускло — просто после той темноты, в которую я падала, это освещение мне показалось довольно ярким. Однако я стала лучше видеть, раз при таком слабом свете смогла рассмотреть трещинки на потолке. С чего бы это? Что же все-таки произошло? Нужно вспомнить, как я сюда попала. Как я ни старалась, это так и осталось загадкой — как и место, где я оказалась.

Я попробовала покричать сквозь щель: мой голос и так был слабым, а из нее выходили совсем приглушенные звуки, не похожие на слова. Но какой-то выход должен быть! Дядя Веня учил меня, что из любых ситуаций должен быть выход! Почему эта должна быть исключением?! «Думай!» — приказала я себе и еще раз осмотрелась. На мне была лишь широкая сорочка уже привычного цвета и с таким же штампом, как на постельном белье. Вот же она, разгадка! Нужно прочитать, что написано на этой выстиранной метке. Я всматривалась в буквы — они были сильно размытыми. Пришлось переворошить всю постель, чтобы из отдельных слов скомпоновать текст. Психиатрическая клиническая больница им. Сморчкова, г. Москва. Значит, я в психушке. Кошмар! Но почему?! Может, Кэт так сильно ударила меня, что моя психика пошатнулась? Наверное, это так, раз я ничего не помню. Одно радует в этих обстоятельствах: я в Москве. Здесь дядя Веня, он поможет. Жаль, что я не рассказала все Галине: если опекун начнет искать меня, она мало что сможет сообщить о последних событиях, поэтому поиски могут затянуться. Сейчас же мне остается только ждать, пока кто-то вспомнит обо мне и придет. Мне ведь нужно есть, пить и так далее. Не паниковать, а ждать! Что еще остается?.. Я дала себе установку не нервничать, чтобы скоротать ожидание, поспать. Это было непросто, но я уснула.

Вздрогнув от прикосновения, я тотчас открыла глаза. Рядом со мной стояла медсестра и держала наполненный шприц возле моей руки.

— Она очнулась! — испуганно прокричала она кому-то и отскочила в сторону.

К нам подошли здоровенные дядьки в белых халатах.

— Тише! Тише! — прошептал один из них устрашающе-успокаивающим голосом.

— Что вам нужно? — спросила я. — Позовите врача!

— Позовем, позовем, — пообещали они, — только укольчик сделаем.

«Укольчик» меня беспокоил так же, как и санитары. Ситуация казалась мне зловещей. Нужно было как-то изворачиваться.

— Ребята, укольчик всегда успеем! Дайте с доктором поговорить, — как можно спокойней и убедительней проговорила я.

— Что-то ты, Кострова, подозрительно спокойная, — сказал санитар, — что-то задумала?

Это он к кому сейчас обращался? Где здесь Кострова? В комнате я видела только одну кровать — оглянувшись для уверенности, убедилась: кровать по-прежнему одна. И кроме персонала психбольницы и меня, здесь никаких Костровых нет.

— Это вы мне? — спросила я.

— Смотри-ка, какая вежливая стала после побега! — подтолкнул один детина другого.

— Прикидывается! — резюмировал тот.

Они все здесь сумасшедшие. Я слышала, что люди, работающие с психически нездоровыми людьми, сами превращаются в таких. Похоже, эти работники не исключение. Даже не знаю, как дальше вести беседу — попробую поговорить, как с больными людьми:

— Ребята, позовите доктора! Хочу узнать его мнение насчет меня.

— Ха! Мы тебе его мнение можем сообщить: шиза и еще раз шиза, — хихикнул санитар.

— Но все же! Хотелось бы услышать это от него, — настаивала я.

— Ладно, Илья, я сейчас позову. Тем более что у него и так обход, — сказала медсестра и вышла.

— Смотри, как Кострова похорошела! — сказал Илья другому санитару.

— Да! Отдохнула на воле от больнички. Где пропадала, Катерина? — обратился ко мне тот санитар.

«Катерина», — мелькнуло у меня в голове знакомое имя. Последний раз я его слышала от Кэт.

— Кэт? — переспросила я у него.

— Ну да, ты же у нас Кэт, а не Катерина!

— Так я не Кэт! Я Алиса, — объяснила я им.

— Ну полный крэйзи! — заржали они.

Так! Картина слегка вырисовывается. Эти два типа принимают меня за Кэт. Она, скорее всего, им хорошо знакома. Но неужели они не видят, что я не она?! Бред какой-то!

Пришел доктор. Седые короткие волосы, умные серые глаза за стеклами очков, слегка подрагивающие руки.

Увидев его короткие волосы и очки, машинально провела рукой по своей голове, нащупала ежик и вспомнила, что последний раз сама была удивлена сходству с Кэт. Вот почему они принимают меня за нее. Но не до такой же степени мы похожи, чтобы так ошибаться!

Если волосы еще не отросли, значит, я недавно здесь. А может, в больнице принято стричь пациентов?

— Что, Кострова, опять буянишь? — устало спросил доктор.

— И не думала даже, — спокойно сообщила я. — Можно мне узнать, как и при каких обстоятельствах я попала к вам?

Доктор удивленно и пристально посмотрел на меня, а санитары заржали.

— Кострова, у меня нет времени играть в твои игры! — сказал он.

— Как вас зовут? — спросила я его.

— Бог мой, еще и амнезия! — вскричал он. — Кострова, твой букет и так поражает! А ты еще и амнезию хочешь присовокупить?

— Какой букет? — удивилась я.

— Болезней, милочка, — разъяснил он.

— А-а-а… Может, вы осмотрите меня? — предложила я.

Вздохнув, он пощупал у меня пульс, оттянул мои веки, рассмотрел зрачки, стукнул по коленке. Еще более пристально взглянул на меня.

— Вы хороший доктор? — спросила я его.

Санитары развеселились не на шутку.

— Тише вы! — осадил их доктор.

— Да вроде бы ничего, — ответил он мне.

— Тогда скажите, почему вы не видите, что перед вами другой человек?

— В каком смысле? — спросил он.

— Я так поняла, что меня принимают за Екатерину Кострову. А я Алиса Машкова.

— Прошу тебя, не начинай свой очередной бред, — взмолился доктор.

— Я недавно была знакома с женщиной по имени Кэт. Думаю, что из-за нее и попала сюда. Эта особа с первых минут пугала меня. Она увела моего мужа, ударила меня по голове каким-то мешочком, и я почему-то оказалась здесь под ее именем. Существуют же методы, чтобы проверить — Кострова я или Машкова? — быстро протараторила я.

— Фу, как я от тебя устал, Кострова! — выдохнул доктор.

Я понимала, что этот разговор — почти единственный шанс убедить доктора в том, что я не Кэт. Важно не разозлить его и не утомить, а при этом найти аргументы для своего спасения. Нужно сделать что-то исключительное.

— Я понимаю, что вы мне не верите. Кем была Кэт?

— Тебе ли не знать свою биографию? — уклонился он от ответа.

— Хорошо. А Кэт умела рисовать?

— Не припомню.

— Прошу вас, пусть мне принесут ручку или карандаш и листок бумаги. Я профессиональный художник Алиса Машкова. И вы сами сможете в этом убедиться.

Доктор махнул рукой и протянул мне свой планшет с листом бумаги и ручку.

Никогда еще от моих набросков не зависела моя судьба. Я быстрыми уверенными линиями изобразила доктора, верзил-санитаров и медсестру.

— Во дает! — восхитился Илья.

— Поймите! Я много лет этим занимаюсь. Если Кэт не умела рисовать, она вряд ли бы смогла этому научиться за неделю или даже за год.

Доктор рассматривал наброски, приподняв очки.

— У нас нет информации относительно этих способностей Костровой.

— Вы как психиатр можете обследовать меня и убедиться, что мы — два разных человека.

— Знаете, меня, как психиатра, удивляет не ваша способность рисовать или ваше согласие на дополнительное обследование, а ваша манера говорить и убеждать. Кострова очень хитрая и коварная особа. И от нее можно ожидать всякого. Но сегодня она бы превзошла себя по выдержке. И потом — ваши глаза.

— Близорукие?

— Нет. Нормальные.

Я отметила про себя, что доктор уже не обращается ко мне как к Костровой. А тут еще и Илья:

— Да, док! Какая-то она не такая.

— Спасибо! — кивнула я ему.

Он мне подмигнул.

— Что ж, давайте общаться! — предложил доктор. — Ваша версия: как вы попали сюда?

Я рассказала о том, что нашла в лесу связанную женщину, спасла ее, приютила у себя дома и видела, как она занималась любовью с моим мужем и последнее, что я помню, как она ударила меня каким-то мешочком, а потом я как-то оказалась в этой больнице.

— Эта женщина называла себя Кэт. Еще я заметила, что она невероятно сильна, — добавила я.

Доктор и санитары внимательно слушали меня.

— Как она объяснила, кто ее связал? — спросил доктор.

— Никак. Я спрашивала ее на этот счет, но она не особо разговорчива.

— Она казалась вам странной?

— Немного странной. А еще подозрительной и очень жестокой. Она свернула шею гусю, а потом билась в конвульсиях. Это было странно.

— Ну, в ее случае это нормально. Она, очевидно, получила удовольствие от убийства. Те конвульсии, что вы наблюдали, были скорее всего оргазмом, — разъяснил доктор.

— Да-а?! — удивилась я.

— Да, так тоже можно, — сообщил мне доктор.

— Надо же! И сила у нее недюжая! Видели бы вы, как она отжималась!

— Многие психически больные люди очень сильны физически. Компенсация организма, так сказать, — разъяснил доктор.

— Я так понимаю, что она бывала в вашей больнице и раньше? Она что, сбежала?

— Да, она сбежала. Совратила санитара, который присматривал за ней. Он помог ей пробраться за пределы клиники. Теперь к ней, то есть к вам, приставили двоих — вот этих лоботрясов, — указал он на санитаров. — Кострова очень опасный человек.

— Но что с ней не так, почему она такая?

— Этиология ее болезни не совсем понятна: вероятно, в детстве была травма психологического характера, так как физиологических отклонений в деятельности мозга обнаружить не удалось. Возможно, имел место аффектно-шоковый невроз. Но это лишь предположение, поскольку Кострова не идет на контакт. Вообще по истории болезни можно писать диссертацию — жаль, я стар для этого. Бесспорно, она неординарная личность с нестандартной психикой и невероятными физическими проявлениями. Если бы не причина, которая спровоцировала везанический, то есть безумный характер больной, она могла бы достичь невероятных результатов вне стен больницы. Например, в спорте.

— Но может, она действительно гениальна?

— Хороший вопрос. Гениальность — это отклонение личности от нормального типа, своего рода патология. Но только это отклонение со знаком «плюс», то есть направленное на созидание, творчество, прогрессивные достижения. А у Костровой отклонения, направленные на разрушение. Она страдает параноидальными проявлениями: мстительностью, склонностью к садизму и преследованию людей. Также у нее искажены социально-нравственные представления — с ними вы имели несчастье познакомиться лично. Это и отсутствие критериев порядочного человека, и неблагодарность, и крайний эгоизм.

— Сколько всего… — задумалась я. — А как она попала к вам?

— Год назад ее привезли к нам ее бывшие сослуживцы. Они были напуганы ее поведением. Она сожгла их дома.

— Разве не полиция разбирается в таких случаях?

— Полиция завела на нее уголовное дело потому, что на месте пожара пострадали люди. Но причастность Костровой еще следовало доказать. Ее сослуживцы настояли на психологической экспертизе, так как считали, что она совершила преступления потому, что не совсем владеет собой. Полицейские и ее бывшие товарищи привезли ее где-то в апреле прошлого года. Тогда Кострову обследовала комиссия психиатров. И подтвердили, что у нее пиролагния — мания поджога. Еще была диагностирована табетическая аналгезия: отсутствие болевых ощущений. Иными словами, она не чувствует боли, отсюда и крайняя жестокость. Человек не может сострадать, так как не знает болевых границ. Так она оказалась у нас.

— В этой палате?

— Сначала она пребывала в палате с другой пациенткой, которую регулярно истязала и довела до попытки суицида. Пришлось перевести ее в эту одиночку для особо опасных.

— Я слышала, что в психиатрических больницах существуют такие лекарства, которые усмиряют и не таких опасных пациентов.

— Не секрет, что мы имеем возможность усмирить пациента с любыми формами отклонений. Но на Кострову почему-то препараты не очень действовали. Позднее мы выяснили, что санитар, с которым у нее была интимная связь, способствовал этому. Вместо психотропных средств она получала витамины. Он научил ее скрывать агрессию, и она казалась нормальной.

— Значит она не совсем больна, если умеет контролировать себя?

— Дорогая моя! Ненормальность на лице не написана и не всегда проявляется в каких-то вызывающих поступках, а может носить латентный, то есть скрытый, дремлющий характер. Даже погодные явления влияют на состояние психически нездоровых людей.

— Я видела, как Кэт было нехорошо, когда светила полная луна, — вспомнила я.

— Вот видите!

— А я как оказалась у вас? И когда?

— Вчера рано утром в полицию поступил сигнал, что сбежавшая из психиатрической клиники крайне опасная пациентка находится недалеко от Москвы, и был назван адрес и имя Екатерины Костровой. Полиция связалась с нами для подтверждения информации. Мой молодой коллега и полицейские выехали по указанному адресу и нашли вас. Ваше необычайное сходство не оставило сомнений, что вы и есть Кострова. Так вы оказались у нас. Кстати, я поражен, насколько вы с ней похожи.

— Это она меня подстригла так же, как себя, и покрасила мои волосы в белый цвет. Я еще не до конца верю, что выгляжу как она.

— Конечно, она все просчитала заранее, — резюмировал доктор.

— Она на это способна?

— Как видите!

— Но она не могла предугадать, что именно я найду ее в лесу.

— Нет, конечно! Она приспособилась к сложившимся обстоятельствам. Я уверен, что она не могла не заметить, что вы почти одного роста, одинаковой конституции, со схожими чертами лица.

— Я художник, но ничего такого не замечала. Лишь потом, после преображения, — усомнилась я.

— Вы же не собирались меняться с ней местами, поэтому не рассматривали ее в качестве жертвы.

— И вы думаете, что она будет жить под моим именем?

— Скорее всего. У нее нет другого выхода.

— А я вместо нее должна лежать в психушке?!

— Видимо, так! — согласился доктор.

— Значит, вы не отпустите меня?

— Почему же?! Зачем вам здесь находиться? За вами диагноз не закреплен.

— Спасибо! А кто звонил в полицию? И были ли в моем доме другие люди?

— Кто звонил, я не знаю. Но в доме, кроме вас, никого не было. Полиция еще будет разбираться по этому поводу и искать хозяев дома для уточнения деталей.

— Вы говорили, что ее привезли к вам сослуживцы. Она что, где-то служила?

— В войсках специального назначения «Багира». Три года назад ее уволили за превышение полномочий. Кем она была в гражданской жизни, неизвестно.

— А сколько ей лет?

— Тридцать четыре.

— Ну ничего себе! Выглядит она моложе тридцати.

— Да, она в хорошей физической форме, — согласился доктор. — А вам сколько лет?

— Мне как раз тридцать. Все еще сомневаетесь во мне? — спросила я.

— Уже нет.

— А кто ее товарищи, которые привезли ее к вам? О них что-нибудь известно?

— Да у меня есть их номера телефонов и известны их имена.

— Можете мне дать?

— Зачем вам?

— Хочу узнать о ней побольше. Ведь с ней теперь мой муж. Может, он в опасности.

— Этого нельзя исключить. Я дам вам их номера. Так! Еще вас нужно как-то отправить домой и уведомить полицию об ошибке. Надеюсь, вы не будете предъявлять претензии к нам за бесцеремонное отношение?

— Не буду. В обмен на информацию о коллегах Кэт, — решила я извлечь пользу из ситуации.

— Хорошо.

— Еще мне нужно позвонить своему дяде.

— Пройдемте в мой кабинет. Вы голодны?

— Я пить хочу еще с ночи, так можно и умереть от обезвоживания.

— Пить вам хочется потому, что вчера вам укололи снотворное. Сегодня бы вам поставили капельницу, и вы бы перестали чувствовать жажду.

В кабинет доктора принесли мою одежду, в которой я была в мастерской. Она была слегка испачкана краской. Доктор заметил пятна и, кажется, еще больше успокоился на мой счет. Доктор сам приготовил мне чай и угостил бутербродом. Я позвонила дяде Вене и попросила забрать меня из психушки.

— Алечка, что случилось? У тебя срыв? Что опять нахлынуло? — забеспокоился дядя Веня.

— Нет. Все в порядке, я позже объясню.

— Хорошо, еду!

Доктор хорошо слышал вопросы моего опекуна и насторожился, как настоящий профессионал.

— У вас бывают срывы? — спросил он.

— Я не знаю, как это назвать. Это творческое вдохновение, но настолько сильное, что я рисую как безумная. При этом не хочу ни есть, ни пить, ничего другого. Я даже не помню самого процесса. Вы думаете, я с приветом?

— И что получается в результате? — уклонился он от ответа.

— Картины, которые потом очень дорого стоят.

— Вот у вас как раз все признаки гениальности: отклонения от нормы с положительным результатом.

— Я могу сойти с ума? — спросила я.

Я решила проконсультироваться по наболевшему вопросу, раз уж подвернулась такая возможность.

— Не уверен. Думаю, вы просто так тонко устроены, так реагирует ваша психика на творческие приливы. Процесс вдохновения настолько активно действует на ваши эмоции, что психика, защищаясь, отключает другие потребности, чтобы не подвергать себя излишней перегрузке.

— Вот спасибо! А то я давно беспокоюсь по этому поводу.

— Можете обращаться, если нужна консультация.

— Почему у вас никто не дежурит ночью? Когда я проснулась, здорово испугалась — одна в таком странном месте.

— Если бы вы были Кэт, то не должны были проснуться от того лекарства, что вам укололи. Оно на нее раньше хорошо действовало, а для вас, скорее всего, дозировка должна быть иной. Как ваше самочувствие? Голова не кружится, не тошнит?

— Да нет! Вроде бы нет, — прислушалась я к себе. — А чем меня ударили? Что было в том мешочке?

— Я думаю, песок. Таким предметом можно хорошо отключить человека, и он не оставляет следов.

— Я до сих пор не знаю, как вас зовут.

— Ганишкин Игорь Борисович, — представился доктор.

— Алиса Машкова, — еще раз представилась я.

— Рад знакомству! Простите за ошибку.

— Да что уж теперь!

— Я хочу вас еще раз предупредить: будьте крайне осторожны с Костровой. Она человек опасный и непредсказуемый. Если все же попадете в неприятную ситуацию, найдите ее слабую сторону и давите на нее. У каждого человека есть болевая точка. Даже у такого, как Кострова. Вы запомнили?

— Да. Спасибо, Игорь Борисович! Надеюсь, до этого не дойдет, но я учту.

Позвонили из приемной и сообщили, что за мной приехали. Доктор провел в кабинет дядю Веню. Вениамин Петрович скользнул по мне взглядом и огляделся по сторонам. Я поняла, что он меня не узнал.

— Дядя Веня, это я, — позвала я.

— Алиса? — оторопел мой опекун, — тебя не узнать.

— Вот из-за моей новой прически меня и приняли за другого человека и забрали сюда. В общем, произошла ошибка.

Это было наполовину правдой, я посмотрела на доктора, умоляя взглядом не раскрывать подробности.

— Да, мы ошиблись, — подтвердил Игорь Борисович, — простите еще раз.

— Я и сам тебя не узнал, Лисонька. Ну ты даешь! Подстричься так красиво и загреметь из-за этого в психушку — нарочно не придумаешь!

Дядя Веня поверил. Мы простились с доктором и поехали ко мне домой.

По дороге обсудили предстоящую выставку. Вениамин Петрович всю дорогу поглядывал на меня с интересом. Я спросила:

— Ну что вы? Что-то не так?

— Почему-то раньше не обращал внимания, какая ты у меня красавица. Нужно срочно сделать новые афиши. Американцы с ума сойдут! Талантливый художник с такими чертами лица! А где твои очки? Они скрывали такие глаза.

— Я решила отказаться от них.

— Отлично! Никогда больше не прячься за очками.

Я улыбнулась. Дядя Веня раскусил меня.

— Хорошо! Мне самой тоже очень нравится.

— Да супер! Супер! — восторгался дядя Веня.

Мы приехали в мой дом. Я украдкой осматривалась. Что изменилось за время моего отсутствия? Явных перемен не наблюдалось. Позднее изучу детали.

— А где твой труте… — начал опекун.

— Мой муж уехал к маме, — опять соврала я, — мы решили пожить немного отдельно.

— Есть бог на свете! — сказал дядя Веня и возвел глаза к небу.

Я не хотела рассказывать историю появления Кэт и исчезновения Коки. Выглядит она подозрительно и как-то неправдоподобно, да и не хочу беспокоить Вениамина Петровича.

Я сварила кофе. Дядя Веня пил маленькими глоточками и рассуждал.

— Так! Сегодня договорюсь насчет фотосессии. Потом отправлю снимки в Нью-Йорк: пусть закажут и развесят плакаты по городу. Нужно еще пару рекламных площадей оплатить. Ты произведешь фурор! Аншлаг нам обеспечен. Как прилетим, пройдешься по бутикам, приоденешься. Ты вся должна соответствовать своему лицу. Ну какая красотка! Умница моя! Сама себя пиаришь!

— Дядя Веня! Главное, чтобы мои картины были приняты хорошо, — сказала я ему.

— За это не волнуйся! Ты — талант! А теперь еще с таким лицом! Нет, ну точно, американцы обалдеют. Ты теперь похожа на молодую Шэрон Стоун! — не унимался Вениамин Петрович.

— Да ладно вам! — смущалась я.

Еще никогда в жизни моей внешностью никто не восхищался — а тут дядя Веня, который всегда мне говорит только правду. Его неподдельный восторг не может не радовать.

— На днях тебе позвоню и сообщу, когда фотосессия. Будь готова! — сказал он мне возле ворот.

— Хорошо!

Вениамин Петрович садился в машину, когда ко мне подходила Галина. Уже издали она начала спрашивать:

— Где Алиса Павловна? Куда вы ее дели?

Дядя Веня услышал ее слова и начал вылезать из машины.

— О чем она говорит? — спросил он.

— Ничего! Видите, Галина тоже не узнала меня, — успокоила я его и подтолкнула к машине.

— Подождите, не уезжайте! — громко и требовательно сказала Галина, — нужно разобраться. Эта особа что-то замышляет, Николай Валентинович и Алиса Павловна исчезли, а она здесь живет, как хозяйка.

— Подожди, Алиса! Никак не пойму, о ком она говорит, — отстранил меня дядя Веня и вновь попытался выйти из машины.

Но Галина услышала его последнюю фразу и вперилась в меня взглядом.

— Алиса Павловна? — спросила она, разглядывая меня с недоумением.

— Ну конечно, Галина! Это я. Видите? Прическу сменила.

— Но вы как она.

— Кто она? — спросил дядя Веня.

Я повернулась к Галине, закрыв обзор опекуну:

— Галина, я вам напомнила вашу знакомую, — спокойно сказала я. А пальцем незаметно показала: «молчите!» — я вижу, вас это очень удивило. Вы не могли бы прибраться на террасе, пока я провожу Вениамина Петровича?

Галина поняла меня.

— Да, конечно, Алиса Павловна! Я пойду, приберусь, — оглядываясь, она скрылась за воротами.

— Странная какая-то! Да? — спросила я опекуна, опережая его вопросы.

— Да уж! Кого ты там ей напоминаешь?

— Не имею понятия! Но согласитесь, реакция неожиданная? Вот! Стоило сменить прическу, как люди стали на меня неоднозначно реагировать. Придется отрастить волосы как прежде, — шантажнула я дядю Веню.

— Не вздумай! Такие перспективы открываются с твоим новым имиджем! С ума сошла?!

— Не забывайте, что я только что из психбольницы. И там у меня не обнаружили сумасшествия, — пошутила я.

Опекун рассмеялся.

— Значит, сама должна видеть, какая ты стала необыкновенная.

— Ну хорошо! Еще похожу так немного, — согласилась я.

— Умница!

Он уехал.

«Фух!» — облегченно вздохнула я. Как бы я объясняла опекуну, на кого я похожа и кто такая Кэт? Смутно представляю… Он бы меня в два счета увез из дома и спрятал бы в надежное место подальше от опасности. А сам бы начал докапываться до истины: кто такая Кэт, как она оказалась у меня и почему? Он человек педантичный и любит, чтобы все было разложено по полочкам. Пока бы все не систематизировал, не успокоился бы. Ему и без этого есть, чем заняться. Я сама попробую найти Кэт и предупредить Коку о том, что он связался с душевнобольным человеком.

Я заперла калитку. Галина ждала меня возле забора и, кажется, подслушивала.

— Это правда вы? — прежде всего спросила она.

— Да, Галина! Ну неужели я на себя совсем не похожа?

— Даже не знаю! Вы больше похожи на нее, чем на себя, — ответила она.

— Смешной ответ, — сказала я.

— А где Кока, простите, Николай Валентинович?

— Они вместе исчезли, — сообщила я.

Галина не сводила с меня глаз.

— Как? И вы так спокойно об этом говорите?

— Сама удивляюсь. Кэт увела у меня мужа, — констатировала я.

— Я бы ей все волосы повыдирала! — угрожающе сообщила Галина.

— Не знаю почему, но у меня нет такого желания, — задумалась я, — наверное, я не люблю Коку.

— Даже если не любите! Нечего брать то, что тебе не принадлежит!

— Зато он, кажется, ее полюбил, — заступилась я за мужа. — Хоть какой-то поступок с его стороны.

— В этом вы, конечно, правы. Но все равно как-то странно.

— Согласна! Ладно. Что уж теперь?.. Пойду, посмотрю, что там в мастерской.

Во флигеле я обнаружила, что исчез портрет Кэт. На полу лежала кучка мокрого пепла, была сорвана пломба с огнетушителя, а сам он валялся под столом. Скорее всего, портрет подожгли, а потом тушили огнетушителем. Кто это сделал: Кэт или Кока? Если у нее нездоровая тяга к поджигательству, странно, что она не сожгла вместе с портретом мою мастерскую или дом!..

Дома я заметила пропажу кредитной карточки, на которой хранилось около трехсот тысяч рублей, моего российского паспорта, ключей от машины Коки, самой машины, исчезновение некоторых вещей мужа — как и самого мужа. Остались банковские карты валютного и рублевого счетов, принадлежащие только мне: Кока не имел права доступа и не знал кодов. Из этого следует, что мой муж был заодно с грабителем, то есть с Кэт, и намеренно пошел на кражу. Я, конечно же, и раньше это понимала, но теперь окончательно убедилась. Сначала он предавался любовным утехам в моем доме, потом выманил меня из мастерской, чтобы Кэт ударила меня, потом ограбил. Список его проступков растет, но я его зауважала. Вечно дремлющий Кока становится деятельным день ото дня. Правда, его поступки уже на грани трений с законом, и если он будет продолжать в том же духе, то это плохо кончится. Но все равно я должна найти его и объясниться, а там будет видно. Итак, с чего начать?

Сначала полежу в своей огромной ванной, расслаблюсь, отмоюсь, а потом приму решение.

Галина хлопотала по дому и поглядывала на меня с подозрением и любопытством.

— Все еще не верите, что это я? — спросила я ее. Невозможно было смотреть на ее терзания.

— Да! Не верится, что вы так изменились.

— Я сама еще не совсем привыкла. Представляете, не только вы приняли меня за Кэт! Сегодняшнюю ночь я провела в психушке. Думали, что я — это она. Кэт их бывшая пациентка, — разъяснила я.

— Так она еще и того? — Галина повертела у виска.

— Да, в ее психике есть отклонения, — сообщила я.

— Ужас! Тащите в дом всякую дрянь! — проворчала Галина.

— Я в ванную, — поспешила я уйти от нотаций.

Она кивнула и продолжала ворчать себе под нос: «Ну ты подумай какая! Где только можно была такую найти?! А Алиска — добрая душа. Пригрела змеюку, теперь расхлебывает».

Галина не замечала, что размышляет вслух. Меня насмешили ее слова. Я в хорошем настроении отправилась в ванную.

Как же хорошо смыть с себя больничную атмосферу — от нее брезгливое ощущение грязи. Я лежала в ванной, полной ароматной пены, и размышляла. Нужно найти сослуживцев Кэт — они смогут многое о ней рассказать и подскажут, где она может быть. Доктор назвал мне имена: Влад Тихомиров и Федор Добрынин. Выйду из ванной, позвоню им, а дальше — по обстоятельствам.

Усталость отступала под действием приятной расслабляющей неги. Было так хорошо лежать и ничего не делать! Все дела и поиски — потом. Сейчас — наслаждение. Я уснула.

— Ну вот теперь уже точно все, Крыса! — услышала я голос.

«Что, опять?!» — подумала я. Стоит мне уснуть и расслабиться, как снова этот голос и снова речь о Крысе — скоро буду бояться спать. Совершенно невозможно сделать это спокойно! Я едва открыла глаза: прямо мне в лицо смотрел пистолет с глушителем. Что-то похожее я уже недавно видела. Правда, тогда пистолет был направлен не на меня. Я перевела взгляд на человека, который целился в меня. Это был парень с изуродованным лицом, но я почему-то не испугалась: видимо, теплая вода размягчила мои тело и мозг и притупила эмоции.

— Это вы? — искренне, но вяло удивилась я. — Будете мстить за то, что я спасла Кэт? Я уже и так немного сожалею о своем поступке. А ваш друг — он жив? С ним все в порядке?

Парень оторопел.

— Ты что городишь, Крыса? Совсем свихнулась?! — решил он.

— Почему вы называете меня Крысой, а раньше Кэт так называли? У вас что, привычка так обращаться к женщинам?

— Ну ты вообще!

— Что — вообще? Можете изъясняться внятней? Я ничего не понимаю. Почему вы хотели убить Кэт? Вам она что сделала?

— У тебя раздвоение личности или ты пытаешься мне зубы заговорить? — спросил он, немного отставив пистолет в сторону.

— Вот спасибо! А то вдруг эта штука выстрелит, — поблагодарила я.

— Кэт, ты такая сука, хотя мне тебя жаль. Но лучше я буду винить себя за твою смерть, чем знать, что ты продолжаешь приносить людям несчастья.

Я выслушала его речь и просветлела:

— А! Так вы тоже думаете, что я Кэт?

— Ты издеваешься?!

— Послушайте, я не издеваюсь. За сегодняшние сутки вы не первый кто принял меня за Кэт — из-за этой ошибки я ночевала в психбольнице. На меня с подозрением косится домработница, даже мой опекун не сразу узнал меня. Это Кэт меня так подстригла, а сама завладела моим паспортом, банковской картой, моим мужем и куда-то скрылась.

— Что ты городишь?

— Позвольте, я выйду из ванной! Мне так не совсем комфортно разговаривать.

— Выходи! — согласился он.

— Только вы отвернитесь, — попросила я.

— Еще чего! От тебя только отвернись — сразу труп.

— Думаю, вид моего тела вас не особо порадует, — предупредила я.

— Не такое видали, — сообщил он.

— Не сомневаюсь!

Я встала во весь рост и попробовала дотянуться до полотенца. Парень не сводил с меня глаз, потом спросил:

— Ты кто?

— Да уж, мое тело не так совершенно, как у Кэт, — я слегка обиделась. — Заметили наконец-то, что я не она?

— Да, не она! — растерянно проговорил он. — Кто ты?

— Я — Алиса Машкова. А вы?

— Я Федор Добрынин.

— Как?! Вы сослуживец Кэт? Я собиралась вам звонить после водных процедур.

— Откуда вы знаете мой номер?

— Говорю же вам, я ночевала в психушке, потому что меня приняли за Кэт. Когда выяснилось, что я не она, меня отпустили домой. Доктор рассказал мне о нездоровье Кэт и дал ваши телефоны.

— Зачем?

— Мне нужно найти мужа, предупредить его о том, что Кэт нездорова и опасна.

— Вы, похоже, тоже нездоровы, — сделал он вывод.

— С чего вы взяли? — поинтересовалась я.

— Ваш муж вас бросил и сбежал с Крысой, то есть с Кэт, так?

— Ну да, — подтвердила я.

— Так и пусть катится на все четыре стороны, зачем его спасать?

— Жаль его. Он, кажется, влюблен в нее. Поэтому как слепой котенок не видит ее недостатков.

— Вы странная… — заключил он.

— А доктор сказал, что я нормальная. Даже гениальная!

Федор рассмеялся:

— Тогда чудная!

Я давно уже надела халат и причесала волосы.

— А где Галина? — спохватилась я.

— Кто это?

— Домработница. Вы что, убили ее?

— Я не настолько кровожадный, как вы думаете. Я следил за вами и видел, как вы ушли на второй этаж, и пробрался сюда. Она меня не заметила.

— Не дом, а проходной двор! — резюмировала я.

— Это точно. Вы собирались мне звонить. Что хотели сообщить?

— Давайте спустимся вниз, пообедаем и поговорим.

— Хорошее предложение!

Галина была ошарашена, когда мы с Федором спустились со второго этажа.

Рассказывать ей, что у нее под носом прошел человек, который хотел меня убить, я, конечно же, не стала. А чтобы пресечь ее вопросы, сказала:

— Знакомьтесь, Галина, это Федор!

— Ага, — кивнула она.

— У нас уже есть обед? Очень хочется кушать. Да, Федор?

— Да, очень хочется! — хитро улыбнулся Федор.

Галина оставалась в ступоре.

— Галина Александровна, вы меня слышите? — крикнула я ей.

— Ага… Что вы спросили?

— Говорю: обед есть у нас или как? — нарочно громко спросила я.

— Пойду, посижу на улице, — вместо ответа сообщила Галина.

— Вы все здесь чудные, — резюмировал Федор.

— Галина не может понять, откуда вы взялись. Да еще и вышли из ванной комнаты. Вы ее поразили. — объяснила я.

— Да уж, мое лицо кого хочешь поразит.

Я как-то позабыла, что у Федора еще и лицо изуродованное, что для Галины могло быть дополнительным потрясением.

— В этом случае не лицо главное, а сам факт вашего присутствия, — успокоила я его. — Ладно, сами посмотрим, что у нас на обед. Так, тефтельки, картофельное пюре, салатик из свежих овощей. Будете?

— Спрашиваете? Еще как буду!

— Тогда мойте руки! Вон там есть санузел — и за стол, а я пока накрою.

Федор вернулся и сел за стол.

Мы обедали, украдкой рассматривая друг друга. Лицо Федора оказалось изуродованным лишь наполовину. Его правая сторона была как будто смята: глаз немного прикрыт, уголок рта сильно опущен вниз, половина брови отсутствовала, на виске не было волос. Эта часть лица была розовой, в мелких и многочисленных шрамах, зато левая сторона была нормальной: красивая густая бровь, большой серый глаз с густыми черными ресницами, ровный нос, волевой, четко очерченный подбородок. Уродство всегда притягивает взгляд, поэтому казалось, что все лицо Федора изувечено. Но, если присмотреться, то он был очень даже симпатичным, особенно в профиль с левой стороны. Еще он был широкоплечим, высоким, с сильными руками, крепкими мускулами. Наверное, раньше Федор пользовался успехом у девушек.

— Как вы здесь оказались? — спросила я Федора, когда достаточно на него нагляделась.

— Я искал Кэт и девушку, которая ее спасла и, кстати, ударила меня по лицу лопатой, — с усмешкой разъяснил он.

