Павел Брянцев

Литовское государство. От возникновения в XIII веке до союза с Польшей и образования Речи Посполитой и краха под напором России в XIX веке

Оформление художника Е.Ю. Шурлаповой

Предисловие

Состоя несколько лет кряду преподавателем истории в одном из средних учебных заведений Северо-Западного края, автор этой книги не раз видел, с каким вниманием ученики слушают объяснения тех отделов русской истории, где касается Литвы и ее отношений к Польше и России. Особенной же напряженности, замечал он, внимание учеников достигало тогда, когда автор излагал введение унии в западнорусских областях, а также преследования православных и казацкие восстания на защиту православия и русской народности. А по окончании уроков тысячи раз приходилось ему выслушивать от воспитанников одну и ту же просьбу: «Будьте так добры, порекомендуйте нам какое-нибудь сочинение, в котором бы подробно и систематически излагались события, относящиеся к истории Литовского государства»; другими словами: они просили автора указать им полную и подробную историю Литовского государства с древнейших времен. Но автор, к глубокому сожалению, не мог этого сделать по той простой причине, что подобной истории на русском языке не существует. Правда, автор указывал им на сочинения М.О. Кояловича, В.Г. Васильевского, В.Б. Антоновича, И.Д. Беляева, Д. Иловайского, Боричевского, Дашкевича, Смирнова, Киркора, Кукольника, Костомарова, Чистовича, преосвященного Макария, Петрова, Малышевского и на другие, в которых более или менее подробно излагаются те или другие события, относящиеся к истории Литовского государства[1].

Но в то же время составитель сей книги в душе сознавал, что ученики не могут всеми ими воспользоваться, потому что большая часть сочинений вышеозначенных авторов составляют библиографическую редкость, вследствие малого числа экземпляров, выпущенных в свет; а также он сознавал, что если бы воспитанники каким-нибудь образом и приобрели рекомендованные им сочинения по истории Литовского государства, то и тогда они не могли бы вполне удовлетвориться ими, потому что сочинения эти касаются только отдельных событий литовской истории, а не составляют полной системы ее, как того, видимо, ученики желают; притом сочинения вышеозначенных авторов имели цель ученую, а не популярное изложение событий.

Ввиду всего этого автор сей книги решился сам написать историю Литовского государства; тем более он считал это возможным для себя, что предмет этот достаточно ему знаком, так как он в продолжение четырех лет слушал в Киевском университете лекции, специально по сему предмету излагаемые глубоким знатоком истории Литовского государства и уважаемым всеми студентами профессором В.Б. Антоновичем.

Автор занимался этим сочинением семь лет. Он пересмотрел множество источников и пособий как на русском языке, так и на иностранных; выбрал из них только самые главные и существенные события и соединил их в одну общую картину истории Литовского государства. При этом автор не цитировал в своей истории всех источников и пособий, которыми он пользовался, за исключением некоторых, потому что писал не диссертацию на ученую степень, а просто популярную книгу для всех интересующихся историей бывшего Литовского государства, громадное большинство жителей которого состояло из православно-русского населения.

В заключение автор сей книги нелишним находит сказать, что в его труде читатели, пожалуй, встретят недостатки, например, что в его сочинении мало обращено внимания на внутреннюю сторону

Литовского государства; или что некоторые отделы во внешнем отношении не вполне обработаны; или в некоторых местах материал расположен не так, как следовало бы, и т. д. Но эти недостатки, и подобные им, произошли не от невнимания и недосмотра автора, а от причины, от него не зависящей: последние два года автор сей истории часто болел.

Но если Бог пошлет здоровье автору, то в непродолжительном времени он надеется напечатать «Очерк Литвы» для народа и сельских школ Северо-Западного края в более популярном изложении, чем эта книга, а также несколько отдельных брошюр, относящихся к Литве и Юго-Западной России. В популярных книжках, относящихся к истории Литвы и Юго-Западной России, ощущается большая потребность в Северо-Западном крае, в чем автор глубоко убедился, наблюдая за населением сего края и прислушиваясь к его разговорам.

П.Д. Брянцев

1 июля, 1888 года,

г. Смоленск

Введение

Под именем Литовского государства нужно разуметь совокупность всех тех областей, которые входили в состав владений последнего великого литовского князя Витовта[2] и заключали в себе следующие нынешние губернии Российской империи: Витебскую, Псковскую, Ковенскую, Гродненскую, Виленскую, Минскую, Смоленскую, Могилевскую, Черниговскую, Киевскую, Волынскую, Подольскую, Херсонскую – и части губерний: Сувалкской, Тверской, Калужской, Орловской, Тульской, Екатеринославской, Курской и Полтавской.

Первоначальное ядро Литовского государства образовалось в XIII в. Явилось оно на русской территории, именно: в так называемой в древности «Черная Русь», где теперь находятся города Гродненской и Минской губерний: Новогрудок[3], Слоним и Волковыск. А затем уже оно благодаря даровитости князей стало быстро расширять пределы свои во все стороны, но особенно на юго-восток, то есть за счет русской территории. Сему последнему много помогли два следующих обстоятельства: раздробленность Русского государства на мелкие уделы и татарское иго.

В начале XV в. Литовское государство достигло крайних пределов своего территориального развития. К этому времени князья его уже владели многими удельными русскими княжествами, а именно: Полоцким, Витебским, Минским, Смоленским, Черниговским, Киевским, Волынским, Галицким и другими; так что при Витовте, этом последнем литовском князе, девять десятых части всей территории Литовского государства составляли русские земли и только одну десятую – собственно литовские; в таком же отношении касательно численности находилось и народонаселение сего государства.

Вследствие завоевания литовскими князьями такого громадного количества русских земель произошло то, что как сами литовские князья, так и народ их племени подчинились цивилизации покоренного ими народа русского: и князья, и народ литовский приняли (если не все, то большая часть, особенно первых) от своей покоренной народности нравы, обычаи, гражданское и военное устройство, религию, язык и письменность. В начале XIV в. обрусение литовской народности настолько было велико, что иностранные писатели не могут отличить литовцев от русских и постоянно смешивают их[4]; и сами литовские великие князья уже в первой четверти XIV в. сочли нужным к своему прежнему титулу «литовские князья» присоединить новый титул и «русские». Так, великий литовский князь Витень и брат его Гедимин в официальных документах именовали себя «князьями литовскими и русскими».

Между тем как литовские князья стремились расширить пределы своего государства за счет мелких удельных русских княжеств и в то же время впитать в себя плоды их цивилизации, на восточной окраине русской территории появилась новая русская ветвь, так называемая великорусская, или московская[5]. В конце XIII в. политическим центром этой ветви сделался небольшой городок Москва. Московские князья, подобно литовским, отличались умом и энергиею; подобно же литовским князьям, они также стремились расширить пределы своего маленького государства и именно за счет мелких русских удельных княжеств. Но на этом пути, как и следовало ожидать, московские князья встретили соперников в лице литовских князей. Произошло столкновение. Столкновение это началось при великом литовском князе Гедимине и московском Иоанне

Калите и затем продолжалось при всех остальных литовских князьях. Но в этом столкновении или, лучше сказать, в этой борьбе литовских князей с московскими перевес был почти всегда на стороне первых, потому что русские мелкие княжества (из-за которых собственно и была борьба) во время этой борьбы более тянулись к Литве, чем к Москве; притом русские мелкие князья считали великих литовских князей более сильными и крепкими и видели в них потомков (хотя неправильно) Владимира Святого, исповедующих одинаковую религию и держащих одинаковые нравы, обычаи и, наконец, говорящих на одном с ними языке русском.

Так продолжалось дело до 1380 г., то есть до соединения Литвы с Польшею при Ягайле или, лучше сказать, до смерти Витовта. С этого же времени оно изменилось: правда, борьба между Литвою и Москвою по-прежнему продолжалась, но только теперь уже не Литва, как прежде было, одерживает верх над Москвою, а, наоборот, Москва над Литвою, – и это очень понятно: так как Литва соединилась с Польшею, то после смерти Витовта она стала употреблять все усилия к тому, чтобы уничтожить это соединение: по сему поводу начались съезды, споры, внутренние волнения и разного рода неурядицы; а между тем все это настолько парализовало ее силы, что она, даже при помощи Польши, не в состоянии была отразить нападения Москвы, которая, продолжая расширять свои пределы за счет мелких удельных княжеств, стала изъявлять претензии и на те из них, которые уже давно составляли собственность Литвы. Подобная грустная картина для Литовского государства продолжалась более чем полтораста лет или, лучше сказать, до 1569 г.

В 1569 г. Литовское государство благодаря почти двухсотлетней подготовке со стороны Польши окончательно соединилось с этою последнею. С сего времени Литовское государство уже совершенно теряет свою самостоятельность и политическую независимость. С 1569 г. Литва и Польша получают одно общее название «Речь Посполитая» (Rzecz Pospolita, республика). Факт этот совершился в г. Люблине на общем съезде, а потому и самое соединение известно в истории под именем «Люблинской унии».

Но так как в Литовском государстве громадное большинство населения было православное, то польские паны, по наущению своего латинского духовенства и иезуитов, для прочности Люблинской унии задумали обратить православных в католичество; приступили к делу; православные подверглись преследованию; застонали; но на защиту их явились московские государи; опять началась борьба Москвы с своим западным соседом, но только не с Литвою, а с

Польшею, которой Литва передала все свои политические задачи и традиции. При этом и самый характер борьбы изменяется: до 1569 г. он имел оттенок политический, а теперь религиозный. Но и теперь, как и тогда, Москва одерживает решительный перевес; и Речь Посполитая, вследствие ударов, наносимых Москвою, а также порчи нравов высшего сословия и внутреннего разложения, окончательно умирает политическою смертью: в конце XVIII в. она разделяется между тремя соседними государствами: Россиею, Пруссиею и Австриею, причем первой достается почти все бывшее Литовское государство, а через четверть столетия, по Венскому конгрессу, и большая часть Польши.

С этого времени как для Польши, так и для Литвы настает новая эра, и нужно сказать, весьма благоприятная для них, особенно же для первой: благодаря великодушию русского императора Александра Благословенного в 1815 г. Польше дана была полная автономия и превосходное внутреннее устройство; ей указан был путь, «идя которым, она, говорит немецкий историк Смит, скоро забыла бы двести лет своей анархии и не замедлила бы стать наряду с образованнейшими государствами Европы». Но, к сожалению, Польша не пошла этим путем: вследствие отделения от нее в административном отношении областей бывшего Литовского государства и стремления русского правительства окончательно слить их с империею, Польша два раза начинает борьбу с Россией, и оба раза, как и следовало ожидать, вполне неудачно. Но главное: чрез это она лишилась дарованных ей привилегий, а вследствие эмиграции и выселений потеряла многих своих даровитых членов и положила начало к сокращению своей национальности[6].

Мы представили краткий очерк истории Литовского государства, с целью показать, в каком порядке она изложена будет нами в нашем сочинении.

Историю эту мы делим на следующие пять периодов:

Первый период. Он продолжается от первого появления литовцев на историческом поприще до первой попытки их образовать на русской территории самостоятельное государство, то есть до половины XIII в., или до Миндовга. Этот период мы называем легендарным, потому что события в этом периоде относительно литовцев, изложенные в летописях и хрониках русских, польских, литовских и немецких писателей, хотя и имеют в основе своей факты несомненно исторические, но слишком опоэтизированы фантазией, а потому заслуживают только внимания, а не полной несомненности.

Второй период. Исторические времена Литовского государства. Этот период продолжается от Миндовга до соединения Литвы с Польшею в 1386 г. или, лучше сказать, до смерти Витовта. Период этот представляет, с одной стороны, полное развитие сил и энергии литовцев, а с другой – неудержимое стремление на юго-восток к покорению Руси (собиранию) и в то же время слиянию с покоренною русскою народностью.

Третий период. От смерти Витовта до Люблинской унии, бывшей в 1569 г. В этом периоде представляется, с одной стороны, усиленное стремление Литовского государства снова отделиться от Польши, а с другой – потеря им восточных областей вследствие напора Москвы.

Четвертый период. От Люблинской унии до конца XVIII в., или разделов Польши. В этом периоде мы видим, с одной стороны, энергическое стремление польских панов к уничтожению православнорусской народности в Литовском государстве, а с другой – упадок, анархию и разложение самой Польши, чем старается воспользоваться Москва, чтобы нанести ей последние удары, а затем политическая смерть Польши.

Пятый период. Этот период начинается от разделов Польши и продолжается до настоящего времени. В этом периоде также замечаются два главных явления: с одной стороны, желание русского правительства осуществить то древнее стремление литовского народа, которое обнаружилось в нем еще во времена его независимости, именно: слияние с русскою народностью, а с другой стороны, стремление поляков помешать этому желанию русского правительства, а отсюда снова борьба, но борьба неравная и только ведущая к гибели польской национальности.

Первый период

Легендарный

Географическое распределение литовских племен. Происхождение литовцев. Древние известия о литовцах у иностранных писателей. Тысячу лет тому назад литовцы жили там, где и теперь живут, то есть в областях рек Немана, 3. Двины и Вислы[7]. Но только они тогда занимали большее пространство, чем в настоящее время, да и числом их теперь менее, чем десять веков тому назад: страшные и губительные войны, моровые поветрия, порабощения соседей истребили их больше чем наполовину. Из восьми племен, на которые тогда делились литовцы, едва уцелели три: собственно литовцы, жмудь и латыши[8].

В X в. литовцы делились на следующие восемь племен:

Собственно литовцы. Племя это было самое многочисленное. Заселяло оно земли, лежащие по среднему течению Немана, а также по бассейну его притока Вилии, то есть нынешнюю губернию Виленскую и северные части губерний Гродненской и Августовской.

Жмудь. Племя это жило по правому берегу нижнего течения р. Немана до моря, а также в бассейне и на притоке Дубиссы, и в верхнем течении Виндавы, то есть в нынешней Ковенской губернии. Собственно литва и жмудь тесно были связаны между собою, язык их так сходен между собою, как русский с белорусским. Оба эти народа составляли ядро Литовского государства.

Ятвяги. Жили по нижнему течению Западного Буга и в Беловежской Пуще, то есть в западной части Гродненской губернии, Седлецкой и средней части Августовской. Так как племя это на юге врезывалось в русские земли, то оно раньше всех других литовских племен пришло в столкновение с русскими князьями. В начале XIII в. ятвяги, как это видно из Ипатьевской летописи, должны были выдержать сильный напор галицко-русских князей. Отличаясь необыкновенною храбростью и стойкостью народного характера, они выдержали эту неравную борьбу и затем вошли в состав Литовского государства. Но чрез два столетия после этого ятвяги исчезают вследствие натиска поляков, желавших сделать их католиками и ополячить[9].

Пруссы. Обитали между нижним течением Немана и Вислы вдоль морского берега. С начала второй четверти XIII в. они вступили в ожесточенную борьбу за свою самостоятельность с орденом крестоносцев и были ими покорены. Впрочем, в течение всего XIII века они, при столкновениях крестоносцев с литовцами, от времени до времени производят восстания с целию возвратить себе утраченную свободу и тем доставляют значительную поддержку литовским князьям в борьбе их с крестоносцами. Племя это ранее других литовских племен приобрело своеобразные признаки первобытной народной культуры. У него собственно получили значительное развитие народные литовские мифы, сложились эпические сказания (о Брутене и Вайдевуте), выработалось и установилось жреческое сословие, составлявшее в продолжение долгого времени единственную объединительную связь (за исключением общих законов) между всеми коленами и народами литовского племени. Среди этого народа в первый раз открыто святилище литовцев Ромове и при нем найден главный жрец Криве-Кривейто.

Земгола. Племя это жило по левому берегу 3. Двины, то есть в нынешней Курляндской губернии и западной части Витебской. Оно целое столетие энергически боролось за свою свободу с немцами, пока не погибло под их ударами. В конце XIII в. среди земголы явилась попытка образовать прочное государство, и на время народ этот соединился под властью даровитого предводителя Немейте, который несколько раз наносил поражения ордену и старался защитить свои границы постройкою крепостей. Правда, усилия эти ни к чему не привели лично для земголы, но зато они удержали на некоторое время натиск немцев на остальные литовские племена и этим помогли образоваться Литовскому государству.

Корсь или куроны. Племя это занимало полуостров, образуемый Балтийским морем и Рижским заливом, то есть оно жило в нынешней Курляндской губернии. Племя это покорили немцы еще в конце XIII в.

Летголы. Племя это известно под именем латышей. В древности оно жило по правому берегу нижнего течения 3. Двины, окружало Рижский залив и упиралось в финское племя чудь, то есть занимало западную территорию нынешней Лифляндской губернии. Впоследствии немецкие крестоносцы, истребивши корсь, на ее место переселили часть летголы.

Голядь. Народ этот жил совершенно отдельно от остальных литовских племен. Он занимал область, лежащую между реками Протвою и Угрою (притоками Оки), или нынешние уезды Калужской губернии, именно: Боровский, Малоярославский, Медынский, Тарусский и Калужский. Племя это составляло как бы островок среди двух славянских племен – кривичей и родимичей. Как оно попало туда – неизвестно.

Но теперь вот вопрос: откуда произошли литовцы и как попали в вышеозначенные области? До шестидесятых годов XIX в. вопрос этот считался очень важным и сильно занимал всех ученых, интересовавшихся историею Литвы. Мы знаем, что нет ни одного народа в мире историческом, о происхождении которого не было бы составлено разного рода сказок и басен, а равным образом предположений и догадок. Литовскому же народу едва ли не посчастливилось в этом отношении пред всеми другими народами: откуда только его не производили и к какому только народу не приноравливали, и каких басен и сказок не писали о нем!

Мы не будем перечислять всех тех басен и сказок, а равным образом предположений и догадок, занесенных писателями в свои хроники, летописи и истории о происхождении литовцев, сообщим только более главные из них. Производили литовцев:

От евреев. Мнение это основывали на случайных и совершенно произвольных сближениях библейских сказаний о еврейском народе с обычаями и характером литовцев. Так, кенигсбергский пастор Иоанн Функе в сочинении «Комментарии к хронологиям» утверждает, что литовцы происходят от той части еврейского народа, которая была отведена в плен Салманассаром, не объясняя, каким образом евреи эти очутились на берегах Балтийского моря. Как единственное доказательство Функе приводит только тот признак, что пруссы приносили богам своим в жертву козла и что такой же обычай существовал и у евреев.

Другой немецкий писатель Северин Зубель в своем сочинении «О происхождении янтаря» утверждает, что литовцы произошли от евреев, изгнанных из Иерусалима римским императором Титом. Как на главное доказательство в пользу своего мнения он указывает на постоянство характера литовцев и на упорство, с которым они держались язычества и отказывались от святого крещения.

От греков. Так, писатель XVI века Иодок Вилихий (по происхождению литовец, из Пруссии) говорит, что литовцы произошли от греков. В доказательство своего мнения он производит существование заповедных рощ у литовцев и у греков, приношение в жертву богам козла, существовавшее у литовцев и напоминавшее греческий культ Дионисия, и, наконец, обращаясь к языку литовцев, он говорит: «Язык литовцев вовсе не варварский, но испорченный греческий, подобно тому, как язык французский и испанский произошли от порчи латинского, – я сам убедился в этом на деле, говоривши по-гречески с пруссаками».

От остатков армии Александра Македонского, рассеявшейся после его смерти. Так, писатель XIII в. Гобелин в одном из своих сочинений рассказывает, что отряд македонского войска, оставленный Александром Великим в Кавказских горах для охранения границ его государства, узнав о его смерти и опасаясь вражды туземцев, решился возвратиться в отечество морем. Для этой цели македоняне снарядили 300 кораблей и поплыли вдоль берегов Каспийского моря. Гобелин полагал, что это залив Северного океана; после долгого странствования большинство кораблей погибло от бури и уцелело из них только 54, из числа которых 18 пристали к берегам Пруссии, 12 – к острову Ругия и 24 – к устью Эльбы. Высадившиеся в этих местах македоняне и были родоначальниками литовцев[10].

От римлян. Мнения этого начиная с XV в. и почти до XIX держалась многочисленная группа польских и литовских ученых. Особенно настойчиво проводили мысль о происхождении литовцев от римлян литовские ученые. Они хотели этим облагородить свою народность и дать возможность дворянским литовским родам перещеголять древностью польскую шляхту, гордившуюся пред ними старинными гербами и древностью родов своих. Первый высказал отчетливо мнение о происхождении литовцев от римлян краковский каноник Иоанн Длугош[11]. В своем обширном компилятивном труде «История Польши» Длугош говорит, что литовцы – это есть колония римских граждан, бежавших к берегам Балтийского моря во время междоусобной войны Юлия Цезаря с Помпеем. Для этого он приводит два доказательства: а) близкое сходство религии литовцев с религиею римлян; б) тождество названия священного места литовцев Ромове с главным городом Римской империи «Рим»[12].

Вслед за Длугошем почти все историки польско-литовские XVI, XVII и XVIII вв. повторяют его мнение о римском происхождении литовцев, стараясь подкрепить его новыми доказательствами и установить мельчайшие подробности перехода римлян на берега Балтийского моря и Немана. Они находят аналогию литовцев и римлян: в обычае сжигания мертвых, бывшем у обоих народов; в том, что гром был атрибутом главного римского божества Юпитера и главного божества литовцев Перкуна; в почитании литовцами змей, сходном с почитанием у римлян бога Эскулапа, которого изображали в виде змеи; в существовании у обоих народов священных и заповедных рощ, неугасимого огня у литовцев и римлян огня богини Весты и т. п. Писатели эти не могут только согласиться насчет времени переселения римлян из Италии в Литву: одни говорят, что это переселение совершилось во времена Мария и Суллы, другие – Помпея, третьи – Нерона, четвертые – Аттилы и т. д.

Наконец, производили литовцев от: скифов, сорматов, даков, алланов, готов, кельтов и других народов[13]. Но все это оказалось неверным.

Ближе к истине в своих научных исследованиях о происхождении литовцев подошли: Шафарик, Михелон, Гарткнох, Сестренцевич-Богуш, Чацкий и Нарбут.

Шафарик (знаменитый чешский ученый, род. 1795 г., ум. 1861 г.) в своем сочинении «Старожитности славянские» о происхождении литовцев говорит, что в глубокой древности народ «леты» вышел из Азии и долгое время жил в Европе вместе с греками. От греков леты заимствовали многие мифологические предания, которыми украсили свои первоначальные восточные религиозные верования. Отделившись же от греков, леты перешли на р. Рейн в Галлию, а отсюда они передвинулись на северо-восток и заняли земли между поселениями северных германцев и ляхов (поляков). Вот эти-то «леты», но мнению Шафарика, и были предки нынешних литовцев.

Ученые Михелон, Гарткнох, Богуш, Чацкий и Нарбут[14], желая найти предков литовцев, прежде всего обратили внимание на язык этого загадочного, по их мнению, народа. Изучая язык литовцев, означенные ученые нашли: а) что в нем находятся названия таких предметов, каких литовцы, живя в областях рек Немана, Вислы и 3. Двины, не могли создать (лютис – лев, купранугарис – верблюд, безовиани – обезьяна, аузас – золото и т. п.); б) нашли, что язык литовцев в некоторых своих формах склонений, спряжений и ударений сходен с правилами латинских и греческих грамматик; в) нашли, наконец, что мифология литовцев не только сходна с мифологиею латинскою и греческою, но даже и индусскою.

Из всего этого ученые заключили, что колыбель литовского народа нужно искать не в Европе, а в Азии: оттуда народ этот, стали думать вышеозначенные ученые, произошел и там были его предки. Раз задавшись таким предположением, Богуш, Чацкий, Нарбут и другие начали подробно рассматривать исторические события древних времен и старательно следить за выселением народов из Азии. Результатом этих трудов было следующее. В доисторические времена в Азии жили два племени: будины и гелоны; оба они индийского происхождения. Из Азии сначала вышли гелоны и поселились между Дунаем и Донцом, а затем тронулись и будины. Последние шли чрез Кавказ от р. Аракса. На Дону эти два народа встретились и смешались. От смеси-то этой и произошли предки нынешних литовцев.

Но еще более приблизились к истине, если только не окончательно решили вопрос о происхождении литовцев, два ученых: немецкий (из Австрии) Шлейхер и русский Гильфердинг (известный славянофил, умер недавно).

Шлейхер в 1862 г. отправился к литовцам, пробыл там два года, изучил их язык, а также нравы и обычаи; написал литовскую грамматику и хрестоматию и затем, в одном из сочинений своих, прямо заявил, что литовцы, подобно всем индоевропейским народам: кельтам, грекам, римлянам, германцам и славянам, произошли от ариев. В глубокой древности литовцы, по мнению Шлейхера, вышли из Азии вместе с германцами и славянами. Эта индоевропейская ветвь, по выходе из Азии, распалась на три части: сначала отделились от славян германцы, а потом и литовцы.

Русский ученый А.О. Гильфердинг, соглашаясь с основательными исследованиями Шлейхера о происхождении литовцев от ариев и выходе их в Европу вместе с славянами и германцами, прибавил, что язык современных литовцев ближе всех индоевропейских языков стоит к первобытному пастушескому языку арийскому, от которого произошли все языки индоевропейских народов; ближе даже, чем язык греческий, на котором за 1000 лет до Рождества Христова написана «Илиада» Гомера. Вот подлинные слова Гильфердинга: «Благодаря сравнительной лингвистике и мифологии мы теперь проникаем в древнюю азиатскую родину нашу, где предки греков, албанцев, италийцев, кельтов, немцев, литовцев, славян составляли один народ с предками индусов и персов; мы восстановляем древний общий язык, древний пастушеский, но уже не совсем чуждый земледелия; быт этого арийского народа, когда он еще совмещал в себе многочисленные семьи, которые, расселившись в Европе и части Азии, стали во главе человечества и все более и более овладевают пространством земного шара. А между всеми арийскими племенами Европы племя литовское оказывается, судя по языку, наиболее близким к своему первоначальному, доисторическому типу. Нынешняя речь литовского крестьянина во многом более первообразна, чем язык древнейшего памятника Европы, чем язык Гомера. Она значительно оскудела, но менее всех изменилась в коренных звуках и формах: это обломок старины доисторической между поколениями молодых языков, подобно тому, как среди тех же литовских лесов уцелел в зубре единственный представитель доисторического царства европейских животных».

Наконец, современные ученые, ученые, так сказать, наших дней, продолжая филологические исследования над литовским языком, нашли, что язык этот не только ближе всех индоевропейских языков к языку арийскому, но старее всех их и при этом заключает в себе такие особенности своего прародителя (арийского языка), каких не имеет, по своей молодости, ни один из индоевропейских языков. А если так, то, значит, литовцы раньше всех индоевропейских народов отделились от ариев и прежде всех пришли из Азии (если только Азия действительно есть родина ариев) в Европу, то есть сначала пришли в Европу литовцы, а потом уже кельты, греки, римляне, германцы и славяне.

Итак, литовцы произошли от ариев, в Европу влились раньше всех индоевропейских народов, и язык их ближе всех стоит к арийскому языку. Это последнее слово науки о происхождении литовцев[15].

После этого естественно следует вопрос: за сколько лет до Рождества Христова литовцы вышли из Азии и под каким именем явились в Европу? Ответить на этот вопрос мы, конечно, не можем. Скажем одно только, что это было очень давно, более чем две тысячи лет до Рождества Христова.

По выходе из Азии литовцы, как нужно полагать, скоро заняли ту местность, где теперь живут и где их застала история: иначе они затерялись и погибли бы во время переселения других народов, потому что всякая другая местность в Европе представляла открытую дорогу для движения племен.

Может быть, литовцы не добровольно заняли эту суровую местность, а были оттиснуты туда боковым движением других народов. Но как бы то ни было, только литовцы с незапамятных времен поселились в областях рек Немана, Вислы и 3. Двины. А раз попав в эту страну, литовцы и не сочли нужным оставлять ее: она давала им обильную пищу в дичи, рыбе и спасала от вторжения соседей.

Заняв страну, удаленную от большой дороги народных движений, страну, защищенную дремучими лесами, непроходимыми болотами, могучими реками, литовцы спокойно смотрели на переселение народов, спокойно пропускали их около себя и не принимали никакого участия в тех страшных кровавых драмах, которые так часто разыгрывались среди Европы во время всеобщих народных движений от столкновения племен!

Проживши тысячи две лет, а может быть, и более, в тиши и спокойствии, литовцы так привыкли к своей уединенной и замкнутой жизни, что когда уже кончились народные движения и в соседстве с ними образовались государства, они все-таки не хотели выйти из своего, раз принятого, положения. И этим, как нам кажется, объясняется то, что литовцы до XI в. почти никому не известны или, по крайней мере, весьма мало.

Древние известия о литовцах у иностранных писателей. До начала XI в. у иностранных писателей о древних литовцах мы находим весьма мало известий. Притом эти известия отличаются еще неточностью и неясностью. Вот эти известия:

1. Географ II в. Птоломей, перечисляя народы, населявшие Сарматию (то есть восточную часть Европы), между прочим, сообщает, что по берегу Балтийского моря жили два народа: голинды и судены. В этих двух народах ученые видят литовцев, принадлежащих к племени пруссов. Мнение свое они основывают на сообщении Петра Дюсбурга[16], который говорит, что голиндами и суденами назывались два прусско-литовских племени.

2. Писатель VI в. Иорнанд в сочинении своем «История готов» говорит, что когда готы переходили из Финляндии к берегам Вислы, то при устье этой реки покорили народ «видирваров». А в этих «видирварах» ученые видят одно из литовских племен, именно пруссов.

3. Во время Великого переселения народов ученые видят литовцев в лице герулов. Мнение о тождестве обоих народов основано на следующих доказательствах: а) герулы в V в. жили на берегах Балтийского моря, где впоследствии нашли литовское племя; б) обычаи герулов, описанные средневековыми писателями, представляют большую аналогию с обычаями литовцев: так, у обоих народов мертвых сжигали на костре, приносили человеческие жертвы и т. д.; в) самое имя герулов есть литовское слово – «герулись», обитатель лесной страны; г) но самое убедительное доказательство представляет найденная в XV в. на герульском языке молитва Господня «Отче наш», после исследования которой оказалось, что она написана на литовском языке.

4. Норвежский путешественник Вульфстан, живший в конце IX в., в своем сочинении «Путешествие норвежца Вульфстана» говорит, что восточные берега Балтийского моря, где протекает Висла, заселены эстами, то есть народом восточным; то же самое повторяется и в сочинении «Описание Германии», приписываемом английскому королю Альфреду Великому (ум. 901 г.). Ученые также видят в этих эстах литовцев (тоже пруссов)[17].

Вот и все те сведения, которые мы находим у писателей, живших до XI в.

Только с XI в. эти отрывочные и неясные известия о литовском племени заменяются свидетельствами более подробными, указывающими на близкое знакомство писателей с этим племенем. Подробностями этими мы, прежде всего, обязаны двум миссионерам, проповедывавшим христианство в Пруссии в первой четверти XI в., святому Войтеху и святому Вруну[18], а затем русскому летописцу Нестору.

Религия древних литовцев

Происхождение религии древних литовцев и сходство ее с религиями зендов, индусов и греков. Благодаря своему уединенному положению и весьма долгому пребыванию в этом положении литовцы дольше всех индоевропейских народов сохранили свою первобытную цивилизацию и широко развили и обработали свою религию.

Как потомки древних арийцев, литовцы, подобно всем индоевропейским народам (кельтам, грекам, римлянам, германцам и славянам), вынесли свои основные религиозные верования из Азии. Но так как они, по выходе из Азии, впоследствии заняли страну, покрытую могучими реками, дремучими лесами, а также огромными озерами и бездонными болотами, то со временем к своим прежним религиозным верованиям арийским прибавили новые верования соответственно этой окружающей природе. Сюда относятся: поклонение богу зайцев и богу медведей, обожание оленей, змей (ужей собственно), лягушек, ящериц, дуба и вообще всех старых деревьев. Но несмотря на эти прибавки, литовцы, благодаря долгой и уединенной жизни в стране, по своим физическим условиям малодоступной для соседей, сохранили религиозные верования своих предков ариев в более чистом и первобытном виде, чем остальные индоевропейские народы. Литовцы, имея общий корень, по своему происхождению, с кельтами, греками, римлянами, германцами и славянами, в своих философско-религиозных воззрениях на мир вообще и человека в частности и в мифологических преданиях сохранили много общего с подобными воззрениями и мифологическими преданиями означенных народов.

Философско-религиозные воззрения древних литовцев на мир вообще и человека в частности. По понятиям древних литовцев, мир существует искони. Он есть воплощение самого божества. В каждом предмете мира видимого, в каждом явлении физической природы, грозном или благодетельном, литовцы видели присутствие божества. Проявление этого божества в мире, по понятию литовцев, обнаруживается под видом двух начал: доброго и злого. Оба эти начала ведут между собою вечную борьбу, конец которой – торжество первого начала или доброго[19]. Доброе, прекрасное и благородное проистекает от доброго начала; злое, нечестивое и вредное – от злого начала. Истина и закон у литовцев означали одно и то же. Закон существует искони, он есть олицетворенная истина. Закон нельзя было создать, а только отыскать. Обычай был уважаем как память минувшего; от этого даже порок, под видом обычая, был терпим. Подобно древним грекам, литовцы верили в предопределение или судьбу. Судьбе этой, говорили литовцы, подчинены не только люди, но даже и боги.