— Я была вынуждена это сделать. Вы ведь хотели ее убить. Это не из-за меня у вас такое лицо?

— Нет! Это после пожара. Кэт постаралась.

— Значит, вы ей мстите?

— Не совсем. Кэт очень опасна, из-за нее погибли моя мама, жена моего друга Влада, наш товарищ. Сейчас Влад в реанимации в тяжелом состоянии. У него один шанс из тысячи на то, что он выживет. Его дочь может остаться сиротой.

— Это он был с вами тогда в лесу?

— Да, она в него выстрелила.

— Я помню. Она и в вас хотела выстрелить. Я думала, это из-за аффекта, а оказывается, что Кэт психически нездорова.

— А почему не выстрелила в меня?

— Я не дала.

— Значит я — ваш должник?

— Я не меркантильная.

— Это хорошо. Кэт, то есть Екатерина Кострова больна и опасна для окружающих. Мы пытались изолировать ее, поместив в психиатрическую больницу, но она оттуда как-то выбралась. Стало понятно, что только физическое устранение оградит других людей от нее.

— Почему вы считаете ее опасной?

— Потому что с некоторыми нашими однополчанами произошли несчастные случаи, некоторые с трагическим исходом. Мы долго не знали об этом. Но позднее вскрылось, что их перед трагедиями посещала Катерина. Предпоследний ее визит был к Владу Тихомирову, после чего начался пожар. Тогда мы сопоставили факты и поняли, что все ситуации спланировала она.

— Но почему?

— Не знаю и не понимаю.

— Может, вы чем-то обидели ее?

— Не могу ответить на этот вопрос. Я сколько ни силился — не могу вспомнить, что мы сделали такого, чтобы настолько жестоко нам мстить. И Влад тоже, — добавил он.

— Расскажите о вашем случае.

— Она приехала ко мне вечером. Объяснила, что проездом в Москве и негде остановиться. Мы накрыли стол, поужинали, я постелил ей в отдельной комнате, потом, кх-кх, ну ладно! Это неважно…

— Что неважно? — спросила я. — Поподробней, пожалуйста.

— Она пришла ко мне ночью и ну, как бы так выразиться… — замялся Федор.

— Предлагала себя, — подсказала я.

— Да! Я сказал, чтобы она шла спать, что мы с ней коллеги и друзья.

— В общем, вы ее отвергли?

— Вроде того.

— И что потом?

— Мне показалось, что она разозлилась.

— И?

— Утром я проснулся в полувыгоревшей квартире, причем пожар начался с маминой комнаты. Мама умерла от ожогов дыхательных путей. Кэт исчезла.

— Вы поняли, что это она устроила пожар?

— Не сразу. Пока хоронил маму, я погрузился в свое горе и не думал о Кэт. Почти забыл о ней. На меня во время пожара упала горящая дверь. Обгорело лицо, я лечился. А через два месяца позвонил Влад. Он единственный из нашей команды, с кем я дружил. Он просил приехать на похороны жены. На похоронах я сказал, что тоже потерял маму, начал рассказывать об этом. И оказалось, что у Влада все было точно так же: Кэт приехала поздно ночью, предлагала себя Владу, тот отказался. А позднее начался пожар. Влад проснулся раньше, чем я. Поэтому сам меньше пострадал и дочь спас, но жену спасти не удалось. У нее были проблемы с ногами: она почти не вставала с постели и спала отдельно.

— Вы говорили, что есть и другие пострадавшие?

— Когда мы с Владом поняли, что Кэт за что-то мстит нам, мы начали разыскивать всех из нашего отряда специального назначения. Всего нас было девять человек. Кэт уволили. Я и Влад ушли на пенсию: у меня мама болела, у жены Влада были неудачные роды. Как я уже говорил, она почти не могла ходить, за ней нужен был уход.

— Один вопрос: вы сказали, что Кэт уволили из армии. Почему?

— За аморальное поведение.

— За что конкретно?

— За неуставные отношения с сослуживцами.

— Как это?

— Давайте я расскажу все с начала.

— Конечно! Слушаю вас.

— Кэт попала к нам по контракту. Известно ли вам, что в спецназ берут самых надежных, самых сильных, бесстрашных, выдержанных, морально устойчивых? В последние годы ряды спецназовцев пополнялись за счет контрактников. Поскольку эти люди не обучались в военных учреждениях, не формировались в строю, бою, не жили по кодексу чести спецназовца, то и требования по отбору контрактников были невероятно завышены. Поэтому, когда к нам пришла Кэт, мы, мягко говоря, обалдели. Прежде всего, она — женщина, во-вторых, красивая, да еще и контрактница. Что от нее можно было ожидать — неизвестно. Мы подумали, что это какая-то ошибка, которая скоро вскроется, и Кэт заберут от нас. В армии приказы не обсуждаются, поэтому пусть пока каши варит и борщи, решили мы. Она готовила нам еду и не спорила. Мы привыкли к ней и перестали относиться с настороженностью. Ежедневно у нас были отработка полученных навыков: тренировки, марш-броски, прыжки с парашютом и тому подобное. Кэт лишь наблюдала за нами со стороны. Но однажды, когда мы устроили соревнование на количество отжиманий, она подошла к нам. В тот день лидировал Макс Зотов. Мы уже начали поздравлять его с победой, когда Кэт сказала: «Считайте!» Она начала отжиматься! Это был не человек, а машина, не знающая усталости! Мало того, что она проделала это бесчисленное количество раз! Она еще и хлопала между отжиманиями! Мы были потрясены. Женщина утерла нос бойцам-мужчинам. Ее авторитет вырос. Мы стали с ней общаться на равных. Позднее мы смогли убедиться, что она была достойным товарищем, надежным и невероятно выносливым. Ее силе могли позавидовать многие мужчины — даже из нашего отряда. Но работа спецназа связана не только с запредельными физическими трудностями, но и с психическими перегрузками. Соприкосновение со смертью, то, с чем может столкнуться солдат в бою. Он должен правильно реагировать на мертвое тело противника, товарища или заложника. В программу учебного процесса боевой подготовки заложено посещение моргов. Это важный момент психологической закалки бойца. Вот после одного такого посещения у Кэт что-то «заклинило»: она вышла из морга другим человеком. В ее глазах поселился нездоровый блеск и хитрость психически больного человека. Когда она так смотрела, у нас по телу пробегала дрожь. Потом началась «сексуальная революция»: Кэт вдруг вспомнила, что она женщина и что ее окружают мужчины. Она распространяла сексуальные флюиды на окружающих такой силы, что мужики непроизвольно заводились. Сначала она остановила свой выбор на Максе, потом был Петр Оленин, а потом пошло-поехало. Начались склоки, мордобой. Бывшие товарищи смотрели друг на друга с ненавистью. Каждый из них был готов убить, только не противника, а своего же коллегу. Обстановка становилась критической. Те, кто не клюнул на прелести Кэт, подняли вопрос об ее увольнении или переводе.

— Вы к какому лагерю примкнули?

— Я из тех, кто не спал с ней.

— Почему? Она ведь очень красивая!

— Во-первых, мне было неприятно делить женщину еще с кем-то. Во-вторых, видел, что творилось с ребятами. Не хотел пополнять их ряды.

— Сколько же вас было?

— Поровну. Четверо — любовники Кэт, четверо — противники этих отношений.

— Я так понимаю, вам удалось добиться ее увольнения.

— Да. Мы написали рапорт в часть. Некоторым «влюбленным» промыли мозг и кое-как привели в чувство. Рапорт был подписан шестью бойцами. Состоялась негласная проверка: всех по очереди вызывали в штаб для выяснений. После расследования пришел приказ об увольнении Кэт.

— А почему вы называете ее Крысой?

— Потому что она оказалась так же хитра и коварна, как этот зверек! Кэт стравливала мужиков и любовалась, как они готовы были растерзать друг друга из-за нее. Ей это нравилось. Мы просили ее прекратить травлю, успокоиться — она только хищно скалилась. В тот момент ее лицо напоминало мордочку крысы. Она уже не казалась красивой, а лишь мерзкой и коварной, как этот грызун. Однажды кто-то так и сказал: «Кэт, ты не кошка, ты — крыса!» Это прозвище прижилось. Оно больше отражало ее сущность.

— А «Кэт» кто придумал?

— Она сама так представилась. В армии сокращение имен негласное правило, так удобнее общаться и отдавать приказы. Влад, Макс, Серж, я — Фед.

— Что было дальше? Как она отреагировала на увольнение?

— Когда пришел приказ, Кэт молча собрала вещи и исчезла. Как будто ее и не было.

— Она не пыталась протестовать?

— Она вела себя достойно. Приняла известие с честью и уехала без скандала.

— Она простилась со своими любовниками?

— Нет. Уехала — и все.

— А куда она уехала?

— Не знаю.

— У нее есть дом, семья?

— Насчет дома не знаю. Семьи как будто бы не было.

— Что было дальше?

— В отряде кое-как восстановился мир. Особо ревнивых перевели в другие места, остальные помирились. О Кэт больше никто не вспоминал. Со временем стало казаться, что ее и вовсе не было. Потом был тот день перед пожаром. Я очень удивился, увидев ее на пороге своей квартиры, но отчасти был рад. Она мой сослуживец, а на гражданке своим всегда рады. Даже забылись ее поступки, но когда она пришла ко мне ночью, я вспомнил ее проделки. «Ты опять за свое? — сказал я ей, — ну что тебе неймется? Нашла бы мужа себе нормального, детей родила». Она так засмеялась, что у меня внутри похолодело. Жутко так, отчаянно! Как будто я сказал страшную глупость. «Как вы мне надоели», — сказала она и ушла. Я ничего не понял. А утром был пожар… Потом мы с Владом после похорон его жены решили найти ее и убить. Влад был решительно настроен. Он смотрел на свою маленькую дочь и плакал. Вы видели, как плачут мужчины?

— Нет. К счастью, не пришлось.

— Это крайняя степень отчаяния, когда ничего нельзя вернуть и исправить. Рыданий нет, только редкие слезы, а глаза почти сухие. Влад сильный, смелый человек, очень крепкий, надежный. Но не мог сдержать слез, вспоминая, как глупо и нелепо умерла его жена. И виной этому была Кэт. Почему она так поступила — уже не столь важно, важен сам поступок и его последствия. Мы занялись ее поисками. Для этого нужно было разыскать всех из нашего отряда, так как у нас сложилось впечатление, что она посетила или еще посетит не только нас. Нам нужно было найти еще шестерых наших и предупредить их, пока не поздно. Мы поехали в часть, в которой служили, выписали адреса всех товарищей. В том числе и Кэт. Сначала поехали к ней. Адрес, указанный в ее личном деле, оказался муниципальной квартирой, в которой жили совсем другие люди. Кто жил в ней раньше и кто такая Екатерина Кострова, они не знали. Мы обзвонили и навестили сослуживцев. Выяснилось, что Кэт гостила у Макса, Стаса и Петра. Но с ними после отъезда ничего не произошло.

— Один вопрос: они были ее любовниками во время службы?

— Да.

— В какое время она приезжала к вам и другим товарищам по службе?

— Все ее визиты были в течение одного года.

— Продолжайте.

— Еще у одного ее любовника, Сереги, сгорел гараж и мотоцикл. Но в целом он отделался легким испугом. Оставались два человека: Иван и Леха. Иван жил в Люберцах, а Леха — в Хабаровске. Поэтому мы отправились к Ване. На тот момент она к нему еще не приезжала. Мы рассказали об опасности. Иван нам поверил и согласился, чтобы мы устроили у него засаду. Он даже не пытался сам справиться с Кэт. Все знали, что она феноменально сильна. Было решено, что втроем мы ее уж точно одолеем. Три недели мы жили у него. Особо не светились, на улицу почти не выходили. Однажды вечером наше терпение было вознаграждено. Явилась Кэт. Иван разыграл удивление. Они сидели за столом. Кэт начала заигрывать с ним. Он будто бы увлекся ею, но в какой-то момент спросил:

— За что ты мстишь нашим ребятам?

— Откуда ты знаешь? — рассвирепела она.

— Знаю. Меня ты тоже убьешь?

— Как себя проявишь! — ответила она.

— Как нужно себя проявить?

— Люби меня!

— Ты отвратительна! Все, что ты делаешь — мерзко! — сказал Ваня и тут же заорал от боли. Кэт вонзила ему в ногу нож.

Мы выскочили, и началась потасовка. Она дралась как тигрица, отчаянно спасаясь. Схватка продолжалась больше часа. Кэт яростно отбивалась от нас. Кое-как мне и Владу удалось ее связать. Иван был в шоке! Нож задел артерию, и кровь била фонтаном во все стороны. Не верилось, что мы сражались лишь с одним человеком, да еще и с женщиной. Все были измотаны этим боем. Ване наложили жгут, перевязали рану. Кэт сидела на полу, безучастно глядя перед собой. Она не ругалась, не возмущалась. Глядя на ее отсутствующий взгляд, становилось жаль ее. Хотелось понять, почему она такая, что ей было от нас нужно, за что приносила в наши дома беду. Мы спрашивали ее, но она молчала. Эти же чувства испытывал и Влад. Кэт была женщиной, и убить ее было нелегко: не поднималась рука. Мы вызвали скорую для Вани и полицию. В полиции объяснили ситуацию. Но похоже, нам не очень верили. Им казалось, что мы не поделили между собой женщину и решили на ней отыграться. При таком раскладе Кэт очень скоро должна была оказаться на свободе, и потом ее найти было бы невозможно. Кое-как мы добились разрешения показать Кэт психиатру. Сначала ее осмотрел местный доктор, потом ее отправили на психэкспертизу в Москву. Там нашли у нее какие-то отклонения и положили на лечение. Мы с Владом решили, что теперь ее подлечат. Она станет нормальной и вопрос снимется сам собой. Но совсем недавно пришло известие, что погиб Иван. И знаете, как?

— Нет, — ответила я.

— Во время пожара!

— Думаете, это сделала она?

— Уверен!

— Как видите, она доводит свои намерения до конца.

— А что было потом?

— Мы решили найти ее и теперь уже точно уничтожить.

— Но как ее можно было найти?

— Позвонили Игорю Борисовичу, лечащему врачу Кэт, узнали об ее исчезновении — это подтвердило наши догадки. Расспросили об обстоятельствах побега и поняли, что ей кто-то помогал. Самой выбраться из больницы непросто.

— Я видела, — подтвердила я.

— Начали выяснять, что да как, и вышли на санитара, который приглядывал за Кэт. Следили за его квартирой, но Кэт в ней не было. Однажды он поехал за город. Мы следовали за ним. Таким образом он привел нас на дачные участки. Там и жила Кэт. Мы появились неожиданно, почти под утро, когда они крепко спали. Санитар был сильно выпивши, а Кэт отреагировала мгновенно. И снова пришлось с ней драться. Санитар к тому времени очухался и пытался остановить нас, но больше путался под ногами. Даже Кэт это разозлило: она так врезала ему ножкой стула, что выбила ему глаз. Он очень кричал и хватал ее за руки: «Катенька, ты что?! Катенька, за что?!» В этот момент нам и удалось ее схватить. Санитару наказали особо не распространяться о произошедшем. Он пьяно и искренне плакал о своей Катеньке единственным глазом. Как ни убеждали его, что она опасна, он нас не слышал. Мы закинули ее в багажник и отвезли в лес. А дальше вы сами видели.

— Вероятнее всего, Коку тоже ждут подобные неприятности. Не понимаю, как это в ней уживается? С одной стороны, она как будто хочет, чтобы ее любили. С другой — отвергает тех, кто ее любит. Или ей нужна любовь конкретных людей?

— Я уже устал в этом разбираться. Я принял за аксиому, что Кэт больна, и копаться в ее голове нет смысла. Иначе сам свихнешься.

— А где вы взяли пистолет с глушителем?

— В Москве это не проблема. Тем более для бывших военных.

— Понимаю. Но где ее теперь искать?

— Я надеялся, что она у вас.

— Опоздали на сутки. Кстати, как вы меня нашли?

— Когда я очнулся, то увидел, что вы исчезли, а Влад тяжело ранен. Отвез Влада к знакомому военному доктору. Тот не рискнул извлекать пулю: слишком опасно. Пришлось везти Влада в реанимацию. Я там быстренько оформил бумаги и скрылся, пока не вызвали полицию, так как в случае с огнестрельным ранением ее разбирательство необходимо. Недавно звонил в справочную, интересовался, как себя чувствует Влад. Его состояние стабильно плохое, на поправку не идет. Но, к счастью, пока жив. Договорился с воспитательницей дочки Влада, чтобы Аня пока пожила у нее. Потом вернулся на место, где мы хотели убить Кэт. Осмотрелся, нашел флягу с питьевой водой. Она оказалась слегка испачкана красками. Тогда же я понял, каким предметом вы в меня бросили — треногой от мольберта. Да?

— Да, — подтвердила я.

— Я догадался, что вы художница. Осмотрел берег и понял, что вы, скорее всего, приплыли на лодке. Только я неправильно выбрал направление и начал поиски с коттеджных поселков, расположенных в противоположной стороне от вашей деревни. Был уверен, что раз вы принадлежите к богеме, то и жить должны в респектабельном месте. Порасспрашивал охранников. Оказалось, что художники у них не проживают. Понял, что ошибся и приехал в эту деревню сегодня рано утром. Единственный, кто не спал в это время, был старик, который дает вам лодку. Он и сообщил, где вы живете. Я спокойно вошел во двор: калитка была открыта, потом в дом — он тоже не был заперт. Походил, побродил — нигде никого. Видел картины и был потрясен — они невероятны. Я не очень разбираюсь в живописи, но на них можно смотреть часами. Я испытал состояние восторга, экстаза, благодати, или чего-то, что можно почувствовать только в церкви. Вы очень талантливы. Я понял, что вас саму нужно спасать от Кэт: человек, способный так творить, должен быть с чистым и безгрешным сердцем. Очевидно, что вы не понимаете, кого спасли. Кэт порочна, непредсказуема, неадекватна и опасна. Ей не место рядом с вами. Я немного запомнил ваше лицо. А недавно, в ванной, увидел совсем другого человека. Даже подумать не мог, что это вы! А сходство с Кэт фантастическое. До сих пор в себя прийти не могу!

— Я тоже, — усмехнулась я. — Федор, какие у вас теперь планы?

— Я должен найти Кэт, — сообщил он.

— Чтобы убить? — затаив дыхание, спросила я.

— Честно скажу: я не знаю, как повернется. Повторяюсь, она очень опасна!

— Тогда я пойду с вами, — решилась я.

— Нет! Вам с ней не справиться, — твердо отрезал он.

— Если вы меня не возьмете, я сама буду искать ее! И еще не известно, кому повезет больше, — спокойно сказала я.

— Вам с ней не справиться, — повторил он.

— Как знать!.. Не все решается с позиции силы, — объяснила я.

Федор хмыкнул.

— Да-да! — подтвердила я. — Вы сколько с ней сражаетесь — и что?! Ничего! Так что я буду искать Кэт сама! У меня к ней свои претензии. Вы мне расскажите, где вы служили, как добыть ее личное дело? Мне нужно с чего-то начать.

Федор рассматривал меня как пришельца.

— Вижу, вас не удастся переубедить, — подвел он итог после лицезрения моего упрямого лица.

— Точно! — заверила я его.

— Но я могу и не сказать, где мы служили…

— Как хотите. Это усложнит поиски, но я все равно придумаю, с чего начать.

— Угу, угу, — закивал Федор, продолжая что-то обдумывать. — Хорошо! — решился он, — создадим тандем. Но как только найдем ее, я сам буду вести переговоры. Вы должны устраниться.

— Посмотрим, — сказала я.

— Не посмотрим, — передразнил он меня, — а вы должны мне твердо обещать.

— Ну хорошо, посмотрим. Ну то есть торжественно клянусь самоустраниться, — пообещала я. — Но с Кокой я смогу поговорить?

— Кто это?

— Мой муж Николай.

— С ним можно, — разрешил Федор.

— Вот спасибо! — с иронией поблагодарила я. — Предлагаю перейти на «ты» для начала.

— Согласен, Алиса!

В кухню вошла Галина. Кажется, она не совсем оправилась от потрясения, потому что выглядела слегка странновато, с подозрением косилась на Федора и обходила его на большом расстоянии.

— Галина, хочу вам представить Федора, моего знакомого! Он, возможно, погостит у нас какое-то время, — я вопросительно взглянула на него. Федор кивнул. — Вы не волнуйтесь! Он бывший военный и разыскивает Кэт. У него к ней серьезный разговор.

Галина помолчала, собираясь с мыслями. Потом выпалила:

— Хочу вам честно сказать, что с тех пор, как вы привели в дом ту особу, вы сильно изменились. И если Вам интересно, мне все это не нравится.

— Галина, я понимаю, — как можно спокойней сказала я, — мне и самой многое не нравится. Но, как видите, от одного поступка жизнь может круто измениться. И теперь действуют обстоятельства непреодолимой силы. То есть от меня мало что зависит. Думаю, что раз так произошло, значит, так должно было случиться. Нужно исходить из данности и действовать соответственно.

Не знаю, поняла ли меня Галина. Похоже, моя речь ее не убедила.

— Я думаю, нужно позвонить Вениамину Петровичу и все ему рассказать, — сказала она, — чует мое сердце, что это добром не кончится. Пусть бы было, как раньше.

— Галина, очевидно, что как раньше уже не будет. А дяде Вене я сама расскажу эту историю, когда будем лететь в Америку. Иначе сейчас он начнет бурную деятельность не в том направлении, а у нас скоро выставка, нужно к ней готовиться.

— Да знаю я, — проворчала Галина. — Точно расскажете? — спросила она у меня.

— Честное слово, — заверила я.

— Ну ладно, — облегченно вздохнула женщина. И уже совсем мирно спросила: — Вы пообедали?

— Да, — одновременно ответили я и Федор. А он добавил: — Ну очень вкусно!

Галина принялась убирать со стола и молча посмотрела на него. Кажется, Федор ей не нравился.

Федор ушел мыть руки, а я обратилась к Галине.

— Федор вам не нравится? — напрямик спросила я ее.

— Да. Страшный какой, — не лукавя ответила она, — Николай Валентинович хоть симпатичный был.

— Вы так говорите, как будто он мой жених. Он просто знакомый, — объяснила я.

— Ну да, конечно, — согласилась она недоверчиво.

— Уж поверьте мне!

— Вам видней, — сказала Галина, явно мне не веря.

Уже уходя, я услышала ее ворчание: «Опять проходимца какого-то в дом привела! Что-то с ней неладное творится. Еще и страшный, как Квазимодо».

Оказывается, Галина начитанный человек! Даже Квазимодо знает. Но все же ее слова смутили меня. Действительно! Что я знаю о Федоре? То, что он рассказал, хоть и похоже на правду, может оказаться вымыслом. Может, Кэт вовсе не так страшна, как он ее описал? Хотя и психиатр говорил о ней то же самое. Он специалист, не должен ошибаться. Но, с другой стороны, это Влад и Федор настояли на экспертизе и рассказали доктору о невменяемости Кэт, тем самым сложив о ней определенное мнение. Мог ли доктор из-за этого предвзято отнестись к ней и поставить ошибочный диагноз? Вполне возможно. Может, это Федор убийца, а не она? Тем более я сама была свидетелем того, как он хотел убить Кэт. Может ли человек дойти до точки, когда будет готов преднамеренно убить другого человека? Как бы я поступила, если бы убили мою маму?

Я очень любила своих родителей. У нас с ними не было разногласий, недоверия, непонимания. Мне некогда было причинять им неприятности — даже в подростковом возрасте: я увлекалась живописью, а они одобряли мое занятие, верили в меня и бесконечно гордились. Когда я с нездоровым блеском в глазах рассказывала об очередной задуманной картине, они откладывали все свои дела и слушали с искренним интересом, только изредка просили: «Алиска, побереги себя, остынь, немного успокойся! А задумка гениальная! Твори, дочка!»

Я помню свою невысокую, худенькую мамочку с милыми кудряшками. Если бы кто-то намеренно убил ее, смогла бы я простить это чудовище?! Не уверена. Скорее всего, нет. Но вот убить не смогла бы точно! А если других способов не осталось? Все равно нет! А Федор и Влад смогли бы…Так что же это значит? Только то, что я не была на их месте и не могу судить их, не зная их степени отчаяния. А вот Кэт успела мне насолить и поступила со мной очень подло, что подтверждает слова Федора. Поэтому не берусь никого клеймить. Поищем Кэт! А там, может, удастся разобраться и в мотивах ее поступков. Коку обязательно нужно предупредить. Хочет быть с ней — пусть будет. Но только пусть знает, чем это может для него обернуться. И лишь после нашего с ним развода.

— Федор, думаю, сегодня поздно начинать поиски, — сказала я ему, когда он вернулся.

— Согласен! Начнем завтра с утра. Мне уехать? — спросил он.

Я еще раз внимательно всмотрелась в его лицо. Ничего подозрительного в нем не увидела. Он честно смотрел прямо мне в глаза. Взгляд его был спокойным и добрым. Неожиданно в моем сердце что-то дрогнуло. Я ощутила легкий приступ удушья и головокружение и поспешила отвести глаза. Что это?! Странные, непонятные, до сих пор неизведанные ощущения. Он что, мне нравится?! Первый встречный?! Это невозможно! Все, я падшая и легкомысленная женщина! Кошмар!

Федор продолжал выжидающе смотреть на меня. Нужно было что-то отвечать, так как пауза затянулась:

— Нет, — хрипло ответила я, — оставайтесь! Дом большой, думаю, с вами мне будет не так страшно.

— Мы ведь на «ты», — напомнил Федор.

— Да, забыла, — я отвернулась.

Мне срочно нужно чем-то заняться, чтобы отвлечься. Сейчас явно не до живописи. Дома тоже дел никаких — Галина постаралась. Нужно убраться в мастерской. Точно! Там такой хаос, что это отвлечет меня от любых посторонних мыслей.

— Галина покажет вашу, то есть твою комнату. Располагайся! Хочешь, прими душ. Мне нужно убраться в мастерской.

— Спасибо. Давай я помогу тебе, — предложил он.

— Нет, нет. Я сама. Там все непросто.

— Тем более.

— Нет, я сама!

— Как хочешь.

Потрясенная, я ушла во флигель. Сегодня я все же смогла разложить все по полочкам: разобрала наброски и сложила их в папки, отсортировала тюбики с красками, выбросив использованные и засохшие, наточила карандаши, аккуратно разложила пастель и угли по разным коробкам, расставила подрамники, а сломанные выставила за дверь мастерской. Потом, может быть, впервые за год хорошенько вымыла пол и вытерла пыль. Моя мастерская стала стерильной, как кабинет врача. «Этого порядка еще на пару лет хватит», — подумала я. Только кто теперь мне будет подавать краски во время «приступа»? Как я буду обходиться без Коки? Смогу ли я без него обходиться? Пока не могу ответить на этот вопрос. Я ощущаю потерю, но не испытываю горя от этого. Так примерно было, когда убежала моя собака. Мне было тяжело вновь остаться одной, но в то же время я понимала, что это ее выбор, и что ей на воле будет лучше. Только вот Коку могут ждать неприятности от Кэт, и я беспокоюсь в основном об этом. Нехорошо, конечно, относиться к мужу, как к собаке, но меня добровольно бросали только эти двое, поэтому и возникают такие ассоциации.

Уборка отвлекла меня от мыслей о Федоре. Я, довольная результатом, вышла из флигеля и нос к носу столкнулась с ним. Он чинил мои подрамники. При этом он был без рубашки, с голым торсом. Мое сердце подпрыгнуло, а потом упало. В животе разлилось тепло. Я онемела от этих ощущений. Мамочка, что это?! Впервые я испытала подобное в присутствии мужчины. Но ведь я не шестнадцатилетняя девочка и, между прочим, была четыре года замужем. И у нас с мужем даже был секс. Но нынешние ощущения были круче секса. Я нокаутирована, но как мне от этого хорошо! Скорее всего, в психбольнице меня чем-то напичкали, и теперь я начала острее воспринимать мир. Значит, это скоро пройдет. А жаль — мне понравилось! Пока лекарство действует, буду наслаждаться.

— Алиса, куда мне их потом поставить? — спросил Федор, указывая на подрамники.

— Можешь оставить здесь. Я сама отнесу.

— Вот еще, — возмутился он, — покажи, куда поставить, я отнесу.

— Пойдем! — позвала я.

Мы вошли в мастерскую. Федор оглядывался по сторонам. Я отошла от него подальше, и тут со стеллажа мне на голову что-то полетело. Я прикрыла голову руками и сжалась, ожидая удара. Но ничего не произошло. Я открыла глаза. Рядом со мной стоял Федор, его голая мускулистая грудь находилась у меня прямо перед глазами. На поднятых руках он держал огромный холст, который собирался упасть на меня с полки. Мы были неприлично близко друг к другу. У меня вновь закружилась голова.

— Осторожно, Алиса, — тихо сказал он. Его дыхание было чистым и теплым, и я совсем улетела.

— Хорошо, — прошептала я. Потом не выдержала и поцеловала его в изуродованную половинку лица.

— Алиса, — выдохнул он. Его губы нашли мои и меня прошил электрический разряд. Никогда меня так никто не целовал.

— Алиса Павловна, — услышали мы голос Галины.

Федор отошел от меня. В руках он все еще держал холст. Галина оценила обстановку. — Ладно, я потом, — сказала она и вышла. Ее приход отрезвил нас.

— Вот туда поставьте подрамники, — указала я рукой на стеллаж и выскочила за Галиной.

Я убежала на террасу, забилась в угол и пыталась отдышаться. Мои губы еще были теплыми от его поцелуя, и я прикрыла их ладонью, чтобы удержать это тепло. Мое тело было наэлектризовано его телом, и меня от этого приятно потряхивало. Сердце стучало, как молот, сладко ныло и готово было выпрыгнуть из груди. Что это?! Кока только вчера покинул меня, а я уже целуюсь с мужчиной, которого вижу первый раз жизни. Вернее, второй, но тот раз лучше не вспоминать. Как я до такого докатилась?! Ну, в свою защиту могу сказать, что мужа никто не выгонял. Он ушел добровольно, изменив мне с другой женщиной. А вот насчет моего поцелуя с Федором не могу придумать оправдание, очень уж он необъяснимый и неожиданный. Да, Кэт перевернула мою жизнь с ног на голову.

Мимо меня прошла Галина.

— Галина, — позвала я ее.

Она подпрыгнула от неожиданности.

— Что вы здесь делаете? Напугали меня! Нервы ни к черту, — пробормотала она и села в соседнее кресло.

— Простите, я не хотела. Я здесь обдумываю ситуацию.

— Да уж, ситуация странная. Все подозрительней и подозрительней, — изрекла Галина.

— Вы так думаете? Я сама уже не знаю, что происходит. Меня многое пугает, но и появилось что-то, чего никогда не было.

— Откуда ж ему было взяться с таким мужем, как у вас был, прости господи!

— Вы что, можете объяснить, что происходит? Я ведь сама ничего не понимаю.

— А что тут объяснять?! Рядом с вами появился нормальный мужик.

— Так Кока тоже был мужчиной.

— Хм, — хмыкнула Галина, — наверное, только для вас. Лучше уж никакого, чем такой слизняк — вы уж извините за откровенность!

— Слизняк? — переспросила я. — Вы уверены?

— Абсолютно! Только ел, спал, пользовался вашим трудом, а сам — ни рыба ни мясо!

— Количество эпитетов растет, — усмехнулась я. — Мне кажется, вы преувеличиваете.

— Ни капли!

— Зато он много читал и был умным, — вспомнила я.

— И что с того? И какая от этого польза?

— Он помогал мне, когда я рисовала.

— Еще бы ему не помогать! За сколько вы потом продавали свои картины?

— Вы думаете, поэтому? — задумалась я. Галина кивнула. — Федор же вам тоже не нравится.

— Он страшный, но мужик, похоже, стоящий.

— Как вы это определили?

— Ну во-первых, это чувствуется. Во-вторых, фигура у него хорошая, руки растут, откуда нужно. Он мне пылесос починил, вам вон тоже что-то помогал. В общем, это не расскажешь. Это просто видно и все.

— Теперь я тоже это чувствую. И никакой он не страшный! У него только половина лица обожжена, а вторая очень привлекательная.

— Я особо не рассматривала, а навскидку он кажется страшным.

— Ну и пусть! — решила я. — Он мне нравится!

— Пути господни неисповедимы, — подытожила Галина.

— Что это значит?

— Это значит, что неизвестно, к чему приведет эта ваша встреча. Господь хочет вас или наградить, или наказать. Хотя мне кажется, не за что вас наказывать. А может, хочет изменить вашу жизнь и избавить от Николая Валентиновича?

— Для этой роли вполне подошла Кэт — Кока за ней полетел без оглядки, — уточнила я.

— Тогда тем более, — сказала Галина и ушла.

Что «тем более»? Что это может означать? Тоже мне ведунья-пророчица. Напустила туману и ушла. «Эх… — вздохнула я, — никому не ведомо знать планы Всевышнего».

Весь вечер я избегала Федора как могла. Галина лишь хитро улыбалась, наблюдая за моим диким поведением, а Федор пытался встретиться взглядом.

Подошло время ужина. Галина ушла. Мы с Федором сидели за одним столом и молча ели. Я тупо смотрела в свою тарелку, не замечая, что ем.

— Алиса, — позвал меня Федор.

— Не надо, ничего не говори! — прервала я его.

— Алиса, — он засмеялся, — ты давно уже все съела!

— Да?! — я заглянула в свою тарелку. Она была пуста.

— Алиса, извини меня! Я напугал тебя, — сказал он.

— Я сама виновата.

— Ты жалеешь? — спросил он.

Я вспомнила наш поцелуй, и мои щеки запылали. Как я могу жалеть о таком?! Мне только страшно, что это произошло так быстро и неожиданно.

— Нет. Просто мы мало знакомы, — ответила я.

— Я тоже это не планировал, но…

— Что?

— Я не могу совладать с собой, впервые в жизни.

— И я, — тихо сказала я.

Он вскочил и подошел ко мне.

— Алиса, милая, прости! Я не хочу тебя обидеть, но я… — он начал целовать меня.

Я задыхалась от восторга и трепетала от желания. Ну их, эти правила! Я столько лет жила, как монахиня и до Коки, и вместе с ним. Когда еще такое случится?! И я позволила себе отдаться нахлынувшим чувствам. Федор отнес меня на второй этаж, и там мы погрузились в чудесное, незабываемое блаженство.

Позднее он обнимал меня своими сильными руками, а я лежала, мурлыча от счастья.

Теперь я поняла, что до сих пор в моей жизни не было близости. То, что я принимала за нее, было очень далеко от этого понятия. Возможно, нашим отношениям с Кокой недоставало эмоциональной окраски, но даже с ней или без нее они были пустыми и абсолютно не похожими на то, что я пережила с Федором. Федор относился ко мне как к драгоценной вазе, как к сокровищу, целуя мои пальцы, шею, глаза. Я чувствовала, что небезразлична ему, что он растворяется в этих эмоциях так же, как и я. Мы были единым цельным организмом. С Кокой никогда и ничего подобного я не испытывала. Надо же прозреть через четыре года! Хотя вспоминая, как он смотрел на Кэт, думаю, что с ней у него все иначе. Теперь я не вправе осуждать его за измену — теперь я тоже не безгрешна и очень понимаю Коку.