Самый грех человека литовцы считали не следствием злой воли сего последнего, за который он должен был бы отвечать, а результатом предопределения: «кто согрешил, тот не мог не согрешить», говорили литовцы[20].

Силы души почитались у литовцев – разум, память, воображение, внимание, остроумие (последнее подчинялось разуму). Способности и наклонности получались с рождением, в противном случае не было возможности получить их ни трудом, ни усилием, ни опытом жизни. Таковы в общих чертах философско-религиозные воззрения литовцев на мир вообще и человека в частности. Они, очевидно, много имеют сходного, с одной стороны, с воззрениями зендов и индусов, а с другой – с воззрениями индоевропейских народов.

Мифология древних литовцев. Литовцы, подобно древним грекам, имели у себя богов, полубогов, богинь, нимф и героев. Литовские боги, полубоги, богини и нимфы (не говоря уже о героях), подобно греческим, имели, так сказать, житейскую деятельность (если не все, то многие из них), то есть о многих из них составлены были литовцами более или менее пространные мифы, в которых изображается та или другая деятельность бога, богини или нимфы.

Подобно всем арийским народам, литовцы обожали силы природы: солнце, луну, звезды, огонь, воду, гром, молнию и т. д. Солнцу поклонялись они под именем вечного огня, горевшего пред некоторыми идолами, а другим силам природы – под видом некоторых животных и разных гадов, а также и людей в истуканных изображениях.

Главные литовские боги

Промжимас (Прокоримос). Он управляет судьбою людей на земле и судьбою богов на небе. Обитает в небесном пространстве, окруженном садами.

Оккапирмас (Оккас). Это самый высший бог: создатель вселенной. Он называется предвечным. Около 25 декабря ему совершалось празднество. В народе этот бог не пользовался популярностью; многие литовцы даже и не знали его.

Перкун. Бог этот был самый популярный и уважаемый литовцами. Это единственный бог, имя которого повторяется во всех списках литовских богов. Изображали его в виде человека средних лет, с крепкими мускулами и с поднятой вверх рукой, в которой был кремень; голова его увенчана была ореолом из пламени или лучей света; борода всклокочена, цвета огненного. Ему посвящен был один день в неделю – пятница. Жрецы каждый день приносили ему жертвы. Главный литовский первосвященник Криве-Кривейто имел его изображение на своем парадном платье.

Потримпос. Изображался в виде цветущего юноши (а иногда в виде ужа, свившегося спиралью с человеческою головою); пред его изобразившем стоял сосуд с водою, в котором плавал священный уж. В жертву этому божеству приносили плоды, молоко, воск и благовония; из человеческих же жертв – исключительно детей. Ему приписывалось господство над водами и управление плодородием. Потримпос также покровительствовал мореходам и внушал храбрость на войне. Божество это было воплощением влаги, плодородия и юношеской силы.

Поклюс (Пекло). Его изображали в виде седобородого, бледного и тощего старика с повязкою на голове из белого полотна. Он почитался распорядителем смерти, властелином преисподней и распределителем участи в загробной жизни; он посылал на землю повальные болезни. В случае, если после похорон покойника родственники не принесли жертвы Поклюсу, то, по установившемуся верованию, он являлся в дом и наводил на всех ужас; умилостивить его можно было принесением в жертву или кого-нибудь из домашних лиц, или кровью вайделота, которую тот в небольшом количестве должен был выпустить на домашний очаг из собственной руки. Поклюс составлял олицетворение всех сил вредных для человека: холода, бури, разрушения, старости и смерти.

Поклюсу приносили в жертву головы убитых людей и животных. Перед ним всегда лежало три черепа: человека, коня и быка.

Три последних бога, то есть Перкун, Потримпос и Поклюс составляли как бы литовскую священную троицу. В главном литовском святилище Ромове они всегда стояли вместе: Перкун в средине, Потримпос – справа, а Поклюс – слева.

Кавас – бог войны. Его изображение находилось на военных знаменах. Вороной конь и черный петух – символы сего бога. Ему посвящен был месяц март. Литовцы Кавасу молились, когда отправлялись на войну.

Земеникас, или Курко. Один из популярных богов. Он считался богом плодородия и домоводства. В честь его при капищах содержали ужей и кормили молоком. В жертву ему приносили начатки плодов, рыб и зверей. Его главное капище было в Пруссии в Гейлигенбейне, где перед ним горел неугасимый огонь. Молитвы к Курко писались на военных хоругвях.

Рагутис. Бог веселья и пьянства. В честь его устроили пиры. Главное капище в XIV в. находилось в Вильне, где теперь Пятницкая православная церковь.

Кауки – это были маленькие второстепенные божества. Они, по верованию литовцев, всегда ютились в домах, если хозяева были для них хороши, что выражалось принесением им в жертву беленького плащика, который закапывался хозяйкою в землю около дома. Кауки своим почитателям обыкновенно приносили в дар разные предметы и клали их в сенях. В жертву им приносили свиные кишки, начиненные мукою, смешанною с кровью. Клали их ночью на том месте, где был зарыт плащик.

Литовские богини

Перкунателе – жена Перкуна. Она управляла течением солнца. Вечером, когда то, запыленное от дневного путешествия прахом земли, возвращалось домой, Перкунателе погружала его в морскую купальню и, вымывши утром, снова выпускала ясным.

Литовцы молились ей, чтобы упросила Перкуна пощадить их поля от града, бури и проливных дождей.

Праурима. Одна из популярнейших литовских богинь. Символом ее был огонь, а потому он вечно пылал в ее капище, при котором всегда проживали вайделотки для поддержания этого огня.

Ладо. Литовцы представляли ее девушкою чудной красоты: с белокурыми волосами и голубыми глазами. Она олицетворяла красоту и нежность.

В честь ее устраивались увеселения между 25 мая и 25 июня.

Мильда – литовская Венера. Ей молились влюбленные, так как она считалась покровительницею их и олицетворяла любовь. Главное капище ее, говорят, было в саду Гедимина, около нынешней Замковой горы.

Лайма. Считалась покровительницею беременных женщин и новорожденных детей.

Летва – богиня свободы. Ей посвящен был кот.

Веллона – богиня вечности и будущей жизни. Главное капище ее, говорят, было на правом берегу Немана, близ Юрбурга, где до сих пор уцелела деревня Веллона.

Курмина – богиня плодородия и земледелия.

Каралуна – богиня света. Литовцы представляли ее прекрасною черноокою девицею, голова которой увенчана солнцем, а плечи покрыты плащом, усеянным звездами и застегнутым на груди месяцем. Когда шел дождь при свете солнца, то литовцы обыкновенно говорили, что Каралуна плачет.

К богиням высшего разряда литовцы относили и так называемых «парок». В их руках была жизнь людей.

Всех парок было семь:

1. Верпея. Когда рождался человек, то Верпея начинала прясть нить его жизни, на конце которой находилась звезда.

2. Метантея наматывала эти нити.

3. Аудетоя ткала полотно из этих нитей.

4. Гадютая песнями и рассказами старалась усыпить своих сестер, чтобы удобнее испортить работу.

Поэтому постигали разные несчастия и бедствия того, чья ткань жизни попадалась в ее руки.

5. Саргетая вела с Гадютаей беспрестанную борьбу, чтобы препятствовать ей делать зло.

6. Нукиритая пересекала ткань жизни, и звезда, прикрепленная к нити этой ткани, срывалась и гасла в воздухе, а человек, к которому относилась эта ткань, умирает на земле.

7. Ишкалетая, последняя парка. Она брала отрезанную ткань, мыла ее и шила рубашку умершему, которую тот носил в загробной жизни.

Этим богиням были посвящены камни на берегах рек. Каждый житель имел свой отдельный камень, на котором приносил им дары. По верованию литовцев, парки каждую лунную ночь собирались на берегу реки, садились на камни и там начинали свою работу.

Культ животных и растений. Литовцы, подобно всем языческим народам, обожали зверей, пресмыкающихся, гадов и неодушевленные предметы, отличающиеся древностью или громадностью своею. Так, они обожали, как мы уже заметили раньше, медведей, зайцев, оленей, ужей[21], жаб, старые деревья, особенно дубовые, и разбитые громом. У них были священные и заповедные рощи, которые под смертною казнию запрещено было рубить, и даже преступники, скрывшиеся в этих рощах, оставались неприкосновенны. Были также и священные горы, на которых литовцы воздвигали капища и жертвенники.

Ромове. Это было главное святилище литовцев, при котором находился великий первосвященник Криве-Кривейто (судья судей). Сюда в торжественных случаях стекались жители всех областей, занимаемых литовскими племенами. Святилище это, или Ромове, как его литовцы называли, было устроено таким образом: сначала жрецы отыскивали обширную равнину, которая бы примыкала к соединению двух рек и покрыта была дубовою рощею; затем выбирали дуб самых огромных размеров, и притом имеющий три ствола вместе срощенных[22]; потом дуб этот окружался каменною стеною с одним входом; далее, под дубом ставили три истукана: Перкуна,

Потримпоса и Поклюса, а перед ними воздвигался алтарь с углублением, в которое жрецы накладывали дубовые дрова и возжигали огонь от искры, добытой из кремня, находившегося в руке Перкуна. Огонь этот день и ночь горел и составлял постоянную жертву Перкуну. Наконец, за дубом устраивалась пещера, куда помещали священных гадов: змей, ужей и лягушек. Таково было устройство Ромове.

В первый раз Ромове исторически делается известным в начале XI в. Открыто оно в Пруссии, в области Натангии, между устьями рек Вислы и Прегеля. Открыл его польский король Болеслав Храбрый. Этот король в 1010 г., желая наказать литовское племя пруссов за убийство миссионеров, вошел с войском в их страну, проник до самого святилища Ромове, разорил его до основания и убил самого первосвященника, или Криве-Кривейто. После этого литовские жрецы перенесли Ромове к устью р. Дубиссы (приток Немана), а потом в город Кернов и, наконец, в Вильну. Тут оно существовало до крещения литовцев Ягайлой в 1387 г.

Там, где в настоящее время в Вильне находится костел Св. Станислава (католический кафедральный собор), пятьсот лет тому назад было последнее пребывание главного литовского святилища Ромове. Здесь на долине, покрытой дубовою рощею и носившей название «Долины Свенторога», построен был и храм; по известию некоторых писателей, он имел в длину 150 арш., в ширину 100, в вышину 15. Храм был без крыши и без пола, с одним входом с западной стороны. Недалеко от входа к храму примыкала башня, которая оканчивалась небольшою площадкою; оттуда Криве-Кривейто возвещал народу волю Перкуна[23]. На восточной стороне храма (противоположной входу), примыкая к стене, стояла часовня, внутри которой хранились дорогие вещи, употребляемые при богослужениях. Под часовнею устроена была пещера, в которой помещались священные животные: лягушки, змеи и другие гады. Над часовнею сооружена была обширная галерея; в галерее помещался жертвенник, а на жертвеннике устроено углубление, в котором день и ночь пылал священный огонь. Позади жертвенника и пылающего огня в каменной нише стоял истукан бога Перкуна, привезенный из Палангена.

Литовские жрецы

Из всех индоевропейских народов едва ли кто выработал у себя (за исключением разве кельтов) такую стройную, крепкую и могучую в народе жреческую иерархию, какую выработали литовцы в древности[24]. Литовские жрецы не составляли замкнутой касты (как и вообще в Литве не было каст), – это было сословие, в которое мог всякий поступить, если пожелает Криве-Кривейто.

Высшие жреческие должности получали лица, выбранные жрецами из своей среды, и утверждались Криве-Кривейто, а низшие – переходили по наследству. Литовские жрецы, смотря по деятельности, им присвоенной, делились на многие классы так: жрецы «криве» были охранителями священных предметов; «кривуле» – судьями; «вайделоты» – учителями народа и докторами; «лингуссоны» и «тилиссоны» – погребали умерших; «брутаники» (литовские барды) – пели и т. д. Каждый класс жрецов имел особую одежду или какой-нибудь отличительный знак. Во главе этой стройной иерархии стоял великий первосвященник, Криве-Кривейто (судья судей).

Криве-Кривейто. Он постоянно находился при Ромове; его окружала коллегия старейших жрецов, называемых криве. Уважение и влияние, которыми пользовался Криве-Кривейто, были весьма значительны. Петр Дюсбург следующими словами определяет значение этого первосвященника: «В Ромове живет лицо, называемое Криве-Кривейто, которого жрецы почитают, как своего папу; ибо подобно тому, как папа управляет всеми верными в христианской церкви, так и его приказанию или мановению повинуются не только пруссаки, но и литвины, и народы, живущие в Ливонии. Авторитет его так велик, что не только он сам или член его семейства, но и всякий посланный с его жезлом, или другим знаком, являясь в пределы какого-нибудь округа неверных, встречает величайшее почтение со стороны старшин и простого народа».

По мнению литовцев, Криве-Кривейто состоял в непосредственном сношении с Перкуном, а потому каждое слово этого первосвященника было непреложною истиною. Кроме первенствующей роли в богослужении, он пользовался значением верховного судьи и главного советника во всех общественных делах. Особа его обставлена была глубокою таинственностью: народу он показывался редко, и тот, кому доводилось видеть первосвященника, считал себя особенно покровительствующим богами. Символом его власти была палка, состоящая из трех загнутых концов. Писатели XV в. говорят, если эту палку проносили где-нибудь по деревне, то народ падал перед нею на землю.

Криве-Кривейто содержался на счет народа; одежду он имел обыкновенную, но с тою только разницею от прочих, что белым тонким полотняным поясом обвивался 49 раз. Во время жертвоприношений надевал остроконечную шапку с золотым шаром, усыпанным дорогими камнями; на правое плечо клал перевязь с изображением Перкуна.

Криве-Кривейто избирался на всю жизнь вайделотами; он по большей части в старости приносил себя в очистительную жертву богам за весь народ. Предание называет имена 20 первосвященников, добровольно умерших на костре.

Учреждение Криве-Кривейто было очень древнее: писатель XVI в. Симон Грюнау, если верить ему, в своей хронике представил список до 50 лиц первосвященнического звания в их последовательном порядке. Вот некоторые из них: Брутен, Буден, Марко, Телейно, Яйгелло, Монгайло, Ливойлес (убит Болеславом Храбрым), Бейтонор, Аллепс, бывший до 1265 г. Этот Криве-Кривейто, видя, что рыцари одолевают литовцев, собрал народ и сказал, что победы рыцарей удостоверяют его, что христианский бог сильнее богов литовских, и советовал принять христианство; народ, возмущенный жрецами, хотел его убить; но он, благодаря друзьям своим, бежал к рыцарям и там принял христианство. Из преемников Аллепса замечателен был Лиздейко, который, как говорит предание, найден был ребенком в орлином гнезде около Вильны, где теперь Берки (имение Витгинштейна). Он, по словам того же предания, посоветовал Гедимину построить г. Вильну. Последний Криве-Кривейто был Гинтовт, который пережил крещение Ягайлом литовцев и разрушение Ромове. Он умер при Витовте в 1413 году.

Эварт-криве. Занимал первое место после Криве-Кривейто. О деятельности его ничего не известно.

Криве. Это была целая группа жрецов. Жрецы этой категории заведовали священными местами и начальствовали низшими жрецами. Они избирались вайделотами, а Криве-Кривейто жаловал их палками с двумя кривулями; опоясывались по одежде 7 раз белым поясом.

Кривуле – судьи народа в делах неважных. Символом их власти была палка с одним загнутым концом; палку эту они тоже получали из рук главного первосвященника.

По поручению Криве-Кривейто, а иногда и жрецов криве, кривуле составляли народные собрания; при этом они, по словам писателей, употребляли следующий способ: отдавали свою палку ближайшему жителю, тот передавал соседу и так далее; палка обходила известный круг домов и снова возвращалась к жрецу, и ни один человек не смел оставаться дома: все спешили узнать волю богов.

Вайделоты. Группа этих жрецов более всех известна в древней литовской истории. Деятельность их была разнообразна: они приносили жертвы, наставляли народ, лечили больных и т. п. Одежду носили длинную, отороченную белою полотняною тесьмою, застегивающуюся тремя пуговицами, которые прикреплены были к двум белым шнуркам; пояс имели белый, полотняный, с металлическою пряжкою. Низ платья их обшит был клочками волос животных. При совершении жертвоприношений надевали на голову венок из листьев священных дубов. Если заболевал человек, тотчас посылали за вайделотом, который, придя в дом больного, обыкновенно говорил, что если богам угодно, чтобы больной умер, то будет наслаждаться блаженством; затем читал молитвы; если же болезнь затягивалась надолго, то страждущий, по совету жреца, обязывался сделать какой-либо обет, исполнение которого отлагалось до выздоровления, но если и это не помогало, то вайделот употреблял последнее средство: приносил золу с главного жертвенника Ромове и с разными обрядами отгонял болезнь.

Виршайтосы. Так назывались собственно сельские старшины. Они в отсутствие вайделотов, по приглашению народа, нередко совершали жертвоприношения и читали молитвы, причем, подобно вайделотам, клали на голову дубовые венки и опоясывались белым поясом.

Лингуссоны и тилиссоны. Обязанность этих жрецов состояла в совершении погребения умерших.

Швальгоны. Жрецы этой категории совершали браки и решали дела, возникшие по поводу подозрения новобрачной в потере девственности.

Брутаники – литовские барды, воспевавшие героев, павших в битве, и возбуждавшие воинов в сражениях. Песни свои они сопровождали игрою на цитре и лютне.

Поминикос – жрецы бога Рагутиса.

Кроме вышеозначенных категорий литовских жрецов, была еще многочисленная группа так называемых жрецов-предсказателей; группа эта делилась, смотря по предметам, на которых гадали, на пять или на шесть классов; те, которые предсказывали будущее по крику птиц, назывались зольники; а те, которые это делали по дыму и горению свеч, – жваконами; по пене пива – рависами и т. д.

Литовские жрицы. По своей специальности делились на три класса:

Вайделотки. Сюда поступали девицы высших сословий, принявшие на себя обет девственности.

Вайделотки предназначались на служение в капища богини Пра-уримы. Все дело их состояло в поддержании неугасимого огня, который горел пред идолом этой богини. Если вайделотка нарушала обет девства, то ее подвергали одному из следующих трех наказаний: или нагую вешали на высоком дереве, или живую закапывали в землю, или, наконец, зашивали провинившуюся в кожаный мешок с камнями, кошкой, собакой и змеей, везли к Неману на двух черных коровах и погружали в воду. А если по небрежности вайделотки потухал огонь, то ее сжигали, а огонь добывали из кремня, находившегося в руке Перкуна, и жрецы, приползши на коленях к алтарю, разводили священный огонь.

Рагутины – жрицы богини Рагутины. Эти жрицы известны дурною нравственностью.

Бурты – певицы и ворожеи.

Религиозные обряды древних литовцев

Жертвоприношения. Литовцы приносили жертвы богам или с целию очищения совести от грехов, или умилостивления богов, или изъявления благодарности им. Смотря по торжественности случая и по зажиточности хозяина различным божествам приносились в жертву различные предметы: лошади (особенно белые), быки, свиньи, гуси, куры, мед, рыба, плоды (особенно первые) и т. д. Любимою жертвою богов считался козел. Он приносился в каждом селении в конце года и составлял очистительную жертву за грехи. Иноверцы и преступники не допускались, под страхом смертной казни, присутствовать при жертвоприношениях, равно как и при других религиозных обрядах. Но, несмотря на это, некоторым христианским писателям, благодаря знанию литовского языка и обычаев страны, приходилось бывать при тех или других религиозных обрядах литовцев и затем описать их в своих хрониках. Так, между прочим, доминиканский монах Симон Грюнау в 1520 г. присутствовал при совершении козлиной, или очистительной, жертвы и подробно описал это торжество в своей летописи. Однажды он, отправляясь гулять, незаметным образом попал в одно селение, где шло приготовление к совершению очистительной жертвы; так как Грюнау хорошо знал литовский язык и обычаи страны, то беспрепятственно был допущен к участию в обряде. Торжество началось проповедью вайделота, излагавшего правила жизни; затем привели козла, жрец положил на него руки и стал читать молитвы, а окружавший народ каяться в грехах; потом вайделот убил жертву и кровью ее окропил присутствующих. После этого все участвовавшие в торжестве поочередно подходили к жрецу и тот каждого из них брал за волосы и потряхивал из стороны в сторону, как бы вытряхивая грехи, а потом все бросились на самого вайделота и в свою очередь стали трепать его за волосы; жрец кричал что есть силы; «по верованию литовцев, – говорит Грюнау, – чем громче будет кричать вайделот, тем полнее боги отпустят грехи всем участвующим при жертвоприношении». В заключение устроен был роскошный пир.

Человеческие жертвы в древней Литве были в большом ходу. Они считались чуть ли не угоднее богам, чем козлиные. Жертвы этого рода всегда совершались при громадном стечении народа и торжественной обстановке. Делились они на добровольные и насильственные. Добровольные жертвы имели значение очистительное, и на нее обрекали себя по большей части больные и увечные или глубокие старики, в этом смысле сжигали себя престарелые Криве-Кривейто и родители приносили в жертву Потримпосу больных детей. Насильственные жертвы приносились из военнопленных: обыкновенно, после удачного похода, в жертву богам отдавали на руки первосвященнику треть всей добычи и торжественно сжигали, в знак благодарности, знатнейших пленных. В летописи прусского хрониста Петра Дюсбурга есть несколько свидетельств о существовании этого обычая; так, под 1261 г. он передает следующее известие: в этом году прусское племя одержало значительную победу над крестоносцами; взяли многих в плен и решились одного из них принести богам в благодарственную жертву; с этою целию между пленными бросили жребий, который упал на богатого и благородного гражданина магдебургского Гирцгальса; но тот обратился с просьбою о спасении к одному из прусских старшин – Генриху Монте, которому Гирцгальс сделал много добра, когда сам Монте был в Магдебурге в качестве пленного; по ходатайству этого старшины Гирцгальса действительно освободили от принесения в жертву; поэтому приступили снова к жребию, и жребий снова упал на Гирцгальса; но и на этот раз Монте выручил рыцаря; бросили жребий в третий раз, и жребий в третий раз пал на Гирцгальса. После этого Гирцгальс уже больше не стал просить помилования: пошел добровольно на костер, где и сожжен был во всем вооружении.

Присяга. Древние литовцы для подтверждения своих слов, подобно всем народам, употребляли присягу, которая у них выражалась следующим образом: клявшийся обыкновенно клал свою правую руку на голову тому, кому клялся, а левою касался священного дуба и при этом произносил слова: «Клянусь Перкуном!» или «Пусть меня пожрет земля!» или, наконец, «Пусть я почернею как уголь, разсыплюсь как прах земной и отвердею как камень!». Во время клятвы часто клали на голову клявшегося кусок земли. По свидетельству немецких хроник, прусские литовцы при произношении клятвы клали правую руку на затылок или на горло, а левою касались священного дуба. Такого рода клятва у литовцев считалась важнее, даже после введения христианства, чем клятва пред евангелием. В XIII и XIV вв. в Литве во время разбирательства дела в суде свидетели, люди достойные доверия, клали пред судьею шапку и говорили: «Как я кладу пред тобою мою шапку, так готов положить и голову в удостоверение правоты моего свидетельства».

Погребальные обряды. Все литовские племена без исключения верили в бессмертие души и, несмотря, по-видимому, на невменяемость греха, ожидали в загробной жизни или награды, или наказания. Награда ожидает того, говорили литовцы, кто без ропота покоряется судьбе, наказание – того, кто дерзает противиться ей. Грех мог быть искуплен, по мнению литовцев, принесением в жертву самого себя или предмета дорогого сердцу. Самым страшным наказанием почиталось осуждение души человека на ничтожество[25]. В противном случае человек улетал на небо или оставался невидимо на земле, не переставая быть вечным[26].

Самый распространенный обряд погребения литовцев состоял в сожжении трупа покойника. Для этой цели обыкновенно устраивали костер, на котором, по словам Дюсбурга, Длугоша и летописи, так называемой Быховца, вместе с умершим сжигали все те вещи и предметы, которые он любил в жизни или которыми занимался в ней. Так, с воином сжигали: боевого коня, саблю, пику, лук, стрелы, щит и вообще все те оружия и воинские доспехи, которые покойный употреблял при жизни. Но кроме этого с покойником иногда сжигали его жену и некоторых слуг. По словам тех же писателей, сжигание с покойником употребляемых им при жизни предметов, а также и любимых лиц совершалось ввиду того, что он со временем воскреснет и вступит в то общественное и семейное положение, которое занимал в настоящей жизни.

Сжигание трупа умершего совершалось на третий день. При этом обряде всегда присутствовали жрецы-тилуссоны. Они выносили покойника из дома, пели на пути до костра молитвы, а около костра говорили поучения, в которых прославляли дела умершего.

После сожжения тела покойника прах его собирали в горшки или гробы и закапывали в землю, насыпая на нем курган, или ставили у дороги; около сосуда с прахом клали подарки: пищу, питье, деньги и т. п. Сосуды эти и поныне находят при раскопках всех старых литовских курганов. На 6, 9 и 40-й день после смерти покойника устраивали поминки. Во время таких угощений все сидели молча и ели, не употребляя ножей. При начале каждого кушанья жрец читал молитву, брал рукою часть пищи и бросал под стол, то же делал и с напитками, думая, что душа умершего пользуется брошенным. Если же что нечаянно упадало со стола, то не подымали упавшего, а оставляли для душ, не имевших на этом свете ни родственников, ни друзей, которые бы могли их пригласить на пирушку. По окончании обеда жрец, как главное лицо на пиршестве, вставал из-за стола и, заметая избу, произносил: «Души, вы ели и пили, теперь удалитесь!» После этого начиналась новая пирушка, которая продолжалась далеко за полночь и оканчивалась поголовным пьянством.

Литовцы веровали в день судный, который, по их понятию, будет в загробной жизни. Местом суда, как это видно из летописи Быховца, будет высокая гора, на которую воссядет сам бог и призовет к себе всех умерших для отчета в проведенной ими жизни на земле. Подойдя к горе, умершие должны будут карабкаться на нее, и при этом кто из них скорее всползет на гору, тот и раньше попадет в блаженную страну, назначенную для праведных. На этом основании литовцы с покойниками всегда сжигали когти барса и когти медведя.

В заключение погребальных обрядов мы должны сказать, что не все литовцы сжигали своих покойников: бедные большей частью зарывали их в землю. Но по верованию литовцев, лица, похороненные по последнему обряду, не наслаждались блаженством в загробной жизни: их на том свете, говорили литовцы, точат черви, жалят пчелы, мучат разные гады и т. д., тогда как покойники, сожженные на костре, пребывают в сладком сне, как в колыбельке.

Свадебные обряды. Древние литовцы смотрели на брак, как на обряд религиозный, а потому и брак у них никогда не совершался без участия жреца и возношения молитвы к богам.

По древнему обычаю у литовцев было одноженство. Впрочем, не запрещалось иметь и несколько жен, особенно у литовцев прусских[27]. Но первая жена была госпожою в доме, советницею мужа и распорядительницею всего хозяйства, а взятые после, преимущественно из пленниц и купленные у бедных, считались невольницами, не допускались к столу, исполняли все тяжелые работы и как имущество подлежали разделу между наследниками[28]. Князья, свято хранившие древние обычаи страны и не желая служить соблазном для своего народа, всегда имели по одной жене.

Брак совершался по большей части по любви, а не по принуждению; в этом отношении литовцы выше стояли многих народов того времени. Если же родители по каким-либо причинам не соглашались на брак, то дети сами его устраивали, и родители по обычаю страны не имели права расторгать его. Нередко случалось, что жених увозил невесту, и родители тоже не имели права мстить жениху, если только тот действительно вступал с нею в законный брак, в противном случае месть дозволялась в широких размерах: мстили не только виновнику похищения, но и всем его родственникам.

Из степеней родства только 1-я и 2-я степени не дозволяли вступать в брак, и даже пасынки имели право жениться на мачехах. Если же умирала жена и оставляла мужа бездетным или, наоборот, умирал муж и оставлял жену бездетною, то оставшиеся в живых обязаны были вступить в новое супружество для продолжения рода. Если жена при жизни мужа нарушала супружескую верность, то ее сжигали на костре, так же поступали и с мужьями.

Как сватовство совершалось у древних литовцев, мы не знаем. Знаем только то, что невеста, после сговора, постоянно сидела дома и занималась домашнею работою, то же самое и жених делал; они даже редко виделись между собою.

Накануне брака подруги невесты с вечера собирались к ней в дом, садились за стол и начинали петь заунывные песни, в которых обыкновенно оплакивали близкую потерю девичества, а затем обращались ко всем животным и вещам в доме с вопросами: кто после за ними будет ухаживать? В заключение обращали вопрос к домашнему очагу: кто будет его поддерживать, чтобы отец и мать могли при нем согревать свои одряхлевшие члены?

Около полуночи, когда уже все обычные песни бывают пропеты, невеста вместе с подругами выходила из родительского дома, садилась в приготовленные повозки и ехала к жениху. На рубеже селения жениха ее встречал посланный, держа в одной руке горящую головню, а в другой – кубок пива. Он останавливал поезд, подходил к той повозке, где сидела невеста, обходил ее кругом три раза и говорил: «Не плачь, вот священный огонь, как ты его берегла дома, так будешь беречь и у нас!» Потом давал невесте напиться пива, садился на коня и мчался обратно к жениху. Въехавши на двор, посланный спрыгивал с седла, опрометью вбегал в комнату и одним прыжком вскакивал на поставленный посредине комнаты табурет, причем родные жениха замечали: если он исполнял это дело ловко, то есть вскакивал удачно на табурет, то за это получал полотенце, которым покрыт был табурет, в противном случае его били и выбрасывали за дверь, как дурного вестника. Между тем приезжала невеста, вводили ее в комнату, сажали на стул и совершали постриги. А как этот обряд происходил – неизвестно: летописцы не описали его. Вероятно, как некоторые думают, он совершался так, как теперь совершается у литовцев на Жмуди, потому что обряды в низшем классе народа, как справедливо замечает Боричевский[29], переходя из поколения к поколению, очень долго остаются без изменения. Нынешние постриги в простом литовском народе совершаются следующим образом: по окончании свадебного обряда новобрачную сажают на квашню, опрокинутую вверх дном; окружают ее подруги и начинают петь песни, в которых оплакивается переход из девической свободы в состояние подчиненности мужу, трудов и забот; затем снимают с головы венок из руты и расчесывают волосы; посаженая мать берет локон волос над левым ухом, продевает его в кольцо, а посаженый отец поджигает восковою свечою; то же самое делается над правым ухом, спереди и на затылке; потом родная мать или хозяйка дома ставит на колени новобрачной тарелку с куском хлеба и кубком пива, посаженые отец и мать, а за ними и все гости, обходят вокруг новобрачной, мужчины бросают в кубок по монете, а женщины покрывают ее куском белого полотна на рубаху без рукавов; после этого новобрачная встает с квашни, обносит кругом ее тарелку с куском хлеба и пивом, потом хлеб кладет на стол, а пиво выливает на порог. Так в настоящее время совершаются постриги у литовского простонародья, так, вероятно, они совершались и в древности[30].

По окончании пострига наступало самое время брака: выходил на средину комнаты жрец-швальгон, брал чару пива и давал ее пить жениху и невесте; потом сажал жениха за стол, а невесту три раза обводил вокруг огня; затем брал священную воду и окроплял ею невесту, а также жениха и брачное ложе; после этого он завязывал невесте глаза, губы намазывал медом и говорил краткое наставление, что любопытство и болтливость – несноснейшие пороки в жене, а потому она должна на все смотреть закрытыми глазами, что до нее не касается, и говорить речи сладкие как мед. С завязанными глазами швальгон провожал невесту чрез все двери дома и поминутно осыпал ее маком и мелкими зернами, приговаривая: «Наши боги благословят тебя всем, если ты будешь хранить веру, в которой скончались твои предки, и если за хозяйством будешь смотреть заботливо». По возвращении в комнату жрец снова брал чару с пивом, давал пить жениху и невесте, а затем чару бросал им под ноги, которую те растаптывали на мелкие части, а швальгон произносил: «Такова жертва преступной любви! Пусть же любовь постоянная, истинная, верная и взаимная будет вашим уделом». Все присутствующие повторяли эти слова. Наконец, жрец читал последнюю молитву, разменивал кольца новобрачных и свадебный обряд кончался; начинался пир.

Пред отходом ко сну у новобрачной обрезывали волосы и надевали на голову обглей, или завой (род чепчика). На другой день новобрачных кормили куропатками, самыми плодовитыми птицами, чтобы у них было как можно более детей, особенно сыновей[31].