Утром нужно было рано вставать и ехать «на дело», но я все льнула к Федору, целовала, ласкала его, дышала им. В общем, дорвалась! Никогда не думала, что во мне может быть столько сил и страсти, что я умею так любить. Этот мужчина покорил меня. Я понимала, что могу ему быстро наскучить своей навязчивостью, но не могла сопротивляться своим желаниям. Что ж, пусть это будет лишь одна ночь! Зато какая феерическая!

Немного нам все же удалось поспать. Я услышала стук калитки. В это время обычно приходит Галина. И проснулась. Федор лежал на животе. Одной рукой он крепко держал меня за талию. Его лицо было повернуто ко мне здоровой половинкой. Какой же он красивый, замечательный и сильный! Наверное, скоро это колдовство развеется… Я превращусь в Золушку, а Федор все равно для меня так и останется принцем. Помешательство какое-то!

Я погладила его спину и поцеловала в щеку. Он еще крепче обнял меня.

— Феденька, дорогой, — позвала я его.

Он притянул меня к себе и сказал: «Люблю!»

Не знаю, что ему снится, кого он любит. Пусть будет меня. Я сама сочиняю свою сказку и сейчас хочу верить в его любовь.

— Да, Алиса, встаю, — уже не сонным голосом сказал он, перевернулся на спину и сел.

— У нас дела, — сказала я.

— Да, нужно торопиться!

А я втайне надеялась, что он предложит не искать Кэт. Я так уж точно готова забыть и ее, и Коку. Не до них мне нынче! У меня сказка!

Федор поцеловал меня в щеку.

— Я в ванную! — сообщил он.

Ну вот, как я и предполагала, чары рассеялись. Не буду огорчаться. Главное, что эта ночь была.

Я спустилась вниз.

— Здравствуйте, Алиса Павловна, — поздоровалась Галина. А потом, улыбаясь во весь рот, добавила, — прекрасно выглядите!

— Да?!

Я подошла к зеркалу. Легкая синева под глазами добавила моей новой внешности утонченности, глаза сияли то ли от радости, то ли от новых ощущений, то ли от недосыпа. Да, выглядела я необычно! Но сейчас у меня такой период в жизни. Все так!

Спустился одетый, выбритый, подтянутый Федор. Он был собран и сконцентрирован на предстоящем деле. В отличие от меня, витавшей в облаках. Утро отрезвило Федора, за завтраком его решительность передалась и мне. Значит, едем на дело, а о любви будем мечтать потом.

Его «Тойота-Лэнд Крузер» стояла за воротами. Мы сели в нее и отправились в путь.

— У тебя такая дорогая машина, — сказала я, — чем ты занимаешься?

— У меня автомастерская, — ответил он.

Скупой ответ. Мог бы добавить «любимая», «дорогая» или, на худой конец, «милая». Эхе-хе-хех… Мой принц забыл о прошедшей ночи.

— Какие у нас планы?

— Сейчас едем в часть. Попробуем добыть ее личное дело, а там — по обстоятельствам.

— Скажи, а спецназ — это серьезно? — спросила я Федора.

— Ты даже представить себе не можешь. Туда с улицы не берут.

— Кэт невероятно сильна. Возможно, ее поэтому взяли?

— Но, кроме этого, нужно иметь безупречную репутацию, устойчивую психику. Все кандидаты проходят тщательную психологическую проверку. И даже проверку на детекторе лжи.

— Ничего себе! Как Кэт, такая странная, чтобы не сказать, ненормальная, могла пройти такие проверки? Она ведь не за один день стала такой! Наверняка симптомы были и раньше?

— Не знаю. Для меня это тоже загадка. У нас там такие психологи сидят — кого хочешь расколют!

— Очень странно…

— Мне тоже.

— Ты думаешь, нам дадут почитать ее личное дело?

— Будем стараться. Прошлый раз мне помог знакомый, у которого сестра его знакомого служит в архиве.

— Б-р-р… Запутал совсем. И что тебе удалось узнать?

— Мы с Владом спросили лишь адрес прописки Кэт, надеясь найти ее там. Не думали, что поиски могут оказаться насколько серьезными.

Мы подъехали к неприметному серому зданию за высоким бетонным забором.

— Сиди здесь, я на разведку! — скомандовал Федор.

— Ладно.

Он подошел к железной двери в заборе, что-то сказал в прорезь — дверь открылась. Я осталась ждать и размышлять. Предположим, Федору удастся добыть информацию о Кэт, мы найдем ее. А что потом? Что с ней делать? Отдать в руки правосудия? Но ее участие в поджогах еще требуется доказать. Сдадим в психушку? Это Кэт уже проходила. И что-то не очень-то изменилась после лечения там. Убить? Это я вообще исключаю. Но Федор же хотел ее уничтожить. Получается, я с ним заодно?! Значит, я должна ему помешать. Теперь у меня две задачи: предупредить Коку о Кэт и не дать Федору запятнать себя убийством.

Его не было больше полутора часов. Я погрузилась в свои мысли и почти забыла, где нахожусь и кого жду. Меня беспокоили мои скороспелые отношения с Федором, его подчеркнутая деловитость сегодня и невозможность что-то предугадать в будущем. Мой уютный, предсказуемый и размеренный мирок полетел в пропасть. Я повела себя более чем легкомысленно, бросившись на шею абсолютно незнакомому мне человеку. Может ли быть у нас будущее, и нужно ли, чтобы оно у нас было? Мне кажется, любая женщина устроена так, что каждый подвернувшийся организм мужского пола ею должен быть «взвешен», просканирован и рассмотрен как возможный кандидат на роль мужа и отца. Странно, что я только сейчас об этом думаю. Где были мои глаза и сканеры, когда я выбирала в спутники жизни Коку? Почему эти светлые мысли не посещали меня тогда?! Хотя я всегда понимала, что он не сделает меня счастливой. Но тогда у меня уже не было сил ждать настоящего мужчину — уж слишком одолело меня одиночество. А Федор? Малознакомый, с массой поводов для подозрений, случайный мужчина. Что я испытываю к нему? Страсть! Нет, не только. Мне хочется его приласкать, пожалеть, обогреть. Странные чувства. И без повода. А может, во мне проснулся материнский инстинкт? Почему именно сейчас? Совсем не подходящее время. Да и ни к чему. Не было у меня детей и, наверное, уже не будет.

Федор сел в машину.

— Вот основная информация, — он протянул мне исписанный листок.

Я, с трудом вспомнив, где нахожусь, спросила:

— Как тебе удалось ее добыть?

— Я решил не мудрить. Отправился сразу же к руководству и рассказал о проблеме. Когда у бывшего спецназовца «срывает крышу», это бросает тень на всю структуру. Поэтому мне дали прочитать ее дело, выписать основную информацию и обещали прислать подмогу, если потребуется.

— Тебе поверили?

— Да. У меня была хорошая репутация. Это тоже поспособствовало.

— Что тебе удалось узнать?

— Самое интересное — это заключения психологов. Оказывается, Кэт адекватная, последовательна в своих действиях, готовая к психологическим нагрузкам, мыслит связно, продуманно и тому подобное.

— Невероятно! Может, это подлог и ей как-то удалось подменить выводы врачей? Невозможно, чтобы речь шла о ней. Слишком идеально даже для нормального человека, а для Кэт и подавно!

— Я тоже ошарашен! В части обещали разобраться.

— Что еще?

— Из биографии: родилась в поселке Красково в Подмосковье. Родители погибли во время пожара. Кэт и ее сестра попали в детский дом, на тот момент ей было четырнадцать лет, сестре — четыре года.

— У нее есть сестра! Нужно ее найти. Возможно, она сможет нам многое объяснить.

— Сестру усыновила бездетная пара американцев. Через год пришло уведомление из Штатов, что девочка погибла.

— Какой ужас! Выходит, Кэт абсолютно одинока.

— Вроде того. В нашей структуре у служащих биография должна быть кристально чистой: обычно проверяют всех родственников. Так вот, у Кэт никого не осталось.

— Надо же, у меня тоже родители погибли… Я понимаю, что она чувствует.

— Кэт прописана в квартире, которую мы с Владом уже навещали. В общем, все.

— Как все? А увлечения, пристрастия, слабости, недостатки?

— Ни о чем таком не упоминалось. Слишком стерильная биография.

— Где же ее искать?

— Давай начнем сначала и по порядку: съездим в Красково, потом в интернат. Может, нам повезет, и мы что-то узнаем. Дальше будем действовать по обстоятельствам.

— Сегодня поедем?

— Да, сейчас!

— Кушать хочется, — пожаловалась я.

— Заедем в кафе.

Федор был сконцентрирован на деле, а совсем не на мне. Ох…

Мы остановились у небольшого кафе и сели за столиком на улице. Пока ждали заказ, я спросила у Федора.

— Скажи, Федор, в вашей структуре хорошая физическая подготовка?

— Совершенная.

— Я видела Кэт и тебя. Остальные бойцы выглядят так же?

— Некоторые намного круче.

— Как попадают в спецназ?

— Прежде всего, кандидат должен обязательно отслужить в армии. Желательно, чтобы имел высший разряд в каком-нибудь виде спорта: беге, стрельбе, борьбе, и так далее. Некоторых, особо приметных, набирают из любой части. Эти люди должны обладать незаурядными качествами. Потом они сразу же идут служить по контракту или учиться в высших учебных заведениях специального назначения.

— Значит, Кэт служила в армии, где ее заметили и отобрали?

— Да.

— Ты сказал, что должен быть разряд в каком-то виде спорта. У нее был?

— Да, по бегу. Она кандидат в мастера спорта.

— Вот еще одна зацепка. Она же где-то тренировалась. Там о ней тоже можно получить информацию.

— Молодец, Алиса!

«Ну, хотя бы назвал меня по имени, — подумала я, — в нынешних обстоятельствах — верх нежности».

— Бегать в спецназе нужно много и до изнеможения. Знаешь, как я в ванной понял, что ты не Кэт?

Я вопросительно взглянула на Федора: я-то помню, как обиделась на него тогда.

— У тебя ноги не как у лошади, — объяснил он.

— Как это?

— Сразу видно, что ты нормальный человек, а не боец.

— А-а-а, — протянула я, не понимая, гордиться мне своими ногами или наоборот.

— У тебя красивые стройные длинные ноги с изящными икрами и щиколотками, — успокоил он меня.

Мы снова встретились взглядом — и сердце вновь радостно забилось. Что ж я такая слабохарактерная! Стоит ему сказать доброе слово и посмотреть более пристально, как у меня в душе начинают петь птички и летать бабочки!

Смятение, наверное, отразилось на моем лице, потому что Федор успокаивающе погладил меня по руке. Я зарделась как девица.

— Не трогай меня, — рассердилась я, — это мешает мне думать.

— Я поэтому до сих пор и не трогал, — разъяснил он.

А! Вот почему! Значит, это в интересах дела, а не от отвращения ко мне? Я наконец-то успокоилась. Теперь можно спокойно работать!

Нам принесли солянку, шницель, салат и чай. В голове вертелся еще один вопрос, который не хотелось задавать за столом.

— Расскажи еще о ваших тренировках и особенностях. Может, еще что-то появится?

— Ежедневный прессинг для проверки психической устойчивости, задания «на грани» на выносливость и физическое совершенствование. Нас готовили для диверсионной и разведывательной работы в тылу врага. Это не цветочки собирать! Все чувства и импульсы должны быть оголены.

— Но как ты с такими навыками не заподозрил Кэт в неискренности? Не проснулся во время пожара? В общем, повел себя как дилетант!

— Не в бровь, а в глаз, Алиса! Сам себе постоянно задаю этот вопрос. Видимо, расслабился на гражданке. Устал быть начеку. Хотя мне казалось, искоренить заложенное невозможно, так быстро растратить наработанное — уму непостижимо!

— А другие пострадавшие? Они ведь тоже не отреагировали, — подсказала я.

— Хм… Точно. А это такие бойцы! Тем более, что некоторые еще служат.

— Вот и еще один вопрос.

— Это хорошо. Найдя на них ответы, будет легче понять Кэт и найти ее.

Когда мы сели в машину, чтобы ехать в Красково, я задала вопрос, неуместный за столом:

— Помнишь, ты рассказывал, что во время службы в армии посещали морг? И после одного такого визита с Кэт что-то произошло.

— Да, конечно.

— Давно хочу спросить: что необычного было в тот раз?

— Ничего сверхъестественного. Обычные трупы.

— Как они выглядели?

— Ну, прежде всего они были мертвыми, — пошутил Федор.

— Дурачок! — толкнула я его, — Еще что? Мужчины, женщины, от чего умерли, сколько человек?

— Три человека: две женщины, один мужчина, — сообщил Федор.

— И ты так хорошо их запомнил?

— К мертвым телам сложно привыкнуть. Я помню почти всех, кого видел.

— Бедняга! Опиши их!

— Одна была бабушка. Очень старенькая, маленькая, сухонькая.

Да, нелегко слушать такие описания — тем более представлять.

— В общем, симпатичная старушка, — улыбаясь, сказал Федор.

— Смешно тебе?

— Это я чтобы ты не тряслась. Видела бы ты свое испуганное лицо!

— За меня не беспокойся, продолжай!

— Еще женщина неопределенного возраста. Бомжиха. Страшная: нос сломан, множество кровоподтеков, синяя от пьянства, худая, помятая, поэтому старушка на ее фоне была очень милой.

— Ужас! Еще мужчина. Какой он?

— Довольно крепкий. Среднего роста, средних лет. Ничего необычного. Хотя нет! Он откуда-то упал, и у него была сломана шея.

— Это вам так сказали?

— Нет, это было очень заметно: голова была неестественно вывернута. Кто-то из ребят спросил, что с ним случилось.

— И что могло потрясти Кэт?

— Не знаю. Или бомжиха, или мужик. Думаю, старушка особо не могла впечатлить.

— Б-р-р… Мне бы и старушки хватило, — сообщила я.

— Представляю… Ты же натура утонченная.

— Ну тебя! Может, ты ошибаешься, когда думаешь, что Кэт изменилась после морга?

— Знаешь, мы ведь не сразу заметили, что с Кэт стали происходить метаморфозы. Но позднее все парни как один поняли, что до того просмотра покойников с ней все было нормально. Именно там что-то было не как обычно.

Я задумалась. Мы обозначили некоторые вопросы. У нас есть некий план для детализации прошлого Кэт, а вот где она сейчас — по-прежнему неясно. А Кока тем временем каждый день подвергается риску. Хотя что я так переживаю?! Может, ему хорошо, как мне было сегодня ночью! Тогда пусть наслаждается, но при этом будет начеку. Очевидно, что Кэт может разозлить что угодно — и тогда она становится смертельно опасной.

У меня зазвонил мобильный. Это был дядя Веня.

— Лисуха, привет! У меня хорошие новости. Я договорился: завтра у тебя фотосессия. Это будет верный успех! А ты где? — насторожился он.

— Еду в Москву за красками. Вчера навела порядок в мастерской. Нужно подкупить кое-что, — поведала я ему.

— Конец света! Лисуха в мастерской убралась! — дядя Веня еще больше развеселился. — Это что ж такое делается? С чего бы такой приступ чистоплотности?

— Начинаю новую жизнь! — я переняла его шутливый тон.

— Давно пора! Верный курс берешь, Лисуха! Значит завтра у Миши на Кропоткинской в полдень. Выспись хорошенечко!

— Будем стараться, дядя Веня! — отрапортовала я.

— Целую! — он отключился.

— Значит, этой ночью мы не будем вместе? — спросил Федор.

Я мысленно захлопала в ладоши.

— Почему ты так решил?

— Ты ведь обещала выспаться. А в мои планы это не входило, — лукаво улыбнулся Федор.

— Даже не знаю! Нужно подумать. Вечером дам тебе ответ, — решила я быть хоть немного неприступной.

— Буду ждать с нетерпением твоего положительного ответа.

Мы приехали в Красково, маленький поселок с редкими частными домами и множеством обшарпанных многоэтажек. На въезде располагался бетонный завод, что сказалось на местной природе: деревья и трава были густо припорошены едкой пылью. В поисках нужного адреса мы объезжали окрестные дворики. Встреченные жители дворов играли в карты, пили пиво, матерились, вокруг них было множество окурков и битого стекла: среди бела дня население не утруждало себя работой. Мы спросили одну компанию, как проехать на Фабричную улицу: они, беспрестанно перебивая друг друга, неуклюже и путано принялись объяснять дорогу. Их совместная и услужливая попытка помочь сильно затрудняла восприятие. После долгих дезориентирующих указаний мужики, видимо, решили, что мы совсем тупые, раз так ничего и поняли. Мы подумали про них то же самое. Федор высунулся из окна и попросил:

— Просто покажите рукой, куда ехать!

— Туда! — дружно ответили они, на этот раз указав одно направление.

— Спасибо, мужики! — весело поблагодарил Федор.

— Н-да… — только и произнесла я.

Мы поехали в указанном направлении и… уперлись в мусорную кучу. Свернули в другой двор и поехали в сторону Фабричной — и здесь завалы. Теперь понятно, почему мужики так путано объясняли дорогу: скорее всего, они пытались объяснить обходные пути. На третий раз нам повезло: мусорной преграды не оказалось. Видимо, жители здесь отличались большей чистоплотностью — или оберегали последний проезд.

По указанному адресу был пустой двор, заросший крапивой и другими сорняками с человеческий рост. Справа от пустыря стоял ветхий домишко, рядом полулежал забор — местами он исчез совсем, зато между ровных и мощных столбов была калитка с номером: так мы поняли, что в соседнем дворе некогда жили Костровы.

Обойдя калитку, прошли к дому. Перекошенная входная дверь плотно не закрывалась. Мы постучали — никто не вышел и не ответил.

— Может, здесь никто не живет? — предположила я.

— Пойдем! — Федор вошел в дом.

Медленно ступая, мы прошли через веранду. Дом казался нежилым: окна без штор, старая засаленная мебель почти вся была сломана, по развороченному полу передвигаться пришлось осторожно, чтобы не провалиться. Сильно пахло спиртным. Мы заглянули в одну из комнат — на полу валялись матрац и груда тряпья.

— Ага, вот! — воскликнул Федор.

Не успела я спросить, что это значит, как куча зашевелилась и громко возмутилась:

— Вам кого?

От изумления я остолбенела. Но это было только начало…

Из кучи выглянула лохматая голова то ли с мужским, то ли с женским лицом и удивленно уставилась на нас заплывшими глазами.

— Привет! — поздоровался Федор.

— Привет и вам, — послышался хриплый ответ. — Что нужно?

— Спросить кое-что…

— Проходите, присаживайтесь, — последовало гостеприимное приглашение, — я щас!

Выпутавшись из лохмотьев, существо приняло вертикальное положение — я упорно пыталась определить его половую принадлежность, но тщетно.

— Как живешь? — полюбопытствовал Федор.

— Ничего житуха, не жалуюсь! — поведало оно.

Нужно быть сумасшедшим оптимистом, чтобы не жаловаться, находясь в таких условиях. Этот человек мне начал нравиться.

— Есть хочешь?

— Не откажусь!

— Как тебя зовут? — не выдержав, спросила я.

— Настя.

Надо же, это женщина!..

— Где у вас тут магазин? — поинтересовался Федор.

— В начале улицы, — сообщила Настя.

— Я в магазин! — он обратился ко мне. — Ты со мной?

— Я ее боюсь, — призналась я.

— Тогда со мной! Настя, ты приберись немного, мы вернемся — гулять будем! — скомандовал Федор.

— Зашибись! — недоверчиво протянула Настя и попыталась пригладить свои волосы.

Когда мы оказались на улице, я выпалила:

— Какая странная! Зачем ты ей пообещал, что мы будем гулять?

— Как видишь, Настя — женщина сильно пьющая, дома — голь перекатная. Когда она еще поест нормально, как не сегодня? А заодно и о соседях поговорим. Алкоголики нормально соображают только когда выпьют.

— Да? — усомнилась я.

Мы отыскали магазинчик. Федор купил много разных продуктов: колбасу, сыр, тушенку, консервы, хлеб, сгущенку, макароны и бутылку водки.

— Может, водки нужно больше? — спросила я.

— Нет, много нельзя. Передоз будет.

— А-а… — я в этом не разбиралась.

Настя за время нашего отсутствия привела себя в порядок, если можно так выразиться, и стала походить на женщину: причесала и прилизала взъерошенные волосы, кажется, даже умылась — лицо выглядело свежее, насколько такое возможно. Она переоделась в старый велюровый спортивный костюм, местами протертый, но чистый. Определить ее возраст тоже было нелегко: на вид ей можно было дать от тридцати до пятидесяти.

— Со стола почему не убрала? — строго спросил Федор хозяйку.

— Дак не успела, — оправдывалась она.

— Давай пошевеливайся, у нас мало времени! — приказал Федор.

— Момент! — Настя завертелась как юла.

Собрав со стола несколько чашек и сковородку, она их куда-то унесла. Остальное содержимое смела в старую скатерть, добавив туда разбросанные по комнате бумажки, окурки и прочий мусор, завязала ее узлом и снова вышла, вернулась уже с веником, ведром воды и тряпками. Настя подмела, вытерла пыль, очистила стол, свернула свою постель и быстро вымыла пол. В общем, минут через двадцать эта комната стала вполне жилой, если не обращать внимания на убогую обстановку.

Настя принесла жареную картошку: сковородка была чистой, а от картошки исходил съедобный и вкусный запах.

— Молодец! — похвалил Федор. — Шустрая!

— Ну так!

Федор достал продукты.

— Нож! — велел он.

— Ща! — Настя метнулась в другую комнату и вернулась с ножом, тарелками, чашками и ложками. — Дай я! — оттеснив Федора, женщина принялась нарезать сыр, хлеб и колбасу. Делала она это ловко и быстро. Нарезанное сложила в тарелки и сервировала стол разномастной посудой. — Картоху сами возьмете? — спросила она.

— Да, спасибо! — отозвалась я. Мне понравилась ее расторопность.

Мы сели за стол, Федор достал водку.

— Пить будешь? — спросил он Настю.

Ее ответ поверг нас в шок:

— Я не пью, — сообщила она.

— Да ладно! В доме такой смрад стоит — кто тебе поверит?!

— Так это батя бухает беспробудно, вон и вчера гульбанил. Сами видели, что творилось.

— Настя, кому ты заливаешь? Ты свое лицо в зеркале видела?

— Так это аллергия на птиц.

Федор расхохотался.

— Мать ну ты совсем! Лучше ничего не придумала? Скажи еще, на кузнечиков!

— Я не вру. Я на «птичке» работала, то есть на птицефабрике. Четыре дня назад уволилась, потому что уже совсем житья от ее запаха не стало. Глаза слезятся, с носа течет, в горле першит. Как теперь с батей жить будем — не представляю! Там хоть и маленькая зарплата была, но иногда курами снабжали. Я, правда, их не то что есть — видеть не могу! А бате — за счастье.

Кажется, Федор поверил.

— Почему лекарство не купишь?

— Лекарство денег стоит! Я теперь так шиковать не могу. Ничего, через неделю само пройдет. Вы к нам зачем пожаловали? — проявила Настя любопытство.

— По делу.

— Помогем, чем смогем, — улыбнулась она.

— Соседей своих помнишь?

— Которых? — уточнила Настя.

— Костровых.

— А то!

— Давай, поешь и расскажи, что знаешь!

— Угу, — она уже уплетала за обе щеки.

Я взяла кусочек колбаски и хлеб. Федор, не стесняясь, положил себе картошки.

— Вкусно, — сказал он, — попробуй, Алиса!

— Вилки нет, — заметила я.

— Вилок у меня отродясь не было, пардон! — с насмешкой сказала Настя.

— Ладно, — согласилась я и взяла ложкой немного картошки с тарелки Федора. — У-у, правда вкусно! — искренне похвалила я и положила себе побольше из сковородки. Это примирило меня с Настей.

— Алиса, какое красивое имя, — мечтательно произнесла она.

— Анастасия — тоже замечательное, — ответила я комплиментом.

— А толку-то?!

— Ладно, Настя, расскажи о Костровых, — перебил нас Федор.

— Да что тут расскажешь?! Не повезло им. Родаки сгорели, а детей в детдом забрали.

— Что ты о них можешь рассказать? Особенно о Кэт, то есть Екатерине Костровой.

— Катька хорошая была девчонка. Она иногда меня от моих предков прятала. Мои часто ругались до мордобоя. Я маленькая была, боялась. Она меня к себе брала. Только у них дома тоже не сладко было. Мамаша ее совсем спилась, тряслась вся. Муж ейный бил ее, синяки никогда у ней не сходили. Подлый он был, гад! Катька Машку, сестру свою, любила до умопомрачения. Где что вкусное урвет или одежонку какую хорошую — все Машке несла.

— Сколько вам лет было, когда их в детский дом забрали? — спросил Федор.

— Так, щас посчитаю. Мне — шесть, Катька где-то на восемь лет старше, значит, ей около четырнадцати, а Машке, стало быть, четыре — хорошо помню, что она ровно на десять лет младше Катьки была.

— Значит, тебе сейчас двадцать шесть? — не сдержалась я.

— Да! А что?

Я тактично промолчала.

— Почему ты говоришь, что отец Катерины был подлый?

— Он все время щипался исподтишка. Даже меня щипал, а Катьке так совсем проходу не давал.

— Как это? — спросила я.

— Ну, преградит ей дорогу и говорит: иди сюда, моя девочка, посмотри на папу! Возьмет за подбородок и заставляет смотреть ему в глаза. Потом шлепнет по попе или ущипнет. Говорит: позже поговорим!

— Ничего себе! Ты сейчас уже взрослая. Как думаешь, что бы это значило? — спросил Федор.

— Думаю, приставал он к ней, — высказалась Настя.

— Отец?! — возмутилась я.

— Так он ей и не отец был, а отчим. Опарыш вонючий! Я не помню, как они раньше жили до него. Но, сдается мне, он мать Катькину окончательно споил. Она такая страшная была, вы бы видели!

— А как же органы опеки, участковый? — не унималась я.

— Ой, не смешите меня! Весь поселок так живет. С кого начинать?

— Мы заметили, что многие пьют, — высказалась я.

— Что еще делать?

— Может, работать? — предложила я. Я себя без работы вообще не представляла.

— Где? Мужики на бетонке работают. Но она тоже не резиновая. Кто в Москве подрабатывает, но там наших не очень-то жалуют. Рылом не вышли. Тетки — все на птицефабрике. Я тоже там почти десять лет проработала. Знаете, какая там зарплата?

Мы мотнули головами.

— Хм, аж восемь тысяч рублей! — развеселилась Настя. — Мне этих денег хватало, чтобы за свет заплатить, газовый баллон да мешок картошки купить, еще кое-какие продукты и в секонд-хенде прибарахлиться. Но теперь я и там не могу работать. Вот скоро картошка кончится, тогда хоть по миру иди или помирай. Батю жалко, он без меня совсем пропадет. Уж шибко пьющий.

— Так может, подучиться где, профессию какую получить? — предположила я, рискуя навлечь на себя гнев хозяйки.

Она не рассердилась, а посмотрела на меня с сожалением.

— Кто бы отказался?! А денег где взять? Чтобы в Москву ездить, начальный капитал нужен, — пошутила она и улыбнулась. Неожиданно у Насти оказалась очень приятная улыбка, ровные зубы, а опухшие глаза лукаво заискрились.

— Тебе идет, когда ты улыбаешься, — подметила я.

— Знаю. Я люблю посмеяться. Только с каждым годом все меньше хочется, — грустно улыбнулась она.

— Может, тебя бы и взяли где, раз ты не пьешь? — предположил Федор.

— В нашем поселке без водки с ума двинешься. Скучно без водки и грустно. А я вот пить не могу вообще: как родителей своих вспомню, до каких чертей допились, так в горло не льется. Мамка от водки рано померла, сердце схватило с похмелья. И все, привет…

Значит, Настин оптимизм при встрече был напускным. Вовсе не сладко ей живется, и она объективно оценивает происходящее.

— Ты же говорила, что у тебя жизнь ничего, не жалуешься, — напомнила я.

— Так а что толку-то жаловаться? От нытья житуха красками не заблещет.

Настя оказалась приятной девушкой: не глупой, не злой, с чувством юмора, довольно расторопной и одинокой.

— Ладно, понятно. Расскажи о Костровых, — вдруг отрезал Федор. Не ожидала от него такой непоследовательности. Даже жаль Настю. Только разоткровенничалась, а он грубо прервал ее. Она не обиделась, лишь едва заметно вздохнула.

— Я, в общем, уже все рассказала. Плохо они жили. Девчонок жаль, они были красивыми, добрыми и несчастными, а Машуня очень хорошенькая, прям куколка.

— Сестры были похожи? — спросила я.

— Да, Машуня была маленькой копией Кати. Наверное, у них мать была красивая. Я-то ее помню уже спившейся.

— Как произошел пожар? — спросил Федор.

— Не знаю. Я проснулась, когда уже все полыхало. Катька и Маша стояли во дворе. Маша плакала, а Катька молча смотрела. Какие-то вещи и документы она успела вынести. Пока пожарка приехала, в доме все выгорело.

— Почему начался пожар?

— Не знаю. Да и какая теперь разница! Девчонки остались без дома и без родителей. Потом их отправили в интернат. Они приходили ко мне прощаться.

Держись, Настена! — сказала мне Катя, — Учись читать, я тебе письмо напишу! Но так и не написала. Вот и все.

За дверью послышался грохот.

— Блин! Батя проснулся, вы не пугайтесь, он добрый.

Дверь с шумом распахнулась, и показался худой, беззубый, потрепанный мужичок.

— О, какие люди! — радостно произнес отец Насти. — Я сердцем почуял — гуляют тут без меня!

— Батя, это Алиса и…

— Федор, — подсказала я.

— Оччч приятно! А я — Владимир Ильич, — еле выговорил он свое имя, — в честь Ленина, во как!

Федор пожал ему руку. Владимир Ильич выглядел польщенным.

— Айн момент, — сказал он и вышел за дверь.

— Ну, теперь поговорить не удастся… — резюмировала Настя. — Щас разговоры про жизнь начнутся. Потом, может, даже частушки петь начнет. Потом мамку мою вспомнит — плакать будет, потом опять спать пойдет. Он хороший, батя мой, только больно слабохарактерный. У нас первой мать пить начала. Вроде помаленьку, с портвейна. За несколько лет совсем скатилась. Он с ней сначала ругался, а потом и сам пристрастился. А уж когда она померла двенадцать лет назад, ушел в запой да так и не выходил ни разу.

Вернулся Владимир Ильич со стулом и каким-то сорняком в руке.

— Вот, — сказал он довольный, — цветы! Так красивше!

Настя вздохнула, достала из тумбочки пустую бутылку и поставила в нее «цветы».

— Ну че, за знакомство?! — спросил Владимир Ильич и шумно вздохнул.

— Вам нальем, — сказал Федор, — а мы не будем.

— Как так? — удивился Настин отец.

— Я за рулем, Алиса не пьет!

— Как Наська что ли?! — спросил батя.

— Да.

— Тогда понятно! Уважаю! Ну, наливай!

Настя, видимо, настолько прочно зарекомендовала себя непьющей, что это даже не обсуждалось. Какая умница!

Федор налил почти полный стакан водки. Владимир Ильич одобрительно кивнул, трясущимися руками поднес стакан ко рту, оттопырив мизинец, галантно промолвил:

— За дам!

Шумно и с удовольствием выпив до дна, крякнул и понюхал свой рукав. Двумя пальчиками взял кусочек колбаски, быстренько проглотил его и, потерев ладоши, произнес:

— Между первой и второй, как водится…

— То есть еще налить? — уточнил Федор.

— Ну, так положено.

Федор вопросительно посмотрел на Настю. Та расстроенно кивнула. Федор налил еще. И снова все повторилось. Так продолжалось, пока не кончилась бутылка.

— Начать и кончить! — подвел очевидный итог Владимир Ильич заплетающимся языком. — Может, еще чинарик раздавим?

— Все, батя, хватит! Давай поешь, и спать иди! — скомандовала Настя.

— Ты, Наська, не ори! Видишь, как она со мной, — обратился он к Федору, — а вот покойная Валюха, бывало…

— Все, началось!.. — вздохнула Настя.

— Валюха так меня любила, знал бы ты, как она меня любила! Да что ты понимаешь?! — махнул он. — Никто меня не понимает… Пойду к Ленчику.

— Вот и хорошо, батя. Сходи! — поддержала его дочь.

— Ленчик не то, что вы! Он с понятием. Щас ему гостинца возьму и пойду.

Он собрал со стола все, что попалось под руку, скинул в пакет и вышел.

— Разве он сможет идти? — удивилась я.

— Пока пьяный — он все может. Это когда выпить нечего, у него все болит и ноги не ходят. А сейчас ему все нипочем.

— Надо же!

— Что ж, пойдем, Алиса! — сказал Федор.

— Я провожу вас! — предложила Настя.

Мы вышли во двор. Я вдохнула полную грудь чистого воздуха.

— Классная у вас тачка! — восхитилась Настя, увидев «Ленд Крузер». Какой движок? Полноприводная?

— Ты что, в машинах разбираешься? — удивился Федор.

— Да, люблю в железках ковыряться. Только я в основном мотоциклы чиню. Правда, за бесплатно.

Лицо Федора выразило изумление.

— Вот как?! И какие же ты марки чинила?

— Да любые. Кто какие пригонит — такие и чиню. Иногда из нескольких один приходится собирать. Но ничего, гоняют!

— Ну ты даешь! Так вот тебе и профессия! Что ж ты на птицефабрике мучилась, если с техникой на «ты»?

— Так говорю же вам, что неприбыльное дело. Обычно бутылку дают — бате на радость. Иногда бензину нальют, тогда я могу на своем моцике погонять.

— У тебя и мотоцикл есть? — еще больше удивился Федор.

— Да! Вон в сарае стоит. Единственная ценность, которую батя не пропил. Я ему пригрозила, что только пальцем его тронет, я от него навсегда уеду и забуду, где живет. Как видите, пока боится.

— Пойдем, покажешь своего коня! — предложил Федор.

Мы прошли к низенькому сарайчику. Настя открыла замок и вывела стальное чудо. «Наверное, остался еще от дедушки», — усмехнулась я про себя.

— Вот он! Наследство от деда, — подтвердила она мои догадки.

Федор начал осматривать раритет, куда-то заглядывать, что-то отвинчивать и задавать вопросы. Настя ему отвечала со знанием дела. Они начали активно что-то обсуждать на понятном им языке. Беседа была оживленной. Мне из их диалога ничего не было ясно, поэтому я отошла и с грустью смотрела в сторону двора Костровых. Ужасная участь у девочек. Смерть родителей, детский дом, разлука Кэт с Машей, потом гибель Маши. Может, тогда Кэт помешалась? Вон и доктор говорил, что у нее мания поджога. Очевидно, что зародилась эта нездоровая страсть после того, как сгорел ее родной дом.

Подошел довольный Федор.

— Алиса, у меня есть идея! Эта Настасья просто находка, мы можем быть одинаково полезны друг другу. Настя, подойди сюда!

Она подошла и настороженно посмотрела на него, видимо, в предчувствии перемен.

— Настя, я нашел тебе работу!

— Когда, то есть где?

— Сейчас, в автомастерской, — сообщил ей Федор, — там и каморка есть, пригодная для жилья, с телевизором, чайником, плитой и прочим. Значит так, вот тебе три тысячи. Купи дешевенький телефон для связи. Как доберешься, позвони мне. Остальные деньги на дорогу: автобус, метро. Купи таблетки от аллергии, не жадничай. Так, теперь по работе: пока на подхвате будешь — принеси-подай, убери-приготовь. А там опыта наберешься, и, может, карьеру сделаешь. Зарплата пока двадцать тысяч. Дальше — по способностям. Что скажешь? Рискнешь?

— Да мне такое и не снилось! А вы не шутите?

— Нет, конечно! Сейчас адрес мастерской и телефон свой напишу, ребят предупрежу. Можешь смело ехать. Согласна?

— Когда приступать? — как-то по-военному подобралась Настя.

— Сколько тебе времени нужно на сборы?

— Да я хоть сейчас! Только батю нужно отловить и предупредить, а то он соображать только завтра сможет. Поэтому я завтра и выеду. Можно я своим ходом доберусь на «Кирюшке»?

— Это кто такой?

— Так мотоцикл мой, — смутилась Настя, — «Кирюшка» его зову. Заправлю его и к вам. Что мне в метро толкаться?!

— У тебя права, шлем есть?

— Конечно!

— Говорил же, что она — находка! — тихонько шепнул он мне. — Тогда завтра к обеду мои ребята будут ждать тебя.

— Вы меня спасли! — серьезно сказала Настя.

— Ты еще добавь: благодетель! — засмеялся Федор.

Настя на Федора именно так и смотрела, как на благодетеля. Я же опять восхищалась им и в душе скулила от умиления.

— Удачи тебе! — пожелала я Насте.

— И вам! — ответила она.

Мы сели в машину. Федор тут же позвонил своим ребятам и предупредил о приезде Насти. Я же в это время думала. Конечно, Федор сделал доброе дело, но мы мало продвинулись в расследовании. Я поделилась с ним своими переживаниями.

— Ну ничего! — успокоил он. — Я особо и не рассчитывал что-то узнать. Давно Костровы здесь жили, много времени прошло. Ты пока голову не забивай, готовься к фотосессии.

Точно, у меня же завтра съемка! Как же я этого не люблю: с моими комплексами позировать перед камерой — страшная мука и тоска смертная. Несколько часов неуверенных движений зажатой донельзя «модели». Кошмар!

У меня окончательно испортилось настроение. Сначала нищее и пьяное Красково, потом сгоревшее подворье Костровых, Настя, ее отец — все это навевает уныние и безысходность. Хорошо, сегодня Федор почти спас одну семью. Но как же остальные люди, которые ежедневно деградируют, у которых нет будущего и даже надежд на перемены?! И это рядом с Москвой! А что творится дальше в глубинке, где перемен ждать не приходится? Чем там заняты люди? Поговорю с дядей Веней. Нужно учредить какой-нибудь фонд помощи. Не знаю, какую именно помощь мы будем оказывать. Но главное то, что я хочу это сделать и могу себе это позволить. Дядя Веня, как всегда, разберется и сделает все в лучшем виде. Сейчас моя задача — не впадать в депрессию, а завтра — хорошо получиться на фотографиях, чтобы американцы торопились на выставку и дорого покупали мои картины, тем самым помогая русским людям.

Взбодрив себя таким образом, я повеселела и обратила внимание на Федора. Он вел машину и изредка поглядывал на меня. Его обожженная часть лица была с моей стороны, и я погладила его по ней. Он ничего не сказал, лишь поймал мою руку и поцеловал. Нам и без слов и объяснений были понятны наши чувства. Я поняла, что небезразлична ему, что нас связывает не только страсть, но и нечто большее, которому пока не хочу давать определение. Нужно окончательно поверить в это и лишь потом произнести вслух.

Дома нас ждал ужин и записка от Галины: она сообщала, что ушла домой, и желала нам приятного вечера. Ее слова воспринимались как одобрение наших отношений или даже как благословение. Только Федор о моих планах на ночь не спросил, а лишь:

— Аличка, где я могу поспать сегодня?

— Так, я… — я растерялась, потом обиделась, и в конце разозлилась. — Можешь лечь в комнате для гостей. Это там, и просьба меня не беспокоить! — и громко хлопнула дверью в ванную.

Никак не пойму, что этот Федор о себе возомнил! Конечно, я дала ему понять, что он мне небезразличен — вот он и пользуется. Если он и дальше будет себя так вести, мое сердце разобьется.

Пока я мылась, слегка успокоилась. «Что ж, насильно мил не будешь, — решила я. — Спасибо и на том, что было!»

Федор лежал в моей кровати.

— Алиса, что так долго? — с хитрыми нотками в голосе спросил он.

Я опять вспылила:

— Вы что здесь делаете? Идите в свою комнату и не мешайте нам, — от раздражения я начала обращаться к нему на «вы». И к себе заодно.

— Ты обиделась? Прости! Я пошутил! И потом, я думал, что ты хочешь выспаться.

— Хочу, конечно! Поэтому вам лучше уйти.

— Какая ты глупая, моя Алиска! Иди ко мне! Я был не прав. Можно я тихонько полежу с тобой рядом? Мне уже без тебя не уснуть. Никогда! — добавил он серьезно.

— Врешь ты все!

— О чем вру? Что тихонько полежу, или что никогда больше без тебя не усну?

— О том и об этом.

— Давай проверим!

— Как?

— Ты спи, а я буду рядом мучиться от бессонницы.

— Ладно, лежи! — разрешила я.

Я уже не злилась. Мы тихонько лежали рядом. Но вскоре Федор начал глубже и равномерней дышать. Он засыпал. И где же обещанная бессонница? Я дождалась, пока он уснет, и обняла его. В ответ он обнял меня. И я уснула как в колыбели. Его крепкая сильная рука как будто заслонила меня от всех неприятностей. Мне было хорошо и безопасно: будто ангел-хранитель прикрыл меня своим крылом.

Мы проснулись уже утром. Оказывается, такие целомудренные отношения могут быть еще более упоительными, чем сексуальные. Эту ночь мы провели как родные люди, как супруги, которые бережно относятся друг к другу. Эта ночь произвела на меня большее впечатление, чем предыдущая. Не хочу сравнивать Федора с Кокой, но различия сами всплывают. Когда мы спали с Кокой в одной постели, мы спали каждый по себе: нас объединяла лишь площадь кровати. Позднее, когда он переехал в свою спальню, для меня ничего не изменилось — его отсутствие даже меньше напрягало. Не было родства ни в постели, ни за ее пределами. Кажется, я начала анализировать наши с Кокой отношения. Очевидно, что выводы будут не в его пользу. Наверное, потому что мои мужчины очень разные, а главное, и мое отношение к ним. Как говорят, если мы любим, то даже в недостатках человека видим достоинства, а если ненавидим, то достоинства — как недостатки. У меня нет ненависти к Коке, зато Федора наделяю массой достоинств. Даже его шрамы, которые пугают Галину, мне не противны. Наоборот, пробуждают во мне жалость и сочувствие.

Галина хлопотала на кухне и, приветствовав нас, позвала завтракать. Кажется, она начала привыкать к Федору, так как уже меньше от него шарахалась. Это очень хорошо. Я сказала ей, что мы уезжаем. Галина забубнила:

— Что вам не сидится дома? Все носитесь где-то.

— На фотосессию еду. Нужны новые снимки для Америки, — объяснила я.

— Это хорошо. Сейчас вам самое время фотографироваться!

— Почему это? — напросилась я на комплимент.

— Сами знаете! (Я осталась без комплимента). А он с вами? — кивнула она на Федора.

— Да, — подтвердила я.

«Он» поблагодарил Галину за завтрак и вышел на улицу.

— Вот же прилип! Еще бы! — проворчала она ему вслед.

— Почему «еще бы»? — не поняла я.

— Так очевидно же!

Да, Галина сегодня не расположена что-то объяснять. Придется додумывать самой. Только боюсь придумать не то, что ей очевидно, и испортить себе настроение. Лучше позже спрошу о ее наблюдениях. Она женщина опытная и, как мне кажется, всегда зрит в корень.

К назначенному времени мы были на Кропоткинской. Федор поцеловал меня на прощание и спросил:

— Ты через сколько примерно освободишься?

— Не знаю, как пойдет. Обычно Миша долго со мной мается. Часа четыре, не меньше. Ты что, будешь ждать?

— Хотел на время отъехать по делам.

— Я позвоню, когда буду понимать, что съемки подходят к концу.

— Удачи!

— И тебе!

Я зашла к Мише. Даша, молодая дерзкая девица, и заодно опытная помощница Миши, скользнула по мне взглядом и спросила:

— Вы к кому?

— К Мише.

— По какому вопросу?

— Фотосессия у меня сейчас, — я уже поняла, что она меня не узнает, поэтому решила немного развлечься.

— Это невозможно! Сейчас приедет VIP клиент, Миша будет занят надолго.

— Значит, я — VIP клиент? Спасибо, Даша!

— Алиса?! — Даша приподняла и опустила очки, с изумлением рассматривая меня несколько минут, а потом громко позвала: — Миша, Миша, иди сюда, срочно! Ты обалдеешь!

— Господи, Даша, что ты вопишь! Я чуть экран из-за тебя не уронил. От чего я обалдею?

— Вот! — она указала на меня рукой, — полюбуйся!

Миша посмотрел на меня и преобразился:

— Вот это лицо! Алиса, ты бесподобна!

— Ты что, узнал ее? — удивилась Даша.

— Конечно! Я ведь фотограф. У меня память на лица.

— Но она такая… другая!

— Да, Алиса изменилась, просто чудовищная красавица, — скаламбурил он, — но черты лица все те же. Не соврал Вениамин Петрович, съемки будут интересными. Он предупредил, что ты, Алиса, похорошела. Но чтоб до такой степени, я даже предположить не мог. Приятно удивлен!

— Я так прям валяюсь! — сообщила Даша. — Отпад!

— Спасибо! — сказала я на всякий случай. Дашин сленг не совсем был понятен, но ее взгляд выражал восхищение.

Их восторг по поводу моей внешности заразил меня оптимизмом. Я уже не испытывала неловкости, как в предыдущие посещения студии. Миша был в ударе. Обычно он был задумчив, напряжен, ему приходилось непросто, чтобы расшевелить меня. В первую нашу встречу он спросил:

— Вы на самом деле настолько стесняетесь?

Я тогда кивнула.

— Печально, — обреченным тоном сказал он.

Однако Миша был профессионал, и даже с прежним моим лицом умудрялся сделать шикарные фото. Обычно он говорил: «Смотри вверх, теперь задумчиво — не растерянно, а задумчиво. Ладно, проехали. Теперь резко обернись, теперь улыбнись». Он сокрушенно качал головой, незаметно вздыхал. Я понимала, что безнадежна.

Сегодня он фонтанировал: «Алиса, просто смотри, теперь немного в сторону. Хорошо! Теперь вспомни что-то приятное (я вспомнила Федора). Отлично! А сексуальный взгляд сможешь? (я вспомнила нашу первую ночь). Невероятно! Алиса, невероятно! Теперь с нежностью посмотри! (я вспомнила шрамы Федора). Блеск!» — ликовал Миша.

Через час он сказал:

— Все, Алиса, я отснял достаточно кадров. С каждым из них я могу смело претендовать на награду «Фотограф года».

— Сегодня так быстро?! — удивилась я.

— Сегодня ты была бесподобна, неподражаема! Мне кажется, или ты на самом деле влюблена?

Я смутилась:

— С чего ты взял?

— Твое лицо светится изнутри. Его можно было даже не подсвечивать.

— Ты слишком прозорлив. Не говори пока дяде Вене, — попросила я.

— Окей! Молчу!

Я позвонила Федору. Он обещал подъехать через сорок минут.

За это время мы просмотрели отснятый материал на компьютере. Даша ни на секунду не умолкала, выражая восторг. Я сама была потрясена. На фото были то леди, то женщина вамп, то целомудренная и невинная девушка, то холодная красавица. Я как художник не могла не восторгаться, как Миша смог извлечь это из меня. А как человек не могла не удивляться, откуда это во мне и где оно хранится.

— У меня идея! Я сделаю коллаж с разными твоими лицами. Пусть публика оценит твою многогранность, — предложил Миша.

— Он не будет пестрым?

— Нет. Я возьму не более трех образов и размещу их рядом. Где-то размоем очертания, где-то сделаем как тень. Будет интересно. Ну и просто отдельные портреты. Думаю, даже ретушировать особо не надо. Да, Даша?

— Полный улет! — согласилась она.

— Алиса, приятно было с тобой работать! Оставайся такой, как сейчас! Тебе очень идет! — сказал мне Миша на прощание и поцеловал мою руку впервые за время нашего знакомства.

Радостная, я выпорхнула из студии и села в ожидающий «Ленд Крузер». Федор хоть и силился улыбнуться, выглядел мрачнее некуда.

— Что случилось? — спросила я.

— Неважно, — отмахнулся он. — Ты как?

— Нет, важно! — поправила я его. — Говори, что случилось?!

— Влад очень плох. Он в коме, у него один шанс теперь уже из миллиона, что выкарабкается.

— Давай перевезем его в хорошую клинику? Можно за границу. У дяди Вени есть связи, он поможет. О финансировании не беспокойся.

— Не нужно. Его уже забрали «наши», они привлекут лучших из лучших и сделают все возможное и невозможное. Но ранение в голову — это не так-то просто. Думаю, он обречен! Чертова сука! — выругался он.

— Кто? — опешила я.

— Кэт!

— Прости, но вы тоже хотели ее убить, — напомнила я.

— Да, черт! Не могу простить себя. Это я подбил Влада разделаться с ней. Я тогда был один, а у него маленькая дочь.

— У тебя есть оправдание, — утешала я его.

— Я должен был сам с ней бороться. Пусть бы это была равная схватка! Я ее или она меня. Мне терять нечего!

— А я? А меня? — неожиданно спросила я.

— Теперь — да! Но тогда тебя не было.

— Но иначе мы бы не встретились.

— Это единственное утешение, — с горечью сказал он.

— Ты мой хороший, — не смогла сдержаться я.

Он повеселел.

— Знаешь, Настена добралась до мастерской. Уже даже шуршит по хозяйству, осваивается, — сменил он тему. — Ребята, правда, в шоке от нее.

— Почему?

— Ну, видок у нее еще тот. Помнишь, мы ведь тоже решили, что она алкоголичка! Мои парни также подумали, поэтому изо всех сил старались не выразить свое негодование. Хорошо, что я их предупредил. В общем, пока что они в недоумении, почему я ее взял. Ничего, думаю, время покажет, что я в ней не ошибся.

— Я тоже в нее верю!

— Спасибо!

— Куда теперь поедем?

— Если ты не против, съездим в интернат, где жила Кэт.

— Хорошо. Едем!

Дорога заняла полтора часа. Все это время Федор был погружен в свои мысли. Я не тревожила его разговорами, и чтобы не думать о Владе и его маленькой дочке, пыталась наметить вопросы, которые нужно задать в интернате. Предсказать разговор сложно: мой план может рассыпаться в одночасье, если что-то пойдет не так. Однако ключевые вопросы возникали сами по себе: знают ли там подробности пожара, жила ли Маша в этом же интернате, какие отношения были между сестрами, почему американцы удочерили только Машу, как Кэт пережила разлуку с сестрой, а потом известие о ее смерти, занималась ли Кэт спортом и где?

Как ни отвлекала я себя предстоящим разговором, мысли все время возвращались к Владу. Я как никто виновата в том, что Кэт в него выстрелила. Но, спасая ее, я и предположить не могла, что она захочет убить его и Федора. Это теперь я знаю, на что могут быть способны некоторые женщины. Прежде у меня не было опыта общения с подобными людьми, самым агрессивным человеком из моего окружения была свекровь. Она почему-то сразу же невзлюбила меня и даже не пыталась этого скрывать. Позднее, когда мы переехали в загородный дом, заодно со мной свекровь вычеркнула из своей жизни и Коку. До сих пор не понимаю, почему: ну ладно я ей не приглянулась, но как можно забыть о существовании родного сына?! Я звонила ей и пыталась разговорить, но единственная фраза, выражавшая ее отношение, была: «Вы оба ненормальные! Живите, как хотите!»

Ее отчуждение беспокоило меня, и я искала разгадку. Я спрашивала у Коки, что могли означать ее слова? Он еще более усложнил восприятие ситуации, когда сказал:

— Не бери в голову. Она не в себе. Сама не знает, что хочет!

И все. Вот и родные люди. Со временем я смирилась и перестала терзаться. Тем более Коку разлука с матерью вообще не волновала.

Мы подъехали к большому старому зданию, огороженному высоким металлическим забором. К калитке была прикреплена кнопка звонка. Федор позвонил.

— Слушаю, — ответил женский голос.

— Мы хотели бы поговорить с директором интерната, — ответила я.

— По какому вопросу?

— Нам нужно задать несколько вопросов о вашей воспитаннице.

— Мы справок не даем! — отрезал голос.

— А заодно хотели бы предложить спонсорскую помощь, — неожиданно добавила я.

Дверь отворилась. Да уж, сим-сим, откройся! Крепость пала.

На территории интерната было много огромных деревьев, клумб. Виднелось несколько старых самодельных качелей, песочниц, турников. Но бедность лезла наружу, бросалась в глаза, хотя ее усердно пытались замазать, закрасить, отремонтировать. Заметно, что финансирование было скудным, а попытки тщетны.

Навстречу вышла обычная женщина средних лет с блеклыми волосами. Хотя чего это я важничаю — совсем недавно и я выглядела так же невзрачно! Я пресекла свое чванство.

— Директор сейчас в отпуске. Я и. о., то есть исполняющая обязанности, Тамара Петровна. Чем могу?

— Можем где-то присесть? — спросила я.

— Пройдем в кабинет директора, — предложила она.

Внутри интернат выглядел чуть богаче, если можно так выразиться. Видимо, работники делали упор на уют в самом здании. В каждом углу и на подоконниках — множество ухоженных цветов, в коридорах расстелены недорогие, но чистые ковровые дорожки, стояли дешевые диванчики. Было очень чисто и тихо.

— А где дети? — спросила я.

— Некоторые в лагерях на море. Маленькие спят, старшие заняты своими делами. Они не должны мешать младшим, потому что до четырех у нас тихий час. После четырех наш домик проснется.

Тамара Петровна так ласково сказала «наш домик», что у меня подступил ком к горлу. Удивляюсь и преклоняюсь перед такими неравнодушными людьми, преданными своему трудному малооплачиваемому делу.

В кабинете исполняющая обязанности не стала садиться за директорский стол. Предложив нам разместиться в кресле и на диване, сама присела рядом со мной.

— Извините, что грубо ответила вам! Сил нет отбиваться от нерадивых родителей. Как только дети дорастают до совершеннолетия, они тут как тут.

— Почему? — спросила я.

— Потому что их детям полагается квартира от государства. Вот они и караулят добычу. Гиены! — в сердцах ответила она.

— Я понимаю. Не знаю, с чего начать… Дело в том, что мы хотели узнать подробности биографии одной вашей воспитанницы. Но раз разговор зашел о спонсорской помощи, мы не прочь, вернее, будем рады оказать ее интернату. Скажите, чем мы можем помочь?

— Фух, — выдохнула она, — даже не знаю, с чего начать. Я расскажу о самом наболевшем, а вы уж сами решайте, какую помощь потянете.

Федор удивленно приподнял неизуродованную бровь, спрашивая меня взглядом, не шучу ли я. Я показала жестом: все нормально. Он кивнул.

— Наш интернат не имеет статуса оздоровительного. Поэтому, если у детей обнаруживаются отклонения в здоровье, мы вынуждены расставаться с ними, отправляя их в специализированные учреждения. Но у многих из них здесь живут братья или сестры, поэтому разлука неприемлема ни для нас, ни для детей. Нам приходится скрывать, что детям требуется коррекция в других интернатах, чтобы не разлучать родных людей. Мы считаем, что разлука принесет больше вреда психологического характера, чем физические недостатки. На сегодняшний день у нас двое слабослышащих детей, которым нужны слуховые аппараты, каждый из которых стоит больше шестидесяти тысяч. Несколько детей с речевыми отклонениями, которым требуются более сильные специалисты, чем наш штатный логопед. Есть детки, которым необходима серьезная коррекция зрения. А еще необходимы корсеты для коррекции осанки. С игрушками и одеждой более-менее нормально — здесь волонтеры помогают. А вот классы плохо оснащены: не хватает наглядных пособий по биологии, географии, химии. О компьютерах я вообще молчу. Зарплата у сотрудников мизерная. Одна лишь привилегия, что можно рано уйти на пенсию за выслугу лет. Но люди, которые здесь работали, редко отсюда уходят. Расстаться с этими детьми непросто.

Я пыталась собраться с мыслями. Тамара Петровна поняла меня.

— Не пытайтесь решить все и сразу. Это невозможно. Будет уже хорошо, если вы возьмете на себя одну задачу и выполните ее. Может, еще кто-то появится и поможет в другом вопросе. С миру по нитке, как говорится… Добрых людей немало, я-то знаю.

— Самое простое, что приходит на ум, — это дать денег, чтобы сам интернат решал свои проблемы.

— Да, это замечательно! Спасибо вам!

— Вы ведь не знаете, о какой сумме речь, — поправила ее.

— Мы будем благодарны любой помощи, — заверила она.

Я прикинула, посчитала. Всего лишь одна или две картины. Тем более, что я скоро лечу в Нью-Йорк, где у меня уже есть репутация, где небедные люди с удовольствием купят большинство моих картин. Я ведь хотела создать фонд помощи — пусть это будет помощь детям-сиротам, пока еще можно им чем-то помочь. Начну с них, а там, даст Бог, и до родителей доберемся.

— Мы готовы дать вашему детскому дому сто тысяч.

Тамара Петровна стушевалась, но быстро взяла себя в руки.

— Спасибо! Спасибо! — растерянно благодарила она, потом добавила. — Мы на подобную сумму не рассчитывали.

— Хорошо. Как нам их перевести?

— Я вам дам номер счета.

— Валютного?

— Почему валютного? Обычного рублевого, — удивилась Тамара Петровна. — У нас нет счетов в иностранной валюте.

— Тогда не более, чем через сутки, сумма, эквивалентная ста тысячам долларов, будет на вашем счете в рублях.

Тамара Петровна прижала руку к области сердца.

— Сто тысяч долларов? — переспросила она.

— Да. Простите, я сразу не уточнила.

— Это же сколько в рублях? — растерялась Тамара Петровна.

— Больше трех миллионов, — пояснил Федор.

Наконец-то Федор вышел из ступора. Я рада, что смогла вернуть его к нынешним проблемам хотя бы таким образом.

— Товарищи, а вы не шутите? — усомнилась в нас исполняющая обязанности директора.

— Нет, нисколько! Хотите, я вам выпишу чек? Но проще и спокойнее перевести деньги со счета на счет, предварительно конвертировав валюту. Эти деньги смогут решить часть ваших проблем?

— Я пока не могу представить такую сумму. Для меня она не совсем осязаема. Но абсолютно точно, что эти деньги решат массу наших проблем, если не сказать, почти все, на сегодняшний день. Просто проблемы вновь появятся по прошествии времени. На сколько хватит вашей помощи, я не могу сказать точно: нужно составить смету. Но в одном вас могу заверить, что деньги пойдут на нужды детей. Более того, вы можете контролировать статьи расходов.

— Понятно. Мы не против наглядно убедиться в том, что проблемы решаются.

— Я вас поняла. Мы будем отчитываться. Вы хотели что-то узнать о нашей воспитаннице?

— Да, — согласилась я, — но лишь после того, как обещанная нами сумма поступит на счет интерната.

Я посмотрела на Федора. Он отвернулся от меня и рассматривал что-то за окном. Кажется, он недоволен. Конечно, мы были так близки, чтобы узнать подробности биографии Кэт. Можно подумать, я не хочу узнать ее сейчас! Но я также не хочу, чтобы Тамара Петровна думала, что мы даем необоснованные обещания, чтобы получить информацию. Пусть все будет по-честному. «Утром — деньги, вечером — стулья». Потерпим еще денек.

— Скажите лишь, о ком речь? Я соберу информацию по максимуму.

— Екатерина Кострова, — сообщила я.

— Вас интересует Катя? — спросила Лариса Петровна.

— Да. Что-то не так с ней? — не сдержалась я.

— Послушайте, я вам верю. Верю, что вы правда переведете озвученную сумму, какой бы фантастичной она мне ни казалась. Давайте сейчас поднимем архив, вызовем сотрудников, которые помнят Катю, и я в их числе. И мы расскажем все, что нам известно.

— Нет. Завтра, — твердо сказала я. — Дайте нам реквизиты расчетного счета.

И. о директора интерната сняла нам копию реквизитов.

— До завтра! — простилась я.

— Всего доброго! — пожелала она.

Федор кивнул. Мы покинули интернат.

Обратную половину пути мы опять ехали молча. Я первая не выдержала и спросила:

— Ты не одобряешь наш отъезд?

— Я тебя боюсь, — ответил он шутливо.

— Почему?

— Ты непредсказуемая и неординарная, — пояснил он.

— Звучит как сумасшедшая, — высказалась я.

— Да. Ты странная, — продолжал он.

— Мне уже страшно за себя, — пошутила я.

— Это я боюсь, с такой сумасшедшей невозможно расстаться, — ответил он.

— Чтобы это значило?

— Лишь то, что теперь я еще больше не хочу потерять тебя.

— Почему?

— Другой такой не найти!

— Богатой? — спросила я.

— Щедрой и честной! — разъяснил он.

— Даже не знаю, что сказать…

— Скажи, твое решение помочь интернату было спонтанным?

— Было абстрактное желание помочь, только не знала, кому. А в интернате оно обрело направленность.

— Тогда почему мы уехали? Ведь за твои обещания Тамара Петровна готова была выложить все известные ей биографии, даже свою, со всеми имеющимися грешками.

— Я не хотела, чтобы она терзалась все время, пока не поступят деньги.

— Но ты бы их все равно перевела!

— Но она-то этого не знает наверняка!

— Резонно, — подытожил Федор и затих.

— Все равно ты огорчен? — опять спросила я. — Ты даже не смотрел на меня в кабинете директора.

— Я пытался справиться с эмоциями. Во-первых, тяжело осознавать, что твоя девушка — миллионер. Во-вторых, что она обладает такой выдержкой. Я бы, наверное, так не смог.

— Ну что ты! Ты такой сильный!

— Может, физически, но я не настолько принципиален, как ты. Как я буду с тобой дальше общаться?

— Ну вот! Я не пыталась произвести на тебя впечатление, а лишь поступила, как считала нужным. А теперь ты не хочешь со мной общаться.

— Какая ты у меня глупая!

— Какой ты у меня непоследовательный! Только что хвалил меня, а теперь уже я глупая.

— Глупая, потому что не видишь, что со мной творится.

— А что с тобой творится?

— Не спрашивай!

— Вот и поговорили! — рассмеялась я.

— Я потом тебе сообщу о своих размышлениях. Мне еще самому нужно многое понять.

— Что ж, наберусь терпения!

— Тебе его не занимать. Куда мы сейчас едем?

— В банк. Это по пути к нашему поселку. Потом домой.

— Я приглашен?

— Ты как-то и без приглашения неплохо прижился, — пошутила я.

— Значит, я напрашиваюсь?

— Выходит, что так!

— Все, вот отвезу тебя и уеду!

— Куда?

— В мастерскую.

— Почему не домой?

— Квартиру после пожара я продал и купил автомастерскую. Там теперь мой дом и работа. Я ее продал за двести тысяч долларов. Вот почему быстро посчитал, сколько интернат получит в рублях. Двести тысяч — это больше шести миллионов, а сто — больше трех миллионов.

— Понятно. Я даже удивилась, что ты так быстро считаешь.

— Потому мне и не по себе, что такая сумма для тебя пустяк, а для меня — половина бизнеса. Как общаться с женщиной, у которой доход намного выше твоего?

— Я ведь пишу картины по велению души, а не ради денег. Но раз они хорошо продаются, зачем же мне от этого отказываться?! Тем более, что теперь я могу найти деньгам достойное применение.

— Я готов добавить от себя тысяч пятьдесят. Рублей! — уточнил он.

— Думаю, не стоит, лучше помоги Насте. На тебе еще дочь Влада, как я понимаю. — Он кивнул. — Я подумала, не выгонять же мне бездомного. Может, останешься у меня?

— На сколько? — лукаво спросил Федор, развернувшись ко мне. Глаза его были серьезны.

— Пока не надоест.

— А если никогда не надоест?

— Значит, останешься навсегда, — я-то уж точно говорила серьезно.

— Тогда приглашение принимается.

Я дотянулась до Федора и поцеловала его в щеку.

В банке я без проблем перевела три миллиона триста тысяч рублей на счет интерната, взяла копию платежной квитанции для подтверждения Тамаре Петровне.

— Завтра с утра можно опять ехать в интернат, — сообщила я Федору.

— Отлично! В благодарность они вспомнят любые мельчайшие подробности биографии Кэт. Так что завтра принесут тебе информацию на блюдечке.

— Вот и чудесно!

— Я не могу бесконечно спекулировать твоей добротой и гостеприимством, поэтому хочу пригласить тебя в ресторан. Я тут недалеко нашел неплохой. А хочешь, потом пойдем в кино?

— Хочу! Все хочу, что ты предлагаешь.

Мы с Кокой даже в кино никогда не были — о ресторане я вообще умалчиваю. Выходит, что у меня будет настоящее свидание, за мной ухаживают по всем правилам? Потрясающе! И это в тридцать лет! Хорошо, что хоть в тридцать!

На этот раз Галина дождалась нас.

— Как съемки? — поинтересовалась она.

— Миша был в ударе. Я тоже. Фото замечательные! — рассказала я.

— Еще бы! — она опять заговорила загадками.

— Галина, можете, в конце концов, объяснить, что значит это «еще бы»?

— Значит то, что сейчас вы настолько искритесь от счастья, что было бы преступлением не запечатлеть это состояние. Само собой, вы должны были получиться на фото лучше любой фотомодели. Этот Федор вдохнул в вас жизнь.

— Вы стали лучше к нему относиться?

— Он вроде бы мужик стоящий, с таким не страшно и семью создать. Только вот лицо его… Да ладно, с лица воду не пить!

— Получается, вы одобряете наши отношения?

— Ну, — она замялась, — да.

— Почему вы говорили, что он ко мне прилип?

— А разве это не так?

— В прошлый наш разговор вы дали понять, что вам понятно, почему он «прилип».

— Так ясное дело — с его-то лицом и такую красавицу охмурить.

— Только поэтому?

— А что еще? — удивилась она.

— Может, потому что у меня много денег, или хочет пожить за счет моего труда, как Кока? — я решила узнать мнение прозорливой и житейски опытной Галины.

Она долго думала:

— Думаю, что нет. Вы ему точно нравитесь. Я такие вещи сразу вижу.

— Спасибо! — обрадовалась я. — Галина, как ужин?

— Простите, но еще не готов.

— И прекрасно! Мы с Федей идем в ресторан, а потом в кино! — похвасталась я.

— Ничего себе, что делается! Каждый день что-то новенькое. Ну и правильно. Вы это заслужили!

— Что бы такое надеть? Пойду покопаюсь в шкафу.

— Оденьтесь понарядней. Пусть все на вас смотрят!

— Зачем?

— От этого женщина тоже получает удовольствие, — объяснила она.

— Да?! Нужно попробовать.

На лестнице я встретилась с Федором, который был одет с иголочки в темно-синий костюм, светлую рубашку. Он был выбрит, от него хорошо пахло парфюмом. Выглядел он бесподобно.

— Ты где все это взял?

— Купил, пока ты фотографировалась.

— Значит, ты уже тогда все запланировал?

— Да.

— Подожди меня внизу, я постараюсь быстро!

— Не торопись! Я подожду!

Теперь я тоже расстараюсь: я должна соответствовать своему мужчине. Как же для меня необычно наряжаться на свидание! У меня в шкафу давно висело платье «Кавалли», которое надела лишь раз на открытие моей выставки в Хельсинки. Его мне купил дядя Веня. Оно было сильно декольтировано, средней длины, из приятной струящейся ткани светло-стального цвета. Сидело оно на мне великолепно. Но тогда цвет платья не был мне к лицу, а сейчас с блондинистыми волосами будет в самый раз. Главное не сутулиться, чтобы не выглядеть блекло на фоне своего широкоплечего и статного спутника.

Я слегка подкрасила глаза, нанесла на губы блеск, надушилась изысканными духами «Клайв Кристиан», надела платье, туфли и спустилась к Федору.

— Боже ж ты мой! — первой воскликнула Галина. — Больно глазам смотреть на вас. Как хороша! Да, Федор Иванович?

Федор закивал и громко сглотнул.

— Я потрясен!

Оказывается, Галина знает Федино отчество. Похоже, их отношения переходят в миролюбивую стадию.

— Давай, пойдем уже! — я попыталась скрыть смущение.

Я взяла Федора под руку, и мы направились к двери. Что-то заставило меня обернуться. Галина во все глаза пялилась на нас. Она указала рукой на Федора и показала жестом: «Во!». Потом на меня. И закатила глаза. Я поняла, что она таким образом выражает свое восхищение. Хулиганка!

Федор привез меня в ресторан, расположенный недалеко от банка. Нас проводили за столик на террасе. Вечер был теплый, безветренный. На темном небе ярко сияли звезды, на столе горела свеча, стоял букет цветов, негромко играла музыка. Публика была приличная, наверное, из окрестных небедных поселков. На меня накатило состояние эйфории. Я позабыла о бывшем муже, о женщине, нагло вторгшейся в мою жизнь, о том, что я не была любима сколько лет, о невозможности родить ребенка, о своих комплексах и страхах. Я растворилась в атмосфере этого вечера, всем сердцем погрузилась в состояние любви к сопровождающему меня мужчине. Теперь я дала определение своим чувствам. Я знаю, что они зародились еще тогда, когда я пристально посмотрела ему в глаза. Потому что его глаза были честными, ясными, добрыми. Этот мужчина был надежен, стабилен в своих чувствах, любим мною и желанным. Я наслаждалась и вечером, и осознанием своих чувств к Феде. Как бы ни сложилась моя жизнь в дальнейшем, сейчас я счастлива от происходящего со мной. Я уверена, что этот момент оставит в моей жизни свой след навсегда.

Я кожей ощущала одобрение и даже зависть окружающих, и мне это нравилось. Мужчины смотрели на меня, а женщины изучали Федора. Он сидел к публике необожженной стороной. А я-то знаю, как он хорош с этого ракурса. Мы хорошо смотрелись вместе.

— Алиса, я хотел поговорить с тобой. Понимаю, что сейчас не совсем подходящее время для подобного разговора.

— Тебя что-то тревожит? — спросила я.

— Не совсем! Но есть масса преград для того, что я хотел тебе сказать. Особенно после интерната.

— Я не совсем понимаю тебя, Федя, — впервые я обратилась к нему так. — Объяснись!

— Как раз это я и хотел сделать. Я хотел объясниться в своих чувствах к тебе. Понимаю, что вроде бы слишком скоро, но я не могу больше носить в себе и не открыться. Боюсь, словами не смогу передать их, а только все испорчу, но я постараюсь. У меня никогда не было такой женщины как ты! Прости за банальность. Я предупреждал. Я не верил, что еще бывают такие. Что еще остались… Почти с первых минут, когда я понял, что ты — это не она, со мной случилось что-то необъяснимое. Ты стала мне дорога и близка, хотя близости тогда еще между нами не было. А уж после нее я совсем потерял голову. Твое лицо, губы, руки, тело… Я никогда не смогу забыть тебя. Вся ты настоящая, милая, чудесная, сексуальная. (Неужели все это обо мне?!). Возможно, твои картины рассказали о тебе слишком много и настроили меня на такое восприятие. Но стоило всмотреться в тебя — и я понял, что за что-то вознагражден небесами. Ты — моя награда! Если я могу рассчитывать на ответные чувства, прошу, присмотрись ко мне! Наверное, я не безнадежен, и я хочу быть с тобой. Всегда! — добавил он.