Мифические предания древних литовцев

Подобно древним грекам, и древние литовцы имели у себя предания как о деятельности богов и полубогов, так и о деятельности героев. Правда, предания литовцев далеко уступают преданиям греков и по своему количеству, и по своему богатству фантазии; но тем не менее и у литовцев их достаточно числом и литовские предания обнаруживают немалую силу творческой фантазии. Вот некоторые из них.

Миф о солнце. Солнце в древней литовской мифологии представлялось под именем богини-красавицы, которая каждое утро в колеснице, запряженной тремя конями: серебряным, золотым и алмазным, проезжает над землею[32]. Дворец солнца находится на востоке. Две звезды – Аушринне и Вакаринне (денница и вечерница) – принадлежали к придворному штату солнца и были прислужницами его: они раскладывают ему огонь, подают воду и стелют постель.

Солнце, по словам мифа, в древности было женою месяца, но когда неверный супруг стал ухаживать за румяной денницей, то Перкун, не терпя вообще скандалов на небе, схватил меч и рассек его на части.

Миф о потопе. Промжимас (бог судьбы) очень любил людей и постоянно заботился о них, но вдруг узнает, что между ними воцарилось зло: стали происходить разбои и разного рода злодейства; тогда он решился наказать их, особенно злых исполинов, которые постоянно подбивали людей на зло; он послал на землю двух ангелов: Ванду и Вейю, то есть воду и ветер, которые в продолжение 40 дней затопили всю землю и истребили все живущее на ней; осталась только небольшая горсть людей и животных, которые теснились на одной высокой скале и от страха не знали, что делать. Промжимасу жалко стало их; он, щелкая орехи, бросил им с неба скорлупу; те вскочили в нее и долгое время носились по бушующим волнам, пока спала вода; затем они остановились в местности, где теперь живут литовцы, размножились и разбежались парами по всему свету, а тут осталась только одна пара, да и та дряхлая, от которой нельзя было ожидать потомства; но бог сжалился над нею и посоветовал ей скакать чрез кости земли, то есть камни. Мужчина перескочил девять раз – явилось девять юношей, женщина перескочила девять раз – явилось девять девиц. От них, заключает миф, и произошли девять литовских племен[33].

Миф о богине Лайме. Лайма в литовской мифологии причислена была к разряду высших богов. Она обитала на небе в дворце, окруженном великолепным садом. Эта богиня часто любила выходить на балкон своего дворца и сидеть в золотом кресле. Однажды она, после сытного обеда, расположилась на своем обычном месте и от нечего делать стала смотреть на землю – и вдруг увидела там молодого, стройного и прекрасного юношу, который так ей понравился, что она воспылала к нему любовью и немедленно сошла на землю. Результатом этого путешествия богини к смертному было рождение сына, которого она назвала Мейтусом и скрыла его в потаенном месте. Но о поступке ее узнал Оккопирмос (предвечный) и, пылая гневом, что богиня вступила в преступную связь с смертным, наказал и сына, и мать: первого он, схвативши за ноги, забросил в самое отдаленное небесное созвездие, а у второй отрезал сосцы и, искрошив их на мелкие части, рассеял по земле.

Миф о богине Курмине. На берегу реки Росси, в роскошных золотых палатах, жила царица Курмина, у которой была дочь Нейола, девица редкой красоты. Нейола страстно любила цветы и каждое утро выходила на берег реки собирать их. Однажды она, подойдя к Росси, увидела посреди ее прелестную розу; девушка недолго думая сбросила обувь и отправилась за цветком, так как в этом месте вода была мелка. Но едва она дотронулась до него, как под ее ногами раскрылась земля и бог ада Поклюс, схвативши ее, утащил в подземное царство, где вступил с нею в брак.

Между тем Курмина, не видя долго дочери, сама отправилась на берег за нею, но там нашла одну только обувь: мать догадалась, что дочь похищена каким-нибудь владетельным князем окрестных стран и отправилась отыскивать. Долго богиня путешествовала: обходила сотни городов и тысячи селений, а дочери все-таки не нашла, но зато она научилась от людей, как обрабатывать поля и сеять хлеб, и эти свои познания, возвратившись на родину, сообщила подданным. Но когда те стали истреблять леса под пашни, то нашли в одном болоте камень, на котором рукою бога Промжимаса написана была неизменная судьба Нейолы; прочитав надпись, Курмина обратилась к Поклюсу и просила его отпустить дочь на свидание; Поклюс отпустил: Нейола вышла к матери с своими детьми, провела с нею несколько лет, а потом снова удалилась в подземное царство[34].

Миф о богине морской Юрате. В самой глубине Балтийского моря в древности стоял великолепный дворец из чистого янтаря. В этом дворце жила богиня Юрата, которая питалась особого рода рыбою. Но вдруг она узнает, что эту самую рыбу стали люди ловить. По этому поводу морская владычица из своих придворных составила совет; на совете положено было: заманивать рыбаков на морское дно и тут предавать их смерти. Но не прошло и года после этого постановления, как сама Юрата влюбилась в одного рыбака и устроила с ним постоянное свидание на берегу моря. Но это недолго продолжалось: скоро узнал Перкун, что богиня соединяется любовью с смертным; поразил рыбака и разбил громом вдребезги янтарный дворец Юраты, а самой ей определил такое наказание: пред трупом своего возлюбленного, прикованная на дне моря, должна вечно оплакивать свое падение, и часто, заключает миф, балтийские пловцы слышат подводные стоны богини, а вода выносит обломки янтарного чертога бывшей повелительницы моря.

Миф о болотной царице. Болото в литовской мифологии представляется жилищем злых духов. Духи эти живут на самом дне, в неизмеримых и мрачных пропастях. В одной легенде рассказывается следующее: в глубокой древности одна литовская царица долго жила на одной скале, а потом сошла в болотную бездну, где поселилась в трюме воздушного корабля. Но ей скоро наскучило жить в пропасти: она по временам стала выходить из бездны, гулять по лугам и разговаривать с жителями окрестных селений. Но те невзлюбили ее за ее безобразный вид и порешили призвать чернокнижника, чтобы тот своими заклинаниями выгнал царицу из ее жилища. Узнала об этом царица, явилась к жителям и объявила им, что если она переселится от них, то все окрестные луга покроются водою, потому что главное отверстие, ведущее в бездну, теперь закрыто лошадиною головою и придерживается ее рукою.

Легенда о молодом человеке и Лайме. В один дом каждую ночь стала являться Лайма и душить живущего в нем молодого человека. Что только он не делал, чтобы избавиться от богини, но ничто не помогало. Наконец обратился к одному знахарю за советом и предложил ему большую сумму денег; тот принял подарок и дал такое наставление: в глухую полночь под пятницу отправиться в самую чащу леса, срубить дубок, сделать из него деревянный гвоздь и заткнуть им ту дыру в стене, в которую Лайма влезала. Молодой человек в точности исполнил наставление: сходил под пятницу в чащу леса, вырубил дубок, сделал гвоздь и стал дожидаться появления Лаймы; на следующую ночь та явилась; он встал с постели, подбежал к дыре и заткнул отверстие. В продолжение целой ночи молодой человек слышал, как в его спальне, в углу, где была дыра, что-то возилось и царапало, будто кошка. На следующее утро, когда проснулся, он увидел пред собою девицу редкой красоты, полюбил ее и вступил с нею в брак.

Несколько лет молодой человек прожил с своею женою и имел от нее много прекрасных детей. Жена была тиха, кротка и послушна, но только имела одну странность: ни одного дела сама не могла начать и кончить его; надобно, чтобы кто-нибудь начал его – она будет работать, а кончить должен другой. Долго муж хлопотал, чтобы уничтожить эту странность, но напрасно: «Ототкни дыру, – говорила жена, – может быть, тогда я сумею начать и кончить дело?»

И наконец, действительно упросила его сделать это; но Лайма на следующую ночь ушла от мужа. После того она, прибавляет легенда, каждый четверг, вечером, приносила своим деткам по беленькой рубашке, а сама никогда не показывалась.

Легендарные герои древних литовцев

В истории древних литовцев, так же как и в истории древних греков, существовал героический период, в котором совершали свою деятельность мифические лица. Как в истории древних греков лица, поражавшие внимание народа необыкновенными подвигами или научившие соотечественников какому-нибудь полезному занятию, признаваемы были за существа сверхъестественные, которым потомство оказывало особую почесть, так было и в истории древних литовцев. Поэтому как там, так и здесь мы находим полубогов и героев древности. К числу лиц такого рода в древней литовской истории принадлежат: Витол, Алцис, Гелон, Ишментас, Медзиойма, Брутен и Вайдевут, Немон и Полимон.

Витол. Человек этот одарен был необыкновенною силою и великою мудростью. Как волшебник, он повелевал духами и знал прошедшее, настоящее и будущее. Перед ним дрожали цари и как милости искали его дружбы и принимали советы, подобно советам богов.

Витол не любил ни с кем водить дружбы; у него один был друг – это его конь, которого звали Иодж (черный). Как страшная буря богатырь носился на своем коне от края неба до края земли: ни зверь, ни птица, ни быстрые ветры не могли его обогнать. Голова этого коня служила ему иногда убежищем: он одним ухом влезал в нее, отдыхал в черепе коня, а другим выходил. Но скоро Витол лишился своего друга: был однажды богатырь приглашен на пир к одному царю, и там случилось это несчастие: боги, опасаясь, чтобы от Иоджа не произошла такая же чудная и прекрасная порода лошадей, как он сам, покрыли его высокою каменною горою, отчего Иодж и погиб. Витол в ужас пришел от сего несчастия; считая виновником царя, которым приглашен был на пир, богатырь хотел было убить его, но тот, будучи сам волшебником, отклонил своими чарами грозившую гибель. После этого Витол и царь помирились и сделались друзьями.

Алцис. Подобно Витолу, Алцис отличался необыкновенною силою, сверх того боги еще наградили его исполинским ростом, но зато он уступал Витолу в мудрости. Богатырь этот постоянно путешествовал от одного царства до другого. В своей жизни он совершил тысячи великих подвигов. Любил бедных и добрых людей, которым постоянно оказывал покровительство.

Самый замечательный подвиг Алциса тот, что он убил страшного дракона Дидолиса, который проживал в Литве под одною горою в мрачной пещере, где стерег сокровища. Потом он влюбился в дочь одного царя, вступил с нею в брак и подарил ей те сокровища, которые достались ему после Дидолиса. Жена Алциса отличалась необыкновенною красотою, а также исполинскою силою: схватывала быка за рога и как пух перебрасывала его через голову. Но при всем том она была далеко слабее мужа. Муж сильно любил ее и постоянно с нею путешествовал. Когда она от дальнего пути уставала, то Алцис сажал ее на свое плечо и так продолжал странствование. При переходе чрез большие реки вода доходила Алцису только до колен[35].

Гелон. Литовские легенды рассказывают, что в глубокой древности на литовцев часто нападали с севера людоеды. Они страшно разоряли и опустошали страну, захватывали в плен людей, уводили к берегам северного моря и там пожирали их, а из костей складывали огромные пирамиды в честь своих богов. И долго, говорит одна легенда, не было человека, который бы избавил литовцев от этих страшных людей! Но вот нашелся богатырь, по имени Гелон, сын иглы (еловый лес), который избавил литовцев от этого бедствия. Он напал на людоедов, когда те пришли в Литву за обычною добычею, и истребил совершенно. Потом Гелон жил в приморской стране, где он, как и его потомки, пользовался необыкновенным уважением.

Когда, говорит та же легенда, скандинавы овладели Жмудью, то потомки Гелона все погибли в битвах с ними. Из них остался один только кунигас (князь) Иминус, которого еще младенцем отвезли к дреговичам, народу союзному потомкам Гелона. Иминус жил в городе Игмене. Один из потомков его Гланимон Дормундович в XII в. снова переселился в Литву. Сын его Сутинк имел владения в Жмуди, сын же Сутинка Лютаур, заключает легенда, был отцом Гедимина[36].

Ишментас. Предание говорит, что это был великий мудрец, который научил литовцев многим полезным занятиям, а главное: принес с неба, куда однажды проник по воле Перкуна, для своих соотечественников некоторые законы. Законы эти были хороши, и литовцы до тех пор были счастливы, пока следовали этим законам, а как только перестали исполнять их, так счастие немедленно покинуло литовцев.

Какие это законы, которые Ишментас дал литовцам, мы не знаем. Но изречения этого мудреца остались известны, по крайней мере их приписывают ему. Вот эти изречения:

– Дурное семя восходит и без посева, а доброе, хотя бы и посеянное, не всегда приносит плод.

– Пиво без хмеля, масло без соли, лошадь без хвоста, женщина без добродетели – ничего не стоят.

– Распутство – одно только бездетно.

– Хвали день вечером, женщину по смерти, меч – испытав, а свою невесту после свадьбы.

– Не верь женщинам, потому что имеют сердца слабые, а язык лживый, готовый всегда произнести клятвопреступные обеты.

– Дружба между прекрасными, но злыми женщинами то же, что знаки, видимые в облаках.

– Дурака и труса могут любить одни только дурные женщины.

– Мудрость, мужество и добродетель составляют основание земного и небесного блаженства[37].

Медзиойма. Это была литовская богатырша. Девица исполинского росту и силы необыкновенной. Она имела мужское лицо: боги одарили ее бородою и усами. Одевалась в звериную шкуру. Всю жизнь бродила по дремучим лесам и болотам, истребляя зверей стрелами из лука. Ее считали богинею охоты. Местопребыванием ее была гора Медзиокальная, в Жмуди, около местечка Крож, Ковенской губернии, Россиенского уезда.

Брутен и Вайдевут. Из всех преданий литовского народа самым замечательным считается предание о Брутене и брате его Вайдевуте. Предание это в продолжение нескольких веков принимаемо было за неоспоримый факт, и древние литовские писатели помещали его в своих хрониках наряду с фактами несомненно историческими. Теперь уже не верят подвигам Брутена и Вайдевута и сына второго – Литво; сомневаются даже в существовании этих лиц и дела их приписывают целым народам и результатам вековых их усилий и переворотов. Но, во всяком случае, предание это очень любопытное: оно указывает на прибытие в Литву каких-то дружинников, которые сошлись с литовцами и положили начало гражданской и религиозной жизни литовцев. Очень может быть, что эти дружинники были скандинавы, как говорит само предание. Вот это предание.

В VI в. предки литовцев занимали страну на юг от Балтийского моря, между реками Висла и Неман. Страна эта называлась Ульмигерией. Находясь в соседстве с одним из польских княжеств – Мазовецким, ульмигеры (литовцы впоследствии, ульмигеры назывались еще аутохтонами, как говорит предание) часто терпели нападения от мазовщан и, наконец, даже были покорены ими. Ульмигеры платили своим победителям постыдную дань, состоящую из некоторого числа юношей. Платили они эту дань без ропота, даже считали за честь, что иноземный государь забирал у них самых красивых молодых людей и уводил их к себе. Но вот в это самое время прибыли в Ульмигерию скандинавские дружинники, они поселились между туземцами, построили крепости и впоследствии слились с предками литовцев. Эти новые пришельцы, водворившись в стране литовских предков ульмигеров (аутохтонов тоже), иначе взглянули на дань, платимую туземцами мазовецкому князю. Они скоро постарались уяснить жителям Ульмигерии, что платимая ими дань мазовецкому государю составляет не честь, а бесчестие, от которого нужно освободиться. Между скандинавскими дружинниками особенно два брата – Брутен и Вайдевут – сильно настаивали на уничтожении постыдной дани мазовецкому государю. Они созвали на общий совет старейшин и знатнейших людей этой страны. Пред открытием собрания Вайдевут произнес речь к народу. «Если бы вы, – говорил Вайдевут, – не были бы глупее ваших пчел, то между вами не было бы никакого беспорядка. Вы знаете, что пчелы имеют короля, приказаниям которого повинуются беспрекословно; он решает их споры и каждой из них определяет приличную работу; непослушных, празднолюбцев, ленивых и бесполезных выгоняет из ульев и наказывает. Вы, которые видите это каждый день, последуйте их примеру! Выберите себе короля, пусть он разбирает ваши споры, не допускает до убийства, наказывает за воровство, защищает невинных; пусть будет один и тот же для всех без исключения! Пусть в руках его будут законы, суд и верховная власть!» Речь Вайдевута понравилась всем; ульмигеры порешили выбрать себе короля и начальника над скандинавскою дружиною. Сначала выбор пал на Вручена; но так как тот посвятил себя на служение богам, то отказался, а по его совету выбран был брат его Вайдевут, человек одаренный великим умом и необыкновенными качествами. Вайдевут, будучи избран королем и вождем ульмигеров и скандинавских дружинников, признал вместе с народом брата своего Вручена равносильным начальником и определил навсегда, чтобы ничего не предпринимать без воли и совета брата, во всем повиноваться его велениям и быть ему покорным, как старшему и представителю богов. Как объявителю воли богов, Брутену дан титул «Криве-Кривейто», то есть судья судей. После этого Вайдевут и Вручен постановили, чтобы их народ не был никому подвластен, никому не платил дани и не давал даров и был бы подчинен только одним богам. Вайдевут построил укрепленный город Найто, или Нойнино, находившийся между открытым морем и фришгафом.

Между тем скандинавы, имея более сведений в военном искусстве, вскоре взяли верх над ульмигерами, начали их презирать, преследовать и теснить их свободу. Начались раздоры и междоусобия. Ульмигеры взбунтовались, напали на притеснителей и сожгли несколько их городов и укрепленных мест. Вайдевут хотел было успокоить народ, но не мог этого сделать; тогда он обратился к Криве-Кривейто, который созвал его в Балгу и там успокоил. На будущее время, для предупреждения подобных волнений, сделаны были следующие постановления: «Никто никого презирать не имеет права и принуждать против воли к работе. Если кто будет нуждаться в помощи другого, то должен приобрести эту помощь дружески, подарком, просьбою или иным каким кротким средством. Благородным будет почитаться только тот, кто отличится благородными действиями, опередит других борзыми конями и приобретет славу на войне; иначе одни только имена и прозвания будут различать ульмигеров от скандинавов».

Успокоив таким образом взволнованный народ, Криве-Кривейто в том же месте, в Балге, и тогда же дал ему законы, которые должны были пересоздать домашнюю жизнь ульмигеров, их нравы и обычаи. Самое важнейшее из постановлений Вручена состояло в утверждении одной религии во всем народе, а потому определено: чтобы никто без ведома Криве-Кривейто не поклонялся другим богам и чтобы из чужих земель никто не приносил в Литву чужих богов. Затем заповедано было народу поклоняться только трем богам: Перкуну, Антримпосу и Поклюсу. Именем этих богов предоставлена власть Криве-Кривейто и его преемникам объявлять волю богов и посвящать жрецов. Тогда же положено было считать приказания Криве-Кривейто равносильными приказаниям божеским. «Кто все это исполнит, – сказал в заключение Брутен, – тот может надеяться на получение в будущей жизни богатой награды, а кто не исполнит – будет предан мучениям и несчастиям. Все соседние народы, поклоняющиеся с ульмигерами одним и тем же богам, должны быть любимы и почитаемы. Другие же, презирающие литовских богов и оскорбляющие их, должны быть преследуемы огнем и мечом».

По обнародовании законов и распущении народа, Брутен и Вайдевут составили совет, как посредством религиозного страха сохранить единство и согласие народа, и порешили основать Ромове. Брутен нашел на прекрасном лугу огромный, толстый и развесистый дуб, который, как говорит предание, был вечно покрыт зелеными листьями. Сюда он снова собрал народ и объявил, что боги выбрали это место для своего пребывания между народом. Показаны были народу три истукана, привезенные из Скандинавии. Народ, никогда не видавший идолов, пришел в удивление и страх. По приказанию Брутена он поставил эти истуканы в трех нишах, выдолбленных в дубе. После этого Брутен объявил народу волю богов, чтобы новые пришельцы (то есть скандинавы) и старые жители жили между собою в согласии и обходились друг с другом братски. Он представил им, как следствие братского согласия, победы над неприятелем, богатую добычу и славу; а в противном случае – порабощение соседями, голод и моровые поветрия, наконец, страшные муки в загробной жизни. Потом приказал народу остаться на целую ночь около священного дуба, чтобы на другое утро объявить ему волю богов, которая передана будет ему, как главному первосвященнику.

Ночью, говорит предание, небо заволокло черными тучами, поднялась страшная буря, и громовые удары один за другим разражались над этою долиною; видя все это, народ пришел в ужас и трепетал. Утром небо прояснилось и солнце взошло во всем блеске. Брутен, явясь к народу, сказал: «Вы слышали, как в эту ночь наши боги громовым голосом Перкуна разговаривали со мною. Они приказали мне объявить вам, чтобы вы признавали их пребывание и приносили им жертвы здесь, на этом месте, около сего священного дуба. Но при этом боги желают, чтобы избранные жрецы приносили им предлагаемые вами жертвы. Эта страна, которую нам дали боги, будет с этих пор называться моим именем, то есть страною Брутенов (отсюда Брутонов, а впоследствии Пруссов), дабы, таким образом, новые пришельцы вполне слились с старыми обитателями, изгладилась в народе всякая разница и споры навсегда прекратились бы; наконец, заключил свою речь Брутен, чтобы это селение называлось Рикайта, или Ромове».

Между тем, как все это происходило в стране ульмигеров, мазовецкий князь, не получая несколько лет своей дани и беспокоясь заведением новых порядков в земле пруссов (так она теперь называлась от имени Брутена – Прутона, или Прусса), отправил к ним посольство напомнить о дани. Но получивши отказ, собрал сильное войско и вывел против брутенов, или пруссов. Вайдевут, с своей стороны, собрал войско и тоже вышел против мазовщан. Битва произошла кровопролитная и кончилась поражением Вайдевута. После этого мазовецкий князь вошел вовнутрь страны, страшно опустошил ее и при этом захватил многих молодых юношей, которых и увел к себе в Мазовию.

Спустя некоторое время юноши, взятые мазовецким князем, бежали обратно в свое отечество, в землю пруссов. Тут они научили своих земляков военному искусству, которое сами хорошо усвоили от мазовщан. Поэтому пруссы решились еще раз помериться силами с мазовщанами. На этот раз поход был удачный: Вайдевут разбил наголову мазовецкого князя и страшно опустошил Мазовию. Мазовецкий князь убит был во время этой войны.

По возвращении победителей в отечество Криве-Кривейто созвал народ к священному дубу в Ромове и тут, принесши жертву богам, постановил: чтобы каждая добыча, приобретенная на войне, разделялась на четыре части. Одна из них должна отдаваться богам-покровителям, другая – Криве-Кривейто и жрецам, молящим богов о даровании победы, третья – воинам, принимавшим участие в войне, и четвертая – тем из жителей, которые оставались в отечестве и защищали границы сего последнего.

Последняя победа пруссов высоко поставила Вайдевута и его народ в глазах соседей: многие из них стали заискивать расположение жителей страны пруссов; между прочим, и сын убитого мазовецкого князя – Мазош, заступивший место отца, прислал своих послов к Брутену и Вайдевуту, прося их заключить с ним вечный мир и в то же время принести жертву прусским богам; и то и другое он получил. При принесении жертвы, которая состояла из коня, сожженного на костре, Мазош дал торжественную клятву вечно чтить богов прусских. С тех пор началась неразрывная дружба между мазовщанами и жителями страны пруссов.

После вышеописанного события внутри страны пруссов возникли новые волнения. Волнения эти произвели дети Вайдевута, которых было 12. Они стали спорить между собою о верховной власти в случае смерти отца и дяди. Действительно, Брутен и Вайдевут были уже стары, первому было 132 года, а второму 116 лет. Чтобы успокоить волнение и помирить детей, Брутен и Вайдевут созвали старейшин страны и народ к священному дубу в Ромове; тут они от имени богов разделили всю страну пруссов на 12 частей, в каждой части назначили правителем одного из сыновей Вайдевута, при этом повелели жителям каждой части быть послушными и верными тому из сыновей Вайдевута, которому назначена эта часть. Затем Криве-Кривейто отделил старшего сына Вайдевута (по некоторым сведениям, младшего) Литво, поставил его пред народом и священным дубом и приказал дать клятву в вечном повиновении первосвященнику и богам, пока жив. Литво возложил правую руку на голову Брутена, а левою прикоснулся к священному дубу и произнес торжественную клятву Криве-Кривейто. Литво получил страну от рек Бойко и Немо (то есть Буга и Немана) до лесов темных (тансамо), неизвестно где находившихся. Литво царствовал в этой стране очень долго; в ней он построил в честь своего сына замок Гарто. Владения Литво впоследствии стали называться именем его – Литвою. Другие сыновья Вайдевута, получивши в свою власть известные части страны пруссов, дали им названия по своим именам, так: Само дал название Самогитии, Суд – Судовии, Нодро – Нодровии, Голиндо – Голиндии и т. д.

По разделении страны пруссов на 12 частей Брутен и Вайдевут недолго жили: они добровольно принесли себя в жертву богам, то есть сожгли себя на костре, сложенном пред священным дубом в Ромове. Предание это находится у Стрыйковского[38].

Предание о Немоне. В глубокой древности некто Немон, во главе какого-то народа, вплыл из Балтийского моря в устье Немана, а отсюда поплыл вверх по Неману. Достигши устья р. Дубиссы, пловцы узнали, что здесь существует оракул, и в восторге от этого воскликнули: «Шеродом» (здесь нашли). Это восклицание было причиною названия того места «Шеродзе». От устья Дубиссы путешественники повернули вверх по этой реке. Проплывши немного, они вышли на берег отдохнуть и при этом сказали: «Чекишком знок» (воткнем знак), а это подало повод к названию места их отдохновения «Чекишки». После отдыха спутники поплыли выше по реке и, подплывши к неизмеримым пустыням и встретивши препятствия к дальнейшему путешествию, сказали: «Эй ирагалас» (нет конца). Но когда Немон и его спутники достигли наконец до того места, где надеялись осуществить предположенную цель, то от радости запели: «Бет ира галас!» (конец путешествию), от чего получило название выстроенное там селение – «Бетыгола»[39]. Далее предание говорит, что таинственные путешественники остановились в этой стране и основали поселения свои и были родоначальниками многих литовских кунигасов. Впоследствии, прибавляет предание, потомки Немона воздавали ему божеские почести и в честь его выстроили храм в Немонойцах.

Предание о Палемоне. В царствование первых римских императоров какой-то римский гражданин, но имени Палемон (Балмунд тоже), с 500 всадниками, чрез Балтийское море и нижнее течение р. Немана, попал к устью Дубиссы и здесь построил первую в Литве крепость Бессены. Отсюда пришельцы распространили свое владычество в Литве на север, юг и восток. Довспрунг, товарищ Палемона, завладел берегами Свенты (Святой) и построил город Вилкомир. В короткое время эти пришельцы овладели почти всею Литвою. Но по завоевании ее Палемон и его спутники начали вести тихую и скромную жизнь и приучать литовцев ко всему полезному. В то же время эти пришельцы приняли язык, веру и нравы своих побежденных и потом окончательно слились с ними[40].

Из приведенных двух преданий прежде всего нужно заключить, что Немон и Палемон одно и то же лицо, тем более это справедливо, что путь их обоих вполне сходен; а потом – что это лицо было не римского происхождения или другой какой народности, а происхождения скандинавского. Самое имя Немон, или Палемон (все равно), скандинавское. Дальнейшие потомки, которых приводят летописцы, этого скандинавского выходца имеют имена чисто скандинавские (если не все, то большая часть). Очень может быть, что лицо, названное Немоном, или Палемоном, не существовало на свете и что самый путь его есть продукт фантазии летописцев, но что тот факт, что в эту страну, то есть Литву, и притом через Неман, прежде всех попали скандинавские выходцы, нужно признать действительным.

Предание о потомках Палемона. Палемон (продолжает предание литовцев, записанное летописцами) по смерти своей оставил по себе трех сыновей: Боркуса, Куноса и Сперу. Первый основал, как говорит предание, г. Юрбург на р. Юра, второй – Ковну, а третий – г. Сперы. По смерти Боркуса и Сперы, остался один Кунос, присоединив владения братьев к своим владениям. Кунос, как говорит предание, был убит в войне с Ярославом, русским князем, в 1040 г. После Куноса осталось два сына: Керн и Гимбут. Первый был князем в собственной Литве, а второй в Самогитии. Керн основал г. Керн (Кернов, в 35 верстах от Вильны), который был его столицею. В 1058 г. оба брата напали на русский город Брацлав и овладели им. После смерти братьев владения их переходят к Монтвиллу Гимбутовичу[41], а затем к сыновьям его – Эрдвиллу и Выконту. В 1207 г. Эрдвилл, по сказанию Стрыйковского, перенес свою столицу в Новгородок[42] и покорил русские города: Брест-Литовск, Гродну и Дрогичин (Подляхию). За Эрдвиллом следует сын его Менгайло, который покоряет Полоцк, Пинск и Туров – русские города. По смерти Менгайлы обладателем Литвы делается Скирмунт, затем – трое сыновей его; из них двое погибают в битве с татарами около Мозыря, а третий – Троват, делается обладателем Литвы; под старость он передает ее сыну своему Альгимунду. После Альгимунда известен Рингольд. Это был воинственный князь, соединивший, если верить преданию, под свою власть все мелкие литовские княжества, которых в это время было уже много. Он победил и русских князей за то, что те не хотели признать за ним титул великого литовского князя. После смерти Рингольда литовский стол занял сын его Миндовг. С Миндовга собственно начинаются исторические времена Литвы[43].

Кроме вышеприведенных нами литовских мифологических и легендарных преданий, сохранился еще целый цикл подобных преданий, но только в позднейшей переделке, под влиянием христианства и других обстоятельств, сложившихся для литовцев. Но тем не менее первоначальная мифологическая основа их и здесь видна. Это, очевидно, обломки поэтических сказаний глубокой старины с позднейшими прибавками. Некоторые из них до настоящего времени существуют в устах народа и ждут к себе русского Макферсона. Для примера мы приводим два из них.

Предание о происхождении самогитов. Бог, говорит одна легенда, сотворил людей чистыми и добрыми. Но они скоро забыли Его, Творца своего, и сделались в высшей степени порочными, о чем Ему и донесено было ангелами. Но Бог не вполне поверил доносу. Он решился сам сойти с неба и убедиться в справедливости его. С этою целию, одевшись в рубище, вместе с ангелом Михаилом, предпринял путешествие.

Бог, по словам легенды, долго странствовал по земле. Он заходил к князьям, боярам, поселянам и лично убедился, что донос был действительно справедлив. Поэтому определил уничтожить всех людей, за исключением тех, которые имеют у себя хоть каплю добра.

Незадолго до наступления сего определения Бог приказал ангелу Свестикцу построить между небом и землею хрустальный дворец и собрать в него все необходимое для существования людей. Когда это исполнено было, во дворец введена была девица, которая названа была «девственницею», и тут ей поручены были на воспитание два младенца: мальчик и девочка, дети поселян.

После этого Бог повелел двум ангелам: Огнедоку и Огневицу построить на самой высокой горе в свете золотой дворец и поместить в нем нескольких добрых людей, а также по паре всех пород животных. Затем Он чрез ангела Авкстица и разных гениев разрушителей навел на землю серу, смолу и огонь, так что она быстро обратилась в груду пепла.

Когда это исполнилось, Бог повелел раскрыться золотому дворцу и выйти людям. Но те, взглянувши на землю, ужаснулись и не знали, что делать. Видя их замешательство, Бог порешил привести землю в прежнее состояние. С этою целию Он покрыл ее водою, дабы обмыть от пожарища. А чтобы люди золотого дворца не потонули, Бог бросил им ореховую скорлупу, в которую те сели и понеслись по волнам к хрустальному дворцу, где жили мальчик и девочка. Эти последние в сие время были уже взрослые, состояли между собою в браке и имели дочь. Увидавши подплывших людей, они вошли в скорлупу и присоединились к ним, а дочь свою оставили в хрустальном дворце на попечение «девственницы».

Между тем вода спала, земля обсохла, покрылась травою и украсилась цветами. Люди, бывшие в скорлупе, достигли одной прелестной долины, высадились на нее и поселились тут. От этих-то чудно спасенных людей произошли все народы, живущие теперь на земле.

Таким образом, в хрустальном дворце осталась только девочка, которой Бог дал имя «Земегита», от слова «земе» – земля, так как она произошла от людей, живших на земле.

Когда Земегита, или, как ее стали называть впоследствии, Самогита выросла, то Бог повелел ей сочетаться браком с ангелом Беркуном. Но она скоро изменила мужу: в отсутствие его Самогита вступила в тайную связь с двумя ангелами: Свестикцем и Авкстицем. За это Бог наказал ее тем, что повелел выдать замуж за простого земледельца и поместить с мужем в том золотом дворце, который пред истреблением всего существующего на земле построен был ангелом на высокой горе.

В своем заключении Самогита прожила с новым мужем несколько лет; у них родилось много детей, которые, переженившись между собою, произвели многочисленный народ, названный «земегитами», или «самогитами» по имени своей прародительницы.