— Федя, я благодарна тебе за твои слова. Я так много хорошего чувствую к тебе. Но я скажу обычными словами, которые ни одному мужчине еще не говорила: я люблю тебя!

— Господи, спасибо! — он опять возвел глаза к небу. — Давай это отметим! — он поцеловал мне руку.

— Я не хочу пить, мне и так хорошо. Тем более, что ты за рулем.

— Тогда давай есть!

— Хорошее предложение! Давай съедим что-нибудь вкусненькое! Наверное, в кино мы сегодня уже не попадем.

— У нас еще будет много времени. Перенесем на другой день.

— Если ты обещаешь. Хорошо.

Мы заказали кучу вкусностей, заранее подозревая, что не съедим и половины. Просто сегодня был наш праздник, и мы наслаждались моментом.

Галина была права: мне нравилось, как нас оценивали окружающие, и это добавляло веселья и куража в сегодняшний вечер. Федор рассказывал мне истории из своей жизни: о службе, о ребятах из мастерской, о школьных годах. Он избегал неприятных тем, чтобы не испортить этот вечер. Я же пыталась вспомнить что-то забавное из своей жизни, но у меня это плохо получалось. Моя жизнь только сейчас заиграла красками, наполнилась приключениями, новыми ощущениями и чувствами. Наш разговор прервал звонок — это был Вениамин Петрович.

— Алиска! Миша переслал мне твои снимки, я уже отправил их Джону. Джон уже отзвонился мне. Представляешь, не верил, что ты — это ты! Чудак! Сначала думал, что мы его разыгрываем. Потом только и восторгался: бьютифул, вандерфул, вэри вэлл, вэри гуд! Я же говорил, что Америка обалдеет! Джон тому подтверждение, а ты же знаешь, какой он разборчивый эстет. Все складывается как нельзя лучше! — выпалил Вениамин Петрович, потом прислушался и настороженно спросил. — Ты где?

Думаю, врать ему, что я дома, не стоит. Он наверняка слышит звуки музыки и голоса людей. Поэтому я честно сказала:

— Я в ресторанчике, на Новорижском шоссе.

— Одна?

Теперь пришлось уйти от честного ответа:

— А с кем мне быть? Захотелось в люди выйти, устала от работы, тем более что Коки сейчас нет.

— Вот и хорошо, вот и правильно! Давно бы так!

— Здесь так уютно, и вкусно кормят! — поведала я.

— К тебе никто не пристает?

Я погладила Федора по руке и подумала: «Есть один хороший человек». А дяде Вене ответила:

— В этом заведении приличная публика.

Этот ответ его устроил.

— Позвони, когда приедешь домой! Я буду ждать!

— Я пришлю вам эсэмэску.

— Хорошо. Целую!

Я отложила телефон.

— Дядя Веня отправил мои снимки в Нью-Йорк, говорит, что наш устроитель выставки доволен, — разъяснила я Федору наш разговор.

— Я слышал. Когда ты летишь в Америку? На сколько?

— На следующей неделе, на пять дней.

— Пока даже думать об этом не хочу. Боюсь без тебя оставаться.

Я, не поняв его иронии, спросила:

— Боишься встречи с Кэт?

— Боюсь расстаться с тобой! — разъяснил он. — А с Кэт было бы лучше встретиться в твое отсутствие.

— Ты пугаешь меня! Теперь я буду волноваться за тебя. Я вообще никуда не полечу!

— Постараюсь избегать с ней встречи! — пообещал мне Федор.

— Честно?

— Абсолютно!

Моя тревога отступила.

— Давай поедем домой? Сегодня был длинный день, я устала, — сказала я ему.

— У тебя совсем не осталось сил? — лукаво спросил он.

— Только чтобы обнять тебя, — тоже схитрила я.

— Уже хорошо, — обрадовался Федор. — Едем!

Федор поцеловал меня и подозвал официанта. Расплатившись, мы уехали из ресторана.

Завершили мы этот чудесный вечер не только объятиями. Теперь я не стеснялась шептать ему о своих чувствах. Мой шепот еще больше распалял Федора, добавляя страсти в наши феерические отношения.

Уже засыпая, я, к счастью, вспомнила об эсэмэске. «Я дома», — быстро написала я и отправила: иначе бы утром дядя Веня примчался лицезреть нашу идиллию.

Феденька уже спал. За что мне сколько счастья?!

Утром наш сон нарушил звонок, на сей раз — Фединого телефона. Я посмотрела на часы — семь утра. Что могло случиться в такую рань? Я села, с тревогой глядя на Федора.

— Да, я слушаю! — ответил он.

В ответ прозвучало что-то неразборчиво и возбужденно.

— Спасибо! Я все понял, сейчас выезжаю!

Он отключился и сказал:

— Прости, Алиса, мне придется уехать.

— Почему?

— Звонила Настя. Сообщила, что видела тебя возле сервиса, а когда тебя окликнула, ты поспешила уйти. Она спрашивала, что это значит и все ли с тобой нормально.

— А что за сервис?

— Моя автомастерская, — разъяснил Федор.

— Как я могла там быть, я ведь даже не знаю, где она находится, — не сразу поняла я.

— Так ты там и не была.

Я наконец-то догадалась:

— Кэт?

— Уверен!

— Зачем она там?

— Помнишь, я говорил, что она доводит начатое до конца? Опять замышляет какую-то пакость.

— Кока, наверное, рядом с ней.

— Не исключено.

— Я еду с тобой!

— А вот это исключено, — твердо сказал Федор.

— Нет, я поеду! Ты же не вытолкнешь меня из машины.

— Алиса, там может быть опасно.

— Я с тобой! — не менее твердо сказала я.

Не прошло и получаса, как мы, голодные и обеспокоенные, мчались к бульвару Яна Райниса, на которой располагалась автомастерская.

Федор по дороге размышлял:

— Не хочу доискиваться до мотивов ее поступков, но вопросы сами напрашиваются. Что же ей нужно?! Почему она сама не живет и не дает покоя другим? Если она ищет любви, то, как я понимаю, она ее получила в лице твоего мужа, если денег, то они немало хапнули у тебя. Могла бы спокойно пожить несколько месяцев, отдохнуть, так сказать, от мести. Но очевидно, что жажда крови не дает ей покоя. Она не только разрушает жизнь других, но и сознательно стремится разрушить свою, мне так кажется.

— Я разговаривала с ней после того, как вы хотели ее убить. Она была абсолютно спокойна. Ты прав: она специально провоцирует других людей на свое уничтожение. Но зачем?! Что с ней не так? Может, она смертельно больна и хочет умереть с твоей помощью?

— Да, больна! Психически больна!

— Но ведь была нормальной?

— Вполне! Абсолютно нормальной! — подтвердил Федор.

— Даже страшно. Живешь себе, а потом раз — и становишься невменяемым. Наверное, никто от этого не застрахован. Нужно еще раз вспомнить, что тогда могло шокировать ее в морге.

— Я тебе все рассказал.

— Может, еще у кого спросить?

— Хорошо, я попробую.

Мы подъехали к небольшому автотехцентру, припарковались на стоянке перед ним. Мастерская была разделена на две бокса: в одном ремонтировали автомобили, в другом — мыли. Несмотря на ранний час, работа здесь кипела. Парень с банданой на голове, в широкой яркой футболке и джинсах накачивал колесо автомобиля, рядом ждал дяденька средних лет. В соседнем помещении слышался звук льющейся воды.

— Кирилл, привет! — поздоровался Федор.

— О, Федор Иванович, вы же говорили, что нескоро приедете!

— Где Настя?

— Машину моет, — указал Кирилл в сторону мойки и добавил, — забавная девица!

— Что, никак не привыкнете к ней? — спросил Федор.

— Да нет, теперь уже все в порядке, — разъяснил Кирилл, — а сначала — шок.

— Ну да, внешность у нее специфическая.

— Да нормальная внешность, даже классная, — заступился за Настю Кирилл.

— Шутник! — сказал Федор. — Через сколько она закончит?

Кирилл посмотрел на часы:

— Думаю, минут десять осталось.

— Скажи ей, что я жду ее в комнате отдыха.

Кирилл кивнул.

— Алиса, пойдем вовнутрь, там подождем. На мойке все равно поговорить не удастся, очень шумно там.

Мы вошли в ремонтный бокс. Я с любопытством оглядывалась вокруг: повсюду куча железок, деталек, инструментов, но все это было упорядочено на полках или специальных крючках, или просто аккуратно сложено на полу. Моя художественная студия обычно выглядела намного захламленней.

— Так чисто! — высказала я свои наблюдения.

— Да, сегодня что-то особенно. С чего бы они так убрались? Наверное, что-то натворили.

Он вновь вернулся к Кириллу.

— Что натворили, соколы? — спросил Федор у него.

— С чего вы взяли?

— Что-то у нас подозрительно и непривычно чисто. Наводит на нехорошие мысли.

— Так это не мы, это Настя ваша! Трудится, не покладая рук. Я же говорил, что забавная девица. Она и есть нам вчера готовила, и убиралась без устали. Машины моет, инструменты подает. В общем, теперь у нас все в ажуре!

— Хм, надо же, — задумался Федор.

Вскоре шум на мойке стих. Оттуда выехал чистый отполированный «Мерседес», следом вышла девушка.

— Здравствуйте! Вы уже приехали? — спросила она у нас. — Где мы сможем поговорить?

— А вы кто? — вместе спросили мы, уже что-то подозревая.

Она посмотрела на нас удивленно и широко улыбнулась.

— Настя?! — я узнала ее улыбку. — Какая хорошенькая!

Перед нами стоял совершенно другой человек. Опухоль с ее лица спала, и черты лица стали совсем другими: лицо с четко очерченными скулами, глаза карие, выразительные, обрамленные черными ресницами. Нос небольшой, аккуратный. Ее некогда растрепанные темно-русые волосы были собраны в «фонтанчик» на макушке. Даже голос ее стал нормальным, не хриплым, а обычным и приятным. Теперь Настя выглядела моложе своих лет.

Мы в недоумении рассматривали Настю, и Кирилл с нами за компанию.

— Ты-то чего? — подтолкнул его Федор. — Не первый раз видишь!

— Никак не привыкну. Вчера домой уходил, была одна Настя. Утром пришел — совсем другая. Волшебство какое-то!

— Я же говорила, что аллергия у меня, — как будто оправдывалась она.

— Мы уже поняли, — засмеялся Кирилл.

Федор пристально на него посмотрел, и тот смутился. Мы деликатно отвернулись.

— Ну как тебе здесь? — спросил Федор у Насти.

— Мне все здесь нравится: ребята такие хорошие, воспитанные, клиенты нормальные, чаевые дают, да и сама работа интересная. Я вам очень благодарна. Только можно мне в выходные к отцу съездить? Я на «Кирюшке» туда и обратно.

— На мне? — удивился Кирилл, а потом, подумав, добавил: — Я согласен!

Как же мы смеялись, просто не могли остановиться! А Кирилл лишь усиливал наше веселье, непонимающе переводя взгляд с одного на другого.

— Фу, давно так не веселился! — выдохнул Федор.

— Я тоже, — добавила я.

Настя объясняла Кириллу:

— «Кирюша» — это мой мотоцикл.

Кирилл, ни на грамм не смущаясь, спросил:

— В честь меня?

— Прекрати! — остановил его Федор. — Второй волны смеха я не выдержу.

— Да пусть будет в честь него, — согласилась Настя, — он неплохой парень!

Кирилл ничего не сказал, а лишь посмотрел самодовольно. Его взгляд означал «Слышали! А то смеются тут!» Какие они были милые и молодые, Кирилл и Настя. Кажется, они друг другу нравились. У Насти начинается новая интересная жизнь. Дай бог!

В глубине мастерской, подальше от посторонних глаз, были оборудованы две комнатки, вполне пригодные для жилья. Если вспомнить Настин дом, то ее нынешняя комнатка была роскошной. По крайней мере в ней имелись кровать с вполне приличным бельем, телевизор, чайник, микроволновка, плита, зеркало и небольшой шкафчик. Мы разместились в Настиной комнатке.

— Хотите чай или кофе? — предложила Настя. — Я приготовлю, у меня даже пряники есть. Кирилл принес.

— Конечно, ты сейчас такая симпатяга! Почему бы и не поухаживать за тобой?! — заметила я.

— Он принес, не зная, что аллергия прошла. Получается, он просто хотел угостить меня несмотря на то, что я была не в лучшем виде. Очень добрый, правда?

— Да, он хороший парень, — согласился Федор, — и руки растут откуда нужно. Тоже немаловажно. Так что там с Алисиным двойником?

— Вы знаете, я думала, что мне померещилось. До сих пор не до конца верю. В общем, я по привычке проснулась в шесть утра, никак не привыкну, что мне на «птичку» больше не нужно идти. Когда поняла, где я, так обрадовалась, места себе не находила! Позавтракала, как человек, помылась. Ребята меня одну оставили. Значит, доверяют. Хотя я заметила, как они на меня косились сначала. И так мне стало хорошо на душе! Давно у меня такого состояния не было, да, наверное, никогда не было. Было чувство, что моя жизнь только начинается. В общем, на месте мне не сиделось, и я решила на стоянке подмести. Открыла дверь, и вижу Алису в полуметре от меня. Я ей говорю: «Привет! Вы что здесь делаете в такую рань?» А она попятилась, потом развернулась и быстро пошла. Я кричу: «Что случилось? Где Федор?» А она еще быстрее, так и ушла. Я потом минут десять переваривала, думала, может, это побочка такая от лекарства. Боялась вам звонить. Вдруг подумаете, что я ненормальная. Но потом не выдержала и позвонила. Думаю, вдруг с Алисой что-то не так, нужно предупредить. Или это у меня глюки?

— Нет, Настя, с тобой все в порядке, — успокоил ее Федор. — Это у нас проблемы, большие проблемы.

— Алиса что, лунатик? — изумилась она.

— Нет, Алиса тоже нормальная. Мы все время были вместе, она никак не могла быть здесь. Это была твоя давняя знакомая Екатерина Кострова!

— Да ладно шутить-то! — не поверила Настя.

— Лучше бы это была шутка, — вздохнул Федор. — Кэт, то есть Катерина, очень опасна, она за что-то мстит всем своим бывшим коллегам, я в их числе. Она сожгла мою квартиру, в ней погибла моя мама, еще несколько поджогов устроила, в которых два человека погибли, мотоцикл сгорел.

Настю передернуло от услышанного. Она смотрела на нас во все глаза, определяя степень нашей серьезности.

— Поэтому мы и начали расследовать ее биографию, чтобы понять, что ею движет, и где она может находиться, — продолжил Федор.

Настя все еще не верила.

— Но они так похожи! — кивнула она на меня.

— Да. Я сам сначала ошибся, и другие люди обманулись также.

— Немудрено тут ошибиться! Надо же! Если бы я знала, что это Катька, я бы с ней поговорила, может, она бы рассказала мне, что с ней случилось.

— Думаю, это уже не та Катька, которую ты знала, — предположил Федор и предостерег Настю, — лучше тебе с ней не разговаривать. Не уверен, что она обрадуется вашей встрече. Теперь это психически больной и, повторяю, очень опасный человек.

Настя молча сидела, понурив голову. И вдруг совершенно неожиданно заплакала. Слезы просто брызнули из ее глаз.

— Катька, Катька, — приговаривала она, — бедная, почему так, но почему так? — потом еще что-то вспомнила и еще больше заголосила. — А Машка, Машенька, маленькая, бедненькая, крошечка. У-у-у, девочки мои, подружки мои. Жалко, как жалко…

Она так искренне плакала, что теперь нам было жаль ее. Федор налил воды и подал стакан. Я гладила ее по спине:

— Ну что ты, ну не надо! Так сложилось, никто не виноват… — утешала я ее.

Она отпила немного воды, слегка успокоилась, потом опять начала:

— Как можно?! Ну как так можно было?! За что так с ними? Почему?

В дверях появился Кирилл. Он слушал Настю и пытался понять, почему она так рыдает.

— Что с ней? — спросил он меня.

Я махнула рукой. Как тут расскажешь?.. Настю, которая так стойко переносила собственные невзгоды, проняла судьба подруг детства. И она искренне жалела их. Какая добрая эта Настя! Я зашептала ей на ухо:

— Настя, не плачь. Всех клиентов распугаешь. Вон Кирилл уже примчался, как верный рыцарь.

Настя подняла голову на Кирилла и тут же замолчала. Она взяла стакан, который держал Федор, выпила воду и улыбнулась нам своей широкой, немного грустной улыбкой.

— Все, я успокоилась! Извините, я сама от себя не ожидала. Просто сколько всего сразу.

— Конечно, мы понимаем, — утешала я ее.

— Легче стало? — спросил Федор. Она кивнула.

— Пойдем, рева, я покажу тебе, какую фишку придумал: твой «Кирюша» будет первым красавцем на деревне. Почти как я, — утешил ее Кирилл.

Она заулыбалась еще шире, посмотрела на Федора вопросительно.

— Иди, смотри фишку! — сказал Федор. — А то устроила тут водопад! Пол сегодня мыть уже не надо.

Когда Настя и Кирилл вышли, я спросила:

— Как ты думаешь, зачем она приходила? — спросила я, имея в виду Кэт.

— Наверное, на разведку, что да как. Почти уверен, что опять поджог хочет устроить. Думаю, Настя спугнула ее. Теперь она затаится, но ненадолго. Нужно что-то предпринять за это время. Ребятам здесь небезопасно оставаться на ночь. Не дай бог подожжет!

— Может, тебе позвонить «своим»?

— Нет, я не стану привлекать спецназ для охраны частной собственности. Ладно, подумаем! — он сменил тему. — Так. Нужно поесть! Сейчас сделаю чай. Надеюсь, Настя не обидится, если мы угостимся ее пряниками. Ты заметила, что Кирилл к ней неровно дышит.

— Мне тоже так кажется. Тем более она оказалась такой милой и не только внешне, — поддержала я его.

— Я не ожидал такой метаморфозы. Ну и прекрасно. Здесь у нее много шансов выйти замуж за нормального парня и изменить свою судьбу. Только бы Кэт все не разрушила! — в сердцах произнес он.

— Я верю, Федя, что мы сможем ей противостоять. Не физически, а силой мысли: ты не хочешь, чтобы созданный тобою мир рухнул. Я — тем более. Твои ребята, теперь еще Настя. Думаю, это коллективное «сопротивление» поможет сдержать ее на время, пока нам не удастся ее обезвредить.

— Пожалуйста, не говори «нам». Ты ни при каких обстоятельствах не будешь ее «обезвреживать». Заниматься подробностями ее биографии — милости просим, но не более того. И не пытайся на меня давить!

Я промолчала. Поживем — увидим!

— Кстати, о биографии! Нам пора в интернат! — напомнил Федор.

Я выпила чай, а пряник прихватила с собой. Дожую по дороге.

Настя с Кириллом что-то сосредоточенно прикручивали к «Кирюшке».

— Мы уезжаем, — сообщил Федор, — Настя, ты помнишь, о чем я тебя предупредил? Никакого общения с Катериной! Если что — звони!

— Хорошо. Я поняла. До свидания!

Стоило нам нажать на кнопку звонка в калитке интерната и сказать: «Это мы», как она тут же распахнулась. Нас ждали. Тамара Петровна выбежала к нам навстречу чуть ли не с поцелуями. Она была возбуждена, на щеках краснел румянец. Жестикулируя, она сказала:

— Мы не ждали вас так рано. Вчера я сообщила сотрудникам о вашем интересе. Они готовы рассказать все, что помнят. Сейчас соберу их.

— Хорошо. Спасибо вам! — поблагодарила я ее.

— Ну что вы?! Это вам спасибо! Нам уже позвонили из банка. Там подумали, что деньги ошибочно поступили на наш счет. А я так всю ночь не спала.

— Прошу вас, не придавайте нашей помощи такого значения. Поверьте, не последнее отдаем. А главное — от чистого сердца. Поэтому решайте ваши проблемы. Даст бог — еще поможем.

— Я понимаю, милая. Только в нашей стране много небедных людей, а помогают единицы. Все больше те, кто сами не шикуют.

— Будем надеяться, что и богатые очнутся когда-нибудь, — сказала я.

— Хорошо бы!

Тамара Петровна позвонила по телефону и просто сказала: «Ждем».

В течение десяти минут в кабинет директора вошли три немолодые женщины и сели поближе к нам. Все они, — кто незаметно, а кто и с откровенным любопытством, — рассматривали нас. Особый интерес, замешанный на жалости, вызвало лицо Федора. Эти женщины привыкли ежедневно жалеть и сострадать своим подопечным. И видимо, одними детьми их чувства не ограничивались.

— Ну вот, все в сборе! Разрешите вам представить часть нашего коллектива, так сказать, старожилов интерната. Все они помнят Катю Кострову. А это… — Тамара Петровна замялась, — наши спонсоры… Э… Надо же, я ведь не знаю, как вас зовут!

— Меня — Алиса, а это — Федор.

— А по батюшке? — сконфужено спросила она.

— Да неважно! Расскажите о Екатерине.

— Может, Анна Михайловна, вы начнете? — обратилась она к самой пожилой женщине с пучком на голове.

— Хорошо, — согласилась та. — Я была воспитателем Кати и знала ее с первых дней, как только она попала в интернат.

— Какой она была?

— Сначала сильно замкнутой. Почти все сироты так себя ведут, их жизнь круто меняется, они не знают, чего ждать здесь, как к ним отнесутся, как самим себя вести. Ее поведение было таким же. Позже она вроде успокоилась. Не скажу, что с другими детьми дружила. Не особо была контактной, но и не обижала никого. Ровно ко всем относилась, без симпатий и антипатий. Только вот первое время в одной спальне с другими спать не могла. Вернее, мы не могли ее оставить. Она так стонала, даже рычала, чем очень пугала других детей, пришлось перевести ее в изолятор. Позже она успокоилась. Мария Федоровна, — она указала рукой на другую женщину, — наш педиатр, сказала, что у Кати кризис прошел, и можно ее вернуть в общую спальню.

— Да, стонала она жутко, — подхватила Мария Федоровна, — я взрослый человек, всякое повидала. Но и меня мурашки по коже бегали. Я ей валерьяночки давала, пустырник. Ничего не помогало. Потом неожиданно — раз, и прошло. Как кто выключил. Человеческая природа непостижима, — подвела она итог.

— Вы показывали ее психиатру? — спросила я.

— У нас психиатры, как правило, девочки-интерны, которым нужно опыта набраться после института. Как только окрепнут, они уходят туда, где деньги платят, а с нас взять нечего: одно расстройство, дети все непростые, — разъяснила Тамара Петровна.

— Показывали, конечно, — сказала медсестра, — ничего они в Кате не обнаружили, говорили, шок от пожара и потери родителей. Уверяли, что она привыкнет, подзабудет, и со временем само пройдет. Оказались правы.

— Помните, — обратилась к своим коллегам третья женщина, — она, как только тосковать перестала, так спортом занялась. Стала спокойной, целеустремленной. Даже по Маше не горевала. А мы так боялись ей сказать, что Маша в Америке умерла.

— Да, страшно было такое ей сообщать. Мы полгода решали, стоит ли вообще говорить? Боялись, не перенесет Катя такое известие, — поддержала разговор Анна Михайловна. — Однажды зашел разговор о планах на будущее. Мол, кто куда из детей после интерната пойдет. Ну девочки почти все либо в швеи, либо в медсестры, либо на повара. А Катя так решительно тогда сказала: «Я в армию пойду служить!» Девочки смеяться начали, думали, она шутит. Но она так на них зыркнула, что все поняли, что сказано было серьезно. Потом кто-то спросил: «А как же Америка? Маша?» Катя отвечает: «Я должна здесь принести пользу Родине». Я была потрясена, даже ошарашена. Не то, чтобы я против патриотизма, но ее слова воспринимались на грани экстремизма, то есть нездорового патриотизма. Мы ведь все знали, как Катя Машеньку любила, души в ней не чаяла. Она была ее смыслом жизни. Ради Маши она и жила, только о ее будущем мечтала. Когда узнала, что их хотят удочерить американцы, радости предела не было. Начала называть себя Кэт, а Машу — Мэри. Английский учила самостоятельно и сестру свою натаскивала. И вдруг — такие непостижимые перемены в поведении. Я в тот момент непедагогично, наверное, поступила, но я хотела растрясти ее, понять, что с ней происходит. Позвала ее в кабинет к директору, и мы сообщили ей, что Маши больше нет, что произошел несчастный случай, и она погибла. Показали Кате письмо из Америки. Но что было самым удивительным… Знаете, как она отреагировала на это страшное известие? Задумалась ненадолго и сказала: «Что ж, теперь я точно останусь в России». Все! Больше ни одного слова, ни слезинки. Как будто бы речь шла о постороннем человеке.

— Наш директор Елена Владимировна даже к тренеру Катиному ездила, думала, может это он ей так «мозги вправил». Но тот, оказалось, сам не знал о Катиных планах. Надеялся, что она дальше спортом будет заниматься. Хотел, чтоб она в физкультурный поступила, обещал помочь.

— Очень все странно, — задумалась я вслух. — Может, так сработали защитные механизмы психики, блокировав реакции на страшное известие? Я недавно разговаривала с психиатром, он рассказывал, что так бывает.

— Мы так и не поняли, с чего такие перемены, — сказала Анна Михайловна, — наверное, вы правы: только так можно объяснить Катину реакцию.

— Что было потом? — спросила я.

— Катя закончила интернат и пошла служить в армию.

— Она вас навещала?

— Нет, никогда. Другие ребята часто приезжают. Мы ведь для них семья. Подарки привозят, угощения. А Катя — ни разу. Забыла нас как свою сестру.

— Нет! — неожиданно сказала третья женщина. — Она приезжала примерно три года назад. Помните, у нас еще праздник был на улице, кажется, Масленица. Я ее не узнала. Она отозвала Елену Владимировну в сторону, потом они куда-то ушли.

— Я не видела, — ответила Анна Михайловна, — а может, забыла.

— Я тоже не помню, — сообщила Тамара Петровна.

— Ольга Валерьевна, вы уверены, что это была Катя?

— Так я же у Елены Владимировны позднее спрашивала. Говорю: «Кто это был? Такая видная девица, высокая, стройная». Директор и сказала, что это Кострова приходила и письмо из Америки забрала, где о Машиной гибели извещалось.

— Правда? Я не знала, — огорчилась Тамара Петровна. — Значит, не забыла она сестру. Просто чувства от посторонних скрывала.

— Наверное, так, — вздохнула медсестра.

— А что было в том письме? — спросила я.

— Оно было на английском. Когда оно пришло, нам его наша учительница английского перевела. Там было написало, что какой-то там департамент приносит нам свои сожаления и соболезнования по случаю смерти нашей бывшей воспитанницы Марии Костровой, — рассказала Тамара Петровна.

— А причину смерти указали? — спросил Федор.

— Нет, об этом ни слова. Мы так и не поняли, что случилось с Машей. Анна Семеновна, англичанка наша, и так крутила, и эдак, — ничего.

— Значит, мы не сможем взглянуть на это письмо? — спросила я.

— Я сейчас принесу личное дело Маши, — пообещала Тамара Петровна и вышла.

— Почему американцы не удочерили обеих девочек? — спросила я.

— Кто ж их знает? Сначала вроде бы собирались двоих забрать, а потом что-то пошло не так с документами, обещали позднее за Катей приехать, долго не приезжали, а потом пришло это письмо.

— Разве можно разлучать сестер?

— Так они обещали, что Катю обязательно заберут, только нужно уладить еще какую-то формальность, тем более что уже многое было улажено, никто не сомневался, что ее удочерение — лишь дело времени, — разъяснила Анна Михайловна.

Вошла Тамара Петровна:

— Вот дело Машеньки, — сказала она.

Она положила тоненькую папочку на стол, и мы стали рассматривать содержимое.

Я взяла фотографию маленькой светловолосой девочки, действительно похожей на Кэт. Только глаза у Маши были детские, наивные и растерянные.

— Вот конверт, а вот и письмо из Америки.

Я повертела их в руках. Я знаю немного разговорный английский, но не настолько, чтобы перевести этот документ.

— Значит, Катерина не забрала письмо? — уточнила я.

— Наверное, Елена Владимировна, сняла с него копию, — предположила Тамара Петровна.

— Можно нам тоже снять ксерокопию письма и конверта? — спросила я.

— Да, конечно, — согласилась Тамара Петровна.

— У вас есть данные, в какой штат увезли Машу, кто ее приемные родители? — спросил Федор.

— Да, в ее деле это отражено, я сделаю вам копию и с этого документа.

— Спасибо.

— Вот можете изучить и Катины документы, я лично ничего необычного в них не нашла, — предложила исполняющая обязанности.

Я пролистала содержимое Катиной папки — не обнаружив никакой новой для себя информации, передала ее Федору. Его, видимо, тоже ничего не заинтересовало: он закрыл папку и отодвинул в сторону.

— Сколько девочкам было лет, когда объявились усыновители, и как они вообще вышли на сестер Костровых? — спросила я.

— Все дети-сироты заносятся в специальную базу, где потенциальные усыновители могут обратить на них внимание и при желании начать процедуру усыновления. Девочек быстро заметили. Приезжал консул и сообщил, что американская бездетная пара хотела бы познакомиться с ними и, если девочки понравятся, чета Гарден готова их удочерить. На тот момент прошло не более полугода с момента появления Костровых в интернате. Значит, Маше шел пятый год, Кате — пятнадцатый.

— Вы говорите, что приезжал консул. Почему не сами Гардены?

— Такие дела решаются через консульство, консул представляет интересы своих сограждан на территории другой страны. Наверное, они торопились обозначить свои намерения относительно девочек, пока это не сделал кто-то другой. Да они и сами довольно скоро приехали, видно было, что настроены серьезно.

— Тогда тем более непонятно, почему они не взяли Катю, может, их что-то насторожило в ней?

— Даже не знаю, — задумалась Тамара Петровна, — Катя была нормальной, особенно для девочки, пережившей такую трагедию.

— Как потом проходит процедура усыновления?

— Усыновители предоставляют необходимые документы в органы опеки. Если там их кандидатуры подходят под предъявляемые требования, им разрешают познакомиться с детьми, провести независимую медицинскую экспертизу, и дальше, если нет близких родственников или обстоятельств, препятствующих усыновлению, в суде их наделяют статусом приемных родителей. Там же можно сменить имя, фамилию и даже возраст ребенка. Маша стала Мэри Гарден.

— А Гардены проводили медицинское обследование девочек?

— Наверняка. Только нам заключения медиков не известны, усыновители имеют право не распространяться о выводах специалистов.

Федор посмотрел на меня: кажется, он понял, к чему я клоню.

— Мы можем узнать, где американцы проводили такую экспертизу? — спросил он Тамару Петровну.

— Боюсь, что нет. Они вправе обращаться в любые клиники или частным докторам, нас они не ставят в известность. Вы думаете, что с Катей было что-то не так?

Мы это знали наверняка. Только не были уверены, что психические отклонения у нее можно было обнаружить в том возрасте.

— Думаю, это могла быть единственная причина, по которой Катю не удочерили, — высказала я свои выводы. — Других я не вижу. Родственников, которые препятствовали бы ее отъезду, у нее не было.

— Да, девочки были абсолютными сиротами, таких проще усыновлять.

— Нет, это не так, у них был дедушка! — неожиданно возразила Ольга Валерьевна.

— Да, что вы, Ольга Валерьевна! Какой дедушка? Костровы — абсолютные сироты! — возразила Тамара Петровна.

— Нет! Я точно знаю, что у них был дедушка, он к Кате несколько раз приезжал. Можете спросить у Елены Владимировны. Я в интернате по хозяйственной части, — разъяснила она нам, — я часто во дворе вожусь, поэтому и вижу много того, что из интерната не видно. Многие тут ошиваются: кто с тюрьмы вышел — и сразу к детям; кто глаза залил, и пьяные чувства взыграли; или мамаши-кукушки трутся, которые только детям голову морочат пустыми обещаниями. Кого обругаю, кого прогоню, а кому совет дам. У меня свои отношения с родителями.

— Это правда, Ольга Валерьевна — истинный психолог, знает, кто чего стоит, и ко всем свой подход имеет, — подтвердила Анна Михайловна.

— Что-то я действительно ни о каком дедушке Костровых не знаю, — резюмировала Тамара Петровна, которая пыталась что-то вспомнить и даже листала личные дела Маши и Кати.

— Так вот, приезжал он несколько раз. Аккуратный такой, интеллигентный, в очочках, прям профессор. Вел себя чинно, с Катей на лавочке сидел и тихонько разговаривал. Я пыталась подслушать, ничего крамольного не говорил, только как жизнь, какие планы, все в рамках. Только ну не похож он на их дедушку!

— Почему это, Ольга Валерьевна?

— Не их он кровей!

— Как вы это определили? Что он, негр, что ли?

— Ну, не негр, но и не совсем русский.

— А кто, не томите?

— Похож немного на кавказца, но скорее на еврея. А когда я услышала, как он картавит, так сразу же все сомнения отпали. Да и непонятно, почему при таком вроде бы небедном дедушке Катя оставалась жить в интернате.

— Вы думаете, он был состоятельным?

— Уверена! Одет он был в хорошие вещи, да и машина его ждала неподалеку с водителем.

— Вы очень наблюдательны, и память у вас хорошая, — похвалил ее Федор. — Что-нибудь еще заметили?

— Я тогда задумалась, почему он раньше не приезжал, пока Машуня здесь жила, только Катей интересовался. Думала, вдруг извращенец какой, поэтому их разговор и подслушала. Вроде бы нет, все нормально, да и за территорию интерната они не выходили, только на скамейке поговорят и расходятся.

— Ну, тогда он точно ее родственником был, — как-то успокоилась Тамара Петровна.

— Не думаю, — упрямо произнесла Ольга Валерьевна. — Во-первых, он не русский, во-вторых, не бедный, а девочек к себе не забрал…

— Может, не было у него такой возможности, — предположила Анна Михайловна.

— В-третьих, — продолжала Ольга Валерьевна, — дедушка, не бедный, и ни разу даже яблочка Кате не принес. Разве родственники так себя ведут, даже алкоголики что-то да несут, хоть булку какую, да не с пустыми руками. А он…

— Да уж, не нравится мне этот «дедушка», — подвел итог Федор — я вам верю, Ольга Валерьевна, с ним правда что-то не так. Мы можем его разыскать? — спросил он Тамару Петровну.

— Нужно спросить Елену Владимировну, возможно, она сможет что-то объяснить. К нам непросто пройти посторонним людям: если она разрешила — значит, были основания. Отпуск у нее только через неделю кончится, она сейчас у сестры в Архангельске, связи с ней нет. Я обязательно все узнаю и вам позвоню. Вы тоже звоните, если что нужно.

Мы обменялись контактами. Женщины в полном составе вывели нас из интерната. Ольга Валерьевна по пути к воротам по привычке что-то поднимала и поправляла на территории. Несколько упавших веточек откинула к кучке мусора, сильно нависающую ветку яблони подперла тонкой доской.