По прошествии нескольких веков самогиты до того размножились, что во дворце не хватило им места, вследствие чего Бог вывел их оттуда и поселил в местности, орошаемой Неманом и 3. Двиною.

Легенда о плотнике. В глубокой древности, говорит легенда, жил один благочестивый плотник. Скучно ему сделалось сидеть дома без дела, взял он топор, пилу, скрипку и отправился странствовать по свету. Недалеко от литовской границы он встретился с Перкуном, богом грома и молнии, а потом с ветром, который в легенде называется дьяволом. Все трое подружились между собою, вошли в литовские владения и стали путешествовать по ним, занимаясь осушением болот, истреблением диких зверей и вообще приведением страны в порядок. Потом они недалеко от р. Неман построили себе дом, развели огород, насадили хозяйственных продуктов и стали жить. Но вот из их огорода стали пропадать продукты: проснутся утром, глянут – то репы нет, то капусты, то фасоли. Что делать? Порешили по очереди караулить вора. Первый пошел дьявол (ветер), но он не поймал вора, напротив – еще вор так его поколотил, что тот едва живой ввалился в хату. Та же история повторилась и с Перкуном. Наконец, пошел плотник караулить огород; он взял с собою скрипку, сел под дерево и стал играть заунывные песни. Настала полночь, явился вор, он шел прямо на плотника, причем катил пред собою маленькую железную тележку, по которой хлопал бичом, крича: «Пичь, пачь! Железная тележка, проволочная плеть». Плотник не испугался, он заиграл усерднее; подошел вор, сел с ним и стал слушать музыку: оказалось, что это богиня Лайма (покровительница женщин). Ей так понравилась игра на скрипке, что стала просить плотника выучить ее этому искусству. Плотник согласился было, но потом заметил, что у Лаймы очень толстые пальцы, нужно было их немного обтесать, и для этой цели велел ей вложить руки в расщепленное дерево, которое лежало поблизости; Лайма послушалась, но плотник так притиснул их, что у бедной богини из пальцев выступила кровь, а сам в то же время отсчитал ей несколько тяжеловесных ударов по спине тем самым проволочным бичом, которым она била его товарищей. Только по сильной просьбе плотник освободил Лайму. Она скрылась, но с такою поспешностию, что забыла свою железную тележку и проволочную плеть. С тех пор уже никто не крал плодов и трое товарищей жили спокойно, обрабатывая огород. Так прошло еще несколько лет. Но, наконец, им самим наскучило вместе жить, и они на совете решили: пусть тот из них будет владеть домом и всем хозяйством, кто окажется менее трусливым, а чтобы узнать это – согласились, что каждый по очереди будет пугать двух других и при этом кто не испугается, а, напротив, еще другим наделает более страха, тот получит все, а остальные уйдут. Первый начал пугать дьявол (ветер). Он навел на дом такую страшную бурю, что стены задрожали: Перкун с испуга выскочил в окно, а плотник остался спокоен: он развернул молитвенник и буря его не коснулась. На другую ночь пугал Перкун: в самую полночь нашла туча, заблистала молния, загремел гром и удары сыпались один за другим с такою силою, что земля дрожала, небо колебалось; дьявол не усидел в комнате: выпрыгнул в окно, а плотник и теперь остался покоен: потому что занимался молитвенником. Настала очередь плотнику пугать товарищей. Плотник вышел на огород и, как только стемнело, стал катать вокруг дома железную тележку, которую оставила Лайма, и хлопать по ней бичом, приговаривая: «Пичь, пачь! Железная тележка, проволочная плеть». Перкун и дьявол, как услышали эти слова и подумали, что Лайма идет их колотить, бросились из комнаты и убежали навсегда из этой местности. Таким образом, плотник один стал обладателем всего имущества[44].

Семейная и гражданская жизнь древних литовцев

Наружность и характер древних литовцев. Древние литовцы по типу своему ближе всего подходили к германской народности. По большей части они были высокого роста, хорошо сложены; цвет лица имели белый, голубые глаза, светло-русые волосы; гибкие, стройные и проворные. Как теперь, так и тогда литовские женщины отличались кротостью, нежностью, свежестью лица, трогательным выражением глаз и между ними были настоящие красавицы. По внутренним качествам литовцы отличались меланхолическим настроением, тонким и наблюдательным умом, с оттенком насмешливости, богатым воображением, поэтическим чувством и любовью к природе, а также необыкновенною деликатностию, целомудрием, добродушием, простотою, доходящею до наивности, гостеприимством, храбростью и преданностью к родине. Но литовцы, обладая таким богатым запасом внутренних сил, мало воспользовались ими: литовцам недоставало уверенности в своих силах, как полякам политического ума и такта; у них не было сознания личного достоинства, а также достаточной энергии проявить этот огромный запас своих внутренних сил, а если и проявили его, как это было в начале своей истории, то не надолго: до конца не довели и скоро оборвали; так, едва только они в XIV в. успели сложиться в политическое тело, как стали искать опоры в Польше и подчиняться ее влиянию, государству более слабому и материально, и духовно. Под давлением чужой культуры литовцы скоро потеряли последнюю энергию и замерли, укладываясь в бытовые и общественные формы чуждой национальности.

Жилища. По свидетельству писателей XV и XVI вв., литовские жилища всегда отличались простотою, безыскуссностью, но прочностью. Жилища их имели туземное название «нумаи». Для постройки их литовцы всегда выбирали открытое место и притом орошаемое или рекою, или озером. Материалом для нумаев служил еловый лес. При постройке литовцы наблюдали, чтобы первые бревна, которые служили основанием дома, опирались на дубовые столбы; этого требовала как самая прочность постройки, так и какое-то религиозное поверье. Крышу нумаев покрывали корою и ельником, а нередко и соломою. Длина нумаев была неодинакова, но некоторые из них простирались до 15 сажен. Внутренность нумая у зажиточных делилась на две части: одна часть предназначалась для людей, а другая – для скота, куда он вводился на ночь, чтобы сохранить от диких зверей, которых в Литве было бесчисленное множество. У менее же состоятельных литовцев нумаи устраивались из одного помещения. Посредине такого нумая всегда выкапывалась яма, около аршина в глубину и около трех в поперечнике. Края этой ямы обыкновенно обделывались камнями, чтобы не осыпалась. В самом центре ямы делалось новое углубление для очага, в котором постоянно горел огонь. Зимою в подобных нумаях не только помещались люди, но и животные.

Каменные дома вошли в употребление в позднейшее время, когда литовцы познакомились с рыцарями.

Бани были во всеобщем употреблении.

Пища. Как покушать, так и попить древние литовцы очень любили. В пищу они употребляли: рыбу, дичь, а больше всего свиное сало и конину. Любимыми их блюдами были: свиные кишки, начиненные мясом с салом, и вареное мясо, обложенное тестом и поджаренное в сале. Овощей литовцы мало употребляли: по большей части они приправляли ими кушанья.

Из древних литовских напитков нам известны: а) молоко, смешанное с теплою кровью животных, от которой оно получало брожение и крепость. Этот напиток по большей части пили во время жертвоприношений; б) алюс; напиток этот делался из меда и похож был на наше пиво; в) наскайлес – тоже делался из меда, но имел одуряющее свойство. Все напитки, как и кушанья, у литовцев приправлялись пахучими травами. Пили литовцы напитки из турьих и бычачьих рогов. Такого рода сосуды литовцы употребляли с целию, чтобы никакое очарование и колдовство не могли пристать к пьющему. У богатых людей рога эти украшались серебром, золотом и драгоценными камнями и передавались из рода в род как святыня. Металлические сосуды для питья делались тоже наподобие рогов. Пили в Литве и мужчины и женщины, и взрослые и дети до опьянения.

Гостеприимство. Древние литовцы отличались необыкновенным радушием ко всем, потому что гостеприимство в Литве считалось священным делом. Гость считался лицом неприкосновенным, и его никто не смел обидеть, в противном случае страшная ответственность падала на лицо хозяина, в доме которого гость был обижен, и чтобы сложить с себя эту ответственность, хозяин обязывался отомстить обидчику.

Когда гость входил в дом, то хозяйка немедленно приносила кувшин воды, снимала у гостя обувь и по обычаю страны мыла ноги. А хозяин между тем накрывал стол и ставил напитки. Затем начиналось угощение, и при этом больше всего налегалось на напитки: не напоить гостя и самим не напиться допьяна в Литве считалось неприличным.

Если гость, в первый раз вошедший в дом, мог назвать хозяина по имени, то считался вестником счастья.

Одежда. В древней Литве мужская одежда отличалась однообразием и простотою, а женская – наоборот, разнообразием, богатством и прибавим еще: безвкусием.

Мужчины носили рубаху, разрезанную спереди; сверху летом надевали короткий обтянутый кафтан с немногими фалдами, застегивавшийся множеством пуговиц, а зимою тулупы. Голову в холодное время покрывали меховыми и войлочными шапками, а в теплое – соломенными[45]. На ноги обыкновенно надевали обувь из кожи вроде башмаков, и лапти.

Женщины носили разноцветные холстяные платья, причем убирали их маленькими колокольчиками, бубенчиками и разного рода побрякушками. Мода требовала как можно больше надевать на себя разноцветного и разноформенного платья. Девицы носили на руках кольца и браслеты, а на шее цепочки и ожерелья. Волосы девицы украшали цветами и лентами[46]. Замужние женщины всегда покрывали голову завоем (чепцом).

Земледелие. Земледелием литовцы занимались с глубокой древности. Они старались запастись как можно более хлебом как для себя лично, так и для других, не имеющих возможности собственными силами сделать этого. На этом основании летописец прусского ордена говорит, что у литовцев не было нищих: бедный свободно заходил в дом каждого и ел у него столько, сколько нужно, и вдобавок еще получал на дорогу.

Занятия земледелием литовцы считали делом священным: у них было много богов, которые считались покровителями этой отрасли хозяйства. Самые лемеши (наконечники сох, которыми вздирают землю) для сох всегда делали не иначе, как из священных дубов. Землю литовцы обрабатывали хорошо, а потому урожаи у них были всегда превосходные. Из продуктов земледелия чаще всего упоминаются лен, репа, рожь и хмель. Пахали землю сохами, о плугах не имели понятия. В сохи впрягали лошадей и быков.

Охота, пчеловодство и скотоводство. Охота составляла важную отрасль промышленности, особенно ценною дичью считались лоси, медведи и туры. О развитии охоты свидетельствуют многочисленные названия пород охотничьих собак и птиц, вошедшие впоследствии в Литовский статут. Пчеловодство было также развито в значительной степени: мед составлял любимый и древнейший напиток литовцев; пчелы разводились в лесах, в так называемых бортях. Скотоводство тоже было недурно. Все роды домашнего скота были в хозяйстве каждого литовца; но, по народным предрассудкам, известные дома и даже целые селения и провинции не держали у себя скота известной масти, потому что злые духи, не любя той масти, душили скотину.

Ремесла. Ремесла у литовцев стояли на низкой степени развития: они ограничивались только выделкою предметов первой необходимости и производили их в каждом семействе. Женщины ткали полотно; мужчины отделывали кожи и доставляли необходимые земледельческие орудия. Изделия более сложные встречаются редко; упоминаются только музыкальные инструменты: трубы деревянные и роговые, бубны, лира (на которой играли вайделоты-певцы, называемые брутаники). Также между литовцами были резчики, делавшие статуи богов, и каменщики, о существовании которых свидетельствуют развалины языческих капищ. Стеклянные слезницы (сосуды, куда собирали слезы плакальщиц по умершему), находимые в древних курганах, наводят на мысль, что литовцам знакома была выделка стекла.

Торговля. Торговые сношения литовцев с иноземцами велись с глубокой древности; на берега Пруссии приезжали издревле инородные купцы за покупкою янтаря. С XII в. торговля стала оживляться вследствие развития промышленности в соседних немецких, шведских, датских и русских городах. Из сочинения каноника латинской церкви Адама Бременского, умершего в 1076 г., мы видим, что древние литовцы имели собственные корабли, на которых они привозили свои товары в шведский портовый город Бирки.

Предметы торговли составляли: пушной товар, янтарь, мед, воск, хлеб и сушеная рыба; на них выменивали соль, сукно, металлы, оружие, стекло, уборы и т. п. Впоследствии очень часто товары отлавливались и по Припяти, и по Днепру на юг, в Турцию и Крым, откуда получали деньги и металлические вещи. В литовских курганах и теперь находят римские деньги и разные металлические украшения восточной работы, которые, очевидно, могли попасть в Литву не иначе как путем торговли.

Иностранный купец почитался в Литве лицом священным и неприкосновенным, как гость в доме. Грабеж и воровство считались между этим народом за величайшее преступление, а потому преступления этого рода у него были чрезвычайно редки. В статуте Литовском пойманного вора дозволялось мучить сколько угодно. В народных преданиях и рассказах литовцы ворами не представляются, представляются в них одни только иностранцы.

Празднества. Сведения о языческих празднествах древних литовцев по большей части сохранились у писателей XV и XVI вв., когда язычество почти уже исчезло. Празднеств у древних литовцев было очень много, но мы упомянем только о главных.

Праздник весны. Он совершался в конце апреля. В каждом селении и в каждом местечке жители на общие деньги устраивали пир, пред началом которого жрец, обращаясь к богам, произносил следующую молитву: «Боги наши! Мы благодарим вас за прогнание зимы и за приход весны; просим вас: подайте нам хороший урожай и истребите сорные травы!» Затем он брал зубами чашу с пивом; пиво выпивал, а чашу перебрасывал чрез голову; это самое потом и все присутствовавшие по очереди повторяли. После этого целый день кутили и устраивали хороводы.

Праздник поворота солнца на зиму. Его, как говорят, праздновали 24 июня. Накануне этого дня жители всех местечек и селений, украсивши свои головы венками из всевозможной зелени, выходили в луга и лесные дубравы, зажигали костры и устраивали хороводы и пели песни.

Зажинки. Когда наступало время жатвы, хозяин каждого дома выходил в поле, нажинал один сноп, приносил его домой и устраивал пир для всех членов семейства.

Дожинки. Праздник этот совершался более торжественным образом, чем другие. По окончании уборки хлеба с полей в каждом селении и в каждой деревне жители собирались в один дом, где посредине двора разводился огонь, приготовляли тесто для лепешек и приводили козла. Вайделот садился на возвышение и оттуда произносил речь, в которой восхвалял богов и богатырей; затем подходил к козлу, клал на него руки и читал молитву, по окончании которой убивал животное и кровью окроплял присутствующих. Мясо жрец передавал женщинам для пира, который начинался с вечера и продолжался всю ночь.

Уборки. Этот праздник совершался по окончании всех полевых работ в конце октября. В назначенный день жители деревень, собравшись в одну просторную хату, приносили сюда всех домашних животных по паре: самцов в жертву богам, а самок в жертву богиням. Потом приходил жрец, читал молитву богам и вместе с народом начинал бить палками принесенных животных, чтобы умертвить, не пролив крови. После этого начинался пир, причем жрец от каждого кушанья брал по частичке и бросал в сторону – в жертву богу Земеникасу, или Курко.

Праздник недельный. Он совершался каждую пятницу, как у христиан воскресенье, в честь Перкуна.

Праздник Ильги. Праздник этот установлен был тоже в честь Перкуна. Он продолжался две недели, в течение которых жители ходили в гости по очереди один к другому и устраивали танцы и пляски.

Праздник в честь льна. Он совершался молодежью. В конце ноября в известный день молодые люди обоего пола в каждом селении собирались в один дом, где посредине комнаты ставили стул, на который с венком на голове всходила самая красивая девушка и становилась на него одною только ногою; при этом она левою рукою поднимала кверху ленту палевого цвета и просила богов об урожае такого длинного льна, как она высока. Затем ей подавали чашу с пивом, которую девушка брала правою рукою; небольшую часть напитка отпивала, остальную – выплескивала на левую сторону, а пустую чашу бросала в правую сторону. Потом девушке насыпали в фартук несколько маленьких лепешечек, которые та должна была подбросить так, чтобы они все разлетелись в разные стороны. Лепешечки, упавшие направо, обыкновенно съедались, а налево – закапывались глубоко в землю подземным богам. Вся суть этого обряда состояла в том, чтобы девушке как можно более простоять на одной ноге; при этом замечали: если она опрется о стул другою ногою, то урожай льна будет плохой, а если же, потеряв равновесие, соскочит со стула или – того хуже – упадет, то на будущий год совсем льна не будет.

Счисление времени. Летосчисление древние литовцы вели от какого-нибудь замечательного события, случившегося в стране: повальной болезни, пожара священной рощи, упорной войны и т. п. Год начинался с апреля; он состоял из 13 лунных месяцев; месяц – из 4 недель; неделя – из 7 суток[47]; сутки – из 24 часов.

Язык и письмена древних литовцев. Язык литовский, как мы уже говорили выше, принадлежит к семейству арийских языков и между ними самый древнейший и самый близкий к санскритскому. Он отличается плавностью, благозвучностью и приятностью.

Дюсбург говорит, что литовцы не имели понятия о письменности и очень удивлялись возможности передавать знаками свои мысли отсутствующим. Но это не вполне верно: у литовцев были зачатки алфавита в виде насечек или рун. Мнение это основано главным образом на хронике прусского доминиканского монаха Симона Грюнау, который срисовал надпись из одного литовского знамени. Немецкие филологи Тунманн и Гримм утверждают, что надпись эта написана рунами и означает молитву к богу Земеникасу, или Курко. Но, во всяком случае, письменность эта не получила дальнейшего развития и с XIII в. вытеснена письменами соседних народов; так, те литовские племена, которые были покорены Тевтоно-Ливонским орденом (прусские литовцы), стали употреблять немецкую письменность, а те литовские племена, которые вошли в состав Литовского государства (собственно литовцы, жмудь и ятвяги), стали употреблять русскую письменность. Письменность на литовском языке появилась только в XVI в., так прусские литовцы стали писать на родном языке только с конца первой половины XVI в.; в 1547 г. или около этого лютеранский миссионер Мартин Мосвидий первый написал литовский алфавит и затем перевел на прусско-литовский язык катехизис своего исповедания; литовские же племена, составлявшие Литовское государство, начали писать на своем языке только с конца второй половины XVI в.; в 1595 г. или около этого ксендз Николай Даукша из Бетиголы (Ковенской губ.) первый составил для жмудин литовский алфавит и перевел с польского языка на язык сего племени тоже катехизис своего исповедания. Вследствие такого позднего появления литературных памятников на литовском языке нам хорошо не известен и древний литовский язык, язык XII, XIII, XIV и даже XV вв.; о нем мы знаем только из отрывков отдельных слов и выражений, сохранившихся в русских летописях и прусских хрониках.

Литовские народные песни. По свидетельству летописцев, литовцы чрезвычайно любили петь. По словам их, народ этот сопровождал песнями все случаи жизни: и радостные, и горестные, и торжественные. Древние исследователи говорят, что у них были песни героические, исторические и бытовые. Но, к сожалению, песни двух первых родов до нас не дошли;[48] до нас дошли только бытовые песни (дайнос), да и этот род песен нельзя отнести к слишком глубокой древности. Некоторые из этих песен и до настоящего времени существуют в устах простого народа. Но тем не менее многие из этих песен заключают в себе следы глубокой древности и указывают на миросозерцание литовцев языческой эпохи. Песни литовские, конечно, приурочить нельзя к какой-нибудь одной эпохе, они, вероятно, составлялись в разные эпохи. Все литовские песни, известные доселе, отличаются глубокою нежностью, меланхолическим настроением и любовью к природе. В литовских песнях нельзя найти ни сильных порывов страсти, ни сильных душевных волнений. Литовская поэзия не находит прелести ни в преступлениях и злодеяниях и не тешит воображения ничем соблазнительным и развращенным. Литвин в своих песнях чересчур не увлекается радостными событиями и особенно не предается отчаянию и неутешной скорби при тяжелых обстоятельствах жизни. Он в своих песнях тих, спокоен, мягок, детски наивен и простодушен, осторожен, деликатен и в высшей степени скромен и целомудрен. Одним словом, «литовская поэзия дышит, – как верно заметил историк Костомаров, – уютной непроездной деревней и по своему внутреннему миру напоминает весенний вечер, когда при ясной зоре, в душистом воздухе, среди младенческой, чуть только воскресшей из-под снега природы, чувствуется разом и упоение молодой жизни, и легкая грусть».

Пением в древней Литве занимались девицы, странствующие нищие, гадатели и, наконец, жрецы. Пение часто сопровождалось аккомпанементом на каком-нибудь инструменте. Из музыкальных инструментов были известны разного рода свирели, дудочки из тростника и пера; на охоте употреблялись рога, а на войне трубы; из инструментов с струнами в большом употреблении был род арфы (канклис).

Литовцы, как большие любители природы, в своих песнях почти на каждом шагу выводили на сцену предметы природы царства растительного и животного, которые имели то или другое символическое значение. Ничто не имеет в народных литовских песнях такого символического значения, как желтые цветы руты, которые так же, как и у славянских народов, есть символ девственности, и ни одна девическая песня не обходилась без руты. Девица цветет своим девством, бережет свое девство – это выражается образом, что девица ходит в рутяном огороде и поливает руту; цветение руты символизирует расцвет девической красоты. Бросить рутяной венок в воду – значит прекращение девства. Вместе с рутою нередко упоминается и лилия, которая также символизирует красоту и целомудрие; но лилия служит для выражения и любовного чувства, чем никогда не бывает рута; благосклонность девицы в песнях молодец сравнивает с лилиею, но никогда с рутою. Лилия и роза в песнях означают девицу, а пион – молодца; эти цветы в песнях символизируют любовную чету. Зеленый цветок майоран, часто употребляемый в литовских песнях, всегда означает символ дружелюбия, гостеприимства, учтивости, точно как василек в Малороссии. Знакомство девицы с чувством любви выражается в песнях собиранием майорана или покупкою его. Подарок девицею жениху букета из цветов майорана означает ее согласие на брак.

Из деревьев и кустарников литовская поэзия, как древняя, так и новая, любит розовый куст, дуб, клен, липу и березу. О розовом кусте сохранилось несколько песен – ясно, что это обломки каких-то мифологических рассказов; о липе, дубе и других осталось тоже много песен. Из всех деревьев дуб чаще всего упоминается, но это и понятно: дуб в религиозных верованиях литовцев был самым священным деревом.

В литовских песнях нередко можно встретить выражение о превращении души молодца в цветок или души отца в дуб. Из этого можно заключить, как и заключают некоторые, о веровании древних литовцев в переселение душ после смерти в другие тела.

Из царства животного в литовских песнях больше всего упоминаются птицы, а именно: кукушка, предвозвестница правды и будущего, голубь, соловей, ласточка, зяблик и другие.

Вот для образца несколько литовских древних песен, взятых нами из сочинения Киркора и Кукольника «Черты из истории и жизни литовского народа»:

I

Месяц женился на солнце,

То была первая весна.

Солнце встало очень рано,

Месяц, устыдясь, сокрылся.

Месяц блуждал один

И влюбился в Денницу,

И рассердился Перкун

И рассек его мечом.

– Зачем ты оставил солнце?

Зачем влюбился в Денницу?

Зачем таскаешься один по ночам?

II

Денница приготовляла свадьбу (пир).

Перкун въехал через ворота

И разбил зеленый дуб.

– Кровью, что брызнула из дуба,

Замаралось мое платье

И запятнался венок.

Плакала дочь солнца,

Три года листья собирала,

Иссохшие листья.

– Где я, любезная мать,

Платье вымою?

Где выполощу эту кровь?

– Иди, моя милая дочка,

К тому озеру,

В которое втекают девять ручьев.

– Где я, любезная мать,

Высушу мое платье?

Где его развешаю на ветре?

– О, милая дочь моя,

В саду, в садике,

Где растет девять роз.

– Когда я, любезная мать,

Надену свое платье?

Когда будет чисто?

– О, дочь милая!

В тот день, когда на небе

Засветит девять солнц[49].

III

Лайма зовет, Лайма кричит

И бежит босиком по берегу.

Я взобралась на гору,

Увидела трех рыбаков,

Трех на море пловцов.

– Не видали ль вы брата

На высоком море?

– О, девица, о, лилия.

Брат твой утонул,

Лежит в море на дне,

Песком омывает ему лицо,

Волна играет с его волосами.

– О, рыбаки, о, друзья!

Не вытащите ли вы мне брата

Из глубокого моря?

– Что нам дашь, если вытащим?

– Одному шелковый пояс,

Другому золотое колечко,

Третьему мне нечего дать,

Буду служить у него,

У молодого кормчего.

Кормчий хороший человек,

Умеет править судном

По ветру и против ветра.

IV

– Милое солнышко, божеская дочка!

Где ты так долго бывало?

Где так долго замешкалось?

Куда от нас удалилось?

– За морями, за горами

Я стерегло детей-сирот,

Грело бедных пастушков.

– Милое солнышко, божеская дочка!

Кто тебе утром раскладывает огонек?

Кто тебе покрывает

Твое ложе утром?

– Денница и Вечерница,

Денница раскладывает огонь,

Вечерница стелет ложе,

Я имею много детей

И большие богатства.

V

– Земля мать, земля родительница цветов!

Где мне посадить розовую ветку?

– Здесь на высоком холме,

Над пристанью, над морем.

– Земля мать, земля родительница цветов!

Где найду я отца и мать?

– Оставленное бедное дитя!

Иди на высокий холм.

Над пристанью, над морем

Там выросло из розовой ветки

Высокое розовое деревцо,

С ветвями под самые облака.

Я взобралась высоко

По розовым ветвям,

Там встретила я милого юношу

На божеском конике.

– Ах, юноша! Милый витязь!

Не видел ли ты моих отца и мать?

– О, девица, милая девица!

Сойди вниз, в бездну!

Там твой отец и мать

Празднуют свадьбу сестры.

Сошла я в бездну.

– Добрый день! Ясный день, отец мой!

Добрый день, ясный день, матушка!

Зачем вы меня маленькую

Посреди чужих оставили?

Я стала взрослою девицею,

А теперь нашла люльку,

В которой играла, будучи ребенком.

VI

– Пой, сестрица!

Почему не поешь?

Почему на руки Оперлась, грустя?

– Как же мне петь,

Как мне быть веселой?

В садике беда:

Садик разорен,

Рута истоптана,

Розы вырваны,

Лилии рассыпаны,

Роса отряхнута.

– Не ветер ли подул с полуночи?

Не река ли вышла из берегов?

Не Перкун ли загремел?

Не молнию ли сбросил?

– Ветер не веял с полуночи,

Ни река не выходила из берегов,

Ни Перкун не гремел,

Ни молния не спадала.

Бородатые люди,

Люди от моря,

Вышли на берег,

Садик разорили,

Руту истоптали,

Розу общипали,

Лилию рассыпали

И росу отряхнули.

И я – я сама

С трудом укрылась

Под ветвями,

Под темным веночком.

VII

Над морем, над пристанью

Возносится белая гора;

На горе, на холме

Стоит зеленый дуб.

Я, бедный, туда поплыл.

Обнял его руками,

– О, любезный мой дуб!

Не превратился ли ты в отца моего,

А зеленые твои ветви

Не превратились ли в белые руки?

А зеленые твои листья —

В дружеские слова?

Ах! Я, бедный, отошел оттуда,

Плача горькими слезами,

Потому что дуб не превратился

В любезного отца,

Ни зеленые листья —

В дружеские слова.

VIII

Летел каунис (амур литовский) издалека,

Где царствует вечное лето;

Сказал мне миленький карлик,

Что там воюет мой милый,

Приедет на сивом коне

С богатою добычею?

О, возвратись мой милый божок!

Возьми его на крылья свои!

Принеси мне его здорового,

Я не хочу дорогих камней,

Довольно мне его объятий.

IX

Садила зеленую руту,

Поливала своими слезами,

Забор был для нее оградой

Затем, чтобы стать венками.

Ты будешь для меня украшеньем.

Расти, веселая, на гряде,

Напейся моими слезами и потом,

Пока не приедет мой милый!

Пусть не вредят тебе злые ветры,

Пусть дождь тебя не клонит к земле,

Пусть прохлаждает тебя Пуцис с Пуцятами (Зефир),

Милые друзья цветов.

X

Из-под клена ключ течет

Прозрачной воды.

Дочери солнца рано

Шли умыть в нем лица.

Под клен к источнику

Шла я умыть лицо,

Упало в воду мое колечко.

Пришли божии сыны

С шелковою сетью.

Добыли мне дорогое кольцо

Из глубокого источника.

Приехал юноша

На гнедом коньке,

А гнедой конек имел

Подковки золотые.

– Сойди, сойди, девица!

Подойди, милая девушка!

Я скажу тебе словечко,

Подумаем думку,

Что глубже воды?

Милее молодости?

– Не пойду, юноша,

Мать будет бранить,

Будет бранить седая,

Когда поздно возвращусь.

XI

Ветер ли завыл?

Леса ли зашумели?

Лилии ли поколебались? —

Не ветер выл,

Не лес шумел,

Не лилии колебались,

Сестра плакала —

Милая девица!

Венок ее колебался.

Не плачь, сестрица,

Милая девица!

Завтра хуже заплачешь,

Когда обрежут волосы

Шелковой косы —

Достояние твое;

Когда скинут перстень

С белой ручки твоей —

Украшение твое.

XII

– Для чего обратился взор твой,

Любезный юноша,

На девицу сироту?

Когда я не имею

Ни отца, ни матери,

Ни родных нигде.

Растет в лесу зеленый дуб;

Но то не мой отец.

О, если бы он был мой отец!

– Ветви – его руки,

Листья – слова!

– Тише, не плачь, девица,

Милая лилия,

О грустных днях твоих!

Умеешь ли прясть,

В пяльцах ткать?

На зеленом лугу сено гресть?

– Умею хорошо прясть,

В пяльцах ткать,

На зеленом лугу сено гресть.

XIII

Что за чудо, большое чудо!

Я сеяла руту, – цветут розы.

Плети, девица, плети веночек,

Венок из зеленой руты.

Иди, девица, к воде,

Поднялся северный ветер,

Сорвал мне венок с головы,

Занес на высокое море.

Трое юношей на зеленом лугу,

Сено косили на зеленом лугу.

– Кто из вас хочет быть моим милым?

Кто поплывет за моим венком?

– Я буду твоим милым,

За венком поплыву

На высокое море.

Венок приплыл к берегу,

Юноша погиб в глубине.

Веночек лежал на руках,

Юноша на досках.

XIV

Летел черный ворон

И нес белую руку,

А на ней золотое кольцо.

– Спрашиваю тебя, милая птица,

Где ты, черный ворон,

Достал белую руку?

Где – золотое кольцо?

– Я был на большой войне:

Там бились большою битвой,

Там сплетались леса мечей,

Там вырыли стрелы ямы,

Там кровь текла реками,

Там лежал не один сын,

Плакал не один отец.

– О, горе, это мое кольцо!

Уже мой юноша не возвратится,

Пусть льются мои слезы!

XV

Я бедная девица,

Оставленная сирота,

Привыкла переносить

Горькую бедность.

О, если бы я имела

Родную мать!

Покровительницу!

Давно уже спит она

На высоком холме

В своей могиле.

А на ней дрожит, блестит,

Ясно как серебро —

Роса в листьях руты.

XVI

Течет в источнике

Чистая вода,

Над источником,

Над водою.

О чем грустит девица?

– Как мне не грустить?

Как мне не жаловаться?

Я не имела

Ничего от того,

Кого ношу в сердце!

Но среди бессонной ночи

Я сказала словцо:

Навсегда!

И никогда

С ним не расстанусь,

Я желала бы лучше,

Чтоб с душою тело

Рассталось —

Чем я с ним,

С моим любезным юношей.

XVII

Миленькая Летува,

Дорогая свобода,

Ты скрылась в пространстве небес.

Где ж тебя искать?

Разве только на лоне смерти?

Пусть смотрит, куда хочет, несчастный!

Взгляни на восток,

Взгляни на запад:

Бедность, принуждение, притеснение,

Пот от трудов, кровь от ударов

Залили пространную землю.

Миленькая Летува,

Дорогая свобода,

Сойди с неба – сжалься!

XVIII

Кто хочет жить среди горя,

Проливать горькие слезы, —

Пусть идет и сделается

Женою барщинника.

Пойдет на барщину

В красный двор,

Где и в слезах

Поставят за жернова.

Возвратится с барщины

Назад из двора,

Неся милые слова

И горькие слезы.

Которая не хочет в горе

Проливать горьких слез —

Пусть будет невестою,

Женою лесничего.

Он пойдет в зеленый лес,

В березовую рощу;

Оставит ее сладко спящею,

Покрытою периной.

Он возвратится из лесу,

Из зеленой рощи,

Принесет дичь

И милое словечко.

Последние две песни относятся к XVII в., когда литовские и западнорусские крестьяне попали под власть польских помещиков и арендаторов. Положение крестьян в Литовском государстве с этого времени сделалось самым безвыходным и самым безотрадным; особенно тяжело было положение крестьян православных под владычеством пана-католика; если кто из православных крестьян хотел хоть сколько-нибудь облегчить свою участь, то должен был перейти или в католичество, или в унию, другого исхода не было; да и то, впрочем, облегчение, по перемене веры, было временное. Но о всем этом мы подробно скажем в своем месте.

Города и управление у древних литовцев. По единогласному свидетельству древних писателей русских, польских и немецких, литовцы до половины XIII в. не имели у себя городов. Русские летописцы, сообщая о походах русских князей на литовские племена в X, XI и XII вв., ни слова не говорят о литовских городах. Польский хронист Мартин Галл[50], передавая сведения в своей хронике под 1110 г. о походе польского короля Болеслава III на одно из литовских племен, именно пруссов, говорит следующее: «Болеслав вошел в землю пруссов по льду замерзших озер и болот, представлявших единственный путь в их страну; но, переправившись чрез озера и болота и достигнув населенной страны, он не мог остановиться на одном месте; он не мог занять ни замков, ни городов, которых там вовсе нет, ибо страна защищена только естественным местоположением своим, составляя острова среди озер и болот; вся земля распределена там по жребию в потомственное пользование жителям-земледельцам. Итак, воинственный Болеслав, пройдя в разных направлениях по стране этого варварского народа, собрал огромную добычу, увел в рабство бесчисленное множество мужчин и женщин, мальчиков и девочек, рабов и рабынь, сжег многие села и постройки, и без боя с добычею возвратился домой в Польшу». Почти то же самое говорят и другие писатели о других литовских племенах, то есть, что они не имели городов и жили среди озер и болот. Вместо городов литовцы имели села и деревни и некоторые укрепленные местности, куда скрывались в случае нападения неприятелей. Правда, на некоторых окраинах литовской территории в XII в. упоминаются города, но они построены русскими, таковы: Гродна, Новогрудок и другие. Собственно же литовские города упоминаются не ранее второй половины XIII в. или первой половины XIV в., таковы: Кернов, Эйрагола, Голынаны, Вильна, Троки и Лида.

Как до половины XIII в. мы не находим в Литве городов, так до половины XIII в. мы не находим там и монархической власти, которой бы подчинялась сколько-нибудь значительная часть литовского племени. Последнего рода факт тоже подтверждается единогласным свидетельством и русских, и польских, и немецких писателей. Если в летописях, при столкновении соседей с литовцами, упоминается о князьях их (кунигасах, как их обыкновенно называли), то это были не более и не менее как правители отдельных сельских общин, вроде наших волостных старшин. Одним словом, до половины XIII в. ни одно из литовских племен, даже часть их, не составило из себя более или менее крепкого и сильного политического организма: все они жили врассыпную и дробились на мелкие и слабые политические единицы; две, три деревни, иногда четыре или пять, взятых вместе, представляли отдельный и самостоятельный центр, с отдельным и самостоятельным своим кунигасом. Если жители этих маленьких политических центров и сплачивались когда, то только для отражения или нападения на общего врага, то есть на время, и потом снова рассыпались, как беда миновалась.

Но несмотря на раздробленность политическую, литовцы крепко связаны были своим, общим всем племенам, религиозным культом. Последний проявился у них также и многими видимыми признаками народного единства, именно: центральным для всех племен литовских святилищем Ромове; общим сословием жрецов и общим почитанием и безусловным повиновением их главному первосвященнику Криве-Кривейто. Справедливо говорит профессор В.Б. Антонович, что если бы литовцев не тревожили извне и дали бы им возможность развиваться самим по себе, то у них образовалось бы теократическое государство. Но этого не случилось, и не случилось потому только, что напор соседей заставил их сплотиться в более сильный и крепкий политический центр. Явление это обнаружилось в литовском племени во второй половине XIII в., и то не на собственной чистой литовской территории, а на чужой, русской. Но об этом после.

Законы. К числу объединяющих признаков раздробленных литовских племен на бесчисленное множество маленьких самостоятельных политических единиц относятся их общие древние законы. Законов этих было немного. Вот они:

1. Никаких богов, кроме отечественных, не принимать без позволения и повеления Криве-Кривейто.

2. Богам угодно, чтобы Криве-Кривейто был верховным правителем и толкователем их воли, а вайделотам оказывалось уважение.

3. Богов должно чтить и им покоряться: ибо по их милости имеем землю, на которой живем и которая нас питает, а после дадут еще обильнейшие земли.

4. Соседей, чтущих наших богов, должно считать друзьями, а противящихся нашим богам никогда не принимать в дружбу и вести с ними войну.

5. Каждый может иметь трех жен, с тем условием, чтобы первая была из нашего рода, остальные могут быть из рода туземцев или пришельцев.

6. У кого будут болезненные жены, дети, братья, сестры, челядь или сам будет удручен болезнию, тому позволительно и похвально себя сжечь или страждущее лицо, потому что слуги наших богов должны смеяться, а не стенать.

7. Кто в здравом рассудке захочет себя, свое дитя или кого-либо из челяди сжечь в жертву богам, тому не запрещать, потому что чрез огонь люди освящаются и становятся достойными жить и веселиться с богами.

8. Кто нарушил супружескую верность – муж или жена, – того по уличении сжечь в отдалении от лица богов, прах рассеять по дорогам, а потомство лишается права поступать в вайделоты.

9. Если жена не слушается мужа, то он волен ее сжечь, а сестры ее покроются стыдом за то, что не учили ее покорности богам и мужу.

10. Кто грубо оскорбит женщину, того она может сжечь, потому что он наслаждался ее смущением.

11. Кто обидит честную девицу, тот должен жениться на ней; если же он женат, то его затравить собаками, потому что он обидел состояние богов, которые или женаты, или остались в девстве.

12. Кто убьет человека, того отдать родственникам убитого, и в их воле убить его или оставить живого.

13. Кто украдет, того в первый раз высечь, во второй – отколотить палками, а в третий – отдать на растерзание собакам в отдалении от лица богов.

14. Тот признается благородным, кто умеет ловко ездить на своих лошадях.

15. Никто не может принуждать к работе другого, для этого нужен взаимный договор.

16. У кого умрет жена, тот должен немедленно приискать себе другую, потому что неприлично долго тужить по жене.

17. Если умрет муж, оставив жену бездетную, то она может выйти замуж, не согрешая пред богами, но может поступить и в вайделотки.

Все эти законы были не писаны, а передавались народом из уст в уста по преданию. Писатели XV и XVI вв. говорят, что эти законы даны литовцам Брутеном и Вайдевутом. Они же передают также, что жена сына Вайдевута Варла, по имени Ерма, прибавила еще несколько законов, именно: если жена нарушит супружескую верность, то привязать ей на шею четыре камня и водить ее из селения в селение, пока криве не снимет с нее этого греха; если жена оскорбит мужа, то подвергнуть ее телесному наказанию розгами или палками; если жена ударит мужа, то отрезать ей нос.

Вообще, в древней Литве все преступления наказывались строго, особенно же за убийство; но если убийца убегал в места, посвященные богам, то был свободен от наказания.

Военное дело. Древние литовцы, поселившись в стране, по своим физическим условиям малодоступной для нападения соседей, первоначально совсем не вели войны и питали к ней отвращение, как это видно из сохранившихся древних песен. Но с течением времени привыкли к ней, полюбили ее и стали считать военные занятия благородным делом.

Войско литовцев делилось на конницу и пехоту. Вооружение его состояло из стрел, кривых сабель, пик, бердышей, стальных молотков и т. и.; огнестрельное оружие стало входить в употребление со времен Витовта. Во время битвы литовцы всегда обнаруживали необыкновенное мужество и стойкость. Для ограждения страны от вторжения неприятеля любили укреплять свои границы крепкими замками, в которые помещали сильные гарнизоны. При осаде крепостей употребляли стенобитные машины.

По словам Чацкого, у древних литовцев собирали войско посредством следующего оригинального способа: князь резал козу, в кровь ее погружал стрелу и затем вместе с обгоревшим куском дерева посылал от дома до дома; это было знаком, чтобы все собирались в поход и являлись к князю, в противном случае будут наказаны огнем и смертию. Выступая против неприятеля, литовцы имели обыкновение гадать: если из-за границы, наблюдали они, летели в Литву орел, белый голубь, ворон, журавль, драхва, то предвещали победу; если же встречались им на пути олень, волк, рысь, больной человек, то предвещали неудачу. В войске всегда имелось несколько хоругвей с изображением петуха или надписи богу Курко.

Сношение древних литовцев с норманнами, русскими, поляками и немцами в легендарный период их истории

Много веков прошло, как нужно полагать, замкнутой и уединенной жизни древних литовцев со времен поселения их в областях 3. Двины и Немана до первого знакомства с иноземными народами. Но кто первый из соседей проник к ним в эту глушь? Какой иноземный народ первый вошел в сношение с древними литовцами в доисторический период их жизни? Ни хроники немецкие, ни русские летописи, ни польские писатели раннего периода не дают нам положительного ответа на этот вопрос. Но нам дают ответ на этот вопрос народные предания древних литовцев. Правда, народные предания по большей части представляют такие рассказы, которые не соответствуют ни фактам действительной жизни, ни логическим выводам мысли. Но тем не менее, как бы ни были народные предания обезображены фантазиею, основание их всегда составляет факт несомненно исторический. Чем фантастичнее и неправдоподобнее представляется народное предание, тем оно менее в своих частностях заслуживает признания несомненности и тем более основание его лежит в седой древности; но чем менее народное предание обезображено фантазиею и чем естественнее подходит к действительности, даже в своих частностях, то тем более оно заслуживает доверия и тем ближе стоит к историческому времени. Литовские народные предания, из которых мы можем узнать о том народе, с которым литовцы раньше всех познакомились, и относятся именно ко второй категории народных преданий, то есть таких преданий, которые мало обезображены народной фантазией и ближе стоят к историческому времени. Эти предания – о Брутене и Вайдевуте, о Гелоне и Немоне (Палемоне). Из этих преданий мы видим, что первые проникли чрез глухие дебри к литовцам и завели с ними сношения норманны.

Сношение древних литовцев с норманнами. В VII в. нашей эры полуостров Скандинавии населен был норманнами, народом германского племени. С конца VIII и начала IX в. народ этот стал группами выселяться из родной страны. Ученые находят три причины этому выселению.

1. Окружающая природа. Скандинавский полуостров, как известно, представляет собой страну мрачную, угрюмую и в высшей степени холодную. Климат и теперь суровый, а за 1000 лет до нашего времени был еще суровее и неприветливее. Почва каменистая и бесплодная: полей, необходимых для земледелия, и пастбищ для скотоводства тогда совершенно не было, а потому норманны, терпя на негостеприимной и скудной земле холод и голод, принуждены были массами покидать родную почву и искать лучшей доли в соседних странах.

2. Религия. Языческая религия древних норманнов проникнута была в высшей степени воинственным духом и запечатлена характером трагической доблести и страданий[51]. Поэтому норманны, воспитанные на ней, неудержимо стремились из своего отечества в далекие страны на битвы и подвиги ратные.

3. Общественное устройство скандинавов в VIII и IX вв. В древности Скандинавия разделена была на мелкие владения, из коих каждое имело своего конунга (князя, литовского кунигаса). По смерти конунга достоинство его обыкновенно переходило к старшему сыну; младшие же получали известный участок земли и, будучи по большей части недовольны им, собирали отважную дружину, пускались в открытое море и с военными песнями плыли куда глаза глядят.

Когда приезжали к чужому берегу, то по течению рек плыли во внутренность страны и там с яростию кидались на города и селения, грабили, жгли и увозили, что могли. А возвратившись на родину, обыкновенно рассказывали землякам про свои подвиги. Эти рассказы воспламеняли мужество у других, и те с наступлением весны пускались в открытое море для набегов, подобно предшественникам.

В IX в. об этих удалых дружинниках уже знала вся Европа. Особенно сильно страдали от норманнских пиратов прибрежные страны западной Европы. Когда их суда показывались на реках и их военный рог раздавался на берегу, то все жители немедленно оставляли свои жилища и стремглав бежали в города, монастыри, леса, пещеры и т. п. Ужас от этих дружинников так велик был в западной Европе, что составлена была особая молитва, которую читали в церквах «об избавлении от набегов норманнов».

Но в конце IX и начале X в. воинственный пыл скандинавских выходцев стал остывать; в это время они не только уменьшили свои разбои и грабежи, но стали оседать в покоренных странах, основывать новые владения и даже сливаться с покоренными народами; так было в Англии, Франции и Италии, так было и в России. Оседание норманнских пиратов и основание ими поселений в чужих краях как раз совпадает с общественным и религиозным переворотом в самой Скандинавии.

В конце IX и начале X в. в Скандинавии мы видим два великих явления: а) мелкие владения, на которые тогда разбит был Скандинавский полуостров, теряют свою самостоятельность и слагаются в большие государства; б) языческой религии скандинавов наносится удар от христианства: сначала Ансгарий, монах корвейского монастыря на Везере[52], а за ним его ученик Горза распространяют и утверждают христианство среди скандинавских народов. Последние два переворота в Скандинавии – политический и религиозный – усилили эмиграцию норманнов в чужие страны: они целыми тысячами стали выселяться не только в европейские государства, но даже в отдаленный север: на острова Ферерские, на остров Исландия и полуостров Гренландия, унося с собою и политические традиции, и языческую религию. Но только теперь скандинавы удаляются из своей страны в означенные местности не как пираты, с целию грабежа и разбоя, на время только – а потом снова вернуться на родину, – нет, теперь они удаляются из родины навсегда и являются в чужие земли как мирные пришельцы, селятся там и сливаются с туземцами.

Из этого краткого очерка древней Скандинавии мы видим, что выселение норманнов из Скандинавии в чужие страны по своим целям и по своему характеру распадается на два периода: первый период выселения норманнов (от половины VIII до половины IX в.) можно назвать пиратским, разбойническим; второй же (от конца IX до начала XI в.) – периодом мирного и спокойного выселения.

Но если норманны в первый и во второй периоды своего выселения являлись в Англию, Францию, Италию и даже на отдаленный север, куда и теперь, при усовершенствовании способов мореплавания, небезопасно плыть, то неужели они могли оставить страну литовцев без внимания, страну, которая лежала у них, так сказать, пред глазами? Само собою разумеется, что нет (хотя и не имеем ясных указаний в летописях); в первый период своих выселений норманны, очевидно, являлись в литовские владения, как и во все другие, набегами, с целию грабежа и разбоя, а во второй – как мирные поселенцы: селились в них, принимали нравы и язык туземцев и сливались с этими последними. К первому периоду, очевидно, относится предание литовцев о Гелоне. Это народное предание говорит о нападении на литовцев с севера и востока каких-то людоедов, которые все жгли, разоряли и опустошали. Кто же были эти людоеды? Какой народ от моря мог попасть к литовцам? Очевидно, норманны. Название нападающего народа на литовские земли «людоедами», конечно, нельзя считать за факт несомненно истинный; таким названием норманнов литовцы окрестили, так сказать, по их жестокому обращению с пленными. Давно ли, например, западная Европа перестала считать людоедами русский народ (москалей)? Очень может быть, и теперь еще есть уголок в Италии или Испании, жители которого, благодаря католическому духовенству, до сего времени считают русских «схизматиков» одноглазыми людоедами. Если теперь еще возможно обозвать, да не только обозвать, а придать неповинному народу эпитет «людоедов», то тем более это возможно было во времена варварские, когда сами нападающие подавали к тому много поводов.

Ко второму периоду, то есть периоду политического и религиозного переворота в Скандинавии и мирного выселения норманнов, относятся предания о Брутене и Вайдевуте и о Немоне. Что предания эти прямо указывают на переселение в Литовскую землю жителей Скандинавии, то это ясно видно, во-первых, из того, что первое предание прямо называет Брутена и Вайдевута скандинавскими выходцами; во-вторых, из того, что путь Немона, через который он проник в Литву, именно таков, по которому и могли только прибыть скандинавы; в-третьих, из того, что самые имена Брутена, Вайдевута и Немона – скандинавские, и, в-четвертых, наконец, из того, что из местечка Эйрогола, основанного, по преданию, скандинавом Немоном, вышел Лютове, родоначальник жмудской или Гедиминовой династии, многие потомки которого носили скандинавские имена.

Итак, из литовских народных преданий мы видим, что скандинавы сначала являлись в Литву как разбойники и грабители, а потом как мирные поселенцы[53].

Но вот вопрос: что норманны, поселившись между литовцами, внесли скандинавского в политическую и религиозную жизнь литовского народа? Что касается перемен политического строя литовцев, произведенных скандинавами, мы решительно ничего не можем сказать; но относительно перемен в религии литовцев, произведенных скандинавами, можем кое-что сказать. Из литовского народного предания о Брутене и Вайдевуте мы видим, во-первых, что Брутен и Вайдевут в стране ульмигеров (литовцев, живших, как говорили выше, между Неманом и Вислою) заповедуют литовцам поклоняться трем богам: Перкуну, Поклюсу и Потримпосу; во-вторых, что они привозят истуканов из Скандинавии, и, в-третьих, что они устанавливают правила избрания Криве-Кривейто. А все это показывает, что пришельцы-скандинавы (пусть будут Брутен и Вайдевут имена вымышленные, что очень может быть) были реформаторами религии древних литовцев. Они, вероятно, прибыли в Литву из Скандинавии в то время, когда на родине их христианство стало распространяться. Эти пришельцы принадлежали к той части норманнов, которые, спасая свою религию языческую, бежали из Скандинавии в разные страны. По прибытии к литовцам скандинавы, конечно, не могли предложить им своих богов: Одина и азов, иначе бы они вооружили литовцев против себя. Скандинавы, как умные люди, хорошо воспользовались уже готовыми литовскими божествами, чтобы именем их повелевать литовцами; а для большего страха скандинавы, очень может быть, принесли из своей родины и истуканов.

Справедливость предания о Брутене и Вайдевуте, указывающего на скандинавов, как на реформаторов литовской религии, видна из того, во-первых, что Ромове сделалось исторически известным именно в том месте, где указывает это предание, то есть в Пруссии; во-вторых, что избрание Криве-Кривейто совершенно было похоже, как говорят, на избрание первосвященника в Скандинавии, г. Упсале.

Таким образом, из всего вышесказанного можно вывести следующее заключение: а) первые пришли в литовские дебри скандинавы; б) сначала скандинавы являлись сюда как разбойники и грабители, а потом мирные поселенцы; в) скандинавы второй категории были реформаторами древней литовской религии, и г) наконец, они были, как и потомство их, предводителями литовских дружин, а впоследствии и великими князьями Литовского государства.

Сношения русских с литовцами. Вслед за скандинавами вступили в сношение с литовцами и русские. Сношения эти прежде всего начались вследствие частых поездок русских, когда они были еще язычниками, к литовцам на поклонение их кумирам. Так, Адам Бременский, писатель XI в. (он был каноником латинской церкви, ум. 1076 г.), в своей хронике между прочим сообщает, что русские, будучи еще язычниками, дружно жили с литовцами и часто ездили «в Жмудь и Коронию на поклонение их кумирам». Почти то же самое мы находим и в Иакимовской летописи. «Храмы и жрецы земголы, – говорится в ней, – находятся в глубоком уважении у русских славян». Затем сношения эти еще более усилились по поводу торговли, производимой новгородцами и полочанами в Литве. По свидетельству известного литовского историка Нарбута, торговля эта совершалась еще в доисторические времена в Литве, то есть в X, XI и XII вв. Наконец, сношения русских с литовцами окончательно упрочились, когда русские начали заводить свои поселения на литовской территории.

Начало русских поселений в Литве относится к глубокой древности. Профессор Московского университета Беляев в своем сочинении «Очерки истории Северо-Западного края» говорит, что еще до призвания северными славянами варяго-русских князей из Новгорода, Полоцка и Смоленска начала распространяться колонизация по всему Литовскому краю, придерживаясь течения рек, по которым, как по дорогам, устроенным самою природою, новгородцы, полочане и кривичи проникли в глубь непроходимых лесов литовских пущ.

В XI и XII вв. развитие русских поселений в Литве получило особую силу благодаря содействию киевских великих князей. Так, Ярослав I, по словам польского историка Длугоша и литовского Нарбута, завоевавши юго-восточную часть литовской территории, основал на ней несколько военных поселений, подчинил их особому наместнику и дал ему часть своего войска для хранения порядка.

Из литовской летописи, известной под именем Быховца, видно, что русских поселений в XII в. особенно много было в местности, лежащей между Вилиею и Припятью, так что составитель ее называет эту местность русскою.

Во второй половине XII в., а еще более в XIII в. связь литовцев с русскими уже настолько сильна была, что многие русские князья, становясь во главе их ратей, защищали их интересы против немцев, как свои собственные. В то же время литовские города и села были переполнены русскими. Русский язык сделался господствующим среди высшего сословия литовской народности. А по свидетельству польских и литовских историков: Ярошевича, Стебельского, иезуита Кояловича и Нарбута, с конца XII в. литовские князья один за другим стали принимать православие. Так, принял православие удельный литовский князь Гинвил Мингайлович вместе с именем Юрия (род. в 1123, ум. 1199 г.); затем: Борис Гинвилович (род. в 1146, ум. 1206 г.), Рогвольд Борисович, Глеб Рогволдович и дочь последнего Параскевия, признанная святою даже в Риме (ум. в 1235 г.) и т. д.

В XIV в., когда в Литве вступила на престол Гедиминовская династия, дружественные отношения литовцев с русскими и влияние последних на первых достигли своего апогея; но об этом будет сказано после.

Такая тесная связь литовской народности с русскою и культурное влияние последней на первую было следствием глубокого природного гуманного чувства, присущего русской нации. Русские, как это доказали сотни исторических фактов, приобретши влияние на какой-нибудь народ, никогда не имели в виду порабощения его, и, подобно западным католическим народам, никогда не прибегали к огню и мечу, если только он сам, по каким-либо причинам, не прибегал к этому средству. Даже завоевавши какой-нибудь народ, если этого требовала политическая необходимость, русские никогда не трогали его внутренней жизни, не насиловали свободы совести и не прибегали к мерам террорическим, с целию обрусить. Так было и при сношении русских с литовцами в легендарный период истории последних. «Русские привлекали симпатии литовцев бескорыстием, доброжелательством, чистосердечием и откровенностью», – говорит один западный ученый, занимавшийся исследованием влияния соседних народов на литовцев в древний период их истории.

Сношения поляков с литовцами. После скандинавов и русских в сношения с литовцами вступили и поляки. Начало сношений поляков с литовцами положено было королем Болеславом Храбрым по поводу мученической кончины в земле литовского племени пруссов одного из католических миссионеров св. Войтеха. Св. Войтех (по-немецки Адальбут) около 1002 г., оставивши должность пражского епископа, задумал отправиться к пруссам проповедовать христианство. Польский король Болеслав Храбрый снабдил его судном и вооруженным конвоем. Св. Войтех, выйдя из Данцига, повернул на восток, вдоль берегов Пруссии, и чрез несколько дней высадился на территорию этого литовского племени. Здесь епископ отослал обратно польский конвой и в сопровождении только двух монахов углубился вовнутрь страны. Первые туземцы, попавшиеся ему навстречу, опросили миссионера о причине его прихода, на что Войтех отвечал: «Я пришел к вам в качестве проповедника истинной веры, чрез которую получается вечное спасение; вы должны оставить ваши истуканы и узнать истинного Творца вашего, истинного Господа, которому следует верить и поклоняться». Туземцы на слова св. Войтеха с гневом закричали: «Мы имеем общую веру и общие обычаи с жителями всей страны, у входа в которую живем. Вы же, иноземцы, исповедуете веру чуждую нам; до истечения суток удалитесь из нашей земли, иначе подвергнетесь опасности смерти». Миссионеры должны были отправиться ночью в дальнейший путь; на рассвете они расположились отдохнуть в одной роще; но эта роща оказалась заповедною; туземцы сочли эту невольную ошибку за святотатство, окружили спящих и, под руководством жреца, убили св. Войтеха в качестве очистительной жертвы богам.

Когда узнал об этом Болеслав Храбрый, то немедленно послал послов к прусскому племени, с просьбою отдать тело св. Войтеха. Литовцы согласились, но с условием, чтобы король заплатил им за него столько серебра, сколько весит тело мученика. Болеслав исполнил требование их и получил просимое.

Отправка Болеславом Храбрым в Пруссию послов своих с просьбою возвратить тело св. Войтеха считается первым сношением поляков с литовцами. Но в то же время сношение это считается и единственным, которое носит на себе мирный характер в продолжение первых трех столетий, то есть XI, XII и XIII, потому что вслед за этим сношением начинаются страшно опустошительные походы польских королей на литовцев. Первый такого рода поход совершен был на литовцев тем же Болеславом Храбрым по поводу мученической кончины в Пруссии другого католического миссионера ев. Бруна.

Св. Брун был архиепископ саксонский. Сгорая желанием, подобно Войтеху, сделаться миссионером, он с дозволения великого киевского князя Владимира предпринял путешествие к печенегам для проповедования христианства. Архиепископ пробыл там пять месяцев и крестил до 30 человек. В начале 1009 г. св. Брун был приглашен Болеславом Храбрым в Краков. Оттуда он отправился на новую миссию, в Пруссию. В сопровождении 18 духовных лиц св. Брун странствовал некоторое время по прусской земле, проповедуя христианство. Наконец ему случилось попасть к одному из местных начальников, по имени Нетимор; выслушав речь миссионера, Нетимор сказал: «У нас есть свои боги, которых мы почитаем, а потому чужим верить не хотим». Св. Брун, раздраженный этими словами, схватил стоявшего тут одного литовского идола и бросил его в огонь. Тогда прусский начальник Нетимор обратился к присутствующим с следующими словами: «Если огонь должен составлять испытание истинности веры, то бросьте на костер этого иностранца; если он сгорит, то будем знать, что проповедь его лжива, если же останется жив, то мы все немедленно уверуем словам его». Товарищ и жизнеописатель св. Бруна, монах Виперт, прибавляет, что архиепископ находился в пламени все время, пока его спутники пропели 7 псалмов, и сошел с костра невредимым. Чудо это побудило Нетимора и 30 лиц, окружавших его, принять христианство. Но вслед за тем, прибавляет Виперт, соседний прусский начальник, озлобленный их обращением, напал на Нетимора и казнил смертию св. Бруна вместе с несколькими из его сподвижников.

Получивши известие о мученической кончине второго католического миссионера, Болеслав Храбрый решился наказать прусское племя за их поступки. В глубокую осень 1010 г. польский король с огромным войском вторгнулся в страну означенного племени. Он с огнем и мечом вдоль и поперек прошел ее; самое святилище литовцев Ромове разорил и идолов перебил. В заключение Болеслав захватил огромное число пленных и вернулся с ними обратно домой.

После разорения Болеславом Храбрым Пруссии сношения поляков с литовцами прекращаются ровно на сто лет. Возобновляются они при Болеславе III, или Кривоустом. Подобно Болеславу I, и Болеслав III также совершил опустошительный поход на прусское племя. Он, как уже говорено выше, в 1110 г. разрушил много литовских сел и деревень, собрал огромную добычу и вывел оттуда бесчисленное множество пленных.

С Болеслава III Кривоустого о военных походах поляков на литовцев все чаще и чаще упоминается в источниках. Так, по словам краковского епископа Викентия Кадлубка, в 1146 г. Болеслав Кудрявый ходил на пруссов, а в 1191 г. Казимир Справедливый – на ятвягов.

Мирные сношения поляков с литовцами начинаются только с первой половины XIV в., когда на польском престоле сидел Владислав Локоток, а на литовском – Гедимин.

Сношения немцев с литовскими племенами. Нынешний Эсто-Латышский край в VIII и IX вв. населен был литовско-финскими племенами; так, в Эстляндской губернии жили эсты, или чудь, народ финского племени; в Лифляндской губернии или так называемой в древности Ливонии жили ливы, народ тоже финского племени; в Курляндской губернии жили летголы, земголы и корсь или куроны, народы, как мы уже знаем, литовского племени.

Из русских летописей и немецких хроник мы видим, что первые из соседей проникли сюда и внесли свою цивилизацию русские. В X и XI вв. они брали дань с летголы, земголы и ливов и построили здесь несколько укрепленных местечек и между прочим город Юрьев (Дерпт); в XII же веке уже вся Ливония и земли, лежащие по нижнему течению р. Двины, где жили летголы и земголы, находились в зависимости от полоцких князей, которые посылали туда своих миссионеров для распространения православия.

За русскими в Эсто-Латышский край проникли немцы. В начале XII в. на Балтийском море, на о. Готланд бременские и гамбургские купцы завели торговлю с новгородскими купцами. В конце же этого столетия немецкие купцы познакомились с Ливониею и основали в ней свои дворы для склада товаров. Бременский архиепископ Гертвиг, узнавши от купцов, что в Ливонии и соседних с нею странах живут язычники, около 1185 г. послал туда августинского монаха Мейнгарда для обращения туземцев в католичество.

Мейнгард, прибывши в Ливонию, поселился в местечке Искул (в 35 верстах от 3. Двины на север). Но так как Ливония в это время зависела от русского полоцкого князя Владимира[54], то Мейнгард прежде всего постарался войти в дружественные сношения с сим последним, а потом вкрался в такое доверие русского князя, что тот позволил ему крестить ливов и других соседних народов. Дело пошло очень быстро: в продолжение двух лет Мейнгард крестил многих язычников и построил четыре костела. Но затем, боясь, чтобы русский князь из зависти, вследствие удачного успеха его проповеди, не изменил бы к нему своего дружеского расположения и не напал бы на него врасплох, построил две крепости. 25 сентября 1188 г. Мейнгард сделан был папою епископом.

Но миссионерские труды Мейнгарда недолго сопровождались успехом: когда он потребовал от ливонцев подчинения бременскому архиепископу и десятины на церковь, то дело миссии пошло хуже, а потом и совсем приостановилось. Ливонцы и слышать не хотели ни о том ни о другом, то есть ни о подчинении бременскому архиепископу, ни о десятине на церковь. Они ясно поняли, что миссионеры имеют в виду не столько спасение их душ, сколько завладение их территориею и порабощением их самих. Сначала начался среди туземцев глухой ропот, а потом и открытое восстание. Мейнгард, чтобы усмирить своих новообращенных в католичество духовных чад и привести их к повиновению, прибег, как к самому радикальному средству, употребляемому обыкновенно в подобного рода случаях католическими проповедниками Слова Божия, огню и мечу. Это еще больше раздражило ливонцев. Те, которые крестились, стали бросаться в волны 3. Двины, желая этим самым смыть крещение или же найти покой и безопасность на дне реки от преследования немецких миссионеров. Мейнгард донес о всем папе и просил помощи. Папа объявил Крестовый поход (это было как раз в эпоху Крестовых походов) против ливонцев и полное отпущение грехов всем тем, кто примет участие в походе. Мейнгард не дождался помощи – он умер в 1196 г. На его место с крестоносцами явился в Ливонию другой монах из Бремена Бертольд, но он скоро был убит в битве с туземцами. Страшно отомстили крестоносцы за смерть своего апостола: тысячи ливонцев поплатились за это жизнию; огнем истреблены были многие поселения и самые пожарища политы кровью туземцев. Ливонцы, раньше принявшие крещение и оставшиеся в живых, в ужас пришли и, не видя другого исхода, приняли католических священников и согласились на все условия крестоносцев. Но как только те ушли, ливонцы снова начали отступать от крещения и снова погружаться в волны Двины.

В 1200 г. из Бремена в Ливонию прислан был новый епископ, по имени Альберт, человек умный, ловкий, хитрый и в высшей степени энергичный. Он прибыл к устью Двины с огромным войском крестоносцев. Но и его ливонцы приняли так же, как и Бертольда. Завязалась кровавая борьба, борьба на жизнь и смерть. И очень может быть, борьба эта кончилась бы на самых первых порах весьма печально для проповедников католичества, если бы хитрый Альберт не употребил одного вероломного поступка. Дело было вот в чем: Альберт, по прибытии в Ливонию, засел с крестоносцами в крепости Гольме, но тут его окружили со всех сторон ливонцы; миссионерам приходилось одно из двух – или умереть с голоду, или же сдаться живыми в руки туземцев и быть ими перебитыми. В таких крайних обстоятельствах ловкий Альберт обратился к осаждающим с предложением мира и с изъявлением намерения удовлетворить всем требованиям ливонцев. Ливонцы приняли предложение. Для окончательных переговоров Альберт пригласил всех старшин в крепость; те, не подозревая ничего худого, доверчиво вошли в нее; но тут Альберт приказал всех их арестовать и при этом объявил, что если они не снимут осады, то будут или умерщвлены, или же отосланы пленниками в Германию. Старшины, страшась за жизнь свою, дали слово снять осаду крепости, как только будут выпущены на свободу, и не предпринимать ничего против миссионеров. Но Альберт не поверил словам старшин: для обеспечения договора он потребовал от них, в качестве заложников, их собственных детей. Дети, в количестве 30 мальчиков, были представлены Альберту, и мир был заключен согласно желанию епископа. По выходе из крепости Альберт всех этих 30 мальчиков отправил в Германию; там они были крещены и воспитаны в духе христианском. Впоследствии эти мальчики возвратились в Ливонию и были хорошими помощниками Альберту в деле распространения католичества.