За калиткой все сотрудницы интерната так активно благодарили нас за помощь, что я поспешила от них побыстрее сбежать.

— Ох, — выдохнула я в машине, — как меня смущает их благодарность, просто не знаю, куда деться.

— Их можно понять, как они еще могут выразить свои эмоции, — заступился за них Федор.

— Они и так нам помогли, от души старались вспомнить хоть что-то о Кэт.

— Но не так уж и много удалось узнать, — прищурившись, сказал Федор. — Не жалеешь о переведенных деньгах?

Я возмущенно посмотрела на него.

— Я понял! — миролюбиво поднял он руки. — Извини, это я чтоб окончательно убедиться.

— В чем? — негодовала я.

— В твоей исключительности.

— Ты сейчас убедишься в моей неадекватности! — страшным голосом пригрозила я.

— Все, был не прав! Это был последний раз! Сдаюсь!

— Смотри у меня! — я погрозила ему пальцем. Он поймал мою руку и поцеловал ладонь.

— Не могу смотреть, боюсь!

— Да ну тебя! И потом я считаю, что эти женщины все же навели нас на некоторые размышления.

— Например?

— Почему Кэт пришла за письмом лишь три года назад, что ей мешало раньше это сделать, чем она была занята?

— Раньше она служила, — подумав, ответил Федор.

— И что? Это обстоятельство никак не препятствовало.

— Три года назад ее уволили, и она вспомнила о сестре, а во время службы смерть сестры ее не беспокоила, — размышлял Федор, — действительно странно.

— Вот и я об этом! А этот дедушка! Согласись, он со всех сторон подозрительный?

— Да, мутный старичок! А может, Ольга Валерьевна все придумала или не так поняла?

— Она производит впечатление серьезной и наблюдательной особы.

— Согласен! Весьма здравомыслящая тетенька, прямо шпион в юбке! Нет, я верю в ее наблюдения и выводы.

— Думаю, этот старик мог бы кое-что нам рассказать, но найти его нереально.

— Надежда только на Елену Владимировну, — согласился Федор. — Я обязательно с ней пообщаюсь.

— Почему только ты? Я тоже хочу!

— Когда она выйдет из отпуска, ты будешь в Америке, — разъяснил он мне.

— Точно. Никак не настроюсь на эту поездку. Нужно будет открывать выставку, представлять картины, весь день крутиться среди публики, улыбаться, а мне сейчас не до этого.

— А до чего? — подтрунил надо мной Федор.

— Напрашиваешься на приятности?

— Хотелось бы услышать, — согласился он.

— Ничего я тебе не скажу. Не могу по заказу, — расстроила я его.

— А я так надеялся! — рассмеялся он.

— Ты сегодня дошутишься! — пригрозила я.

— До чего? — уточнил он.

— Увидишь!

— Опять неопределенность! — нарочито печально вздохнул Федор.

— Слушай, я так отвлеклась на «дедушку», что совсем забыла спросить о тренере Кэт.

— Ну а телефон на что? Давай позвоним и спросим. Я остановлюсь, а то мы и так прилично отъехали. Я тоже о тренере забыл.

Я уже набрала номер телефона интерната. Трубку взяла Тамара Петровна.

— Тамара Петровна, это я, Алиса. Я забыла спросить вас о тренере Кати. Кто он, где она тренировалась?

— Это Алексей Николаевич, он уже много лет работает тренером по легкой атлетике при детской спортивной школе, только это не в нашем поселке, а в городе Одинцово.

— Катя туда ездила сама?

— С другими ребятами, это не очень далеко, на автобусе около сорока минут.

— Как она попала в эту секцию?

— Тренеры приезжают иногда и отбирают способных детей. Алексей Николаевич на Катю нарадоваться не мог, она была очень перспективной. Запишите его номер телефона.

Я порылась в сумке и нашла клочок бумаги и ручку. Тамара Петровна продиктовала. Я поблагодарила ее и тут же позвонила тренеру.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич! Меня зовут Алиса, я бы хотела поговорить с вами о Екатерине Костровой. Помните такую?

— Еще бы! Приходите, поговорим! У меня сейчас «окно», тренировка начнется только через час.

— Думаю, мы успеем.

До Одинцово на машине мы доехали за пятнадцать минут, еще столько же времени мы искали спортивную школу. Тренер ждал нас возле входа.

— Алексей Николаевич, — протянул он руку Федору.

— Федор, — представился Федя, пожимая руку.

Алексей Николаевич был стройным подтянутым мужчиной с моложавым лицом и сеточкой морщин вокруг ясных голубых глаз. Наверное, ему было около шестидесяти лет, но со спины он выглядел лет на тридцать благодаря спортивной фигуре.

— Что с Катей? — спросил он.

Я не сразу нашлась, что ответить. Рассказывать о перипетиях ее жизни долго, а в двух словах не получится. Я решила особо не мудрить и сообщила:

— С ней что-то странное происходит, она как будто сорвалась, что-то не в порядке с психикой.

— Эх, елки-палки! Непростая была девочка, видно, и жизнь у нее такая.

— Мы вот и хотим понять, откуда «ноги растут», — сказал Федор, — поэтому были в интернате, и теперь к вам приехали. Может, сможете что-то о ней рассказать?

— О Кате я могу говорить часами, только думаю, вам ее спортивные достижения не интересны. А по поводу характера… — он задумался. — Давайте присядем!

Мы сели на скамейку возле здания спортшколы.

— Ноги у Кати росли откуда надо, и бегали эти ноги будь здоров. У меня никогда не было такой ученицы, как она, и уже не будет. Это была уникальная девушка. Работоспособность и выносливость — на зависть космонавтам. Скажу отжаться тридцать раз — она отожмется семьдесят, присесть сорок, она — девяносто. Трудилась без устали и никогда не ныла. До сих пор ночами ее вижу, не могу простить себе, что не удержал.

— Если она так любила спорт, почему ушла? — спросила я.

— Вы правильно заметили, она любила спорт, именно тренировки, но у нее самой не было стремления к победе, к установлению рекордов. Лишь если дашь команду, например, пройти дистанцию за десять секунд, она пройдет с легкостью, но сама улучшать свой результат не станет, если только я не скажу. Такова была ее особенность, я приспособился к ней. Нужно было лишь своевременно давать указания, естественно взвешивая шансы и физическое состояние Кати в конкретный момент, а уж она выполнит на пять баллов.

— Неспортивный характер, — подчеркнул Федор.

— Да, не было воли к победе при совершенных физических данных, — подтвердил тренер.

— Вы пытались стимулировать ее? — спросила я.

— Пытался. Рисовал радужные перспективы. Она могла стать чемпионкой, а я был бы тренером чемпионки, но, увы, у нее отсутствовали честолюбие и амбиции.

— Вам, конечно же, жаль?

— Не то слово, обидно даже, — горестно сказал тренер. — Повторяюсь, я до сих пор жалею, а когда она ушла, чуть не плакал.

— Почему она ушла и когда? — спросила я.

— Сразу после школы. Сказала, что пойдет служить в армию.

— Странный выбор, вы не находите?

— Решение да, странное, но с ее физическими данными ей там самое место. Говорю же, ее можно было в космос отправлять, она бы выдержала любые нагрузки, уникальный организм.

— А психика? — спросил Федор.

— Здесь все сложнее. Катя была замкнутой, неконтактной, сама в себе. За все время нашего знакомства никаких эмоций, ни хохота, ни слез. Поначалу я не обратил внимания, а потом смотрю, другие дети радуются, переживают, злятся, могут плакать от боли или досады. А Катя — никогда и ничего, ни при каких обстоятельствах. Я даже провоцировал ее на эмоции — ничего, как робот. Зато робот исполнительный, поэтому в армии она, наверное, пришлась ко двору.

— Знаете ли вы что-то о ее дедушке?

— Впервые слышу. Я думал, у нее нет родных.

— В интернате сказали, что ее навещал дедушка.

— Мне ничего не известно. Простите, мне пора бежать, у меня тренировка.

— Спасибо, что уделили нам время, — поблагодарила я.

— Пожалуйста, позвоните мне, если нужна будет моя помощь. Судьба Кати мне не безразлична. Передайте ей привет от меня, только думаю, ее это не тронет.

Тренер ушел.

— Мне кажется, нужно записать все факты, которые нам удалось узнать. Возможно, сложится какая-то картина, или возникнут наводящие вопросы, — предложила я Федору.

— Хорошо, приедем домой — и запишем, — согласился он. — А как насчет кино?

— Сегодня столько информации — голова раскалывается.

— Да, информация интересная, нужно ее систематизировать.

В машине мне вновь позвонил дядя Веня.

— Что-то ты пропала, Алиска. Чем сейчас занимаешься?

— Я снова еду в художественный салон пополнить запасы, — соврала я.

— Ты же давеча ездила? — удивился Вениамин Петрович.

— Забыла холст купить, — придумала я ответ.

— Зреет идея картины?

— Вроде нет, но запасы никогда не помешают.

— Смотри, не погрузись в работу, а то неизвестно, когда вернешься оттуда, а тебе собираться в дорогу.

— Да, пока нет симптомов, — прислушалась я к себе.

— Я хоть и люблю «эти» картины, но сейчас не время.

— Знаю.

— Береги себя! Я заеду за тобой утром двадцать первого.

— Хорошо.

Дядя Веня оказался провидцем, он напророчил мне транс. Видимо, сказались переизбыток эмоций и информации за последнюю неделю.

Лишь дома я поняла, насколько устала. Пока Федор загонял машину во двор, я присела в Кокино кресло, поджала ноги: они заледенели и слегка дрожали.

Галина вышла из дома и подошла ко мне:

— Алиса Павловна, вам нездоровится? Вы очень бледны.

— Я немного отдохну здесь. Что-то мне так жаль Коку…

— Нечего его жалеть, думаю, он нашел, что хотел, — отрезала Галина. На полпути она оглянулась. — Вам принести чаю?

— Нет, ничего не хочу, — ответила я и задумалась.

Галина — человек прагматичный, деятельный. Она никогда не сможет понять безвольного, непрактичного, начитанного, а потому и наивного и подвластного Коку. Может, ему сейчас плохо, может, он страдает? Жизнь так непросто устроена — никогда не знаешь, что и к чему приведет. Вот и он не предполагал, что с ним произойдут такие перемены. Грустно мне. Всех жаль… А эта любовь к Федору, такая невероятная, неожиданная — ведь ее я тоже представить себе не могла. И если за себя я спокойна, то неизвестная судьба Коки меня беспокоит, как я ни пытаюсь забыть о нем. Странно, что сейчас я думаю о муже, хотя я должна анализировать биографию Кэт. Должна, но только не сегодня. С ней так все не просто, ее жизнь полна трудностей и странностей. Сейчас мне, как никогда, тяжело думать о ней. В последние дни я слишком глубоко погрузилась в ее жизнь и, кажется, очень от этого устала. Сегодня мой мозг отказывается вникать в новые факты ее биографии.

Озноб не проходил, окружающие предметы стали как будто растворяться, мысли отвлекались от насущных проблем, а концентрировались на еще неясном образе. Галину и Федора я слышала словно сквозь пласт воды, есть совсем не хотелось, а реальность стремительно отодвигалась на второй план. Огромным усилием воли я на секунду вытянула себя из этого состояния и хриплым голосом предупредила Федора: «У меня приступ». Его лицо выразило удивление и беспокойство, но на большие объяснения у меня уже не хватило сил. Я ушла в сюрреальность, а потом, по инерции, в мастерскую. Надеюсь, Галина ему все объяснит.

«Очнулась» я в своей кровати, шторы были задернуты, рядом никого не было. На тумбочке стоял непонятный прибор. Через пять минут после моего пробуждения вошел Федор. Он озабочено осмотрел меня, потрогал мой лоб, взял руку, подышал на нее и спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Вроде бы хорошо. Давно я сплю? — спросила я.

— Почти двое суток, а работала ты двадцать четыре часа подряд — даже поверить не могу, что такое возможно. Я уже хотел вызвать скорую, но Галина сказала, что лучше тебя не трогать и насильно вывести тебя из этого состояния не получится, сама вернешься.

— Я тебя напугала?

— Да, я не был готов, что ты «исчезнешь» настолько. Ты помнишь, что нарисовала?

— Написала, — поправила я автоматически. — Нет, не помню.

— Я сейчас принесу картину.

Федор вышел и вернулся с холстом.

— Вот! — поставил он его на комод. — Я потрясен! Даже слов не могу подобрать… Ты что думаешь?

— Как всегда не верю, что это моя работа, потому что не помню самого процесса и что мною руководило, чтобы это изобразить.

— Не знаю, что ты хотела передать, но это так совершенно, такие краски, такая техника… Слезы наворачиваются, когда смотрю. Почему-то очень грустно: в ней и печаль, и грусть, но заодно и избавление. Думаю, эта картина отражает нынешнее состояние твоей души, твой внутренний мир. И мне нравится твоя сущность, она чистая и искренняя. Поэтому ты ничего и не помнишь, когда пишешь, работает твое естество, а сознание не участвует.

— Спасибо, что так корректно объяснил мою ненормальность.

— Я описал то, что вижу.

— Я пугаю тебя, наверное, или вызываю отвращение?

— Ангелы не пугают… — как-то робко и тихо сказал он мне, а потом добавил деловым тоном: — Теперь о деле: послезавтра утром ты улетаешь, времени на сборы совсем мало. Вениамин Петрович тебе несколько раз звонил, кажется, он почувствовал неладное, подозреваю, что скоро он будет здесь. Галина, как могла, прикрывала тебя, но он, похоже, всполошился. Мне, наверное, лучше уехать? А хочешь, я останусь и познакомлюсь с ним?

— Извини, сейчас не время: тогда ему придется рассказать историю твоего появления, он будет переживать, начнутся допросы и выяснение подробностей, поездка может сорваться.

— Я понял.

— Из-за меня наше расследование застопорилось? — виновато спросила я.

— Ничего, наверстаем!

— Ты меня пугаешь!

— Я не собираюсь впутываться в передрягу, просто поговорю с заведующей интерната, когда она выйдет из отпуска. Еще Галина мне назвала номер «ауди» твоего бывшего мужа, хочу пробить его по своим каналам.

— Будь осторожен, я буду волноваться!

— Даже не думай! Обещаю быть предельно осторожным!

— Хорошо.

Федор поцеловал меня.

— Удачи тебе, моя Алиса! Задай американцам! Пусть знают наших! Если сможешь, позвони! — сказал он на прощание и быстро вышел.

Я слышала, как скрипели ворота, как выехала машина, и вновь звук закрывающихся ворот. Потом ко мне вошла Галина. По-хозяйски раздвинула шторы, взбила мне подушку, поправила одеяло, пристально осмотрела меня.

— Сейчас принесу вам бульон с гренками и сладкий чай, и даже не думайте отказываться, — предупредила она меня.

— Я и не думала, есть очень хочется.

— Вот и чудненько! Может, еще кусочек грудки вареной?

— Да, я согласна и на грудку.

Она вышла и вернулась с едой на подносе. Я набросилась на еду — никогда у меня еще не было такого аппетита. Галина любовалась моей невоздержанностью, потом неожиданно заявила:

— Бог вам послал надежного мужика!

— Вы о Федоре?

— Да, о нем. С таким не страшно ни в огонь, ни в воду! Выходите за него замуж, с ним не пропадете!

— Так я же еще замужем, да и он не предлагал.

— Как Кока найдется, так сразу же с ним разводитесь, он, конечно, начнет слюни пускать, вы на это не смотрите, мы знаем, чего он стоит.

— Вы к нему несправедливы.

— Это я еще себя сдерживаю, чтобы плохими словами о нем не говорить. Только вы его воспринимаете как нормального человека, а он лодырь, тунеядец и захребетник, не было от него толку и не будет. Вот Федор Иванович — другое дело! Как он переживал за вас, места себе не находил. Вон, даже радионяню заставил меня купить, чтобы наблюдать за вами каждую минуту, как с дитем малым возился. На руках сюда принес, когда вы вдоволь нарисовались, с ложечки водой вас поил и лежал рядом, как верный пес. Даже меня растрогал.

— А кто мне подавал краски?

— Он. Все время под мастерской сидел, пока вы там творили. Вы когда первый раз что-то потребовали, он растерялся, а потом положил рядом с собой запасы краски и планшетник. В интернете сверялся с названием красок и вам подавал. В общем, справился на «пятерку».

— Кока тоже это делал!

— Только это и делал, — поправила она меня, — а больше ничего. Все, отдыхайте, потом будем вещи собирать, я уже немного сложила.

Сытая, радостная от слов Галины, я смогла уснуть. Меня разбудило какое-то движение в комнате. Это дядя Веня рассматривал картину, при этом он приседал, разводил руки и складывал их, как будто молился.

— Ну, как вам? — спросила я.

— Аличка, моя ты детка! Что же с тобой такое произошло, что ты столько скорби и грусти излила в этом полотне.

Надо же, Федор тоже говорил о грусти.

— Ничего не произошло, просто было такое состояние души.

— Надеюсь, не Кока тому виной?

— Конечно, нет!

Зачем дяде Вене знать о моих переживаниях.

— Я так и знал, что ты «сорвалась», чувствовал, что Галина что-то от меня скрывает, и оказался прав. Как ты себя чувствуешь? Сможешь лететь?

— Да, конечно, я до завтра восстановлюсь — и в полет! — бодро сказала я. — Тем более в самолете отосплюсь, и буду совсем в форме.

— Эту картину, нужно тоже забрать, она вызовет экстаз. Шедеврально! Это я новое слово подхватил у молодежи, но как тут скажешь иначе? Ты согласна ее продать? Думаю, получим за нее очень приличные деньги.

— Да, только сфотографируйте ее.

— Как обычно, и занесу в каталог твоих работ. Придется везти картину в ручной клади — остальные я уже переправил спецбагажом. И придумай ей название!

Я кивнула.

— Особо не утруждай себя сборами, приедем — купим тебе все новое. Нужно подчеркнуть твой нынешний образ. Ты, главное, соберись с духом.

— Дядя Веня, думаю, все пройдет хорошо, — подбодрила я его.

— Несомненно! — заверил он меня.

Дядя Веня уехал абсолютно счастливым, забрав с собой картину. Он был самым преданным почитателем моих картин, почти всегда восторгался ими и считал их гениальными. Для творческого человека нет ничего лучше, чем когда твоя работа вызывает чувства, которые ты втайне надеешься вызвать у людей — а уж дядя Веня не скупился на похвалу. Также он был поглощен делом, которым занимался — продвижением моего творчества. Он часто говорил, что благодаря мне живет полноценной жизнью и забывает о своем возрасте, что в свои шестьдесят семь лет ему некогда стареть, он для этого слишком занят. Раньше он работал в патентном бюро и с трудом выносил это занятие, а когда я начала активно писать, ушел на вольные хлеба, став моим агентом. Он старательно изучал спрос на картины, вникал в тонкости их оценок, в правила транспортировки и в таможенные вопросы, в налоги и пошлины; налаживал контакты с устроителями выставок и аукционов. В общем, он очень серьезно подошел к своим обязанностям, поэтому сильно преуспел в этом деле, оброс многочисленными связями и знакомствами. От этого он чувствовал свою значимость, незаменимость и полноту жизни. У меня самой никогда бы не хватило сноровки так раскрутиться — я умею лишь творить. Если бы не дядя Веня, я бы так и оставалась скромным, неизвестным и, естественно, бедным художником. Поэтому на деловой почве мы были взаимно благодарны друг другу, а еще любили друг друга, как родные люди.

Утром дядя Веня заехал за мной, и мы отправились в «Шереметьево». Регистрацию прошли быстро, багаж взяли с собой в самолет — и вот уже мы летим в Нью-Йорк. Лететь предстояло долго, тринадцать часов. Обычно перелет выматывал меня, сейчас же я настроилась на раздумья и систематизацию сведений о Кэт. Я укрылась пледом, положила под голову подушку и сделала вид, что сплю. Итак, пользуясь случаем, необходимо выяснить, почему в письме, пришедшем в интернат, не указывалась причина смерти Маши, как она погибла, почему власти попытались скрыть этот факт. Самым важным моим багажом были это письмо и ксерокопия адреса, где проживали приемные родители Маши Костровой. Я надеялась разыскать их и узнать подробности гибели Маши, а также узнать, почему они не захотели забрать Кэт. Нужно это проделать тайком от дяди Вени, а это будет непросто. Надеюсь, Майкл мне поможет. Майкл был американцем русского происхождения: родители эмигрировали в США еще до его рождения. В семье говорили на двух языках, поэтому он с детства в совершенстве владел и русским, и английским. Его родители были давними знакомыми Вениамина Петровича, а Майкл был незаменим для нас в наших поездках в Соединенные Штаты Америки. Он мало походил на русского парня, а был типичный американбой — сказывалась среда, в которой он вырос. Он был высокого роста, стройный, поджарый, с прямыми русыми волосами до плеч, с симпатичным интеллигентным улыбчивым лицом. Его жесты были размеренны, слова взвешены и тщательно подобраны, за улыбкой трудно было разгадать истинные эмоции. Поначалу «американская» улыбка очень нравится русским людям: складывается впечатление, что тебе рады, что к тебе относятся тепло и приветливо. Позднее начинаешь понимать, что это лишь гримаса, за которой ничего не стоит, что она лишь позволяет скрыть истинные эмоции, поэтому начинает утомлять, а иногда и раздражать. Просто здесь не принято открыть проявлять чувства и жаловаться на проблемы — все должно быть о’кей хотя бы внешне. Майкл мне нравился: он был умен, хорошо воспитан, знал нашу культуру, но эта извечная улыбка с сияющими белоснежными зубами вызывала ощущение неискренности и фальши, хотя таковой и не являлась, и отталкивала.

Он относился ко мне ровно, не разражался на мою нерасторопность на нью-йоркских улицах, на неумение вести себя в ресторанах, робость на открытии выставок, зажатость в общении. Рядом с ним, таким высоким, презентабельным, я всегда чувствовала себя серой мышью и вела себя соответственно. Он не очень хорошо разбирался в живописи, но ценил мое мастерство и относился с уважением. А как женщина я не представляла для него никакого интереса — слишком уж не похожа была на эмансипированных американок. Не скажу, что это меня беспокоило, но немного огорчало: неприятно, когда в тебе видят лишь друга. Наши отношения с Майклом вполне можно было назвать дружескими, и теперь, по прилете, я рассчитываю на его помощь.

Эта встреча отличалась от предыдущих.

Опускаю детали длительного перелета: все было как обычно, зато реакция Майкла мне очень понравилась — приятно утереть нос человеку, который не замечал в тебе женщину! Но все по порядку. Мы вышли в одном из терминалов аэропорта Кеннеди — найти нужное направление и не потеряться в лабиринте терминалов было проблематично: я иногда загадывала, что если мы удачно выйдем и не будем плутать — значит, выставка пройдет успешно, если же заблудимся — таким и будет результат. В этот раз мы вышли прямиком к месту назначения — и прямо в объятия улыбающегося Майкла. Вообще толпа встречающих, на мой взгляд, выглядела комично: растянутые в улыбке рты и бегающие напряженно-высматривающие глаза не вязались между собой. Майкл сразу же узнал дядю Веню и направился к нему, меня он окинул оценивающим взглядом, кажется, одобрил мою внешность, но не признал.

— Хеллоу, Вениамин Петрович! Как дела? Где Эллис? (американцам нравилось мое имя, но они произносили его так, что я на него не всегда отзывалась).

— Я здесь! — радостно произнесла я и похлопала его по плечу, чтобы окончательно сразить его.

Премьера удалась!

— Эллис, это есть ты? — почему-то коверкая фразу, спросил он. Значит, мне удалось его смутить.

Я сама знаю, что изменилась, и теперь уже знаю, какой эффект произвожу, но сейчас главное даже не моя внешность, а то, как я себя могу вести. Теперь мне не занимать уверенности и самодостаточности, мой любимый мужчина поднял меня на такую высоту, что скинуть меня оттуда будет непросто. А в сочетании с новым имиджем — это бомба! Я наслаждалась взрывом…

Всегда контролирующий себя Майкл непрестанно спрашивал: «Эллис, это ты?» Я вежливо улыбалась — с непривычки даже сводило челюсти. А он спрашивал снова и снова, даже надоело. Дядя Веня, глядя на нас, тоже улыбался своим мыслям. Сегодня мы как никогда соответствовали американскому имиджу.

Как всегда, остановились мы в отеле «Хотел Эллис». Подозреваю, что Вениамину Петровичу нравился этот отель из-за созвучия с моим именем и, конечно же, из-за близкого расположения к Пятой авеню, самой фешенебельной улице в центре Манхэттена, хотя я бы предпочла номер подешевле. Но если честно, отель мне тоже очень нравился: все прелести Нью-Йорка были под рукой. Десять минут пешком — и ты в знаменитом Центральном парке, пять минут до Музея современного искусства, до Рокфеллеровского центра и всех магазинов Манхэттена. В стоимость проживания даже входило бесплатное посещение фитнес-центра, которым я ни разу не воспользовалась. Номера во французском стиле как в фильмах моего детства, ванная, отделанная мрамором — здесь ощущаешь себя причастной к избранным мира сего. Но что странно, чем дольше живешь в Нью-Йорке, тем больше хочется в свой уютный подмосковный дом. Так вот устроен человек.

На стойке регистрации нас приветствовали как лучших знакомых и дали соседние номера. Майкл проводил нас, по пути не переставал украдкой рассматривать меня. Дядя Веня договорился с ним, что он придет к нам утром. Сейчас в Нью-Йорке было больше одиннадцати часов вечера. За время перелета я так и не смогла уснуть, поэтому надеялась выспаться этой ночью. Когда Майкл ушел, мы разбрелись по номерам. Минут через десять дядя Веня постучал ко мне в дверь.

— Нет, ты видела? — с порога спросил он. — Заметила, какой эффект?

— Если вы о Майкле, то да, заметила, — не стала я кокетничать.

— Даже этого сноба ты смогла вывести из равновесия, а то ходил, как гусь. Представляю реакцию публики! Меня так и распирает от гордости и предвкушения. Какая же ты молодец! Так, Алиса, завтра первым делом — в парикмахерскую, у тебя немного отросли волосы, нужно выровнять цвет, потом по магазинам, ни в чем себе не отказывай, ты должна выглядеть на миллион, пусть америкашки совсем очумеют. Майкл будет тебя сопровождать и выполнять любые капризы, порезвись на всю катушку, ему неплохо заплатили за твое сопровождение, пусть отрабатывает. Вот кредитка, она прилично заряжена, можешь транжирить. Ох, что-то я разошелся! Не уверен, что смогу уснуть. Придется выпить коньячку или виски, — подмигнул он мне, — выпью и буду грустить над твоей последней картиной — шикарная вещь, я тебе скажу. Все, адью, верней, гуд бай!

Дядя Веня удалился так же быстро, как и появился.

Спала я хорошо, но с утра мне нездоровилось — сказались перелет и последние переживания, голова болела до тошноты. Смена часовых поясов не может пройти незаметно. За завтраком я не ела бекон, иначе бы мне стало еще хуже, впихнула в себя лишь небольшую аппетитную булочку с хрустящей корочкой без масла и выпила стакан свежевыжатого апельсинового сока. От сока стало легче, и я отправилась на шопинг. Майкл галантно опекал меня. Просто удивительно, как устроены мужчины независимо от национальности: как сороки, летят на яркое, не всегда замечая содержание. Я ведь все та же Алиса, что была раньше, но стоило всего лишь изменить цвет волос и стрижку — и вот, Майкл уже не сводит с меня глаз. Во время какой-то примерки даже грудь мою заметил — глаз не мог отвести, хотя она-то ни на грамм не изменилась. Эх, мужчины!

Шоппинг удался! С помощью Майкла я советовалась с продавцами и мне подобрали хорошие вещи за приемлемую цену. Мне понравилось, что меня не пытались «развести» на деньги, а действительно подбирали вещи, которые мне шли, невзирая на их стоимость. Позже я посетила салон, где мне осветлили отросшие корни волос и слегка подкорректировали стрижку. Майкл терпеливо ждал меня в своей машине. Когда он в очередной раз засмотрелся на меня, я решила: «Сейчас самое время!»

— Майкл, — сказала я, — у меня к тебе просьба личного характера.

Не знаю, что он там себе нафантазировал, но от того, как он выпрямился, собрался и задышал, я поняла, что неправильно сформулировала свою фразу. Пришлось быстро изложить проблему, пока фантазии не перешли в более яркую фазу.

— Мне нужно разыскать людей, живущих в Нью-Джерси, — сообщила я ему.

Улыбка почти закрыла разочарование на его лице.

— Буду рад помочь! — сдержанно ответил он.

— Вот адрес, — я протянула ему ксерокопию. — И главное, нужно провернуть это без ведома Вениамина Петровича.

— Он не должен знать? — уточнил Майкл. Он знал, что русский язык богат на двоякое толкование фраз, поэтому иногда переспрашивал, чтобы не попасть впросак.

— Да.

— О’кей, я сделаю все возможное.

— Рассчитываю на твою помощь.

Вечером состоялось открытие выставки. Как всегда, было много знакомых лиц, завсегдатаев подобных мероприятий и моих в частности. Джон Деррик — организатор выставки и устроитель аукциона, человек со стальным характером, который ни при каких обстоятельствах не выпустит из своих рук ни цента, приносил нам — и себе заодно, — приличный доход. В этот раз он взвинтил цены на входные билеты, рассчитывая на мой новый имидж — и не прогадал: публика шла. Последнюю работу я назвала «Меланхолия», она располагалась в самом удачном месте и привлекала к себе большое внимание. Может, еще потому, что ее не было в каталогах, а во время приветствия посетителей Джон Деррик интригующим голосом упоминал о ней отдельно. Сначала Деррик сказал несколько слов обо мне (впервые в жизни я не смутилась, когда в меня вперились сотни глаз), потом о моих картинах, объяснил организационные моменты аукциона, который должен был состоятся через четыре дня после закрытия выставки, предложил делать предварительные заявки на картины. Потом он дал мне слово и я, выпрямив спину и раскинув руки, сказала:

— Приветствую вас, господа! Рада видеть вас на моей выставке! Надеюсь, мои работы доставят вам удовольствие!

Публика аплодировала, я чувствовала себя обласканной ее вниманием.

Дядя Веня, как всегда, сильно волновался, вызовут ли мои работы покупательский спрос, он, как обычно, будет беспокоиться по этому поводу до конца аукциона, а потом еще мандражировать до самого отлета. Успокоится он, как правило, лишь в самолете, выпив виски и подсчитав прибыль. Тогда его организм возвращается в нормальный режим, так как дело сделано, можно и выдохнуть.

Я же, напротив, впитывала в себя реакцию зрителей, тихонько лавируя между ними и наблюдая их эмоции. Раньше мне удавалось это делать незаметно, в этот раз — нет. Некоторые посетители отвлекались на меня, что-то мне говорили и пожимали руки. Майкл переводил, но я и так улавливала слова восторга. У американцев не принято открыто восхищаться женщинами: мало ли как те могут истолковать комплимент, у них это может быть расценено как дерзость или непристойное предложение. Поэтому сегодня я наслушалась массу комплиментов в отношении моих творческих способностей. Надо же, прорвало!

Пообщавшись с большинством гостей выставки, я встала недалеко от «Меланхолии» и наблюдала за реакцией смотрящих на нее. Похоже, ничто человеческое не чуждо даже жизнерадостным американцам. Я видела, как приклеенная улыбка на их лицах сначала принимала искривленную форму, потом сникалаи вовсе исчезала, а на глазах проступали скупые слезы. Я была рада, что своей картиной расшевелила их истинные эмоции.

Завтра галерея будет работать и днем, билеты будут стоить гораздо меньше. Ее посетят обычные любители искусства, не столь богатые, как нынешние. Я хочу прийти на пару часов раздать им автографы, так как ценю этих истинных поклонников. Потом вечером вновь соберется бомонд и скупщики картин — здесь мое присутствие обязательно, такая у меня работа.

Утром мне опять нездоровилось. «Видимо, вчера пресытилась комплиментами, вот меня и мутит, как от патоки», — решила я. Апельсиновый сок спас меня и на этот раз. В холле терпеливо дожидался Майкл.

— Я узнал, — сообщил он мне, — интересующие тебя люди проживают по тому же адресу.

— Думаю, мы сможем навестить их во время аукциона, мне там присутствовать необязательно. Скажем дяде Вене, что едем рассматривать достопримечательности, а ты проведешь небольшой экскурс. Сможешь?

— Да. Из Нью-Йорка в Нью-Джерси мы сможем переправиться на пароме, или проехать в метро, которое проходит под Гудзоном.

— Отлично! Значит, дорога туда не займет много времени.

Я едва дождалась дня, когда проходил аукцион. Рано утром, когда дядя Веня с Джоном уехали на торги, я с Майклом поехала «в гости» к Гарднерам.

До Бетерри Парка, расположенного в нижней части Манхэттена, мы доехали на машине, а дальше отплыли на пароме на другой берег Гудзона, в сторону штата Нью-Джерси и Статуи Свободы. С парома открывался прекрасный вид на знаменитую достопримечательность, символ Америки, на Бруклинский мост и на высоченные небоскребы в деловом квартале Нью-Джерси.

— Джерси-Сити — это район Нью-Джерси, в котором проживают Гардены, имеет хорошую репутацию, в отличие от других районов, — пояснил мне Майкл. — Он расположен очень близко к Манхэттену — ближе, чем некоторые части самого Манхэттена. При этом Джерси-Сити более спокойное и тихое место, здесь намного меньше людей. Если ближе к Гудзону, как ты видела, возвышаются огромные небоскребы, то в этой части города дома в основном не выше пяти этажей, и почти нет машин.

Я спросила у Майкла, почему это так.

— Джерси-Сити — один из немногих городов, в котором жители отказываются от личного транспорта в пользу общественного. Городской транспорт здесь хорошо развит и стоит приемлемо.

— Майкл, расскажи мне о некоторых достопримечательностях, чтобы я могла отчитаться перед дядей, если он спросит, — попросила я.

— Ок, — ответил Майкл. — Разговор о достопримечательностях Нью-Джерси стоит начать с рассказа о пейзажном парке Интерстейт, — начал он тоном экскурсовода. — Расположенный к северу от Ньюарка, он является излюбленным местом отдыха состоятельной прослойки коренных американцев, но также привлекает и иностранных туристов. По самой скромной статистике, ежегодно его посещают более семи миллионов гостей. Ближе к югу штата — самое привлекательное место, Атлантик-Сити — аналог Лас-Вегаса. Это место является единственным игорным оазисом на суше, который законно действует в США. Приезжать днем сюда нет смысла. А вот вечером, попадая в иллюминацию казино, можно прогуляться по Бордвок — главной городской улице, выполненной из настланных над пляжным песком досок. Именно вдоль этой улицы выстроились все казино Атлантик-Сити, в том числе и самое колоритное из них — Тадж-Махал, построенное в псевдоиндийском стиле. Но атмосферы разгула и сумасшедшего азарта здесь не удастся почувствовать — государство весьма серьезно контролирует процесс азартных игр.

Майкл неплохо подготовился к экскурсии. Он монотонно рассказывал о достопримечательностях, а я думала о своем.

— Эллис, ты была когда-нибудь в казино? — спросил он.

Я была поглощена своими мыслями.

— Эллис! — окликнул он меня.

— Что? — я вспомнила о Майкле.

— Ты меня слышишь?

— Ну, да, — неуверенно ответила я.