Год спустя после прибытия в Ливонию Альберт построил город Ригу и в нем собор Св. Марии.

Основание Ливонского ордена, или ордена меченосцев. Между тем ливонцы, несмотря на обещание, данное Альберту, ничего худого не делать ему, постоянно нападали на епископа и его спутников и таким образом мешали им распространять католичество и захватывать земли туземцев. Тогда Альберт для защиты от язычников порешил иметь под руками постоянное войско; для этой цели он вызвал из Германии несколько сот новых крестоносцев и в 1202 г. образовал из них орден, который получил название Ливонского, или меченосцев. Цель этого ордена: всю жизнь мечом водворять католичество между литовско-финскими языческими племенами, а потому на гербе рыцарей сего ордена был изображен на белом фоне крест, опирающийся на меч.

В 1203 г. папа Иннокентий III своею буллою утвердил этот орден и подчинил его епископу.

После основания Ливонского ордена дела миссионеров пошли вперед быстрыми шагами: сначала покорены были и обращены в католичество ливы, а затем летголы (латыши) и часть земголы.

Во время этих завоеваний ливы и летголы часто обращались за помощью к русским князьям; но те, вследствие внутренних беспорядков в собственных землях, не могли им помочь. Правда, есть известие, что полоцкий князь Владимир, по просьбе ливов, пошел было против немцев, но, по словам Генриха Латыша, не имея хорошего вооружения, ничего не сделал. Другой русский князь, именно брат Мстислава Удалого, по имени тоже Владимир, сидевший в Пскове, по просьбе ливов и летголов, также ходил на немцев, но тоже безуспешно; впоследствии, как сообщают хроники, он сошелся с епископом Альбертом и выдал свою дочь за его брата Дидриха[55].

Покоривши летголу и ливов, Альберт и рыцари обратились против эстов, но тут им пришлось встретиться с народом более крепким и сильным, а потому между крестоносцами и эстами произошла отчаянная борьба, во время которой проповедники евангельского учения в жестокостях превзошли самих себя: они, как и в Ливонии, десятками сжигали селения эстов и тысячами вырезывали жителей, не щадя ни пола, ни возраста. Но и эсты не оставались в долгу и отплачивали миссионерам тою же монетою: по словам источников, они, захватив в плен немцев, сжигали их живыми на кострах, мучили, калечили, четвертовали, сдирали кожу, вешали, топили и т. и.[56] Словом, борьба началась на жизнь и смерть. Но с течением времени эсты стали ослабевать, тогда как противники постоянно усиливались вследствие все большего и большего наплыва из западной Европы новых партий крестоносцев. Поэтому эсты, подобно ливам и латышам, стали просить помощи у русских. В 1216 г., или около этого, на защиту их выступил было тот же князь Владимир полоцкий, который выступал на защиту ливов и латышей, но, к несчастию, во время похода скончался. В 1218 г. подали эстам помощь новгородцы: в продолжение двух лет они наносили рыцарям такие чувствительные поражения, что те сначала отступили, а затем и совсем покинули Эстонию.

Ливонский орден, ослабленный успехами новгородцев, обратился за помощью к датскому королю Вальдемару II. В 1219 г. датское войско высадилось в Эстонии; за этим последовал ряд побед над эстами и завоеваний их поселений. Но тут рыцари ордена поссорились с датскими крестоносцами за завоеванные эстонские области: датчане вместо того, чтобы покоряемые земли уступать рижскому епископу Альберту и ливонским рыцарям, как было поставлено в условии, когда рыцари приглашали к себе датчан, стали брать себе их. Дело дошло до папы. Папа решил так: кто первый окрестит какое-нибудь эстонское селение, тот и будет владеть им, то есть если первые датчане окрестят, то они будут владеть, а если рыцари, то рыцари будут владеть. Отсюда произошли в высшей степени комичные эпизоды. Датчане и рыцари пустились вперегонку захватывать и крестить селения эстов. Ради скорости и те и другие нередко, прибегши в какую-нибудь деревню, сгоняли жителей к реке или пруду и разом крестили человек полтораста или двести, обозначивши новокрещеных одним именем. Но в этой конкуренции датчане при всем своем старании по большей части проигрывали, то есть они меньше успевали захватить и крестить селений: у них меньше было священников, чем у рыцарей. Тогда датчане, чтобы не отстать от рыцарей и не дать им возможности захватить все селения эстов, стали посылать церковных служителей с святою водою, которые, окропивши ею одну деревню и пометивши ее собственным знаком (что они принадлежат датчанам), неслись к другой и т. д. Очень часто случалось, что датчане и католические священники рижского епископа и рыцарей сталкивались в некоторых селениях и тогда начиналась ругань, которая скоро потом переходила в потасовку, и дело обыкновенно оканчивалось довольно увесистыми оплеухами и кровавыми зуботычинами.

В 1224 г. немцы овладели русским городом в Эстонии Юрьевом (Дерптом); но русские не могли возвратить его, а равным образом защитить эстов, опять по той же причине, по какой не защитили ливов и летголу: внутренние раздоры и татарское иго мешали этому.

Последним делом рыцарей при жизни Альберта было окончательное покорение двух литовских племен – земголу и корсь, или куроны. В 1230 г. Альберт скончался и похоронен был в рижском соборе Св. Марии.

Со смертию рижского епископа Альберта дела ливонских рыцарей пошли все хуже и хуже. Причиною тому было нападение на них соседей. С одной стороны, на них стали нападать русские, а с другой – литовцы, да и датчане наделали им немало хлопот. Чтобы поправить свои дела, орден меченосцев обратился за помощью к другому ордену – Тевтонскому.

Тевтонский орден. Этот орден основан был в Палестине во время Крестовых походов. Он составился из немецких рыцарей. Цель его в Палестине была та, чтобы ухаживать за больными христианами и сражаться с неверными. Но когда Иерусалим снова попал в руки неверных, то тевтонские рыцари вернулись в Европу, где у них были общественные владения. Сначала они прибыли в Италию и тут остановились на время. Сюда-то в первый раз и прислали меченосцы своих послов с предложением тевтонам союза, чтобы общими силами действовать и против русских, и против литовцев; но соглашение не состоялось. Спустя немного времени мазовецкий князь Конрад, будучи страшно стеснен литовским племенем пруссами, также обратился с просьбою к тевтонам, предлагая им переселиться в его владения и защищать от пруссов, за что обещался подарить им огромные имения в Польше. Тевтоны на предложение Конрада согласились и в 1231 г. поселились в Мазовии.

Между тем меченосцы все более и более терпели нападения от русских и литовцев. В одной битве с пруссами ливонские рыцари такое потерпели поражение, что лишились лучших товарищей, а в числе их и самого магистра ордена. Последнее событие снова заставило их вступить в переговоры с тевтонами. На этот раз переговоры кончились успешно, так как меченосцы согласились на все условия, поставленные тевтонами. В 1337 г. папа Григорий IX утвердил это соединение. С этого времени два ордена стали действовать заодно. Первый магистр соединенного ордена был Герман Балк. С этого же времени орден перестал подчиняться рижскому епископу.

Сначала дела соединенного ордена пошли было хорошо, но потом, вследствие сильного напора тех же соседей и внутренних волнений, начали все более и более ухудшаться и сам орден стал слабеть и разлагаться. Первый нанес им страшное поражение в 1241 г. русский князь Александр Невский. За этим поражением в завоеванных рыцарями землях поднялось волнение. Вследствие жестокости и разного рода поборов со стороны соединенного ордена подняли бунт земголы и куроны. Они убили католического епископа и перебили всех ксендзов и начали с рыцарями борьбу на жизнь и смерть. Чтобы успешно вести эту борьбу, восставшие соединились с Миндовгом.

Но так как с Миндовга собственно начинаются исторические времена в Литве, то мы теперь и приступим к изложению исторических времен в этом государстве.

Второй период

Исторические времена

Миндовг

При изложении легендарного периода истории Литовского государства мы говорили, что литовцы до половины XIII в. не составляли более или менее крепкого политического организма: все они жили врассыпную и дробились на мелкие и слабые политические единицы. При такой раздробленности литовцы объединялись: а) единством религиозного культа, видимым признаком которого были общее всем литовским племенам священное место Ромове и общее сословие жрецов, во главе которых стоял равно всеми литовцами почитаемый и уважаемый их главный первосвященник Криве-Кривейто (судья судей); б) единством законов. Там же замечено было нами, что литовцы, развиваясь постепенно, без сильного давления извне, образовали бы из себя теократическое государство под верховною властию первосвященника. Но этого не случилось: напор соседей – поляков и особенно немцев – заставил литовские племена, отбросивши политическую власть Кривейто, сгруппироваться в крепкий политический организм под верховною властию более сильного и энергического светского князя. Таковым первым исторически известным князем был Миндовг. Но в то самое время, когда литовцы стали группироваться в сильный политический организм, большая часть племен их была покорена соседями, только три из них остались свободными: собственно литовцы, жмудь и ятвяги, которые и вошли в состав Литовского государства.

Полной и подробной истории княжения Миндовга нет возможности составить, так как в летописных сказаниях и хрониках мало говорится о нем; есть только небольшие отрывки, да и те в некоторых местах перепутаны. Но тем не менее существование этого князя и его деяния, хотя в отрывках занесенные в летописи и хроники, не подлежат сомнению. Есть предание (говорено было выше), что отец его был Рингольд Альгимундович, владетель города Кернова в собственной Литве. Из того же предания видно, что ему принадлежал, вследствие победы над русскими князьями, русский город, построенный Ярославом I, Новгородок. История именно и застает Миндовга литовским князем в Новгородке. Но кроме Новгородка и Кернова, как волостей отцовских, Миндовгу принадлежали еще и следующие города: Гродна, Волковыск, Слоним и Здитов, – та именно местность, которая известна в летописях под именем Черной Руси. Из Черной Руси и начало собственно распространяться Литовское государство во все стороны и преимущественно на юго-восток. Но так как все города Черной Руси принадлежали русским князьям с давних пор, то ясно, что зародыш Литовского государства начался на русской территории, с преобладанием русского населения и русского влияния.

Характер Миндовга; его политика; отношение его к немецким рыцарям; крещение Миндовга; отношение его к галицко-волынским князьям. Рассматривая по летописным сказаниям деятельность Миндовга, мы видим, что этот человек был с необыкновенной силой воли и характера. Он всю жизнь свою с неутомимой энергией и настойчивостью стремился к созданию прочного и сильного Литовского государства. Правда, при достижении этой цели он не разбирал средств: жестокость, хитрость и разного рода злодейства были законны в его глазах; там, где нельзя было взять открытою силою, Миндовг сыпал золото, употреблял обман, ложь и убийство. Но только такого рода поступками он мог и удержаться в Черной Руси и образовать довольно сильное государство. Действуй Миндовг иначе – никогда бы ему не достигнуть своей цели среди тех обстоятельств, в которые он был поставлен.

В первый раз об этом литовском князе говорится в Ипатьевской летописи под 1235 г., когда Даниил Галицкий искал у него союза против мазовецкого князя Конрада. Уже из этого сообщения летописи видно, что Миндовг в 1235 г. был достаточно силен, если такой князь, как Даниил Галицкий, искал его союза.

Затем автор Рифмованной хроники и другие источники передают, что в 1242 г. Миндовг, во главе восставших куронов и земголов, делал нападения на пограничные крепости тевтоно-ливонских рыцарей; так, между прочим, первый хронист передает, что литовский князь во главе 30-тысячного войска напал на пограничную крепость Амботену, но был отбит с большим уроном и потом от стыда, прибавляет тот же автор, пять недель никому не показывался.

С 1250 г. летописи по порядку и подробно говорят о деятельности Миндовга для достижения предположенной им цели – образовать сильное Литовское государство. Последуем и мы летописному порядку.

В 1250 г. Миндовг, как говорится в Ипатьевской летописи, отправил своего дядю Выконта и двух племянников – Тевтивила и Едивила к Смоленску, сказавши при этом: «Кто что завоюет, тот то и держит у себя». Но это только было хитростью со стороны Миндовга: как только те отправились к Смоленской области, то Миндовг послал им в тыл войско, чтобы на дороге убить своих родственников и завладеть их волостями и богатством. Дядя и племянники Миндовга вовремя узнали об этом и бежали с дороги к русским галицко-волынским князьям – Даниилу и Васильку Романовичам, с которыми состояли в родстве: за Даниилом была замужем сестра Тевтивила и Едивила (Даниил женат был вторым браком). Миндовг, узнавши об этом, послал послов к галицко-волынским князьям с просьбою не вступаться за беглецов. Но Романовичи не обратили внимания на просьбу литовского князя, как потому, что беглецы были им родственники, так и потому, что Даниил Романович, брат Василька, давно хотел увеличить свои владения за счет Черной Руси и только искал случая для войны с Миндовгом. И вот случай представился, галицкий князь не хотел упустить его и стал готовиться к походу на Литву. Чтобы иметь больший успех в предполагаемой борьбе с литовским князем, Даниил Романович предложил союз против него полякам; те сначала согласились было, но потом раздумали и не пошли. После этого галицкий князь с тем же предложением обратился чрез Выконта (дядю Миндовга) к Ливонскому ордену. Ливонский орден согласился, о чем чрез особого посла дал знать Даниилу Романовичу; но при этом орден прибавил: «Мы только ради тебя (то есть Даниила Романовича) помирились с Выконтом, а то он нам много зла наделал». Даниил Галицкий и в самой Литве нашел себе союзников; союзники эти были жмудь и ятвяги. Последних привлек к союзу с Даниилом Галицким против Миндовга тот же Выконт, который был послан к Ливонскому ордену; Выконт привлек их к союзу посредством серебра и разных подарков.

Таким образом, против Миндовга поднялась грозная сила, состоявшая из галицко-волынских князей, Ливонского ордена, жмуди и ятвягов.

Первым против Миндовга начал действовать Даниил Романович. Он послал брата своего Василька на Волковыск, сына на Слоним, а сам пошел на Здитов. Но этот поход Даниила окончился только разорением означенных городов и грабежом их окрестностей, так как рыцари Ливонского ордена, несмотря на обещание, медлили выступлением против Миндовга. Чтобы понудить рыцарей скорее идти против литовского князя, отправлен был к ним новый посол, Тевтивил. Тевтивил, пришедши в Ливонский орден, принял там католичество, с целию побудить рыцарей к немедленному выступлению против дяди. И действительно, это так подействовало на рыцарей, что те спешно стали готовиться к походу на Литву. Даниил Романович, получивши об этом известие, с своей стороны, стал готовиться к новому походу на литовского князя. В то же самое время внутри Литвы подняли восстание жмудь и ятвяги, те самые, которые получили от Выконта серебро и подарки.

Миндовгу приходилось плохо: он видел, что старанию его образовать сильное Литовское княжество, по-видимому, приходил конец. Другой бы князь, менее даровитый, на месте Миндовга упал бы духом, растерялся бы и, бросивши начатое дело, бежал бы куда-нибудь; но ничего подобного Миндовг не сделал. Благодаря своему уму, хитрости и ловкости он выпутался из этих обстоятельств. Правда, ему при этом пришлось пожертвовать частию своей территории и поторговать собственною совестью, но все это не принесло ему большого вреда в деле образования Литовского княжества, а между тем Миндовг этим спас начатое им дело.

Когда Миндовг узнал, что Ливонский орден благодаря усилиям Тевтивила окончательно решился выступить против него, то послал тайного посла к магистру Ливонского ордена Андрею фон Штукланду с большими подарками и с следующими словами: «Если убьешь или выгонишь Тевтивила, то больше получишь». Магистр принял подарки и велел объявить литовскому князю, что он давно питает к нему любовь, но не может помочь до тех пор, пока тот не примет христианства. Миндовг просил личного свидания с магистром. Свидание состоялось, и дело о крещении Миндовга также было улажено за роскошным столом. Миндовг крестился в Новгородке. Об этом событии донесено было папе Иннокентию IV, и тот пришел в восторг: немедленно принял новокрещеного князя под покровительство св. Петра и затем послал рыцарям приказание, чтобы те более не оскорбляли Миндовга и не захватывали его земель, так как литовский князь с этого времени находится под особою опекою его святейшества.

В июле месяце 1253 г. кульмский епископ, по приказанию Иннокентия IV, короновал Миндовга и его жену Марфу королевским венцом и утвердил в Литве особую соборную церковь с епископом во главе.

Таким-то способом литовский князь устранил опасность, грозившую со стороны Ливонского ордена. Но насколько искренно было принятие Миндовгом католичества – увидим скоро.

Уладивши дело с одним врагом, Миндовг порешил поладить и с другим, то есть с галицким князем Даниилом Романовичем. А галицкий князь в то время, когда шли переговоры Миндовга с рыцарями о крещении, успел совершить второй поход на Литву, причем разорил большую часть владений Миндовга и захватил Гродну. После захвата Гродны Даниил Романович стал угрожать и самой столице Литовского княжества – Новгородку. Но в это время Миндовг и поспешил уладить дело с галицким князем.

У Миндовга был сын Войшелк, который жил с ним в Новгородке и за отсутствием его часто управлял государством. Этот молодой человек, по словам источников, отличался страшною кровожадностью: «Каждый день, – говорит летописец, – Войшелк убивал по три и по четыре человека, а если в какой день не убивал кого, то был печален и смутен». Вот этот-то кровожадный дикарь, каким его представляет летописец, и был главным посредником при заключении мира Миндовга с Даниилом Романовичем.

Будучи отправлен отцом в качестве посла в Холм (столицу Даниила) для заключения мира с галицким князем, Войшелк прожил там довольно долго и за это время так изменился, что трудно было его узнать: из кровожадного дикаря он сделался кротким, тихим и милостивым. В столице Даниила сын Миндовга, подпавши русскому влиянию, полюбил все русское, усвоил его себе и, в заключение, принял крещение по греко-российскому обряду (то есть принял православие) от игумена Полонинского монастыря. Очень может быть, что этот самый игумен и был причиною изменения характера Войшелка и принятия им православия. Об этом игумене летопись замечает: «Человек свят, такого человека не было прежде и не будет после».

«Войшелк, – как справедливо замечает профессор Антонович, – принял новую веру не как политическую необходимость, подобно отцу, но по глубокому убеждению, с пылкою страстностью натуры, не на время только, а навсегда». С принятием христианства Войшелк принял и монашество и порешил отправиться на Афон, чтобы поступить там в монастырь и молиться о грехах своих. Но до Афона он не доехал: из Болгарии, вследствие смут на Балканском полуострове, вернулся и поселился в монастыре, построенном им самим на Немане.

Условия мира, заключенного Даниилом Романовичем с Миндовгом, были следующие: а) старшему сыну Даниила Роману Миндовг уступает на вассальных правах всю Черную Русь; б) мир скрепляется браком дочери Миндовга с младшим сыном Даниила Шварном, и в) сам лично Миндовг переходит жить в г. Кернов.

По заключении мира с галицким князем у Миндовга из врагов остались только ятвяги и жмудь, но и те, не видя поддержки ни со стороны ордена, ни со стороны галицко-волынских князей, смирились.

Такого рода способами Миндовг выпутался из своих трудных обстоятельств. Правда, Миндовг уступкою Черной Руси Роману Данииловичу, по-видимому, нанес территориальный ущерб своему княжеству, но если вникнуть хорошенько в события того времени, то окажется не вполне верным такое заключение. Черная Русь, будучи уступлена старшему сыну Даниила Галицкого только на вассальных правах, юридически и фактически все-таки находилась в руках Миндовга. На правах сюзерена литовский князь мог все сделать с Романом Данииловичем, как с своим ленником. Бояться же Миндовгу, чтобы Даниил Романович впоследствии не захватил бы Черную Русь и не присоединил ее к своим владениям, не было никакого основания: по своему географическому положению Черная Русь лежала далеко от Галиции, притом между Черною Русью и Галицией жили ятвяги и пинские князья, которые все были враждебны галицкому князю. Напротив, в уступке Миндовгом Черной Руси сыну Даниила некоторые ученые видят не вред для Миндовга, а огромную пользу, именно: уступивши Роману Данииловичу Черную Русь (и притом номинально только), литовский князь этим самым приобрел себе сильных союзников, какими были галицко-волынские князья-братья. А заручившись такого рода союзниками, Миндовг, во-первых, имел более возможности достигнуть своей главной цели, то есть объединить остальные литовские племена и образовать сильное и крепкое Литовское государство, а во-вторых, сильнее и решительнее действовать против своих главных врагов – немецких рыцарей.

Возвращение Миндовга к язычеству и борьба его с рыцарями

В то время, когда Войшелк заключал мир с русскими князьями, Миндовг продолжал дружить с ливонскими рыцарями. Дружба эта с орденом продолжалась ровно 10 лет, с 1251 г. по 1261 г. За это время соединенный орден успел выманить у литовского князя несколько грамот на ятвяжские и жмудские земли и даже уговорить его дать им письменное обязательство в том, что все литовские владения, если Миндовг умрет бездетным, перейдут по наследству к Тевтоно-Ливонскому ордену. Но все то, что делал Миндовг по просьбе рыцарей, была ложь и фальшь. Миндовг ждал только случая, чтобы разорвать свою связь с орденом. Случай этот наконец представился. Орден, получивши от Миндовга часть литовской территории, стал насильно обращать жителей ее – жмудин и ятвягов – в католичество, а земли отдавать ксендзам. Кроме того, рыцари обложили страшно тяжелыми податями жмудин и ятвягов как в свою пользу, так и в пользу церкви, а с непокорными и ослушниками своей воли начали поступать так же, как с ливонцами и эстами, то есть стали жечь и разорять жилища литовцев, а самих их предавать мучительным казням. Такого рода поступки рыцарей с жмудинами и ятвягами озлобили этих последних и вызвали восстание их на защиту своих человеческих прав. Восстание началось в 1260 г.: жмудь и ятвяги первые вторглись во владения Тевтоно-Ливонского ордена и страшно опустошили эти последние. Соединенный орден, узнавши об этом, выступил против восставших с большим войском, но на реке Дурбе (в Курляндии) потерпел совершенное поражение от литовцев. Победители отпраздновали свою победу над рыцарями тем, что несколько десятков немцев изжарили на костре в честь своих богов.

Последствия дурбинского поражения были самые печальные для Тевтоно-Ливонского ордена: оно послужило сигналом к восстанию куронов и пруссов; два последних народа, узнавши о дурбинском поражении, бросили христианство, перебили ксендзов, разрушили костелы и затем, выбравши предводителем какого-то Глишгани, начали страшно опустошать владения ордена, а также Мазовию и Куявию[57].

С восстанием пруссов в одно время и чуть ли не в один день вспыхнуло восстание по всей Литве: началось всеобщее истребление и разорение всего того, что хоть сколько-нибудь носило на себе следы христианства и влияния рыцарей. Вот этот-то момент Миндовг и счел самым удобным, чтобы разорвать связь с рыцарями. Он отрекся от христианства, которого внутренно никогда не признавал; об этом летописец говорит так: «Крещение его было льстиво, потому что втайне он приносил жертвы своим богам и сжигал мертвых; если же выходил на охоту и при этом заяц перебежит дорогу, то уже ни за что не входил в лес, там и ветки не позволял сломать».

Потом Миндовг объявил себя врагом ордена и стал во главе всеобщего движения против рыцарей.

Для борьбы с рыцарями Миндовг организовал два войска. Одно, под его личным предводительством, отправилось в Пруссию, к владениям Тевтонского ордена, а другое, неизвестно под чьим предводительством, двинулось в Мазовию и Куявию, жители которых считались друзьями рыцарей и помогали им угнетать литовцев. Тевтонские рыцари, с своей стороны, выступили с огромным войском. Но Миндовг, получивши верные сведения от лазутчиков о движении рыцарей, удачными переходами зашел в тыл рыцарскому войску. Страшная сеча завязалась около немецких возов; два раза она возобновлялась и кончилась совершенным поражением крестоносцев. Между тем другая рать Миндовга, почти в это же время, опустошила Мазовию и Куявию; при этом в одной из битв был убит мазовецкий князь Земовит[58], а сын его Конрад взят был в плен.

Оба войска Миндовга, возвратившись на родину, принесли с собою огромные богатства и привели громадное множество пленных. Последних так было много, что в Литве их продавали по гривне. «Русские и литовцы, – говорит один летописец, – пленных поляков и немцев после этой битвы меняли между собою на коров, лошадей, как скотину». Так рассчитался литовский князь с тевтонскими рыцарями за их десятилетнюю опеку над собою.

Восстание жмудин, ятвягов, пруссов и других литовских племен против рыцарей, как впоследствии оказалось, подготовлено было Миндовгом.

Смерть Миндовга; смуты в Литве

Победа, одержанная Миндовгом, сделала его слишком гордым и заносчивым. По словам Ипатьевской летописи, Миндовг с этого времени стал жестоко обращаться с своими подданными и особенно с родственниками. У одного из них, именно Довмонта, князя Ольшанского, он отнял даже жену. А это последнее обстоятельство послужило ближайшею причиною гибели Миндовга. Об этом рассказывают в источниках так: в 1262 г. умерла у Миндовга жена; чтобы похоронить и поплакать над нею, Миндовг пригласил к себе сестру покойницы, бывшую замужем за Довмонтом. Но когда та приехала, то Миндовг силою задержал ее у себя и женился на ней, мотивируя свой поступок тем, что другая жена, если бы он женился, как чужая, обижала бы его маленьких детей. Довмонт, узнавши об этом, страшно оскорбился и решился отомстить. Но так как открытою силою он этого не мог сделать, то составил против Миндовга заговор. В число заговорщиков Довмонт привлек многих родственников Миндовга и между прочим племянника его Тронята, князя жмудского. Заговорщики ждали только удобного случая, чтобы покончить с Миндовгом. Случай скоро представился: Миндовг, не подозревая заговора, послал все свои войска за Днепр на князя брянского Романа Михайловича, с которым у него были старые счеты. С этими войсками отправлен был и Довмонт. Зная хорошо, что теперь Миндовг один в Чернове и что защищать его будет некому, олыпанский князь счел это время самым удобным для приведения в исполнение своего заговора. На дороге он заявил войску, что не может идти далее, так как, по его словам, волхвы предвещают ему гибель от сего похода. Возвратившись назад, Довмонт вместе с другими заговорщиками незаметным образом вошел в дом князя и тут ночью, когда Миндовг спал, изрубил его на части, а вместе с ним и двух его сыновей.

Так трагически кончил жизнь свою первый основатель Литовского государства Миндовг.

После гибели Миндовга в Литовском государстве настает смутный период, характеристикою которого служит убийство одного претендента на литовский престол другим претендентом на то же место. В усобице этой современные ученые, между прочим, видят борьбу в Литве двух партий: православно-русской и литовско-языческой, или национальной. Период этот продолжается почти всю вторую воловину XIII в., пока на престол Миндовга вступил Лютовер из Жмуди, отец Витеня и Гедимина, и кончился он торжеством первой партии, то есть православно-русской.

Преемники Миндовга

Тронят. Когда убит был Миндовг, то место его занял Тронят, представитель литовско-языческой, или национальной партии. Но скоро соперником ему явился родной брат его Тевтивил, князь Полоцкий, давно уже принявший православие и обрусевший, очевидно сторонник православно-русской партии. Между двумя братьями началась борьба по поводу дележа имущества Миндовга. Борьба эта кончилась убийством Тевтивила. Но, впрочем, и сам Тронят скоро подвергся той же участи: чрез год с небольшим его убили, по словам летописи, четыре Миндовговых конюха (вероятно, сторонников русско-православной партии), когда он шел в баню.

Войшелк. После Тронята выступает на сцену сын Миндовга Войшелк, который также был сторонником православно-русской партии внутри Литвы.

Войшелк, по принятии православия и по возвращении из Болгарии, поселился, как мы уже говорили выше, на Немане в собственном монастыре. Тут он жил до гибели отца, а потом, боясь, чтобы и его не постигла та же участь, сбросил монашескую рясу и бежал в Пинск к тамошнему князю. В Пинске Войшелк оставался до тех пор, пока не был убит Тронят. А затем, опираясь на войско пинского князя, он овладел Новгородком и там объявил себя великим литовским князем. После этого Войшелк, по словам Ипатьевской летописи, отправился против врагов покойного отца своего. В короткое время он побрал все их города и села, а самих большею частию перебил. Оставшиеся в живых бежали из своего отечества в соседние земли, в числе последних, между прочим, был и главный убийца Миндовга Довмонт, князь Ольшанский. Он бежал в Псков, принял там православие и 35 лет управлял Псковом.

Шварн Даниилович. Утвердившись окончательно в Литовском государстве, Войшелк, для упрочения в нем русского влияния, решился слить свое государство с русскими княжествами: Галицким и Волынским. С этою целию он признал себя сыном Василька Романовича (брата Даниила Галицкого), а себе усыновил Шварна Данииловича, которому отдал и все Литовское государство.

Распорядившись таким образом насчет судьбы своего государства, Войшелк удалился в угорский Даниилов монастырь. Живя там, он говорил: «Вот здесь, подле меня, сын мой Шварн, а там господин мой отец князь Василько, буду ими утешаться». Но ему недолго пришлось утешаться: в 1268 г. умер Шварн Даниилович бездетным; место его, по просьбе литовцев, снова занял сам Войшелк. А это, между прочим, вызвало неудовольствие в Льве Данииловиче, брате покойного Шварна, которому хотелось быть наследником сего последнего. Войшелк и Лев Даниилович уже стали было готовиться к борьбе, как в это дело вмешался Василько Романович: желая помирить их, он пригласил Войшелка и Льва приехать во Владимир на Волыни. Но там они, живя в Михайловском монастыре, после одной из попоек, по словам Ипатьевской летописи, сначала заспорились, а потом задрались, и, наконец, дело кончилось тем, что Лев убил Войшелка.

Тройден Рожунтович (1270–1282 гг.). В начале XIII в. в Литве образовалось удельное княжество Олынанское, князем которого во второй половине того же столетия был некто Ромунт (по другим сведениям, Альгемунт). У этого Ромунта было пять сыновей: Наримунт, Голын, Довмонт, Гедро и Тройден. Предание говорит, что после смерти Войшелка великий литовский маршал Монвит вручил Наримунту меч и начальнический жезл, знаки великокняжеского литовского достоинства и таким образом объявил его великим литовским князем.

Получивши это достоинство, Наримунт наделил своих троих старших братьев уделами из собственного государства, а для меньшего, Тройдена, отнял у поляков Подлесье.

По словам того же предания, Наримунту приписывается установление литовского герба: скачущего всадника на коне, вместо центавра бывшего, то есть получеловека-полуконя.

Но насколько справедливо вышеозначенное предание относительно Наримунта – мы не знаем. Верно только то, что у ольшанского князя действительно было пять сыновей и что четверо из них: Наримунт, Голын, Довмонт и Гедро – были даже православными. Один только, самый младший, Тройден, остался до конца жизни язычником и был в Литве представителем национальной партии.

Относительно Тройдена также исторически известно, что он спустя два года после смерти Войшелка, именно в 1271 г., был провозглашен национально-языческою партиею великим литовским князем и затем управлял сим государством около двенадцати лет.

Вследствие торжества национально-языческой партии, между прочим, произошло то, что Литовское государство, потерявши опору в русской народности, стало слабеть и разлагаться. В это время от него отделились русские княжества: Полоцко-Витебское и, как кажется, Пинское и Туровское[59]. В Полоцке, от которого зависел и Витебск, избран был князем Эрден, один из литовских удельных князей, вероятно принадлежавший в своем отечестве к партии русской и бежавший оттуда вследствие торжества партии языческой.

Получивши великокняжеское достоинство, Тройден поселился в г. Кернове. Все княжение его прошло в борьбе то с князьями Волынско-Галицкими, то с поляками и немцами. Сначала он хорошо жил с галицким князем Львом Данииловичем: отдал даже на воспитание ему своего сына Ромунта (в православии Лавра), только все не ладил с волынским князем Владимиром Васильковичем. Но, наконец, поссорился и с Львом Данииловичем за пограничные литовские владения. В 1274 г. Тройден в первый день Пасхи напал на город Дрогичин, ограбил его и перерезал многих жителей. Лев Даниилович в отмщение за это несколько раз наводил на Литву татар. Война продолжалась три года. Кончилась окончательным миром Тройдена с галицким князем, а затем и с волынским.

По заключении мира с галицко-волынскими князьями Тройден начал упорную и жестокую борьбу с поляками и немцами за притеснение пруссов. Литовский князь страшно опустошил владения и тех и других, а потому и заслужил у них название жестокого тирана и мучителя, но на самом деле это была только месть за единоплеменный народ. В 1282 г. Тройден был убит заговорщиками, очень может быть, что из партии русской, желавшей возвести на литовский престол своего кандидата, как более популярного в Литве. К этому убеждению приводит нас то, что со смертию Тройдена в Литовском государстве влияние русское делается решительным[60].

Вступление на престол Литовского княжества новой династии, из Жмуди

По смерти Тройдена в Литовском государстве является новая династия – Жмудская, или, как обыкновенно называют ее, Гедиминова. Во время этой династии Литовское государство благодаря своим даровитым представителям достигло самого высокого могущества. Граница этого молодого государства уже при третьем князе этой династии, Гедимине, настолько врезывалась в глубь русской территории, что на востоке касалась Днепра, на юге упиралась в Южный Буг, а на севере проходила по Западной Двине[61].

Вследствие такого огромного захвата русских земель произошло то, что при Гедимине две трети жителей, составлявших Литовское государство, принадлежали к православно-русской народности. При следующих же трех преемниках Гедимина, Ольгерде, Ягайле и Витовте, вследствие нового захвата русской территории, православное население в Литовском государстве увеличилось до более значительных размеров: можно сказать, что в это время было 9/10 русского населения из всего числа жителей, входивших в состав Литовского государства, и только 1/10 – собственно литовцев.

При таком численном перевесе русского населения над литовским и при том превосходстве цивилизации русской народности над первобытною цивилизациею литовскою влияние русских в собственной Литве было огромное. Влияние это, как видно из летописей и хроник русских, немецких и польских, а равным образом и оставшихся документов, при Жмудской династии проникало во все слои общества. Влияние это прежде всего обозначилось распространением православия в собственно Литве. Православие уже с XII в., как мы видели, начало проникать в Литву, но с XIV в., то есть со времени вступления на литовский престол Жмудской, или Гедиминовой, династии оно пошло такими быстрыми шагами, что почти все члены княжеских родов были православными. При Гедимине и Ольгерде, третьем и четвертом князьях Жмудской династии, богослужение по обряду православной церкви открыто совершалось не только в православных храмах столицы, но даже в самом дворце князей. Принимал ли простой народ православие во времена первых четырех князей Жмудской династии, мы не знаем, но что касается вельмож княжеских и вообще высшего литовского сословия, то несомненно, что они принимали: свидетельством тому служат мощи святых мучеников, находящихся в г. Вильне. Вторым видимым признаком могучего влияния русской народности на литовцев было употребление русского языка в Литовском государстве как князьями, так и вельможами. Об этом сохранилось множество свидетельств и в русских летописях, и в немецких хрониках, и в польских источниках. Но вот вопрос: говорил ли простой литовский народ по-русски при князьях Жмудской династии, или Гедиминовой? По всей вероятности – говорил, и если не большая часть, то многие; по крайней мере, есть на это доказательства в источниках: так, при литовском киязе Витовте умер католический епископ г. Вильны Василло; по смерти его осталось завещание; в этом завещании, писанном по-латыни, Василло, между прочим, привел много фраз из русского языка и при этом оговорился, что «это не мои слова, а простонародья литовского».

Но литовские князья Жмудской династии и высшее сословие этого времени (а, по всей вероятности, были примеры из среднего и низшего сословий) не только употребляли русский язык в разговорной речи, но и писали на нем. Доказательством этого служит много документов, сохранившихся с XIV в.1 Затем русское влияние [62] при Жмудской династии обнаружилось в законодательстве литовском, в нравах, обычаях и т. п. Но с особенною силою оно отразилось в характере военного дела. Из сочинений польского писателя Длугоша и немецкого Дюсбурга мы видим, что благодаря влиянию русскому при Витене и Гедимине характер военного дела в Литве совершенно изменился: беспорядочные древнелитовские ополчения сменились более стройными и многочисленными толпами, которые не ограничиваются прежними набегами и грабежом, а совершают более продолжительные и отдаленные походы на поляков и крестоносцев; осаждают и берут города, причем действуют стенобитными машинами и устраивают правильные лагери. С этого времени литовские князья уже не полагаются, как прежде было, на одну естественную защиту своей земли, то есть на болота и озера, а ограждают свои границы рядом новых замков и вновь укрепленных городов; причем, по примеру русскому, местные жители обязываются выставлять очередных людей для содержания гарнизонов. Значительную часть войска всегда составляли русские полки, которых вооружение и устройство, по свидетельству Дюсбурга, были отличные и решительно не уступающие вооружению и устройству западных рыцарей. По свидетельству того же писателя, между русскими, входившими в состав литовских войск, были лица, которые по военной выправке и храбрости не уступали западным рыцарям, с которыми они часто вступали в единоборство и одолевали их. Во главе литовских войск в качестве вождей нередко стояли русские удельные князья, признававшие над собой власть литовских государей.

К числу признаков усиления и влияния православно-русской народности в великом княжестве Литовском мы можем отнести и еще следующие два обстоятельства: во-первых, что среди сподвижников Витеня и Гедимина единственная выдающаяся личность, занимавшая видное место наряду с самими князьями, был русский князь Давид Довмонтович из Пскова[63]. По словам литовских летописей, Давид отличался необыкновенною энергиею, предприимчивостью и знанием военного дела. Давид пользовался в Литве высокими почестями и окружен был со стороны Гедимина всевозможным почетом; Гедимин даже породнил его с собою, выдав за него одну из своих дочерей; во-вторых, что исполнение дипломатических обязанностей поручалось русским; так, мы знаем из сохранившихся документов, что при Гедимине какой-то Александр с товарищами своими «русскими» был посылаем в качестве посла к рижскому архиепископу.

Влияние русской народности на литовцев при Витене и Гедимине обозначалось и в самом титуле, принятом этими князьями. В грамотах к иностранным государям Гедимин титуловался так: «Царь литовский и русский», иногда так: «Царь литовский и множества русских».

Наконец, русское влияние при Витене и Гедимине выразилось и в названии управляемого ими Литовского государства: до них Литовское государство называлось княжеством Литовским и Жмудским, а с их времени оно стало называться великим княжеством Литовским, Жмудским и Русским[64].

Лютовер. Это был первый литовский князь, положивший начало в Литовском государстве новой династии. Родом он был из жмудского местечка Эйрогола, по происхождению из рода Колюмнов. Взятый ко двору Тройдена, жившего в это время в г. Кернове, Лютовер исполнял разные придворные должности (коморника и маршала) и был любимцем Тройдена. По смерти этого последнего Лютовер русскою партиею, помимо сыновей Тройдена, был избран литовским князем. Но когда именно, то есть в каком году он избран был литовским князем, из летописей неизвестно, равным образом в источниках ни слова не говорится и о походах его[65]. Вероятно, он княжил немного. Умер около 1295 г.

Витень (1295–1316 гг.). Витень – второй князь в Литовском государстве из Жмудской династии. Он получил воспитание при дворе Тройдена и, очевидно, под сильным влиянием русской партии, а потому мы видим, что в его княжение существует необыкновенно тесная связь и дружба русских с литовцами. Ни один поход, ни одна битва Витеня с соседями не обходилась без участия русских. Самым приближенным человеком и самым доверенным лицом при Витене был русский князь, упомянутый нами выше Давид Довмонтович из Пскова.

Вступивши на престол Литовского государства, Витень большую часть своего княжения провел в борьбе с поляками и прусско-ливонскими рыцарями. С поляками Витень вел войну за союз их с рыцарями. По словам Длугоша, Витень три раза нападал на польские владения и страшно опустошал их: в первый раз он напал в 1296 г. на землю Линчичицкую, во второй, в 1306 г. – на Калишскую и в третий, в 1307 г. – на Серодзскую. Но самая упорная и продолжительная борьба литовского князя была с прусско-ливонскими рыцарями.

Ливонский орден, как основанный рижским архиепископом, в начале своего существования был в зависимости от сего последнего, но потом, когда соединился с Тевтонским, сделался самостоятельным. В конце XIII в. рыцари задумали было подчинить своей власти г. Ригу, но встретили протест со стороны архиепископа и магистрата, потому что город был в зависимости от них. Тогда рыцари порешили достигнуть своей цели силою оружия и вследствие этого началась упорная борьба рыцарей с архиепископом и магистратом г. Риги. Но так как последние собственными силами не в состоянии были одолеть первых, то пригласили на помощь литовского князя Витеня.

Весною 1298 г. Витень с многочисленным войском явился на правой стороне 3. Двины во владениях Тевтоно-Ливонского ордена. Рижане и архиепископская дружина немедленно соединились с ним и повели его на орденскую крепость Каркус. Крепость эта, снабженная многочисленным гарнизоном, была разрушена литовцами до основания. После этого войско Витеня рассыпалось по всей окрестной стране и страшно ее опустошило, причем погибло множество духовных лиц и костелов. Обремененный богатою добычею, Витень предпринял обратный поход, но на р. Трейдере его встретил магистр ордена Бруно с сильным войском. Битва произошла 1 июня. Сначала рыцари имели успех: умертвили 800 литовских ратников и освободили из плена более 3000 христиан, и Витень стал было отступать, но потом остановился, устроился и снова повел войско в битву; на этот раз орденское войско было разбито наголову: магистр Бруно, 22 орденских рыцаря и 1500 простых воинов были убиты, а остальные рассеяны.

На следующий год война Витеня с рыцарями возобновилась, но только на этот раз она кончилась неудачно для литовского князя. 29 июня 1299 г. около крепости Неймюля он потерпел страшное поражение: более 4000 литовских ратников было убито и столько же потонуло в ближайшей реке. Последняя победа рыцарей была причиною того, что Витень отказался помогать рижскому архиепископу и магистрату и заключил мир с рыцарями.

Но мир между литовским князем и рыцарями недолго продолжался: через два года борьба опять возобновилась. Она произошла вследствие того, что прусские рыцари, вспомоществуемые войсками мелких польских князей, стали стремиться к тому, чтобы под видом крещения овладеть языческою Жмудью и жителей ее обратить в рабство. Эта новая борьба продолжалась до самой смерти Витеня. Она началась взаимным опустошением владений, а потом перешла в правильную войну с осадою крепостей и взятием городов. Самая ожесточенная война литовского князя с прусскими крестоносцами падает на 1313 и 1314 гг. В 1313 г. Витень, воспользовавшись походом прусских крестоносцев в Померанию, послал брата своего Гедимина опустошить и разорить рыцарские пограничные владения, как опорные пункты против Литвы. Гедимин выполнил эту задачу блестящим образом: он в отсутствие рыцарей разорил и ограбил несколько укрепленных мест, захватил огромное число пленных и вернулся с богатою добычею. Рыцари, возвратившись из Померании, в свою очередь, ворвались в литовские земли, захватили в них два города и в пылу ожесточения поступили с ничем не повинными жителями этих городов совершенно не по-рыцарски: они всех их перебили, не щадя ни пола, ни возраста, даже младенцев не пощадили: одних убили, а других сожгли на костре. Такой варварский поступок не остался без наказания: тот же Гедимин снова напал на владения ордена и обозначил свой путь пеплом и кровью; он проник в самую глубь орденских владений и дошел до Браунсберга. Последний набег литовцев сильно встревожил рыцарей. Они порешили нанести удар Литовскому государству в самое сердце. В 1314 г. крестоносцы выступили против литовцев с огромным войском и притом двумя путями: сухим и по Неману водою. Позади пройденного пути рыцари устраивали склады боевых и съестных припасов, а для охраны тыла оставляли значительную стражу. Разоряя и опустошая все встречавшееся на пути, они дошли до Новгородка, который немедленно взяли, жителей перебили, а дома сожгли; затем приступили к осаде замка. Против крестоносцев Витень отправил любимца своего Давида Довмонтовича. Давид сначала постарался уничтожить оставленные рыцарями на пути к Новгородку боевые и съестные склады, а потом незаметным образом зайти в тыл немцам и тут захватить весь обоз их и перебить при нем прислугу и стражу. Крестоносцы, не ожидая сего нападения, перепугались и, бросивши осаду замка, стали отступать. Правда, отступление рыцарей началось в стройном порядке, как подобает дисциплинированному и хорошо организованному войску, но это продолжалось только до первого пункта, где сложены были их боевые и съестные припасы; а когда они, преследуемые Давидом, дошли до него и когда увидели, что тут все уничтожено, то так перепугались, что побросали свое оружие, потеряли строй и в беспорядке, врассыпную, обратились в бегство. Пробегая в сутки до десяти миль, рыцари Тевтонского ордена все-таки не добрались до своего отечества: среди дремучих лесов и топких болот все до одного погибли от голода и истощения. Это было последнее событие при жизни Витеня: в 1316 г. он был убит молнией.

Гедимин (1316–1341 гг.). После смерти Витеня на литовский престол вступил брат его Гедимин. Он управлял государством 25 лет. При нем оно окрепло, упрочилось и значительно расширилось в территориальном отношении. Поэтому все историки считают Гедимина собственно основателем Литовского государства и относят его к числу замечательных государей своего времени[66].

Борьба Гедимина с тевтоно-ливонскими рыцарями. Союз его с рижским архиепископом и магистратом г. Риги. Враждебные действия Гедимина с тевтоно-ливонскими рыцарями начались с 1320 г. В этом году прусские крестоносцы, под начальством магистра Генриха Пляцке, вступили в Жмудь и стали опустошать ее. Гедимин, узнавши об этом, собрал огромное войско и двинулся на них. Враги встретились на р. Жеймоле. Произошла кровопролитная битва, которая кончилась совершенным поражением рыцарей.

На следующий год неугомонный Пляцке снова предпринял поход в Жмудь. Он проник далеко в глубь литовской территории и осадил сильную крепость Медники, но и этот поход его окончился полною неудачею: литовский князь, зайдя магистру в тыл, нарубил деревьев, завалил ими пройденный рыцарями путь, чтобы затруднить им отступление, и затем, обойдя фланговым движением войско крестоносцев, напал на него с фронта. Завязалась страшная битва; одолеваемые русско-ливонскими войсками, рыцари начали было отступать и как раз попали в места, заваленные срубленными деревьями; страх напал на них: в испуге рыцари побросали оружие и обратились в бегство; Гедимин погнался за ними и всех истребил. В числе убитых оказался и сам магистр Генрих Пляцке, а товарищ его, первое лицо после магистра, Герард Роде, попался в плен и был сожжен на костре в честь литовских богов.

Меднинское поражение было великим скандалом для всего Тевтонского ордена; нужно было отомстить Гедимину. Рыцари стали готовиться; два года они созывали охотников с разных сторон западной Европы и приготовляли припасы[67]. Но привести в исполнение своей мести им скоро не пришлось: обстоятельства так сложились, что орден должен был прекратить на некоторое время свои враждебные действия против литовского князя.

Какие же это обстоятельства?

При изложении княжения Витеня мы говорили, что рижский архиепископ и магистрат вели борьбу с прусскими рыцарями за г. Ригу. Тогда же мы видели, что сторону первых принял литовский князь Витень. Но это, как мы тоже видели, никакой пользы не принесло им: разбитый наголову около крепости Неймюля, Витень отказался от союза с архиепископом и магистратом и заключил мир с рыцарями.

Теперь архиепископ и магистрат г. Риги предоставлены были собственным силам. Но собственными силами они не могли вести борьбы с рыцарями, войска которых все более и более увеличивались вследствие прибытия к ним новых подкреплений из западной Европы. Тогда архиепископ и магистрат задумали повести дело иным путем: они, не вступая в открытую борьбу с рыцарями, стали посылать на них жалобы папе, который жил в это время в южной Франции, в Авиньоне[68]. В этих жалобах архиепископ и магистрат, между прочим, выставляли папе на вид корыстолюбие, алчность и разбойнические набеги рыцарей на литовцев, отчего, по их мнению, эти последние не только не принимают христианства, но даже отступают от него и те из них, которые уже раньше приняли было эту религию. Рыцари, узнавши об этом, с своей стороны, стали посылать папе один за другим доносы, в которых обвиняли архиепископа и магистрат Риги в том, что они вступают в дружбу с литовцами, заключают с ними союзы, интригуют против них, рыцарей, и вообще ведут себя так, что литовцы сделались гораздо упорнее в своем язычестве, чем прежде, и никак не хотят принимать христианства.

Получая такие противоречивые жалобы, папа не знал, кому верить, и вследствие этого не принимал серьезных мер для прекращения ссоры. Так дело тянулось до 1321 г. В этом же году он взялся за него энергически и благодаря крупным рыцарским подаркам принял сторону Тевтонского ордена: архиепископ и магистрат были признаны виновными и сильно сконфужены. Что было делать последним? Как склонить папу на свою сторону? После долгих рассуждений решено было послать послов к Гедимину и вступить с ним в самый тесный союз, а затем добыть у него документы, которыми бы архиепископ и магистрат г. Риги могли убедить папу и весь христианский Запад в том, что упорство литовцев при обращении их в христианство происходит не от них, архиепископа и магистрата, а от предосудительных поступков самих рыцарей.

В 1322 г. посольство это с грамотою прибыло в Вильну к Гедимину[69]. Князь принял его очень ласково и согласился на предложение архиепископа и магистрата вступить с ними в дружественный союз. Затем рижские послы приступили к выполнению самой главной и самой трудной цели своего прибытия в Вильну, именно: приобретения вышеозначенных документов. После долгих хлопот им удалось достигнуть и последнего. Но при этом послы совершили ловкую и хитрую мистификацию. Подробности этого дела весьма любопытны: Гедимин, вступивши на литовский престол, часто выражал желание пригласить в свое государство заграничных ремесленников и колонистов для насаждения в нем начатков западной культуры. О желании Гедимина вняли в Риге. Поэтому рижские послы, когда прибыли в Вильну и заключили дружественный союз с литовским князем, уговорили Гедимина написать грамоту к прибалтийским немецким торговым городам. Любику, Штетину и другим с просьбою о присылке ремесленников и колонистов; а затем убедили его написать еще три грамоты: одну в Авиньон к папе и две других к монахам двух католических орденов – Францисканского и Доминиканского[70]. Но так как Гедимин ни слова не знал по-латыни, а между прочим вышеозначенные грамоты следовало написать на этом языке, как дипломатическом того времени, то он пригласил к себе во дворец живших в Вильне двух францисканских монахов: Бертольда и Генриха и просил их составить эти грамоты, а те, по наущению рижских послов, поместили в последних трех грамотах не то, что говорил князь, а то, что желали архиепископ и магистрат. Так, в грамоте к папе, вместо почтительных выражений, употребленных Гедимином по отношению к главе католической церкви, Бертольд и Генрих написали, что будто бы литовский князь соглашается принять христианскую веру и что если он до сего времени не сделал этого, то виноваты в том тевтоно-ливонские рыцари, которые перехватывали его послов, отправляемых в Авиньон. В грамотах же к монахам двух католических орденов – францисканского и доминиканского – вместо изъявления князем обещания покровительствовать каждому из братий сих орденов в случае прибытия их в Литовское государство[71] Бертольд и Генрих написали, чтобы оттуда присланы были миссионеры, знающие литовский язык, для распространения латинства и что для присланных будут основаны монастыри и костелы. В то же время в грамотах к двум вышеозначенным орденам прибавлено было, что Гедимин потому собственно обращается к ним, монахам францисканского и доминиканского монастырей, что не желает иметь никакого дела с алчными и жестокими рыцарями Тевтоно-Ливонского ордена. После этого вышеозначенные четыре грамоты были подписаны Гедимином, скреплены печатями и чрез особого княжеского посла отправлены к архиепископу и магистру для дальнейшей отсылки[72].

Такова была мистификация, устроенная немецкими послами по наущению архиепископа и магистрата и таким образом достигнута желанная цель касательно приобретения необходимых документов, чтобы одолеть тевтоно-ливонских рыцарей.

Очень может быть, что обман скоро открылся бы, если бы посол Гедимина благополучно прибыл в Ригу. Могло бы случиться, что эти грамоты прочитал бы кто-нибудь, не состоящий в сговоре с архиепископом и магистратом, и объяснил бы послу их подложность. Но в том и дело, что посол не попал в Ригу: он на дороге где-то пропал без вести, а грамоты, между прочим, кем-то переданы были кому следует.

Рижский архиепископ и магистрат, получивши вышеозначенные грамоты, отослали их на Запад по назначению. Папе грамота доставлена была каким-то рижским монахом, причем им заявлено было, что литовский посол, везший ее, на дороге был схвачен рыцарями и брошен в тюрьму.

Грамоты эти произвели сильное впечатление на западе Европы. Папа немедленно известил французского короля о радостном событии для христианства – о предстоящем крещении литовского народа. Затем сейчас же приказано было, посредством особой буллы, всем духовным лицам Ливонии вступить в тесный союз с Гедимином и заключить с ним вечную дружбу. То же самое другою буллою повелевалось сделать и рыцарям Тевтоно-Ливонского ордена. Последние, получивши папскую буллу и узнавши из нее о желании Гедимина креститься, не подозревая, конечно, мистификации в этом деле, страшно перепугались: рыцари увидели, что многолетний спор их с архиепископом и магистратом за Ригу теперь уже кончится не в их пользу; они потеряли голову, не знали, что делать и за что ухватиться; начали бросаться то в одну сторону, то в другую; но в конце концов все-таки должны были исполнить требование папы, то есть вступить в тесный союз с литовским князем и заключить с ним вечную дружбу.

Вот те обстоятельства, которые заставили рыцарей, как мы уже говорили выше, отложить свое мщение Гедимину за знаменитое меднинское поражение.

Между тем как происходило заключение дружественного союза ливонского духовенства и рыцарей с Гедимином, на Западе от имени литовского князя в 1323 г. появились еще две грамоты, вероятно сфабрикованные кем-нибудь также по распоряжению рижского архиепископа и магистрата, потому что Гедимин их не писал. В одной из этих двух грамот изложены были от лица Гедимина все обиды и оскорбления, которые нанесены были ему от рыцарей, а в другой – заключались уверения в том, что будто бы литовский князь уже давно уверовал во Св. Троицу и в видимое главенство папы. Последние две грамоты побудили святого отца поторопиться отправкою посольства в Литовское государство для крещения князя и народа. В состав этого посольства, между прочим, вошли: Варфоломей, епископ алетский, и Бернард, аббат бенедиктинского монастыря Св. Теофрида в Пюо. 22 сентября 1324 г. легаты прибыли в Ригу. Отсюда они отправили послов к литовскому князю с извещением его о своем прибытии, а равным образом и с просьбою назначить время и место для приведения в католичество как его самого, так и его подданных.

3 ноября рижское посольство прибыло из Риги в Вильну и в торжественной аудиенции спросило Гедимина: пребывает ли он твердым в своем намерении принять святое крещение, как писал о том папе? Гедимин поражен был этим вопросом, а потому в свою очередь спросил послов: известно ли им содержание грамоты, посланной папе от его имени, и когда получил утвердительный ответ, то велел немедленно прочитать ее. Обман обнаружился. Гедимин вышел из себя и с сердцем начал громко говорить: «Я ничего подобного писать не приказывал. Если же брат Бертольд от себя написал, то пусть ответственность за эту ложь на его голову падет. Если бы я когда-либо действительно имел намерение креститься, то обратился бы за этим к дьяволу, а не к вам. Я действительно говорил, как написано в грамоте, что буду почитать папу, как отца, но я сказал это потому, что папа старше меня; всех стариков: и папу, и рижского архиепископа, и других я почитаю, как отцов; сверстников своих люблю, как братьев; тех же, кто моложе меня, я готов любить, как сыновей. Я говорил действительно, что дозволю христианам молиться по обычаю их веры: русским по их обычаю, а полякам по-своему; сам же буду молиться по нашему обычаю. Все мы ведь почитаем одного Бога».

После такого ответа послы 24 ноября оставили Вильну и поспешили в Ригу, где передали слова Гедимина[73]. Папские легаты, потерпев полную неудачу в своей миссии, покинули Ливонию и вернулись обратно во Францию[74]. Но тем не менее союз, заключенный ливонским духовенством с Гедимином в 1323 г., остался действительным. Только рыцари не хотели признать его, так как литовский князь, как говорили они, не принял христианства. Поэтому крестоносцы после удаления папских легатов из Ливонии немедленно возобновили свои военные действия против Гедимина: они теперь с особенным рвением стали грабить и разорять владения литовцев, перехватывать людей и послов князя, посылаемых в Ригу, одного даже повесили. За эти поступки рижский архиепископ отлучил Тевтоно-Ливонский орден от церкви, а рыцари со злости напали на Ригу, и в Ливонии снова началась междоусобная война. Но архиепископ и магистрат города, опираясь на силы Гедимина, с успехом отражали нападения крестоносцев.

В то же время сам литовский князь, чтобы вернее иметь успех в борьбе с Тевтоно-Ливонским орденом, вступил в родственную связь с королем польским Владиславом Локотком. В 1325 г. Гедимин выдал свою дочь Альдону (в крещении Анну) за его сына Казимира, наследника польского престола. В качестве приданого за дочерью Гедимин возвратил 20 000 пленных поляков.

Следствием этого родственного союза была борьба поляков и литовцев с рыцарями, которая продолжалась с небольшими промежутками почти шесть лет. В 1331 г. борьба эта кончилась страшною битвою под Пловцами. Тут рыцари потерпели решительное поражение. После этой битвы Тевтоно-Ливонский орден долго не мог оправиться. Он волею или неволею должен был помириться с литовским великим князем; по крайней мере, в течение 10 лет мы не видим борьбы его с Гедимином. Что же касается до исхода борьбы ордена с архиепископом и г. Ригою, то с ними он помирился пред Пловцкою битвой. В 1330 г. ливонский магистр Эбергард фон Мунгейм признал полную независимость Риги, обязался не строить, как прежде было, в черте города Риги укреплений и дал слово восстановить за свой счет все городские заводы и постройки, разрушенные рыцарями[75].

Отношение Гедимина к русским удельным князьям. По отношению к русским удельным князьям умный литовский государь держался совершенно иной политики, чем к тевтоно-ливонским рыцарям. С рыцарями Гедимин или сам лично вел борьбу, или поручал ее своему знаменитому зятю Давиду Довмонтовичу; с русскими же князьями Гедимин почти никогда не ссорился и старался избегать столкновений. Раз только мы и видим, что Гедимин вступил в борьбу в самом начале своего княжения с галицко-волынскими князьями: с Андреем и Львом Юрьевичами, правнуками Даниила Романовича; но к этому понудила его не жажда завоевания, а желание оградить пределы своего государства от вторжения галицко-волынских князей, так как галицко-волынские князья, состоя в союзе с прусскими крестоносцами, первые напали на владения литовского князя. Но, как видно из летописей, нападение кончилось для галицко-волынских князей очень плохо: Андрей и Лев Юрьевичи должны были уступить Гедимину Подляхию с городами: Берестьем, Дрогичином, Мельником, Бельском и др.[76] Правда, у литовского хрониста Стрыйковского есть еще рассказ о борьбе Гедимина с русскими князьями, именно: под 1321 г. у него весьма подробно рассказано о походе литовского князя на Волынь и Киевскую землю и происшедшей затем битве на р. Ирпене, где будто бы русские князья потерпели решительное поражение, после чего Волынь и Киев присоединены были к Литовскому княжеству. На основании этого рассказа, помещенного в хронике Стрыйковского, все историки новейшего времени признали Гедимина одним из воинственных князей литовских и самый рассказ внесли в свои исторические сочинения, как факт несомненно исторический, но, как теперь оказывается, Гедимин никакого похода не делал на Волынь и землю Киевскую, и самая битва на р. Ирпене есть плод фантазии Стрыйковского[77].

Действительно, Волынь в последний год княжения Гедимина отошла к Литве, но только не тем путем, каким представлено у Стрыйковского. Она присоединена была чрез женитьбу сына Гедимина Любарта на дочери последнего волынского князя Льва Юрьевича Буше[78]. Что же касается Киева, то он присоединен был к Литовскому государству только при сыне Гедимина Ольгерде, после того как Ольгерд на р. Синие Воды (Синюхе, притоке Южного Буга) в 1362 г. нанес решительное поражение трем подольским татарским темникам, от которых зависел Киев.

Таким же мирным путем, как Волынь, присоединены были Гедимином к Литовскому государству еще следующие русские удельные княжества:

Витебское княжество. Сын Гедимина Ольгерд в 1318 г. женился на единственной наследнице последнего витебского князя Ярослава Васильевича, по смерти которого он получил в наследство его княжество.

Княжество Полоцкое. Эта область разделена была на две части: одна часть ее с городом Полоцком уже при Витене была присоединена к Литве, а другая около 1323 г. Последний князь этой второй части Полоцкой области Василий добровольно отдался во власть Гедимина, был его другом и очень часто исполнял дипломатические поручения литовского князя.

Княжества: Пинское, Туровское и Минское также мирным путем были присоединены к Литовскому государству Гедимином. Правда, в источниках об этом ясно не говорится, но ни слова не говорится и о походе его на эти княжества; а между прочим, мы видим, что в конце княжения Гедимина области эти уже принадлежали Литовскому государству.

Таким образом, при Гедимине русские удельные княжества, вошедшие в состав Литовского государства, приобретены были мирным путем, исключая только Подляхии, отнятой Гедимином у галицко-волынских князей, но эта область была не чисто русская, она состояла из покоренной южной части ятвяжской земли.

Упрочивши свою власть над вышеозначенными русскими уделами, Гедимин задумал подчинить своему влиянию еще две русские области, именно: Псковскую и Новгородскую. Но этому намерению его помешал московский князь Иоанн Даниилович Калита.

Историческое значение великорусской или московской народности. Столкновение Гедимина с Иоанном Калитою за Псков и Новгород. В настоящее время народ русский, по некоторым особенностям в языке, характере, нравах и обычаях и отчасти типу, делится на три части: белорусов, малороссов и великорусов, или ветвь московскую. Белорусский народ в древности составляли славянские племена: кривичи, древляне и дреговичи. Малорусский же: поляне, северяне и родимичи. Великорусский, или московский: смесь славянских племен с финскими – весью, мерею, муромою, мещерею и др. Смесь эта, давшая начало великорусской, или московской, ветви, составилась еще в доисторические времена Русского государства.

Первоначальное образование Русского государства, как известно, произошло из соединения первых двух ветвей русской народности, то есть белорусов и малороссов. Но Русское государство, образовавшись из этих двух ветвей, не могло явиться стройным, крепким и могучим политическим организмом с абсолютною монархическою властью, грозною для внешних врагов; почему?

Белорусы и малороссы, как известию, страстные любители личной свободы, доходящей до произвола. Свобода эта прежде всего проявляется в семейном быту белорусов и малороссов: каждый член семейства до тех пор только и повинуется старшему члену семьи, или хозяину: отцу, брату, дяде и т. п., пока бывает мал, но как только делается взрослым, так сейчас требует раздела и, получивши его, становится самостоятельным и независимым лицом. Если кто долго жил в Белоруссии и Малороссии, тот не мог не видеть, что вышеозначенные явления в сих областях постоянно повторяются: там, как только малые члены семьи – сыновья, племянники или другие родственники, находившиеся под опекою, – подрастут и сделаются совершеннолетними, сейчас требуют отдельных хат и надела земли;

в противном случае начинают ссору, и старший член семьи волею или неволею уступает им, и семья раздробляется.

Так было и в древние времена Русского государства: из источников мы знаем, что и тогда семья постоянно раздроблялась.

Затем дух этой свободы перешел и в города. Из истории мы видим, что в Древней Руси, в первые два-три века существования ее, города развивались самостоятельно и независимо друг от друга. Если существовала связь между ними, то не более как федеративная. Наконец, это врожденное стремление к независимости и неподчиненности высшему авторитету перешло и на удельные княжества, из которых состояла Древняя Русь. С развитием Рюриковой династии каждый член ее требовал непременно отдельного и самостоятельного княжества, хотя бы из одного городка состоящего; в противном же случае он поднимал крамолу. Вот одна из главных причин, почему мы видим в древнем Русском государстве множество самостоятельных удельных княжеств. Но очевидно, что такой государственный строй в Русской земле неминуемо должен был сию последнюю привести к гибели: стоило бы только напасть на Русь какому-нибудь стороннему, внешнему, но более стройному и крепкому политическому организму, и существованию ее был бы конец. И действительно, подобного рода исход для древней удельно-вечевой Руси уже предвиделся, когда на нее стала напирать Литва с своими даровитыми представителями. В самом деле не прошло 70 лет со времен образования Литовского государства, как оно уже в лице Гедимина владело чуть ли не половиною тех областей, которые составляли древнюю удельно-вечевую Русь! Поэтому ясно, что если бы Литовское государство продолжало расширяться за счет русской территории с такою быстротою, с какою оно до сих пор расширялось, «то скоро пришлось бы, – по справедливому замечанию одного историка, – справлять тризну по государству Владимира Святого, как по покойнику».

Но этого, к счастию, не случилось: на спасение гибнувшего государства Владимира Святого выступила третья ветвь русской народности, именно: великорусская, или московская – «москаль выступил».