— Я спросил, была ли ты в казино, — повторил Майкл.

— Не довелось, — ответила я.

— Могу ли я тебя пригласить сегодня вечером?

— В этот приезд у меня плохо прошла адаптация, и я не очень хорошо себя чувствую, поэтому ближе к вечеру и решим. Тем более, что мы завтра улетаем, нужно подготовиться.

— Ок, ты подумай. Я пока продолжу. Нельзя оставлять без внимания Принстон — очаровательный городок, в котором располагается знаменитый Принстонский университет. Здесь же есть дом-музей Эйнштейна. Кроме того, на этих землях в тысяча семьсот семьдесят седьмом году происходила битва между войсками Джорджа Вашингтона и британской армией.

Штат Нью-Джерси также привлекателен для семейного туризма. Невероятно запоминающимися будут путешествия в развлекательный центр «Эдвенче-Акуариум», расположенный вблизи Камдена. Море острых впечатлений ждет детишек в парке развлечений «Лэнд ов мейк билив».

— Ну, нам пока это не интересно, — прервала я речь Майкла, — у нас нет детишек.

— Но когда-то же будут, — подметил он.

— Да, уж, — скорбно вздохнула я.

А Майкл не унимался:

— Культурное наследие штата Нью-Джерси лучше всего прослеживается в Ньюарке. Тут есть знаменитый местный музей, в котором в восьмидесяти галереях расположились подлинники американского искусства и науки. Тут же расположен один из самых креативных американских зоопарков и чудесный планетарий. Любители настоящего американского семейного отдыха могут посетить арену Прудэншл-центр в Ньюарке, на которой играет свои домашние матчи местная хоккейная команда НХЛ «Нью-Джерси Дэвилз». Именно на этой арене, вмещающей восемнадцать тысяч зрителей, в феврале две тысячи двенадцатого года американцы прощались с выдающейся певицей Уитни Хьюстон.

— Да, печальное событие, — заметила я, так как теперь старалась честно слушать то, о чем повествовал Майкл. Кажется, он проштудировал какую-то экскурсионную брошюру и выучил ее наизусть. «Прилежный мальчик!» — усмехнулась я про себя. Надо же, я подтруниваю над Майклом, пусть и втайне от него, но сам факт! А в предыдущие приезды я робела перед ним и боялась лишний раз в глаза посмотреть. Вот до чего доводит повышенная самооценка!

Паром прибыл к конечной остановке — Либерти Парк. Поездка заняла всего лишь двадцать пять минут и была бесплатной. Очень приятное обстоятельство.

Дальше на такси мы поехали к местожительству Гарденов. Я решила не предупреждать их о своем визите, чтобы не спугнуть — мало ли какие у них тайны, вдруг они не желают ими делиться. А так нагрянем, как снег на голову, чисто по-русски, может, и удастся узнать у них что-то, застав врасплох.

Позже выяснилось, что мой план сработал — тактика внезапности себя оправдала, только смогу ли я после этого визита спокойно спать?

На входе старинного дома в колониальном стиле нас встретил швейцар в красной ливрее, он почтительно козырнул нам и открыл входную дверь.

— Шикарно, — отметила я.

— В этом районе живут состоятельные американцы. Нам нужно на четвертый этаж. Вообще, без предупреждения приходить неприлично, — разъяснил Майкл.

— Мне простительно, я из России, у нас нет такого правила и потом, если очень нужно, можно и без предупреждения в исключительных случаях.

Майкл пообщался с консьержем и представил нас, как мистера и миссис Соколофф (это русская фамилия Майкла в американской интерпретации).

Что ж, пусть будет так, раз нужно для дела. Консьерж позвонил по телефону и сообщил миссис Гарден, что к ним с неотложным визитом чета Соколофф. Я смогла это понять без перевода.

— Проходите! — сказал он нам.

— Сенкью! — поблагодарила я с умным видом.

Дверь нам открыла пожилая женщина. Я спросила ее:

— Миссис Гарден?

— Ноу, — ответила она и затрещала по-английски. Майк шепотом перевел: — Это прислуга, миссис Гарден ожидает нас в гостиной.

Квартира оказалась просто огромной — наверное, с мой дом, только в один этаж. В гостиной был большой балкон с колоннами и окнами в пол, как я люблю. Успешно молодящаяся леди поднялась к нам из кресла. Она была стройна, одета в элегантный домашний костюм, на голове был, скорее всего, парик с высокой прической шестидесятых годов, глаза подведены по моде тех же лет, губы щедро накрашены помадой кораллового цвета. В целом, она была очень симпатичная, если бы не обилие косметики, то и выглядела бы моложе.

Майкл галантно поцеловал ей руку и представил меня. Как я поняла, он сказал ей, что я известный художник из России, что у меня сейчас выставка на Манхэттене, а к ней дело личного характера. Ничто из его речи не затмило ее улыбку, лишь немного дрогнула левая бровь, когда Майкл сказал: «Россия». Кажется, я учусь читать их лица, невзирая на приклеенные улыбки.

— Присаживайтесь, — предложила она, — я вас слушаю.

— Майкл, пожалуйста, переводи дословно, — попросила я своего спутника.

— Я представляю интересы одного человека из России, с которым вас свела жизнь более восемнадцати лет назад, — начала я.

Напудренное лицо Дженет Гарднер побледнело.

— Прошу меня извинить, — прервала она меня, потом позвонила в колокольчик. Когда вошла прислуга, Дженет попросила позвать мистера Гарднера.

Мы сидели в ожидании хозяина дома не шевелясь. Я только изредка поглядывала на миссис Гарднер, чем смущала ее. Вошел мужчина высоченного роста, с крупным вытянутым лицом, длинными конечностями, кустистыми бровями и копной волос.

Повторилась процедура приветствия, во время которой мистер Гарднер вопросительно поглядывал на жену, а она делала умоляющее лицо. Эта игра мимики была едва заметна, но я была настроена расследовать, выпытывать и разоблачать, поэтому была начеку.

— Повтори все, что я сказала ранее, — попросила я Майкла.

Он повторил. Ни один мускул не дрогнул на лице Гардена, только легкая тень пробежала по нему.

Завуалированный испуг четы Гарденов очень насторожил меня. Я решила быть неумолимой и окончательно выбить почву у них из-под ног. Нужно действовать, пока они в смятении.

— Что произошло с Мэри Костровой? — без обиняков спросила я.

Джейн поняла вопрос до того, как Майк перевел его. Ей стало нехорошо: пот выступил у нее на лбу, от этого пудра свернулась, даже я со своим неидеальным зрением смогла рассмотреть катышки.

— О господи, Генри, что же это такое? — спросила она супруга.

Ее возглас я тоже поняла без перевода. Медлить было нельзя.

— Майкл, быстро переводи: «Как вы объясните это письмо?»

Я протянула ксерокопию письма. Генри вышел из себя.

— Кто вы такие? Что вам нужно? — начал он кричать на нас.

Майкл сжался, а я, зная нашу пословицу, что лучшая защита — это нападение, быстро затараторила:

— Я представляю интересы сестры Мэри — Кэт Костровой, и прошу вас ответить на мои вопросы, пока в неофициальной обстановке.

Сама не знаю, как смогла придумать такую фразу с намеком на шантаж, нас запросто могли выставить взашей, а то и вызвать полицию. Но Гардены этого не сделали, и тогда я твердо уверовала, что со смертью Мэри не все так просто, но даже не рассчитывала услышать то, что поведали несчастные Гардены.

— О’кей, Джейн, — обратился Генри к жене, — нет смысла отпираться. — Нам не нужны неприятности, — сказал он мне. — Что вы хотите узнать?

Я понимала, что за этим письмом стоит что-то значимое, до чего я не могу додуматься, поэтому нужно делать вид, что мне все известно, и блефовать. Я уверенно ответила:

— Все!

Генри надолго затих, Джейн продолжала потеть.

— Хорошо. Это письмо написали мы сами. Отсканировали бланк из интернета и составили текст.

Я вспомнила одну деталь и с умным видом изрекла ее Генри:

— Это очевидно, ведь подобные письма должны проходить через консульство.

— Да, но мы решили рискнуть. Это было необходимо, чтобы защитить Мэри от ее сестры.

— Вам удалось это сделать, — подтвердила я, не вдаваясь в подробности.

— Мы на это и рассчитывали, хотели, чтобы она поверила в смерть Мэри и не искала ее.

Напрашивался вывод, от которого я тихонько опешила.

— Как видите, она ее и не искала, все это время она верила, что Мэри умерла, но она ведь жива? — надеюсь, главный вопрос прозвучал как бы между прочим.

— Конечно, наша дочь жива, мы ее безумно любим и пойдем на все, чтобы защитить ее, — вмешала Джейн.

— Вас пугает Кэт? — спросила я.

— Очень!

— Поэтому вы не захотели ее удочерить?

— Да!

— Но тогда она не была странной, — продолжала я провоцировать Гарднеров на откровение.

— Была, в очень скрытой форме, — разъяснил Генри.

— Но как вы это заметили, никто из окружающих об этом не знал? На медосмотре? — выдвинула я предположение.

— Да, — горестно сказала Джейн, — сначала гинеколог сообщил, что она давно уже не девственница, что у нее была связь с мужчиной несколько лет. Мы всполошились, она ведь была совсем юной. Тогда мы обратились к психиатру, очень хорошему, который владеет гипнозом. Только так мы могли узнать, что творилось в ее голове. То, что мы узнали, повергло нас в шок. Мы испугались и не рискнули удочерить ее. Но Мэри была чистым, хорошим ребенком, мы очень хотели иметь дочь. Поэтому…

Я перебила ее:

— Вы сочинили, это письмо, чтобы Кэт не искала Мэри.

— Да, — подтвердил Генри, — она пугала нас.

— Чем вас так могла напугать столь юная особа?

— О, психиатр нам рассказал, что ее насиловал отчим с одиннадцати лет, что на этой почве у нее сформировались ужасные наклонности. Она сожгла свой дом и в нем свою мать и отчима.

Теперь я впала в ступор. Майк выглядел страшно растерянным и почти таким же бледным, как Джейн, только без пудры.

Картина жизни Кэт стала вырисовываться, не хватало нескольких деталей.

Преодолевая тошноту, я спросила:

— Вы уверены, что психиатр не ошибся?

— Абсолютно, — кивнул Генри, — у нас была кассета с записью их разговора, нам здесь перевели ее и все подтвердилось. К сожалению, она со временем потерялась. Поэтому у нас нет фактических доказательств.

— Тогда назовите имя врача, он сможет подтвердить ваши слова.

— Нужно поднять счета, там есть его имя и адрес, — сказала Джейн.

— Вы что, платили ему?

— Да. Мы просили наблюдать девочку и помочь ей забыть о ее страшной судьбе, — призналась Джейн.

— А заодно забыть свою сестру? — добивалась я полной откровенности.

— Поймите, мы очень любим Мэри, она наша единственный ребенок, смысл нашей жизни, — перевел Майкл слова Джейн и от себя тихонько добавил: — У нас не приняты такие откровения, мне жаль этих людей.

Я кивнула. Я понимала Гарднеров. Кто я такая, чтобы осуждать их или давать оценку их поступкам? Они защищали свой благополучный мирок всеми силами и средствами. Кто знает, как бы поступила я в подобной ситуации. Мы сами не всегда знаем, на что способны.

— Я уверяю вас, что Кэт не узнает вашу тайну и не причинит вам вреда, — заверила я их. — Прошу лишь дать мне координаты доктора, чтобы узнать некоторые детали.

— Простите, зачем вам это нужно? — спросил Генри.

— В начале разговора я была не совсем с вами откровенна, — призналась я. — Теперь я готова, честно все рассказать, долг платежом красен. Лишь три года назад Кэт стала проявлять признаки невменяемости, она вторглась в мою жизнь и разрушила ее (брови Майкл поползли вверх на недосягаемую высоту), я хочу выяснить, кто она такая, на что она может быть способна: предупрежден — значит вооружен, — улыбнулась я.

— Мы вам верим, — заверил Генри, — я сейчас поищу данные доктора.

Он поднялся и вышел. Воцарилось неловкое молчание.

— Какая она ваша Мэри? — спросила я.

Лицо Джейн просияло.

— О, она самая замечательная девушка на свете! Она нас любит! Простите за откровенность. Сейчас она учится в Принстоне на физика, она очень умная и красивая. Вот ее фотография.

Джейн протянула мне фото в рамке, которое стояло на резном комоде рядом с ее креслом. С фото на меня смотрела Кэт, только с темными волосами, полноватая, с веселыми глазами и беззаботным выражением лица. Американская девушка, выросшая в богатой семье. Ничто не связывало ее с Кэт, с семьей Костровых и поселком Красково. И слава богу! Для нее, наверное, это лучший расклад.

— Пусть остается в неведении! — тихо произнесла я, но Майкл расслышал и перевел.

Наконец-то Джейн облегченно вздохнула.

Вернулся Генри и вручил нам старый счет, с которого мы списали адрес и фамилию доктора. Хорошо, что американцы насколько серьезно относятся к счетам и прочим официальным бумагам, иначе бы я никогда не вышла на доктора. Фамилия у него была Цихерман. Вдруг меня осенила догадка.

— Скажите, а этот доктор — еврей? — спросила я Гарднеров.

Они закивали. Ну вот и все, картинка сложилась. И «дедушка» нашелся.

Весь обратный путь я боролась с приступами тошноты, появившейся у меня после сообщения о судьбе юной Кэт. Я была убита и раздавлена этим известием. Майкл был хорошо воспитан и с вопросами не приставал, хотя брови его все еще пребывали в удивленном положении.

Возле моего номера он презрел хорошие манеры и напросился в гости.

— Могу я зайти к тебе ненадолго? — спросил он.

Мне сейчас было не до него, но и остаться один на один с новыми мыслями было страшно.

— Да, конечно, заходи, — предложила я.

Майкл расположился в кресле, долго рассматривал меня и что-то обдумывал.

— Тебе угрожает опасность? — наконец спросил он.

— Не совсем, — неопределенно ответила я, так как и сама не знала ответ на этот вопрос.

— Россия непростая страна. Думаю, тебе нужно пожить некоторое время в Нью-Йорке, пока твои проблемы не решатся. Я сделаю тебе гостевую визу, ты сможешь жить у нас и писать картины или отдыхать — можешь делать все, что захочешь.

Какой он милый этот Майкл.

— Спасибо тебе, мой дорогой, — искренне поблагодарила я. — Но я воздержусь от твоего предложения.

— Ты не хочешь гостить у нас? — уточнил он.

— Да!

Я не стала ничего объяснять. Не могу же я излить Майклу свои откровения: о любимом человеке, о любимом доме, о невозможности творить не в России, о Коке, которого следует найти и о несчастной Кэт, которой нужна помощь психиатра. Об этом долго говорить, да и ни к чему ему эти сведения. Пусть и дальше спокойно живет в своем буржуазном мирке, у нас с ним разные дороги.

— В казино мы не пойдем? — скорее констатировал, чем спросил Майкл.

— Сам понимаешь!

— О’кей, если передумаешь, звони.

Он окинул меня каким-то особенным взглядом, раскланялся и вышел.

Вечер я провела с тревогой и грузом на душе, мысли о Кэт ни на секунду не покидали меня, как я ни пыталась переключиться. Есть совершенно не хотелось, я только выпила несколько бутылок воды — от переживаний мучила жажда.

Ночь была ужасной, каких только мерзостей я не насмотрелась. Я проснулась от настойчивого стука в дверь. Резко вскочила, обрадовавшись, что увиденное ночью было только сном.

Вошел сияющий дядя Веня.

— Алиска, ты вытянула счастливый билет, и я с тобой за компанию! — радостно начал дядя Веня. — Мало того, что аукцион принес нам баснословные прибыли, «Меланхолию» чуть не порвали — столько было желающих, так еще и Майкл хочет на тебе жениться! — сообщил он мне, сделав паузу для пущего эффекта. Вчера вечером просил у меня твоей руки, — ну, до чего воспитанный парень!

— Подождите, дядя Веня, я прилягу, что-то у меня голова закружилась.

— Это от радости! — решил он.

— Такая радость у меня каждое утро, и днем иногда, — поправила я его.

— А раньше с тобой такое было? — обеспокоился он.

— Как в Нью-Йорк приехали, так иногда накатывает, кажется, их климат мне не подходит. И мутит постоянно.

— Вот как? Интересно… — он задумался.

— Этот Нью-Йорк, в плане здоровья, скажу я вам, совсем не безопасен, — рассуждала я. — Чем тут кормят, непонятно, у меня во рту постоянный привкус железа, как будто я гвоздями питаюсь, только апельсиновый сок и спасает.

Дядя Веня на время «завис», что-то обдумывая.

— Лисонька, ты это… Как бы сказать, — дядя Веня откашлялся, — ну это… того что ли?

— Вы опять?! Мне что, справку от психиатра принести, что я не совсем «того».

— Да я не о психике, с ней все понятно. Я о другом. Ты… елки, язык не поворачивается, ну, беременная, что ли? — кое-как выдавил он из себя.

— С чего вы взяли? Скажете тоже! — удивилась я, и вдруг до меня дошел смысл его вопроса.

«Я что? Как это? Да?! Беременная?» — спрашивала я саму себя. Я совсем забыла, что с женщиной может такое случиться. Опекун воспринял мое молчание как положительный ответ. После непродолжительного замешательства он сказал:

— Ну ничего, Майкл и беременной тебя возьмет, так даже лучше, у них в Америке проблемы с этим, только вот жаль, что от Коки, не очень хорошие гены. Наверное, он не захочет разводиться? Ладно, и это решим! Дам ему хороших отступных — и дело в шляпе! — вслух размышлял Вениамин Петрович.

О чем это он? От Коки? С ним у нас дети не получались, это после встречи с Федором я почувствовала себя по-настоящему желанной и любимой женщиной, и поэтому чудо произошло.

— О чем вы говорите, дядя Веня? Какой Кока? Какой Майкл?

— Девочка моя, я же тебе говорю, что Майкл хочет на тебе жениться, и я уверен, что он сделает это несмотря на то, что ты в положении. Как же я рад! Все так удачно складывается! Здесь тебе будет хорошо, да и я на старости лет поживу спокойно, зная, что ты под надежным крылом, с внуками понянчусь. Лучше Майкла мне зятя не найти! Я даже мечтать о таком не мог!

— Дяде Веня, я за Майкла замуж не пойду! — твердо сказала я.

— Шутишь? Тебе судьба дает единственный шанс бросить твоего трутня, выйти замуж за нормального, приличного человека из хорошей семьи. Или ты всю жизнь хочешь прожить с амебой? Он и муж-то никакой, а отцом я его вообще не представляю. Чем он тебя очаровал, что ты так слепа? Ты разбиваешь мне сердце! Лисонька, дорогая моя, умоляю, на колени встану, — брось его! Ну какое с ним будущее, одна погибель, а тут такая возможность изменить свою жизнь.

— Дядя Веня, я не с Кокой хочу остаться, у меня есть другой мужчина! — поспешила я его успокоить.

Опекун впал в ступор: он стоял как громом пораженный и не мог произнести ни слова. Я налила ему водички и подала стакан. Он выпил залпом, шумно выдохнул и сказал: «Убила!»

— Не стоит драматизировать. С Кокой я разведусь и выйду замуж за Федора, наверное, — добавила я, подумав.

— Где? Откуда? Когда? Еще и беременна! Как ты могла? У тебя появился такой шанс, а ты… эх, — он махнул рукой.

— Ну что вы? Я ведь люблю его.

— Господи, когда ты все это успела? Он хоть женится на тебе? — уже спокойнее спросил дядя Веня.

— Не знаю, — развеселилась я, — кажется, он тоже меня любит, и как же мне теперь хорошо!

— Вот глупая девчонка! Что хоть за человек?

— Хороший человек, настоящий!

— Надеюсь, не такой, как Кока?

— Полная его противоположность, — заверила я.

— Ну, уже легче! Ничего, и сами воспитаем детеныша, если что. Не волнуйся, все будет хорошо, Лисонька! Дети — это здорово!

Он поцеловал меня в макушку.

— Пойду, прилягу ненадолго, а то я что-то перенервничал, с ума меня сведешь.

— Простите…

— Да, что уж теперь, — он дошел до двери, и уже оттуда я услышала: «Такой шанс упустила, такой шанс…»

Я осталась размышлять. С чего это вдруг Майк вздумал на мне жениться? Наверное, он решил таким образом спасти меня от проблем в России. Все-таки он добрый малый! Кто бы мог подумать, что я откажу ему. Раньше и помыслить бы о таком не могла, а сейчас вон какая стала самоуверенная. Отказаться выйти замуж за красивого, небедного американца! Верх самонадеянности и даже наглости. Майкл прекрасный человек, но только это не мой мужчина — пусть идет с миром, где-то его ждет другая женщина. А меня ждет Федор — тем более я теперь не одна. Я наконец-то осознала начало новой жизни внутри себя и невероятность этих ощущений. Все недомогания, которые я испытывала в последнее время, теперь вызывали у меня чувство умиления: они указывали на то, что мой малыш растет. Вот как устроена жизнь, вчера — страшные подробности биографии Кэт, а сегодня — фантастический восторг от предстоящего материнства.

Вечером мы улетали в Москву. Майкл провожал нас. Изредка он смотрел на меня с сожалением, когда мы прощались, он сказал:

— Надеюсь, ты передумаешь!

— Спасибо, тебе! Ты хороший друг! — я особо подчеркнула последнее слово. — Желаю тебе удачи!

Дядя Веня суетился вокруг меня, как возле фарфоровой куклы: поддерживал на эскалаторе, подавал везде руку, отобрал мою небольшую дамскую сумку. От такой опеки я быстро устала, когда мы заняли свои места в самолете, я сказала:

— Дядя Веня, я не инвалид, а беременная! Не стоит так меня опекать.

— Я теперь не могу не переживать за тебя. Вдруг что-то случится!

— А еще говорят, что беременные мнительные… Ничего не случится! — твердо сказала я ему.

— Ну, если ты обещаешь, — кажется, от моих слов он успокоился.

Я кивнула.

— Жаль Майкла, да? — спросил он меня.

— Не начинайте! Он хороший человек, поэтому у него все будет хорошо.

— Ага, попадется ему какая-нибудь американская Барби-эмансипе, и пропадет он ни за грош. Не то, что наши русские девушки — душевные, понимающие.

— Не утрируйте, везде есть стервы.

— Это точно! — согласился он. — Ладно, теперь о приятном. Мало того, что в нашем коллективе скоро прибавится, — он кивнул на мой живот, — так мы еще обогатились и в материальном отношении. Если вычесть все расходы и налоги, в чистом виде у нас останется восемьсот тысяч долларов. Каково? Сам потрясен. Говорят, Бог дает детей — Бог дает и на детей!

— Вот, кстати, о детях. Я бы хотела учредить фонд помощи детям-сиротам и отдельно взять шефство над детским домом, у меня уже есть на примете.

— Серьезно? Молодец, Алиска! Прилетим, займусь этим вопросом. Я уже и название придумал для фонда.

— Какое?

— «Алиса». Классно звучит?! Раскрутим его, привлечем известных людей и будем добрые дела творить. Будет мне еще занятие, а ты пока со своим малышом повозишься.

— Спасибо, что поддержали!

— Ты что, меня не знаешь?

— Я и не сомневалась.

Когда я добралась домой, было два часа ночи по московскому времени, и я не стала звонить Федору. Проснулась я от тошнотворного запаха, исходящего из кухни. Я быстро спустилась на первый этаж, желая срочно избавить дом от этой вони. Оказалось, это Галина хозяйничала на кухне.

— Алиса Павловна, здравствуйте! Надеюсь, я вас не разбудила. Видела, что вы приехали, вот блинчики готовлю с грибами.

— Галина, прошу вас, включите вытяжку. Ваш жареный лук невыносимо воняет! — едва сдерживая тошноту, попросила я ее вместо приветствия.

— Так мне для грибов нужно немного, а вытяжка включена давно, — удивилась Галина.

— Ну, не знаю, вы никогда так не готовили, сегодня просто дышать нечем. На вас как-то не похоже, — раздосадовано сказала я и развернулась, чтобы уйти.

— Не знаю, все как обычно, — оправдывалась Галина.

Вдруг она забежала вперед меня, вперилась в меня немигающими глазами, изучила мое недовольное лицо и, вплеснув руками, заохала:

— Так вы что, того? Ну, надо же! Вот это номер!

— Ой, я вас прошу, мне не до ваших ребусов, Галина, меня сейчас просто вырвет от этого отвратительного запаха, даже голова разболелась.

— Точно того! — обрадовалась она. Нет сомнений! — утвердилась Галина в своей мысли.

— Что того? — я едва сдерживалась от позывов к рвоте и раздражения на Галину.

— Беременная? — с придыханием произнесла Галина.

— Кажется, да! Как вы так сразу определили?

— Беременные не выносят запаха жаренного лука, — пояснила она.

— Серьезно? Ой, не могу! — я ринулась в туалет.

Когда я, измученная, выползла из санузла, Галина подхватила меня под руку и потащила к дивану.

— Вы моя хорошая, идите прилягте. Видимо, не зря вам был послан Федор. Теперь у вас ребеночек будет, плохо женщине не иметь детей. Картины — это хорошо, а ребеночек — еще лучше. А он знает?

— Нет, я сама только недавно догадалась. Не хочу Федору говорить, чтобы он не думал, что я хочу женить его таким образом, пусть сам решит, без лишних аргументов с моей стороны.

— Правильно, так вернее будет! — поддержала она меня. — Боже, ну какая радость!

У Галины были взрослые дети, которые не спешили порадовать ее внуками: наверное, она тоже скучала по материнству. Поэтому радость ее была неподдельной.

— Как вы тут? — спросила я Галину, удобно устроившись на диване, обложенная подушками.

— Ничего. Федор Иванович звонил, интересовался, нет ли от вас известий, беспокоился.

Надо же, я ведь ему ни разу не позвонила! Мне казалось, раз я постоянно думаю о нем, то он как будто рядом и в курсе всех моих дел. Да и сообщать по телефону то, что я узнала о Кэт, немыслимо. Такие страшные вещи рассказывают с глазу на глаз. А о своем положении пока умолчу. Тогда в ресторане Федя сказал мне много приятного — на мой взгляд, даже не совсем объективного, но он не сказал самого главного, что он любит меня. По смыслу было понятно, что он не хочет со мной расставаться, но конкретного предложения о замужестве от него не поступило.

— Галина, представляете, Майкл сделал мне предложение, — решила я узнать, что она думает по этому поводу. Выводы Галины всегда интересны. Тем более она знала, кто такой Майкл, видела его фото.

— Надо же — то ни одного, то все сразу!

— А кто сразу-то? — удивилась я.

— Ну как же: Кока пока есть — раз, Майкл сподобился — это два, и Федор в процессе — это три. Косяками поперли! — пошутила она.

— Скажете тоже, — я немного смутилась и рассмеялась.

— Так вы будете блинчики? Или что другое?

— Блинчики — да, но только не с грибами, вот со сметанкой магазинной в самый раз.

— Зачем же магазинную? Я схожу к тете Вале и куплю деревенской.

— Деревенская жирная, а магазинная кисленькая — то, что надо.

— О, началось! — засмеялась Галина.

После завтрака я решила позвонить Федору. Я оттягивала этот момент, потому что мне вновь предстояло окунуться в расследование, которое становилось все неприятнее и обрастало страшными подробностями, а мне хотелось насладиться своим новым положением, тем более Галина так мило за мной ухаживала. Но позвонить я не успела — Федор сам возник передо мной, стоял и смотрел на меня вопрошающе и с осуждением, а я изучала его другими глазами, смотрела, как на отца своего ребенка. Поглазев, таким образом, пару минут, мы бросились в объятия друг друга.

— Как я соскучился! Как я соскучилась! — сказали мы одновременно.

— Что, совсем не было времени мне позвонить? — спросил Федор с укором.

— Вроде бы и было, но в те минуты звонить не могла по разным обстоятельствам.

Пока он не успел огорчиться, я сообщила:

— Я нашла Гарденов! Ты разговаривал с заведующей?

— Да, она сказала, что тот «дедушка» был не родным, а приятелем настоящего деда Костровых, что он якобы жалел девочек и хотел их навещать. Обещал найти возможность и забрать Катю к себе, что было непросто в силу его возраста. Катя признала его и называла «дедушка Игорь». Елена Владимировна записала его данные на всякий случай, но они не сохранились. Поскольку дед вел себя прилично и за территорию внучку не выводил, у нее не было повода подозревать его в чем-то. Вот, в общем, и все. По факту есть только имя — Игорь, но это все, как искать дальше — неизвестно. А что с Гарденами?

Я рассказала подробно о визите к американцам.

Федор, едва сдерживая себя от ярости, уточнил:

— Ты уверена, что их рассказ — правда?

— Абсолютно! Они не врали.

— Какие же есть скоты на земле! — он стукнул себя по коленке. — Задушил бы!

— А Кэт сожгла, — напомнила я.

— Я абсолютно ее поддерживаю, я бы стоял рядом и смотрел, как горит эта сволочь, еще бы и дрова подбрасывал.

— Американцы сказали, что она сожгла свою мать, — напомнила я ему.

— После всего, что ей довелось испытать, она явно повредилась рассудком. Мы не сможем понять, какие чувства ею руководили.

— Вот только все в один голос, и ты в том числе, твердят, что она была нормальной долгое время.

— Думаю, без вмешательства доктора здесь не обошлось, гипноз и все такое. Но не мог же он контролировать ее почти двадцать лет. Нужно съездить и вывести этого светилу на чистую воду, если он еще жив.

— Едем! — решилась я.

Профессор Цихерман Игорь Самуилович проживал в дорогущей высотке в центре Москвы. Думаю, его квартира стоила не меньше, чем квартира Гарднеров, если не больше. Правда, швейцар нас не встретил, но только этим квартиры и отличались. Зато был неприступный консьерж, который долго не хотел нас пускать. Но, о чудо, какое-то удостоверение Федора и взятка в две тысячи рублей смогли растопить его каменное сердце. Русское взяточничество неистребимо!

На восемнадцатом этаже были всего лишь две квартиры. На одной из них висела табличка с именем и регалиями профессора. Дверь нам открыла молодая симпатичная горничная.

— К Игорю Самуиловичу! — строго сообщил ей Федор и быстро вскинул удостоверение.

— Проходите. Как вас представить?

— Майор Добрынин с супругой, — деловым тоном представился он.

— Присядьте! — она указала нам на старинные диваны.

Когда горничная ушла вглубь квартиры, я спросила:

— Ты что, майор?

— Да.

— А что это за удостоверение?

— Пенсионное, вставленное в красную обложку, не первый раз так предъявляю, и всегда производит впечатление. На фото я в военной форме, русским людям этого достаточно, они никогда не читают, что там написано.

Я хотела задать еще один вопрос, но не успела — вернулась горничная.

— Проходите, Игорь Самуилович ждет вас.

Она жестом предложила нам следовать за ней. Мы все шли и шли, даже Гарднеры бы позавидовали размаху и шику, с которым жил профессор, а мы же вертели головами, как в музее. Много картин, подозреваю, подлинников, много антикварной мебели, лепнины, позолоты, бархатных штор, дверей с вензелями и натурального камня. В какой-то момент мне показалось, что я в Петродворце: слишком уж много было в этой квартире исконной старины. Наконец горничная остановилась перед дверью и постучала в нее. Наверное, ей ответили — я лично ничего не услышала. Она отворила нам ее и жестом предложила войти.

— Чем обязан? — тихо прошелестел старик, восседающий в кресле времен Екатерины II.

Игорь Самуилович был небольшого роста, сухощавый, с тонкими маленькими, почти детскими ручками, одна из них жила своей жизнью, довольно сильно подрагивая на подлокотнике, а иногда неожиданно подпрыгивала вверх. Кожа на его лице была сильно натянута, морщин почти не было, маленькие юркие глаза сильно слезились, крупный нос украшали элегантные очки в золотой оправе. Здоровой рукой он ежесекундно вытирал нос платком.

— Мы от четы Гарднеров из Америки, — сообщила я, — помните их?

— Не припоминаю, — задумался старик.

Все пропало, у профессора склероз, — подумала я.

— Ах, американцы! — оживился Игорь Самуилович.

— Вы их помните?

— Конечно! Они просили меня наблюдать за одной пациенткой, интересный случай, скажу я вам! — голос его окреп и зазвучал громче.

— Чем же он интересен? — спросила я.

— Девочка очень сложная, но я справился с задачей, — похвастался он.

— Как вам это удалось?

— Это был уникальный эксперимент, было непросто, но я смог. Если бы вы только знали, какая работа была проделана!

— Может, расскажете? — предложила я.

— Вы с какой целью интересуетесь? — насторожился старик.

— Гарднеры сказали, что вы совершили невозможное, изменив память Кати, — решила я сыграть на самолюбии профессора. И попала в точку!

— Точно, ее звали Катя! Катя Касторова, нет, Кастрова, нет, Кострова! — вспомнил он.

— У вас прекрасная память! — искренне похвалила я его.

— Вы не представляете, сколько информации хранится на этом диске, — он постучал себя по голове, — здесь целая картотека.

— Мы уже поняли, раз вы так легко вспомнили Кострову, хотя столько лет прошло.

— Да, немало, если быть точным, — он задумался, — то около двадцати.

Цихерман действительно обладал незаурядной памятью.

— Вы и это помните! — продолжала восторгаться я. — Расскажите нам о ней. Похоже на то, что лишь три года назад ваши усилия пошли насмарку, и она стала неадекватной.

— Значит, девочка продержалась почти семнадцать лет?

— Да, если я правильно понимаю значение слова «продержалась».

— Я гений, я гений! — абсолютно серьезно сказал Игорь Самуилович, потирая руки. — Нет, вы понимаете, что я сделал? Это же виртуозно! Я изменил ее жизнь, перепрограммировал ее, дал другую установку, заменил ее психические наклонности, поменял «минус» на «плюс». Разве это не гениально? А Костик не верил. Теперь и не докажешь ему ничего, помер Костик. Жаль, жаль! — его голос зазвучал еще громче и бодрее.

— Игорь Самуилович, все, что вы сказали, бесспорно, очень интересно, но не могли бы вы посвятить нас в детали, потому что нам сложно оценить масштаб вашего гения. Что именно вы поменяли, кто такой Костик? — с некой иронией произнесла я, но профессор ее не заметил.

— Детка, ты будешь потрясена! — сообщил он мне. — Сейчас найду, — он с трудом поднялся из кресла, Федор подхватил его и помог дойти до ящиков, подписанных в алфавитном порядке. Профессор открыл один с буквой «К» и начал в нем что-то перебирать.

— Вот она, нашел! — обрадовался он.

Профессор извлек из ящика толстый пакет и вытащил содержимое. Там оказалась магнитофонная кассета и тетрадь.

— Пока что я поставлю вам кассету, а Инесса принесет кофе. Вы слушайте, это интересно…

Он нажал на большую красную кнопку возле кресла, а потом включил магнитофон:

— Как тебя зовут, детка? — спросил моложавый голос Игоря Самуиловича.

— Катя, — ответил детский голос.

— А фамилия?

— Кострова.

Это же юная Кэт! У меня по телу пробежали мурашки.

— Смотри на мой мизинец. Ты сейчас полетаешь, тебе будет хорошо, спокойно, ты расслабишься и будешь отвечать на мои вопросы. Потом я досчитаю до пяти, и ты проснешься. — Мы услышали щелчок.

— Вот и хорошо, Катя, расскажи, что тебя тревожит? — спросил профессор.

— Пожар, — ответил сонный голос.

— Что случилось?

— Я сожгла их.

— Кого?

— Отчима и мать, — услышали мы ответ.

— Почему?

— Он спал со мной, — девочка заплакала.

— Тише, тише, — успокоил ее Игорь Самуилович, она засопела ровнее. — Как спал?

— Как мужчина с женщиной, — объяснила Катя.

— Он насиловал тебя?

— Да.

— Сколько тебе было лет, когда это произошло впервые?

— Одиннадцать.

— Ты сообщила кому-нибудь?

— Нет. Было стыдно.

— А маме?

— Я говорила. Она ругалась, говорила, что я шалава и подстилка. Страшно ругалась!

— Ты пыталась сопротивляться.

— Да. Но Тишка был очень сильный, я не могла побороть его.

— Что было потом?

— Я сожгла их.

— Они в это время спали?

— Мать спала, Тишка полез к Маше, я позвала его в другую комнату и сломала ему шею.

— У тебя хватило на это сил?

— Я давно тренировалась, никто не знает, какая я сильная. А тогда я очень разозлилась, мне было страшно за Машу.

— Тебе стало легче, когда ты это сделала?

— Да, огонь все уничтожил, как будто ничего и не было.

— Ты вспоминаешь о матери и отчиме?

— Нет. Не хочу помнить. Только сны снятся очень страшные. Тишка все время приходит ко мне и лезет целоваться.

Федор сидел, сцепив руки, на его бледное лицо было страшно смотреть, он сам сейчас был готов убить. Я содрогалась, представляя, что пришлось пережить маленькой Кате, и полностью оправдывала ее.

— Какие у тебя теперь планы?

— Скоро мы уедем в Америку. Меня будут звать Кэт, а Машу — Мэри. Там будет другая жизнь.

— Сейчас я начну считать, запомни, теперь тебе не будут сниться эти сны, ты забудешь, про пожар, все забудешь.

— Хорошо.

— Один, два, три, … — считал доктор. — Умница, проснулась?

— Я спала, — сонно сказала Катя.

— Ничего, — успокоил ее Игорь Самуилович. — Как ты себя чувствуешь?

— Мне хорошо.

— Вот и чудненько!

Доктор выключил кассету.

— То, что мы узнали сейчас, объясняет некоторые ее наклонности, — сказала я, шмыгая носом. — Этот разговор ведь был не единственный? Простите, мне кажется, что от установки забыть о пожаре и одного разговора вряд ли Катя могла кардинально измениться. Хотя я, конечно, не специалист. Но могу проконсультироваться со знакомым психиатром.

— Ну да, одним разговором в ее случае не обошлось, — как-то сник доктор.

— Ладно, профессор, выкладывайте все начистоту, — вмешался Федор, — не знаю, как вы там перепрограммировали Кэт, но очевидно, что программа дала сбой. Теперь нам нужно знать, что способствовало этому.

— Хорошо, я все расскажу. После этого сеанса Кате стало намного легче, но эта установка, как вы сами поняли, не могла работать долго, нужно было регулярно следить за ее наклонностями, за изменениями в психике, корректировать их с учетом возрастных изменений. Для девочки с таким шоковым синдромом и уже сформировавшимся опытом безнаказанного преступления требовалась серьезная психическая коррекция или длительная терапия с применением гипноза, необходимо было купировать в ней зародившуюся тягу к поджогам — пироманию, которые, в ее представлении, могли решить все проблемы. В подростковом возрасте многие сложности воспринимаются почти как трагедия, и Катя вполне могла находить выход из них, поджигая или убивая.

В комнату заглянула Инесса и принесла на подносе две чашки кофе. Только после услышанного ни пить, ни есть не хотелось.

— Мы знаем эту историю из слов Гарднеров, также мы знаем, что вам удалось заставить ее забыть прошлое. Неужели такое возможно? — спросила я профессора, когда горничная вышла.

— О, это было непросто, весьма непросто! Мы разработали целую систему по воздействию на ее подсознание. Нужно было провести несколько сеансов, а потом еще закрепительную терапию. Костик был уверен, что девочка продержится не более двух-трех лет. Но я-то оказался прав! Я навещал ее в детдоме, общался с ней и с помощью «ключа» заложил ей код на длительное время.

— На какое?

— Рассчитать его невозможно. Я лишь был уверен, что это намного больше, чем три года. Я прогнозировал лет десять, не меньше, при хорошем раскладе.

— Что подразумевается под плохим «раскладом»?

— Определенные жизненные ситуации, которые могли вызвать шок или нервное расстройство, тем самым вернуть память и спровоцировать психическую неустойчивость.

— Из-за каких ситуаций это могло произойти?

— Это я не могу предугадать.

— Такая ситуация сложилась, когда Катя побывала в морге… — начала я говорить, но профессор перебил меня:

— Что вы, девушке с такой психикой не нужно посещать подобные заведения!

— Катя служила в армии, — объяснила я.

— О, прекрасно! Значит, она послушала меня! Я решил, что Катя с ее данными могла стать прекрасным солдатом: послушным, исполнительным, выносливым. Она могла сделать хорошую карьеру там.

— Она и сделала! — с раздражением сообщил Федор, — Благодаря незаурядным способностям ее отобрали в спецназ, а там по роду службы приходится видеть трупы.

— Этого я не учел, — задумался профессор. — Значит, после того как она увидела трупы, у нее произошел срыв?

— Да, ее личность сильно изменилась, — сообщила я.

— Какой она стала?

— Сексуально невоздержанной, мстительной, склонной к преследованию.

— Вот как? — еще больше погрузился в размышления Игорь Самуилович.

— Вы сообщили Гарднерам о наклонностях Кати? — отвлекла я его от мыслей.

— Да, я рассказал американцам о состоянии девочки, возможно, перестарался в описании диагноза, так как они испугались. Они очень просили меня, чтобы я «очистил» ее память, как они выразились, избавил от наклонностей, которые в дальнейшем могли бы проявиться и… — доктор замялся, Федор подбодрил его взглядом, — от привязанности к сестре.

«Это ужасно, — подумала я, — избавиться от любви к единственному близкому человеку». Мы с Федором переглянулись, но промолчали.

— И вы смогли выполнить их требования? — спросила я.

— Вы сами могли в этом убедиться, — опять просиял доктор.

— Но как? Это невозможно? — нарочно задела я его самолюбие.

— Почему же, — слегка обиделся он, — я изложил Костику, моему другу, профессору Левину, проблему, мы придумали меры наиэффективнейшего воздействия в короткий срок на подсознание Кати. Скажу вам, не хвастаясь, — уведомил нас довольный доктор, — нам это удалось! Правда, повторяюсь, Костик не верил в длительность этого воздействия. Но видите, я-то оказался прав. Мы сделали из Кати идеального безупречного человека!

— Да, мы уже поняли, — почти прорычал Федор.

Не пойму, этот доктор гений или чудовище. Или гениальное чудовище, для которого важны лишь опыты и открытия, а не моральная сторона. Помог ли он Кате своим вмешательством или навредил? Я спросила об этом доктора без обиняков:

— Что было бы с Катей, если бы вы не подвергли ее психику изменениям? Могло ли длительное сдерживание ее истинного «я» усугубить те проблемы, от которых вы ее на столько лет избавили?

Федор одобрительно кивнул.

— Интересный вопрос, — задумался профессор, — очень даже интересный, нужно провести анализ, смоделировать поведенческие реакции, построить график преобразований психики… Это любопытно и вызывает массу ранее не возникших вопросов… — он задумался, начал потирать руки и что-то писать на бумаге, — вы мне должны все подробно рассказать… — Профессор ушел в себя.

— Пойдем, Алиса, пока я морду ему не набил, уж очень руки чешутся, а он человек пожилой. Все равно мы, скорее всего, больше ничего не узнаем, — прошипел Федор.

— Мы уходим. В другой раз сообщим вам детали, — громко сказала я доктору.

— Хорошо, хорошо, Инесса проводит вас, — доктор, погруженный в свои размышления и записи, похоже, не очень понял, что я сказала, и не заметил нашего ухода.

Мы же были под впечатлением от общения с профессором.

— Не зря говорят, что гений и злодейство ходят рядом, в этом случае — живут в одном человеке, — высказалась я.

— Не слушай его, он сам назвал себя гением, хотя то, что он проделал с Кэт, может претендовать на гениальный эксперимент, но с огромной долей садизма. Нечто подобное, наверное, проделывали доктора в концлагерях, тоже вроде как для продвижения науки и для блага человечества. Такие фанатики как Цихерман сами должны находиться под присмотром комиссии из психиатров, чтобы их опыты и открытия не переступали этическую грань.

Эти размышления он произносил громко, сопровождающая нас Инесса все слышала, но ее лицо оставалось невозмутимым. Может, она тоже зомбирована профессором?

Наконец, длинный коридор закончился, и мы вышли за дверь. Федор показал на табличку и, чтобы разрядить обстановку, пошутил:

— Надо поменять надпись на «гениальный гений профессор Цихерман».

Я нервно рассмеялась, только легче мне не стало.

В машине я сказала Федору:

— Помнишь, педиатр из интерната сказала о Кэт: «Как кто выключил». Теперь мы знаем, кто это сделал, кто стер ее память и перепрограммировал сознание.

— А ее тренер сказал, что она как робот, — напомнил Федор, — и был недалек от истины. Кэт и была роботом долгое время, пока микросхема не полетела. Вот почему даже на детекторе лжи не смогли обнаружить отклонения в ее психике: детектор реагирует на эмоциональный всплеск, даже на незначительный, а у роботов не может быть эмоций, поэтому и заподозрить их в чем-то невозможно.

— Мне так жаль ее, — сказала я.

— Я не могу испытывать к ней такие же чувства — она убила мою маму.

— Я понимаю, мой дорогой, — я погладила его по руке.

— Хотя судьба ее действительно ужасна, — согласился Федор. — Но я так и не понял, что мы-то ей сделали, за что она наказывала нас.

— Пока что она не отказалась от своих намерений, — напомнила я ему. — Что нового произошло за время моего отсутствия?

— Ничего существенного, кроме того, что ты не звонила, — грустно улыбаясь, сказал Федор.

— Пожалуйста, не упрекай меня. Я не расставалась с тобой ни на минуту, мысленно, — добавила я. — Просто я была занята выставками, расследованием, и еще мне нездоровилось.

— Ты плохо себя чувствовала? Почему? Ах, да, ты же перед поездкой писала эту невероятную картину, выбилась из режима, устала, еще и перелет, смена часовых поясов. Извини, я совсем не подумал.

Истинный мужчина сам просит прощения, даже если не виноват — где-то прочитала я похожую по смыслу фразу. Мне достался настоящий мужчина! Так и подмывает сказать настоящую причину недомогания, но пока не время. Соберусь и потерплю!

— Спасибо, что не обиделся, — ответила я Федору. — Что же нам делать с Кэт? Теперь, зная причины ее неадекватности, я растеряна и не знаю, как к ней относиться. Она опасна, бесспорно, но как теперь с ней поступить, если найдем? Отправить в психбольницу или что?

— Я не успел тебе сказать, что я, Кирилл, Степан, Алексей и даже Настя круглосуточно дежурили в сервисе. Так вот, в один из дней около часа дня возле него стояла «ауди» твоего бывшего мужа. Хорошо, что я знал номер и мы были начеку. Только из машины никто в тот раз не вышел и ничего, к счастью, не произошло. Я уже шел к машине, но она быстро уехала. Очевидно, что Кэт «заклинило» на моей мастерской и поджог — лишь дело времени.

— Зачем ты шел к машине? — встревожилась я.

— Хотел прямо спросить, что им нужно.

— Ты, ты больше никогда так не делай! — вспылила я. — Осиротить нас решил! Ты понимаешь, с кем имеешь дело? Нельзя так просто подойти к Кэт и поговорить! Она или не ответит, или свернет шею, без объяснения причин (я вспомнила гуся и вздрогнула). Как бы мне ни было ее жаль, я понимаю, что это больной человек, и диалог с ней почти невозможен. Я с ней много раз пыталась поговорить, информации — ноль, не привыкла она что-то разъяснять, так как, скорее всего, и сама не знает, что сказать.

— Смешная ты, когда злишься, обращаешься к себе в множественном числе, — заметил, смеясь, Федор.

«Да, только в этот раз я не только себя имела в виду», — подумала я.

— Ты от ответа не уходи, — как можно строже сказала я. — Понимаешь опасность, которой ты нас подвергаешь?

— Опять «нас»! — теперь уже по-настоящему начал смеяться Федор.

— Да ну тебя! — я отвернулась.

— Все, понял, больше не буду! — поднял он обе руки.

— Держи руль! — испугалась я.

— Какая ты стала боязливая, Америка тебя изменила, — сделал он вывод. — Расскажи, как прошла выставка. Удачно?

— Дядя Веня доволен! — уклончиво ответила я.

— А ты?

— Я тоже, — вспомнила о предстоящем материнстве и добавила: — очень!

— Прекрасно! Значит, не зря я столько ждал!

— Всего лишь шесть дней, — напомнила я.

— Целую вечность! — поправил он.

— Мой хороший! — не смогла сдержаться я от умиления.

— Эх! — выдохнул Федор.

В этот момент опять позвонил дядя Веня:

— Как ты, Лисонька? Отдохнула? Хочу напроситься на смотрины. Когда мне представишь своего избранника? И с Кокой мне нужно поговорить, — выпалил он одним духом.

— Дядя Веня, потерпите немного, я подготовлю почву и найду удобный момент.

— Хорошо. Только не тяни, мне уже не терпится.

— Знаю я вашу деятельную натуру.

— Вот и не томи ее!

— Хорошо, не буду!

— Жду звонка!

— Ладно, — пообещала я.

Федор, кажется, все понял.

— Ты рассказала ему обо мне? — спросил он.

— Ну да, так получилось, — замялась я. — Ты против?

Ответом мне был его самодовольный сияющий вид.

— Я готов к смотринам хоть сейчас! — решительно заявил он.

— Сначала нужно поговорить с Кокой, или ты забыл, что я замужем?

— Да, я уже давно записал твоего мужа в бывшие, иначе от ревности могу не сдержаться при встрече.

— И что сделаешь? — провоцировала я его. Мне нравилось, что меня впервые в жизни ревнуют.

— Пока мои намерения не обрели ясность, но то, что он меня давно раздражает, это факт. Даже подумать не могу, что ты можешь принадлежать другому мужчине!

— Вот и не думай об этом, так как моя принадлежность ему весьма условна. Ты мой единственный мужчина!

Федор довольно хмыкнул.

На полпути к дому зазвонил Федин телефон. Собеседник быстро и неразборчив что-то говорил. Федор сказал:

— Я все понял и положил трубку.

— Что случилось? Это была Настя? Я слышала женский голос.

— Все нормально, кончились запчасти. Мне нужно срочно подкупить и завезти им. Сейчас мы остановимся, я поймаю тебе такси, а сам займусь этим вопросом.

— Но… — начала я.

По тому, как тревожно билось мое сердце, я поняла, что не покупка запчастей волнует Федора, хотя внешне он был спокоен. Его дальнейшие действия лишь подтвердили мою догадку.

Он затормозил на обочине, быстро вышел из машины и помог выйти мне, посмотрел на меня таким влюбленным взглядом, что у меня не осталось ни капли сомнений в его любви, но зародилось ужасное подозрение, что взгляд этот может быть последним по не зависящим от Федора причинам. Я старалась не выдать дурных предчувствий.

— Феденька, ты же недолго? — почти спокойно спросила я.

— Одна нога в сервисе, другая — у тебя дома. Не волнуйся, моя хорошая, я быстро!

Он вскинул руку и остановил такси — не успела я опомниться, как Федор усадил меня в машину и сказал водителю:

— В деревню Звонари, на Новой Риге!

Положил на сиденье деньги и захлопнул дверь.

То, как быстро это было проделано, говорило о его собранности и сконцентрированности на очень важном деле, которое никак не связано с покупкой запчастей. Я видела, с какой скоростью поехала его машина.

— Плачу по счетчику в пятикратном размере, — сказала я водителю такси, — если вы догоните тот «Крузер» и незаметно проследуете за ним до места назначения.

— Здесь нельзя разворачиваться, двойная сплошная, — сообщил мне таксист.

— Еще две тысячи сверху, и штраф сама оплачу, если что, но полиция нам сейчас ни к чему.

— Понял! — он мгновенно развернул машину, и мы полетели за Федором.

Догнать его было нереально, но машина находилась в поле зрения. Он не поехал в сервис, а свернул совсем в другую сторону. Мы продолжали преследование. Попетляв по бездорожью, мы заехали в дачный поселок. Местонахождение машины Федора мы теперь определяли по клубам пыли, которую поднял «Ленд Крузер». Прячась в этой пыли, мы следовали за ним. Постепенно надвигались сумерки, пыль была уже плохо видна, но я была уверена, что в таком небольшом поселке невозможно потеряться.

— Все, он остановился, — сообщил мне водитель.

Я уже плохо видела в надвигающейся темноте.

— Назовите мне номер преследуемой машины, — попросила я таксиста: остаться в незнакомом поселке, догнав чужую машину, мне вовсе не хотелось.

Водитель назвал. Да, это была Федина машина. Я щедро расплатилась с водителем и пошла по направлению к «тойоте».

В машине Федора не было. Я растерялась: где же мне его теперь искать? Оглядевшись, я увидела свет в двух домиках и решила обследовать их. Калитки были заперты — я подергала, заглянула поверх них — совсем ничего. Зато под воротами одного из дворов я обнаружила лаз, под которым спокойно могла пролезть крупная собака: раньше там была проволока, но сейчас она была разорвана. «Раз собака пролезет, значит, и я смогу», — решила я и протиснулась в чужой двор. Осторожно прокравшись к окну, заглянула в него, затаив дыхание, чтобы даже оно не выдало моего присутствия. Пожилые хозяева этого дома пили чай и смотрели телевизор.

Где же Федор? Как же мне проникнуть в другой двор? Я уже приготовилась вылезать под воротами в обратную сторону, как со стороны параллельной улицы послышался громкий хлопок, как будто колесо в машине лопнуло. Не раздумывая, я направилась туда. Пересекла двор, добралась до противоположной стороны участка, вскарабкалась по сложенной поленнице. Прыгать я не рискнула, заботясь о своем малыше, а, ухватившись крепко руками за забор, осторожно и аккуратно спустилась на другой участок. Из этого дома отчетливо слышался шум голосов и грохот передвигаемой мебели. Я заглянула в окно.

Сначала я увидела Коку… Бог мой! Он лежал на полу прямо у меня перед глазами, а в его груди зияла огромная дыра, из которой текла кровь. Мне стало очень плохо. Уже почти теряя сознание, я вспомнила о Федоре и мгновенно пришла в себя.

Нельзя терять ни минуты, я не хочу увидеть Федора в таком же виде, как Коку.

Когда я забежала в дом, первой, кого увидела, была Кэт, и она целилась из пистолета в Федора. Оба они в синяках, в разорванной одежде, только у Федора не было пистолета, а у Кэт был. Это отличие страшно напугало меня. Если смерть Коки я смогу пережить, то потерю Федора — НИКОГДА! Я без Феди сама умру или сойду с ума от горя. Нет, пусть лучше меня убьет, это не так мучительно. Я лихорадочно соображала, что делать, времени было мало, я уже поняла, что Кэт быстро принимает решения и еще быстрее их выполняет. «Найдите слабое место», — вспомнила я совет доктора. Может, передать привет от тренера? Нет, он сам сказал, что Кэт это вряд ли тронет. Тогда… Да, только это известие сможет отвлечь ее от убийства. Я решила рискнуть.

— Кэт, ты помнишь сестру Машу? Я нашла ее, — громко сказала я с порога.

Кэт застыла и немного опустила пистолет.

— Неправда, она умерла.

— Нет, она жива! Я нашла ее, я летала в Америку, в штат Нью-Джерси.

— Ты врешь! — почти с сомнением сказала она.

— Нет! Американцы специально написали письмо, как будто бы Маша умерла, чтобы ты не искала ее.

Кэт поверила.

— Какая она? — спросила она, глядя в одну точку.

— Милая, веселая девушка, очень похожа на тебя, только немного полноватая и волосы у нее темные. Она учится в университете, приемные родители в ней души не чают и очень любят. У нее все есть.

— Спасибо! — впервые поблагодарила она меня. — Теперь мне будет спокойно. Хорошо, что у нее все есть, пусть у нее будет другая жизнь, не такая, как у меня. Где я — там горе!

— Я все знаю о тебе, Катя, ты не виновата, — искренне посочувствовала я ей.

— Я уже не могу справиться с собой.

— Мы понимаем. Только за что ты мстишь своим сослуживцам?

— Они предали меня. Я даже слово выучила, которое обозначает то, что они сделали, фрустрация называется — это когда разбиваются мечты. Это они — она указала пистолетом на Федора, — разрушили мои мечты.

Я сжалась в комок от ее жеста, но продолжала успокаивающе задавать вопросы:

— Ты настолько сильно хотела служить в армии?

— Да. Там у меня было все: работа, дом, друзья. А они предали меня, вышвырнули, как использованную вещь. — Потом обратилась к Федору. — Разве я бросала вас в беде, разве я не спасала вас, не подставляла свое плечо в тяжелые минуты? Вы разрушили мою жизнь, я оказалась ненужной.

Федор задумался.

— Но ты же знаешь, что у нас нельзя раскисать, иначе ты становишься мишенью сама и подставляешь других. Это не детсад.

— Знаю! Разве вы всегда себя контролировали? Вспомни, как блевал Иван после «скачка», как Влад упал в обморок после пятидесятикилометрового броска — разве я осуждала их за слабость? А вы слили меня «за забор», как только я сорвалась.

— Но ты вела себя неадекватно, ты спала с товарищами, стравливала их. Зачем?

— Не знаю, просто я все вспомнила и возненавидела всех.

— Детство? — спросила я у Кэт.

— Да какое это детство, — так скорбно сказала она, что у меня комок подступил к горлу.

— Что ты увидела в морге? — спросила я ее.

Она сразу же поняла, о чем речь:

— Мать и отчима.

— Но они не могли там находиться.

— Да, я понимаю. Но это были они.

— Это были люди, похожие на них.

— Наверное, но мне стало так страшно. Перед пожаром они выглядели так же.

— Ты убила их?

— Только отчима, я свернула ему шею. Мать была сильно пьяна, так и сгорела.

— Ты сожгла свою мать? — спросила я.

— Это существо уже не было матерью, она давно потеряла человеческое обличье. С ее молчаливого согласия отчим насиловал меня, и если бы он принялся за Машу, она бы и на это не обратила внимания. Мы для нее не существовали. Позже она перестала существовать и для меня. Я боялась уходить из дома, боялась, что отчим изнасилует Машу, а мать и не заметит, или даже если заметит, останется равнодушной. Ее интересовала только водка. Не-до-че-ло-век!

— Маша ведь была его родной дочерью, вряд ли бы он совершил с ней подобное, — усомнилась я.

— Ты думаешь? — с таким сарказмом спросила Кэт, что я ей поверила. — Как раз в тот день он щупал ее, я сама видела. Она просила: «Папочка, не надо, папочка, можно я пойду, — потом посмотрела на меня своими невинными глазами и попросила: — Катя, помоги!» Тогда уже я не выдержала.

— Как у тебя хватило сил убить его?

— Не знаю. Я вложила в свои руки всю злобу, ненависть, отвращение к нему. Он столько времени измывался надо мной, столько был моим кошмаром, а я за секунду сломала ему шею и все… Это оказалось так просто.

Мы надолго замолчали.

— Кэт, — позвал ее Федор, — прости нас!

— Да что теперь, — вздохнула она. — Уже поздно, ничего не вернуть. Я так устала, у меня больше нет сил. Что меня ждет? Тюрьма или психушка, а я уже не хочу бороться, я очень, очень устала, — повторила она.

— Кэт, приедут наши — они помогут, найдут специалистов, теперь мы тебя не бросим, — сказал Федор.

— Я не хочу, это не поможет…

— Что ты, Катя, нужно жить, мы знаем доктора, который смотрел тебя в четырнадцать лет, он помог тебе тогда все забыть, он поможет и сейчас, — сказала я.

— Я не хочу забывать — и жить не хочу. Почему ты такая со мной, я ведь забрала у тебя этого? — она указала в сторону Коки.

— Он сам этого хотел, он любил тебя, иначе бы не ушел.

— Он был бесполезный.

— От всех есть польза.

— От меня нет.

— Ты спасла свою сестру.

— А скольких погубила…

— Зачем? — спросила я.

— Я хотела, чтобы им было больно так же, как мне когда-то.

— Тебе стало легче?

— Нет! Я почти ничего не чувствую, давно ничего не чувствую. Я труп, ходячий мертвец, ничто не помогает: ни секс, ни убийства, ни огонь. С каждым днем все хуже и хуже… Зачем так жить? Ради чего?

Я задумалась, Кэт тоже притихла. Она присела на стул, долго сидела, не шевелясь, что-то обдумывая. Потом ее лицо изменилось, стало совсем другим: разгладилась складка между бровями, исчез хищный прищур глаз, всегда сжатые губы смягчились, взгляд просветлел. Она стала милой и нормальной. Такой, наверное, она и была бы, если бы ее не изнасиловал пьяный отчим, не предала родная мать, не отказались приемные родители, если бы ее не уволили из армии, если бы она нашла свою сестру. Тогда бы ее сердце не ожесточилось, а психика не нарушилась от череды несчастий. Она была бы хорошим и не злым человеком. Люди не рождаются злыми, они становятся такими в процессе жизни.

— Живи за меня! — сказала она мне.

— Что? — переспросила я ее.

Вместо ответа Катя приставила пистолет к виску и выстрелила.

— Зачем? — закричала я, но было уже поздно.

Я успела подхватить ее падающее тело.

Из ее головы текла струйка крови, но я не обращала на это внимания. Я смотрела на гибкое красивое тело, сильные руки, лицо, похожее на мое. Я гладила голову Кати, обнимала ее, плакала и шептала: «Теперь все позади, больше никто тебя не обидит, все прошло…».

Я так много узнала о Кэт, что сроднилась с ней и жалела так, как, наверное, ее никто и никогда в жизни не жалел. Бедная, бедная… Я склонилась над ней и только сейчас поняла, что она не красила волосы, что она была абсолютно седой.

Я никого так не оплакивала, как ее, своего недавнего врага — даже своих родителей. Они прожили нормальную жизнь, любили друг друга и меня и, хотя ушли рано, знали много хорошего и были счастливы. А Катя, что видела она? Она всеми силами пыталась выжить, спасти себя, обрести счастье, а вместо этого получала лишь предательство, разочарования, потери. Как мне было за нее больно. Как теперь жить с этим чувством непоправимости, сожаления и бесконечной жалости к ней? Если бы можно было что-то изменить в ее прежней жизни, сделать ее чуть счастливей, чуть удачливей. Понятно, что теперь уже ничего не исправить. Что она сказала перед смертью? «Живи за меня». Что ж, я постараюсь. Постараюсь прожить полноценно за двоих, а то и за троих. Я не буду прятаться, я буду жить на всю катушку: любить, творить — и даже научусь отжиматься…

Федор стоял и смотрел на меня с недоумением.

— Все же ты невероятно сумасшедшая девушка! — произнес он.

Не знаю, чем были его слова: диагнозом или комплиментом.

— Сейчас я вызову скорую, полицию и «наших», — сказал он.

Я кивнула. Потом осторожно положила Кэт на пол и пошла к Коке.

Кока сильно хрипел, но был жив.

— Потерпи, — сказала я ему, — сейчас приедет скорая.

Его всегда алые губы сейчас были белыми до синевы. Кока прошептал: «Она умерла?»

Я промолчала, но он и так все понял.

— Без нее мне не жить! — промолвил он. Глаза его застыли — он умер.

Он держался за жизнь до тех пор, пока наделся, что Кэт выживет, и последние его слова тоже были о ней.

Кока рискнул вырваться из своего привычного мирка, нарушить траекторию своей орбиты и полететь к другому, неизведанному миру. Ему удалось свернуть со своего пути, и он помчался за красивой яркой кометой, которая обожгла его своим огнем и убила. Он хотел познать сильную страсть и, скорее всего, познал ее, но заплатил за нее слишком высокую цену. Стоила ли она того? Сожалел ли Николай о своем поступке? Хочу верить, что нет. Ради этого неизведанного чувства он пошел на многое: пересилил свою обывательскую лень, пожертвовал размеренной, спокойной жизнью, предал меня, пошел на преступление. Надеюсь, эти жертвы не были напрасны, и он был счастлив в любви. Сейчас, когда я видела его грустные застывшие глаза, я простила его. Милый Коля! Думаю, ты понимал, что эта страсть убьет тебя, но ты пошел на это. И для тебя лучше умереть физически, чем вернуться в твой прежний мир — после изведанного.

Пока мы ждали спецслужбы, Федор сначала оглядел меня всю, нет ли на мне увечий, потом, когда ничего не нашел, начал ругать меня за своеволие.

— Ладно, Федя, не шуми, не могла же я бросить тебя одного, — спокойно ответила я.

— Что значит «бросить»? Ты должна была ехать домой, а вместо этого за мной шпионила.

— А что мне оставалось делать, если ты не сказал мне правду?

— Ты поняла, что я соврал?

— Скорее, почувствовала. У меня к тебе особые чувства, поэтому я настроена на тебя. От меня теперь не скроешься.

— Я уже понял! Но все равно ты не имела права подвергать себя риску.

— Где ты, там и я! — твердо сказала я.

— Я теперь от тебя ни на шаг! Обещаю!

— Как ты нашел их?

— Настя и Кирилл выследили их на мотоцикле еще тогда, когда они на «ауди» приезжали в сервис. Я тогда вслух произнес: «Кэт». Настя услышала и заметила, как я встревожился, она указала на «ауди» Кириллу. Как только машина уехала, ребята сели на «Кирюшку» и следовали за ними до этого поселка. Только дом не сразу нашли, а лишь сегодня, объезжая дачный поселок. Потом Настя позвонила мне. Мы все устали от ожидания неминуемого поджога, вот ребята и попытались предвосхитить события. Я оставил машину с другой стороны и через противоположный участок проник в этот дом. Дверь была заперта, я постучал, Кэт открыла дверь и не раздумывая бросилась на меня. Она не стала вникать в то, кто я такой, с какими намерениями пришел, видимо, ждала только худшего. Мы начали драться, а тут Кока выскочил с другой комнаты с пистолетом. Целился в меня, но выстрелить не решался, так как мы с Кэт часто менялись местами. «Дай сюда!» — в какой-то момент она попыталась выхватить пистолет из его рук. «Отдай! Уйди!» — кричала она ему. Он не слушался, наверное, хотел проявить себя мужчиной и заступиться за нее. Только Кэт его порыв не оценила. Она вывернула его руку с пистолетом и выстрелила в него. Он был помехой для нее, а ей не терпелось убить меня. Когда она повернулась ко мне, чтобы выстрелить, появилась ты. И опять спасла меня.

Эпилог

Я похоронила их рядом на нашем тихом деревенском кладбище. Кэт это, наверное, не очень понравилось бы, а Кока был бы счастлив. Последние свои дни они провели вместе и умерли одновременно — пусть покоятся рядом. Я буду навещать их и ухаживать за могилами. Еще я нарисовала их портреты, изобразив их такими, какими запомнила перед смертью: влюбленного и одухотворенного Коку и милую, спокойную Кэт.

Дядя Веня помогал мне с похоронами. С его лица не сходило удивленное выражение. Сначала — когда он узнал, что Кока умер от огнестрельного ранения, а потом — от известия, что кроме Коки будем хоронить и незнакомую женщину рядом с ним. А позднее он был совсем потрясен, когда увидел в гробу Кэт, очень похожую на меня. После этого он начал что-то понимать и погрозил мне пальцем, я отмахнулась. «Потом расскажу ему, сейчас не время», — решила я.

На погребение сына приехала и свекровь. Даже страшно подумать, какое это горе для матери — пережить свое дитя. Она смотрела на Колю как-то отстраненно, не совсем, видимо, понимая, что это он. После похорон она близко подошла ко мне и прошипела: «Ты погубила его!»

Я не обиделась. У нее шок от потери, да и никогда она меня не любила — сейчас у нее еще больше оснований для этого. Но всегда корректный дядя Веня не смог сдержаться.

— Он сам себя погубил! Спутался с какой-то девкой, бросил жену, — он указал на меня, — а девка убила и его, и себя!

Оказывается, дядя Веня уже в курсе событий и, судя по его выражениям, здесь не обошлось без Галины.

Свекровь замолчала.

— Почему вы не любили меня? — спросила я ее — думаю, больше такой возможности не представится.

— Ты недостойна моего сына! — сообщила она мне.

— Возможно, вы правы, — согласилась я, но своей безропотностью только разозлила ее.

Она зыркнула на меня с ненавистью, развернулась и ушла.

— Не обращайте внимания, — Галина взяла меня под руку, — она вас никогда не поймет, это ревность ослепленной матери.

— Да? — удивилась я.

— Сами такой не будьте! — посоветовала она мне.

— Я постараюсь.

В суматохе последних дней я упустила из виду Федора. После похорон я очнулась и обнаружила, что он как-то незаметно исчез. Мой дорогой Федор! Он не стал навязывать себя — наверное, решил, что он мне не пара. Нужно было позвонить ему, рассказать о своих чувствах, вернуть его. Но может, он не любит меня, и я ему не нужна, а после звонка ему из вежливости придется быть со мной. Нет! Он мужчина, он должен сам принять решение. Пока я так терзалась, время шло, он не появлялся, и я не звонила.

Однажды утром я полулежала в кресле на лужайке возле дома, гладила свой немного изменившийся животик и рассматривала пустой холст на подрамнике. Вдохновения не было, как и сил творить: я думала только о Федоре, сердце изнывало от любви к нему. Прикрыв глаза, я грезила, что он появится и мы будем до конца дней вместе. Услышав, как стукнула калитка, я вскочила: мои мысли материализовались. Ко мне приближался Федор, но не один. Он вел за руку девочку примерно трех лет. Он подошел ко мне так близко, что я почувствовала его запах, ощутила его крепкое тело — и сердце затрепетало от радости и обожания.

— Алиса, эта девочка — дочь Влада, она скоро станет моей дочерью. Влад умер. Хочешь быть ее мамой и моей женой? — тихо спросил он.

Он посмотрел мне в глаза, а у меня непроизвольно потекли слезы. Я наклонилась к девочке:

— Как тебя зовут, крошка?

— Анечка, — сообщила девочка.

— А меня Алиса! Анечка, ты будешь моей доченькой?

Анечка пристально изучила меня своими ясными глазами, подумала и ответила:

— Да, буду, тетя Алиса, у тебя красивое имя.

— Разве это главное? — засмеялась я.

— И ты хорошая, — серьезно добавила девочка.

Федор взял Анечку на руки и обнял меня:

— Ну что, девчонки, будем жить вместе? — он нежно поцеловал светлые кудряшки Анюты и меня в щеку.

Я была так счастлива, что не могла говорить. Я старалась запомнить этот момент навсегда. Момент начала новой, другой, пока неведомой мне жизни. Я уверена, что теперь она будет полноценной, наполненной заботами, яркими ощущениями, любовью и смыслом.

Content

Алена Алтунина
Крыса и Алиса

Об авторе

Крыса и Алиса

Эпилог