По своему характеру и особенно политическому идеалу эта ветвь совершенно противоположна первым двум ветвям, то есть белорусской и малорусской. Как белорусский и малорусский народ, подобно всем славянским народам, отличался непостоянством, нетвердостью в убеждениях и политическою нетактичностью[79], так, наоборот, великорусский народ отличался и отличается постоянством, твердостью в убеждениях и политическим тактом; как белорусы и малороссы действовали по большей части под влиянием минуты, страсти, без системы, урывками, так, наоборот, великорусский народ действовал и действует систематически, по расчету и холодному уму. Как белорусский и малорусский народ, подобно всем славянам, видел политический идеал в свободе, независимости, в неподчинении сколько-нибудь выдающемуся авторитету, в децентрализации, – так, наоборот, великорусский народ видел и теперь видит свой политический идеал в подчинении один другому, в централизации и признании высшего авторитета, высшей абсолютной монархической власти, которую он признает священною и неприкосновенною. Без абсолютной монархической власти великорусский народ не мыслил и теперь не мыслит и не может мыслить никакой политической формы, никакого политического организма: «Государь – батько, а земля – матка», «Народ – тело, а царь – голова»; «Без царя земля вдова»; «Без Бога свет не стоит, без царя земля не правится»; «Не человек дает закон царю, а царь человеку», – говорят древние русские пословицы. Эти пословицы и в настоящее время среди великорусского народа в большом ходу.

Если кто долго жил в глубокой России, среди великорусского, или московского, народа и присматривался к быту его, тот не мог не видеть, что и теперь там только в крайних случаях семья раздробляется; по большей же части дети, племянники, внуки, братья – все живут вместе и безусловно подчиняются старшему члену семейства: отцу, брату, дяде, – словом, тому, кто старше летами. Оттого не редкость встретить в великорусских селениях семейства, состоящие из 15, 20 и 25 человек. Сторонний человек, проживший в великорусских губерниях хоть год, также не мог не заметить, какая преданность существует там в народе к правительству, с каким благоговением он произносит имя царя. Для русского московского народа царь – земной бог.

С успехом великорусской централизации политические формы и идея московского народа в настоящее время все более и более принимают национальный характер и заглушают традиции белорусов и малороссов.

В своих общинах и различных товариществах или артелях великорусский человек (или москаль, как обыкновенно говорят на Западе) такой же поборник начал равноправности, как и другие славяне, может быть, даже и более; но в отношении политического устройства он являлся и теперь является фанатическим последователем монархической власти. В ней только видел он и теперь видит крепость, силу и могущество.

Один из современных западных ученых, именно Реклю, о великорусской, или московской, народности, между прочим, говорит так: «Великоруссы немного ниже ростом, но зато коренастее белорусов и малороссов. Они любят носить длинную и густую бороду; на этих широких бородатых физиономиях, между которыми многие с истинно благородным выражением, блестит ясный взгляд и светится добродушная улыбка. Их природное красноречие, так сказать, бьет ключом не только в словах, но и в жестах, и мимика их имеет пред мимикой итальянской то преимущество, что всем она понятна. Истинные русские, у которых правильный труд поддерживает равновесие их натуры, отличаются твердостью характера и последовательностью убеждений и правил. Долгим терпением, сочетанием отваги и покорности судьбе он сумел захватить огромные пространства в Европе и Азии и сплошными массами, по речным системам, выдвинуться в отдаленнейшие пространства и севера, и юга, и востока. Как паук своими лапками, туловище которого в Москве, захватил 6-ю часть всей земной поверхности и крепко держит в своих щупальцах. Если он явился отличным колонистом, то обязан этим не только своему быстрому, светлому уму, своей промышленности, постоянству в труде, мужеству в несчастьях, но также кротости и нежности нрава, своей доброжелательности в отношении всех, своему духу примирения и справедливости. Русский человек пережил продолжительную и тяжкую неволю, но не усвоил всех пороков рабского состояния, и свобода мало-помалу возвратит ему все присущие от природы хорошие качества. Без сомнения, он еще подвержен паникам и внезапным страхам: чрезвычайно доверчивый, он часто дрожит пред воображаемыми опасностями; но замечательно, когда пред его лицом предстанут действительные опасности, великорусский человек совершенно изменяется: делается твердым, спокойным и сохраняет необыкновенное самообладание».

О великорусском языке, или московском наречии тот же ученый делает следующее замечание: «Русский язык один из самых богатых между арийскими языками. Он составляет свои сложные слова с такою же легкостью, как и немецкий, не имея тяжеловесности последнего, и его гортанные ноты соединяются с интонациями ласкающей мягкости. Разнообразие звуков русского языка – одна из главных причин той легкости, с какою русские изучают иностранные языки; их гибкий орган произносит легко и изящно почти все звуки, которые в европейских языках наиболее отличаются от славянских наречий».

Вот какая могучая ветвь выступила для спасения Древней Руси и собирания ее в одно общее политическое тело. И действительно, великорусская ветвь благодаря своим даровитым представителям блистательно исполнила свою роль: она не только спасла Россию, но и собрала ее в одну могучую и крепкую державу, грозную для соседей.

В первый раз великорусский народ выступил на сцену истории Русского государства во второй половине XII в. в Ростово-Суздальской земле. Первым князем великорусского народа нужно считать Андрея Боголюбского. С конца XIII в., как раз с того времени, когда в Литве вступила на престол Жмудская династия, представителями великорусского народа делаются московские князья. Первый московский князь был младший сын Александра Невского Даниил Александрович. Он собою положил ряд московских князей, собирателей и сберегателей России. Даниил Александрович (ум. 1303 г.) был современник литовскому князю Лютоверу. Сын Даниила Юрий, сделавшись московским князем после отца, был современник сыну Лютовера Витеню, а брат Юрия Данииловича, Иоанн Даниилович, по прозванию Калита, вступивший на московский престол после Юрия, княжил в одно время с Гедимином, братом Витеня, получившим литовский престол после смерти сего последнего. Иоанн Даниилович Калита считается первым собирателем Руси.

Последние два князя – Юрий и Калита были важными людьми в истории Руси в XIV в. Они подняли значение Москвы и твердо поставили историческую задачу, которую предстояло разрешить их преемникам в последующие времена. И действительно, со времен Юрия и брата его Калиты все московские князья упорно преследовали одну и ту же цель, то есть собирание Руси.

Но выше мы видели, что к той же самой цели, то есть собиранию Руси, стремились и литовские князья. Уже Миндовг, как мы знаем, собрал под свою власть несколько русских удельных княжеств, а Гедимин новыми приобретениями количество это увеличил втрое. Таким образом, оказывается, что по раздроблении Древней Руси на мелкие уделы появились два политических центра на двух противоположных окраинах русской территории: на западной – Литва, а на восточной – Москва, и оба с одинаковыми политическими стремлениями. Поэтому нужно было ожидать столкновения Литвы с Москвою, как неминуемого следствия их стремлений к одной политической цели: собиранию раздробленной Руси. И действительно, в первый раз столкновение это произошло при Гедимине Литовском и Калите Московском – сначала за Псков, а потом за Новгород.

Псков, как мы уже выше говорили, был в зависимости и политической, и духовной от Великого Новгорода, то есть Псков, как обыкновенно говорили в то время, был пригородом Новгорода. Во второй половине XIII в. пригородом этим, как мы видели, 35 лет управлял литовский выходец Довмонт. Этот князь силою своего ума и энергическими действиями поставил его и во внутреннем, и во внешнем отношении довольно высоко, так что Псков с этого времени стал стремиться к отделению от Новгорода.

После смерти Довмонта правителем Пскова признан был сын покойного князя Давид, как прямой наследник его. Но Давид по каким-то соображениям, для нас неизвестным, не занял место отца: он, как только умер отец, удалился в Литву и поступил на службу к тамошнему великому князю Витеню. Более 26 лет Давид прожил в Литве. Он был любимец и Витеня, и Гедимина; последний сделал его гродненским старостою и, как мы говорили выше, выдал за него свою дочь. Но Давид Довмонтович, живя в Литве, не оставлял без внимания и Пскова: зорко следил за его судьбою и в критические минуты всегда являлся с литовскими войсками на защиту родного города и его населения. Так, в Псковской летописи передается: когда в 1322 г. рыцари, несмотря на перемирие, перебили на Чудском озере псковских гостей и прогнали ловцов, промышляющих звериным промыслом на р. Нарве, то мстителем за сей вероломный поступок явился Давид Гродненский: он во главе своей литовской рати и псковского ополчения вторгнулся в Эстонию, опустошил ее до самого Ревеля, захватил на пути все богатства дерптского епископа и возвратился домой с огромною добычею и с 5000 пленных. В следующем году то же самое было: по словам той же Псковской летописи, рыцари 11 мая 1323 г. напали на Псков и осадили его. Против них опять выступил Давид Гродненский: он разбил немецкую армию, сжег построенные рыцарями осадные машины и прогнал крестоносцев за реку Великую.

В последний раз мы видим Давида Довмонтовича в 1324 и 1326 гг. предводителем многочисленных литовско-русских армий против Мазовии и бранденбургской монархии; во время последнего похода гродненский староста был изменнически убит мазовецким рыцарем Андреем, находившимся в отряде, сопровождавшем Давида.

По смерти Давида Довмонтовича Гедимин, как тесть его, по праву наследства, хотел овладеть и уделом своего зятя, то есть Псковом. Псковитяне и сами хотели этого; им давно желалось во что бы то ни стало отделиться от своей митрополии, то есть Великого Новгорода. Но трудно было литовскому князю овладеть наследством покойного зятя, а еще труднее было самому Пскову отделиться от своего патрона, так как на стороне Новгорода был сильный князь Московский Иван Даниилович Калита. Но если нельзя было Гедимину открыто и прямо взять Псков, как бывший удел зятя, и присоединить его к Литовскому государству, то ему хотелось, по крайней мере, подыскать для Пскова такого русского князя, который, будучи недоволен внутри России своим положением, решился бы занять этот город и быть в зависимости от Литвы. Такой князь действительно нашелся, это был Александр Михайлович Тверской. Изгнанный из своего Тверского княжества московским князем, Александр Михайлович бежал в Псков, где и был принят жителями города и сделан князем с согласия Гедимина. Новгород же, видя в этом поступке псковитян желание отделиться от него, жаловался московскому князю и митрополиту Феогносту. Иоанн Даниилович Калита по этому поводу вместе с митрополитом Феогностом и московскою ратью прибыл в Новгород и оттуда хотел идти войною на Псков, но псковитяне заявили (вероятно, по наущению литовской партии, которая там была уже сильна), что будут биться до последней крайности и не выдадут Александра. Иоанн Даниилович, видя такую решимость псковитян, прибег к другому средству: он уговорил митрополита Феогноста наложить проклятие на псковитян, если они не отступятся от тверского князя. Средство это подействовало: сам Александр оставил Псков и удалился к Гедимину, своему покровителю. Но когда московский князь удалился в свою столицу и там должен был заняться другими делами, то Александр Михайлович, по желанию псковитян и при помощи Гедимина, снова занял псковский стол, и на этот раз он утвердился тут окончательно. Московский князь, занятый другими делами, не стал тревожить Александра, пока тот сам в 1337 г. не отправился в Орду, где и сложил голову.

Между тем Гедимин, посадивши на псковский стол своего подручника, еще не мог считать эту область окончательно отделившеюся от Новгорода, так как Псков зависел от Новгорода в духовном отношении, а это едва ли было не важнее в то время зависимости политической; чтобы окончательно укрепить свое влияние в Пскове, Гедимину, очевидно, нужно было отделить Псков от Новгорода и в духовном отношении, то есть назначить в Псков отдельного епископа, и притом такого, который был бы во всем покорен ему. Поэтому он стал хлопотать о назначении в Псков отдельного епископа.

В 1331 г. московский митрополит Феогност по делам церковным прибыл во Владимир-Волынский. Гедимин узнал об этом и решился воспользоваться случаем: псковитяне, по его наущению, прислали сюда монаха Арсения и просили митрополита посвятить его в епископы для Пскова, но митрополит, по настоянию новгородцев, отказал. Таким образом, Гедимин не достиг своей цели относительно Пскова. Но из этой неудачи он понял, что для овладения Псковом нужно сначала поладить с Новгородом и, если возможно, то и Новгород прибрать к своим рукам. С этою целию литовский князь стал вести дипломатические переговоры с Великим Новгородом. Новгородцы действительно поддались: они стали склоняться на сторону Гедимина, тем более что московский князь как раз в это время стал сильно стеснять их денежными поборами. Переговоры Гедимина с новгородцами в конце концов привели к тому, что последние пригласили к себе сына литовского князя Наримунта (в православии Глеба) и дали ему в управление Ладогу, Ореховец, Корельскую землю и половину Копорья. Но этот поступок новгородцев, как и следовало ожидать, чрезвычайно не понравился Калите, да и на литовского князя он теперь взглянул как на опасного соперника в деле собирания Москвою раздробленной Руси. Вследствие этого отношения между Иоанном Калитою и Гедимином обострились; Калита стал готовиться к войне; дело принимало серьезный оборот; но литовский князь уладил его: он знал, что начать борьбу с московским князем было опасно: сам по себе Иоанн Даниилович был очень силен, но главное – за ним была Золотая Орда, где московский князь в это время был в большой чести. Посему Гедимин поспешил вступить в дружеские переговоры с Калитою; Калита рад был этому: не отличаясь воинскими дарованиями и не рассчитывая на верный успех в борьбе, Иоанн Даниилович помирился с Гедимином. Мир этот скреплен был браком старшего сына Калиты с дочерью Гедимина. Так кончилось столкновение (или лучше сказать – соперничество) Литовского государства с Московским. Литовский князь из этого соперничества ничего не получил: сын его Наримунт в 1338 г., когда явились шведы под Новгород, бежал вместе с своим братом Александром (в православии) в Литву. Разве одного только литовский князь достиг в этом соперничестве, что в Великом Новгороде и Пскове со времени вмешательства его во внутренние дела сих городов образовалась партия, сильно тянувшая к Литве и этим наделавшая, как увидим после, много хлопот московским князьям в деле собирания Руси.

Таковы были отношения Гедимина к русским удельным князьям вообще и к московскому в частности.

Новая борьба Гедимина с рыцарями и смерть его. Под конец своей жизни Гедимин снова должен был вступить в борьбу с прусскими крестоносцами. В 1337 г. к магистру Тевтонского ордена из Германии прибыли двести рыцарей в качестве гостей. Для развлечения и потехи их магистр устроил поход на литовцев[80]. Вторгшись в пределы Литовского государства, он вместе с гостями осадил крепость Пиллен (Пулен), в которой заперлись 4000 литовцев, собравшиеся сюда из окрестных сел с их женами, детьми и наиболее ценным имуществом, под начальством местного князька Маргера. Два месяца осаждали крепость, заваливали рвы землею, били осадными машинами стены и делали энергические приступы; литовцы защищались отчаянно и удачно отражали эти приступы. Тогда одному рыцарю пришло в голову бросить вовнутрь крепости, где находилось много деревянных построек, несколько стрел с горючим составом, чтобы произвести пожар. Это средство удалось: огонь запылал внутри крепости. Литовцы, увидевши, что для них нет более спасения, решились умереть до одного, а тела сжечь в огне. Для этой цели они приготовили огромный костер на площади и зажгли его. Потом умертвили своих детей и трупы их бросили в пламя. Затем взрослые поручили одной старухе рубить им головы и бросать на костер. Но когда та на сотом убийстве изнемогла, то оставшиеся в живых литовцы разбились на пары и вонзили друг другу мечи. Остался в живых один только Маргер с женою. Но и они решились последовать примеру погибших. Маргер, на глазах рыцарей, когда те уже перебрались чрез стены крепости, возвел свою жену на костер и тут убил ее собственноручно, а потом и себя.

Последний поход рыцарей собственно и был причиною новой борьбы Гедимина с братьями Креста Господня. Борьба эта с промежутками продолжалась более трех лет и кончилась гибелью самого Гедимина. Об этом в источниках рассказывается так. В 1341 г. немецкие крестоносцы напали на литовскую крепость Белону, окружили ее и стали томить жителей голодом. Узнавши об этом, Гедимин с своими сыновьями и огромным войском двинулся на выручку крепости, но дорогою он хотел взять пограничную крепость рыцарей Бейербург; во время нападения на нее литовский князь слишком близко подъехал к стене и был убит пулею, пущенною из огнестрельного оружия, только что в первый раз рыцарями примененного к делу[81].

Около города Вильны есть высокая уединенная гора, вершина которой оканчивается площадкою, покрытой в настоящее время мелким кустарником. Прелестную картину представляют окрестности этой горы: с одной стороны виднеется в долине Вильна с высокими костельными башнями и золотыми главами православных церквей; с другой – голубою лентою извивается в своих берегах р. Вилия, за которою расстилается огромная равнина, причудливо окаймленная небольшими перелесками; с третьей – возвышаются так называемые «антокольские холмы», покрытые хвойными деревьями, которые своею поэтическою синевою невольно уносят мысли наблюдателя в какую-то бесконечную даль. На этой-то горе, как говорит предание, и был сожжен по языческому обряду труп Гедимина. Гора эта до сего времени у местных жителей известна под именем «Гедиминовой».

Внутренняя деятельность Гедимина. О внутренней деятельности Гедимина и о влиянии его на устройство и распорядок в Литовском государстве до нас дошло мало сведений. Из источников мы видим, что главная забота этого князя состояла в постройке крепостей, замков и городов.

Постройка крепостей. Большая часть крепостей, построенных Гедимином, находилась на западной границе Литовского государства, на окраине Жмудской земли. Замечательнейшие из них были следующие: Юнигеда, Кимель, Онкаим, Путеба, Бисена и Путенике. Крепости эти отличались обширностью, прочностью и снабжены были сильными гарнизонами, которые не раз, как мы видели, стойко выдерживали осады и приступы крестоносцев, повторявшиеся иногда ежегодно в продолжение многих лет, и успевали победоносно отражать их.

Постройка замков. По словам летописей и хроник, Гедимин много основал в своем государстве замков, но семь из них отличались особенною красотою, роскошным убранством и историческим значением, именно:

Два виленских. Они построены были Гедимином скоро после того, как перенесена была столица из Трок в Вильну, около 1323 года. Один из этих замков находился на самой вершине так называемой Турьей горы (теперь Замковой) и известен был под именем «Верхнего замка», а другой – у подошвы этой горы и назывался «Нижним». Развалины первого и теперь существуют, а от второго и следов нет.

Верхний замок отличался особенно своею красотою и живописностью. В этом замке хранились сокровища литовских князей. При Гедимине тут помещалось его семейство и сам он проживал, а нижний замок занимал штат его; в нем же отводились обыкновенно помещения для знатных иностранных гостей в случае их приезда.

В восточной части верхнего замка Гедимин устроил языческое капище, обращенное при Ольгерде в православную церковь, а при Ягайле в 1387 г. – в костел Св. Мартина.

Два трокских. Один из этих замков построен был на берегу озера Гальве, а другой – на острове этого озера; соединены они были постоянным мостом. От первого замка, или берегового, не осталось почти никаких развалин, а от второго, или островного, сохранилось их достаточно. От этого замка уцелело два этажа и три башни. Развалины эти теперь поросли мхом, а в некоторых местах покрылись кустарниками.

Незадолго до смерти своей Гедимин отдал трокские замки, как и самый город Троки, сыну своему Кейстуту. Предание говорит, что когда Кейстут похитил из палангенского храма богини Прауримы красавицу вайделотку, Бейруту, то скрывал ее до времени в этом втором замке, что на острове озера Гальве. Тут, говорят, родился и знаменитый Витовт.

Меднинский замок. Замок этот находился в 28 верстах от Вильны и служил для Гедимина летнею его резиденциею. Сын его Ольгерд также часто жил в этом замке вместе с своею супругою Юлианиею Тверской. В XV в. здесь часто жил польский историк Длугош вместе с сыновьями Казимира IV. В этом же замке, в домашней часовне, некоторое время почивали мощи св. Казимира.

Меднинский замок, судя но его развалинам, имел четырехугольную, продолговатую форму. Длина его была около 85 саженей, ширина – около 65, а высота – около 6 саженей. Внутри находился плац, застроенный деревянными строениями. На северо-восточном углу возвышалась круглая башня, состоящая из трех этажей. Весь замок окружен был глубоким рвом. Стены замка и башня сохранились до настоящего времени.

Кревский замок. Название свое он получил от местечка Крево, в котором был построен. Местечко это существует до настоящего времени и находится в 35 верстах от г. Ошмян, Виленской губернии.

Развалины Кревского замка существуют до настоящего времени и возвышаются в долине, омываемой с севера ручьем, а с востока прудом. Стены их из камня и красного кирпича, вышиною около 7 саженей, и занимают на протяжении своем около 50 саженей. Двое ворот, с подъемными некогда мостами, вели в замок, в средине которого был пруд и деревянные строения. На северном углу возвышалась четырехэтажная квадратная башня, служившая для защиты во время нападения. До сих пор видны готические окна в трех этажах. Фундамент башни сделан из больших камней; вышина его 5 аршинов. Под башнею до настоящего времени сохранилось в целости подземелье, вроде мрачной тюрьмы. В этом подземелье в 1381 г. Ягайло задушил своего родного дядю Кейстута.

В двух верстах от Кревского замка находится курган, называемый до сих пор «Городищем», вышиною в 11 саженей. Вершина его занимает 1600 квадратных саженей пространства, а в самой средине заметно овальное углубление на две сажени. По преданию, Городище это соединялось с замком подземным ходом, в котором будто бы можно было ехать шестеркою лошадей, запряженных рядом.

В 1384 г. в этом замке Ягайло заключил договор с послами польской королевы Ядвиги о вступлении с нею в брак и о соединении Литвы с Польшею. Здесь же, как известно, во второй половине XVI в. проживал русский выходец князь Курбский.

Лидский замок. Он построен был в г. Лиде в 1326 г. Строили его киевские каменщики и русские пленные из Волыни. Развалины этого замка и теперь существуют. Из этих развалин видно, что лидский замок имел квадратную форму, причем каждая сторона его имела 32 сажени длины, толщины 2 сажени, а высоты 6 саженей. По углам замка было четыре башни. Замок окружен был с трех сторон водою, а с четвертой – глубоким рвом, чрез который перекинут был подъемный мост. Этот замок более других испытал на себе нападения неприятелей. С 1396 по 1399 г. тут проживал, с дозволения Витовта, хан Золотой Орды Тохтамыш. Замок этот окончательно разрушен шведами только в начале XVIII в.

Постройка городов. Из городов, построенных Гедимином, нам известны два:

Троки. Город этот до настоящего времени существует в Литве и лежит недалеко от Вильны. Предание говорит, что в трех верстах от нынешних Трок в начале X в. находилось местечко Гургони, которое в продолжение нескольких лет было резиденциею литовских легендарных кунигасов из рода Довшпрунга. По словам польского историка Длугоша и литовского Нарбута, русский князь Владимир Святой в конце X в. разрушил Гургони и основал город Троки. Здесь он оставил своего наместника для сбора дани и управления страною. В половине XIII в. город этот был разрушен прусскими крестоносцами. Но в 1320 г., или около того, в трех верстах от разоренных Трок, на берегу озера Гальве, Гедимин основал новый город и назвал его также Троками. Тогда же он сделал этот город и своею столицею, которою до того времени, после Новгородка, был г. Кернов.

Вильна. Об основании Гедимином Вильны существует целая поэтическая легенда. Однажды Гедимин, говорится в легенде, отправился из Трок на охоту со всем своим двором к устью р. Вилейки (приток Вилии). Охота была удачна: князь сам лично убил на Турьей горе, или Замковой теперь, большого дикого быка или тура[82]. Но так как наступала уже ночь и обратно ехать в Троки было поздно, то Гедимин и расположился на ночлег около этой самой горы, где был убит тур. Ночью ему приснился довольно странный сон: на вершине Турьей горы стоял железный волк и выл таким громким голосом, что как будто бы внутри его сидело еще сто волков. На следующий день Гедимин пригласил к себе главного жреца по имени Лездейко и рассказал ему свой чудный сон[83]. Криве-Кривейто так объяснил князю этот сон: железный волк означает знаменитый столичный город, который должен возникнуть здесь, а громкий вой зверя предвещает всемирную славу будущему городу. Князь, выслушавши толкование Криве-Кривейто, немедленно сделал распоряжение о постройке города, который назвал Вильною и куда затем перенес свою резиденцию.

Но вот вопрос: насколько справедлива вышеозначенная легенда относительно постройки Гедимином Вильны? То есть действительно ли Гедимин был основателем сего города?[84] Чтобы ответить на этот вопрос, мы сначала скажем о том, что находилось в местности, где теперь Вильна, до вступления Гедимина на литовский престол. В летописи, так называемой Быховца, в списке, хранящемся в познанской библиотеке, рассказывается следующее: самогитский князь (жмудский) Свенторог однажды отправился на охоту к устью р. Вилейки, то есть в ту местность, где потом построена Вильна, и нашел здесь прелестную долину, покрытую древним дубовым лесом. Долина эта так понравилась Свенторогу, что он, возвратившись домой, призвал сына своего Гермунда и сказал ему: «Если я умру, то тело мое свези на ту долину, которая омывается р. Вилиею и Вилейкою, и там сожги его». Тогда же, между прочим, Свенторог выразил желание, чтобы в этой местности, после его смерти, сжигались тела всех литовских князей и знатных бояр. В 1270 г., на 96-м году жизни, Свенторог скончался. Гермунд исполнил завещание отца: он действительно свез тело его в указанное место, сжег в долине и в память этого события построил там храм богу Перкуну, куда из Палангена перевез и поставил статую этого бога для поклонения. С тех пор, прибавляет та же летопись, местность, где сожжен труп самогитского князя, называется «долиною Свенторога». Затем, в прусской хронике Дюсбурга и летописи Стрыйковского мы находим такого рода известие: когда в 1294 г. ливонскими рыцарями разрушено было на р. Дубиссе Ромове, то Криве-Кривейто с коллегиею окружавших его жрецов перенес святилище страны сначала в Кернов, а потом, года три спустя, в долину Свенторога и поместил его в том именно храме, который построен был Гермундом.

Таким образом, мы видим, что в местности, где теперь Вильна, уже до Гедимина существовал храм и находилось Ромове, при котором жил главный литовский первосвященник, или Криве-Кривейто; поэтому мы не ошибемся, если скажем, что до княжения Гедимина на месте Вильны было селение и что Гедимин для упрочения своей власти около 1323 г.[85] заложил, как основательно говорит Г. Иловайский, два замка, в долине Свенторога, подле Ромове, и затем перенес сюда свою столицу из Трок.

Кроме постройки крепостей, замков и городов, во внутренней деятельности Гедимин замечателен еще тем, что он поднял и оживил торговлю, вызвал из-за границы в свое государство мастеровых, ремесленников и разных колонистов для насаждения западноевропейской цивилизации и т. п.

Отношение Гедимина к христианам вообще и к православным в частности. Гедимин относился с полною терпимостью к христианам всех исповеданий. Мы не только не находим в хрониках и летописях намеков на какое бы то ни было стеснение христиан, но, напротив того, из грамот Гедимина и переговоров с бывшими у него послами мы видим, что он всегда оказывал и готов оказывать всевозможное покровительство им. Из отчета посольства, ездившего в Вильну в 1324 г., мы знаем, что в этом городе существовали два католических монастыря: доминиканский и францисканский. Монахи этих монастырей пользовались даже почетом при дворе, и им поручалось князем составление дипломатических грамот. По отношению же к православным Гедимин еще более оказывал расположения и преданности, чем к католикам. Так, нам хорошо известно, что Гедимин три раза был женат, и из этих трех жен две последние были православны. Одну из них звали Ольгою, имя которой сохранилось в имени Ольгерда, а другую Евою, имя этой осталось в имени самого младшего сына Гедимина – Явнуте. Дети же его были почти все православные. При Гедимине православная церковь в Литовском государстве управлялась полоцким владыкою, который свободно сносился с митрополитом и принимал участие в поместных соборах русского духовенства. По свидетельству Ревиуша, в самой Вильне православные при Гедимине имели церковь Св. Николая.

События в Литовском государстве по смерти Гедимина, до вступления на великокняжеский стол Ольгерда

Дети Гедимина. Разделение Литовского государства Гедимином между сыновьями. Отношения сыновей Гедимина между собою после смерти отца. Гедимин, как мы уже заметили выше, три раза был женат. Первая жена его была литвинка и принадлежала, как и он сам, к языческой религии, а остальные две – Ольга и Ева – были русские и православные. От этих трех жен Гедимин имел семь сыновей и пять дочерей. Из семи сыновей Гедимина двое – Монвид (самый старший) и Кейстут (третий по старшинству, сын Ольги) были язычники, а следующие пять: Ольгерд (первый после Монвида, тоже сын Ольги), Наримунт, Любарт, Кариат и Явнут (самый младший, сын Евы) были православные. Из пяти дочерей Гедимина – четыре были православные, а пятая католичка.

По свидетельству русско-литовских летописцев и польского историка Длугоша, Гедимин, незадолго до смерти, разделил свое государство на несколько уделов и раздал их сыновьям: Монвид получил от отца города Кернов и Слоним в Черной Руси; Ольгерд (в православии Андрей, а в схиме Алексий) – Крево и Витебское княжество; Кейстут – Берестье (Брест), Гродну и Жмудь; Наримунт (в православии Глеб) – Пинск, Туров и Минск; Любарт (в православии Феодор) – Волынь; Кариат (Михаил) – всю Черную Русь без Слонима. Затем остается самый младший сын Гедимина Явнут (в православии Иоанн); получил ли он при жизни отца своего какой-либо удел – мы не знаем. Известно только то, что Явнут после смерти отца вместе с матерью жил в том уделе, который находился в непосредственной зависимости от великого князя, именно: в стольном городе Вильне, к которому причислялись пригородки: Ошмяны, Вилькомир и Бреслав-Литовский.

Кроме вышеозначенных сыновей, у Гедимина в живых остался еще брат Воин. При жизни Гедимина Воин владел Полоцком, и по смерти брата он оставался владетелем того же удела.

Что касается дочерей Гедимина, то все они, как мы уже отчасти видели, выданы были замуж с политическим расчетом; так: одна, по имени Альдона (в католичестве Анна), была женою польского короля Казимира Великого; другая, Айгуста (в православии Анастасия), состояла в супружестве с великим московским князем Симеоном Гордым; третья, Мария, выдана была замуж за тверского князя Дмитрия Михайловича, по прозванию «Грозные Очи»; четвертая, имя ее неизвестно, – за псковского князя Давида Довмонтовича, и, наконец, пятая, имя ее также не сохранилось в источниках, – за мазовецкого князя Болеслава Тройденовича, наследника Галиции по женской линии.

Но вот вопрос: кого Гедимин, распределяя уделы Литовского государства между сыновьями, назначил великим князем на случай своей смерти? Покойный князь, вследствие внезапной кончины, как кажется, не успел распорядиться насчет этого предмета. В продолжение четырех лет, со дня гибели Гедимина, в Литовском государстве, судя по источникам, не было такого князя, который бы носил титул великого и пользовался бы правами, присвоенными ему в данном случае. С момента кончины Гедимина до 1345 г. все сыновья его, как это видно из их деятельности, пользовались совершенною независимостью и полною самостоятельностью: каждый из них вел самостоятельно войну, самостоятельно заключал мир и самостоятельно писал договоры[86]. Если в этот четырехлетний период времени (от 1341–1345 г.) мы видим, что в главном городе Литовского государства Вильне сидел Явнут со своею матерью Евою, то это нисколько не дает права выводить заключение, как некоторые делают, что будто бы меньший сын Гедимина и был собственно великим князем в Литовском государстве, после смерти отца, до вступления на престол Ольгерда. По всей вероятности, г. Вильна со своими пригородками уступлен был Явнуту братьями из уважения к мачехе Еве, которая жила с ним, а это, конечно, имело значение только нравственное, а не политическое.

Борьба Монвида с тевтоно-ливонскими рыцарями. Захват Ольгердом и Кейстутом г. Вильны. Выше мы говорили, что Гедимин при конце жизни своей вел борьбу с тевтоно-ливонскими рыцарями; в этой борьбе, как мы видели, он и погиб. Но со смертию литовского князя борьба эта не прекратилась: напротив, рыцари, узнавши о гибели Гедимина, удвоили нападения на литовские владения. В своих опустошительных походах рыцари в 1341 г. прошли всю Жмудь и добрались до областей старшего сына Гедимина Монвида. Вследствие этого керновский князь должен был выступить против них с огромным войском. Борьба завязалась упорная. Но Монвид, вспомоществуемый войсками Ольгерда и Кейстута, выгнал крестоносцев из Жмуди и, в свою очередь, с двумя сильными отрядами вторгнулся в Пруссию. Тут он в нескольких битвах нанес поражение рыцарям и опустошил значительную полосу их владений. Рыцари смирились. Магистр ордена Людольф Кениг принужден был заключить мир.

Прошло два года. Рыцари Тевтоно-Ливонского ордена опять задумали сделать нападение на территорию Литовского государства. Но зная из недавнего опыта, как трудно бороться с Гедиминовичами, они решились приготовиться к новой борьбе самым серьезным образом. Для этой цели немцы сначала покончили свой давний спор с Даниею[87], потом помирились с польским королем Казимиром Великим и затем отправили послов в западную Европу с приглашением охотников.

Предполагая, что предстоящая война будет долгая и упорная, крестоносцы возобновили на восточной границе своих владений разрушенные крепости и построили новые (Юрбург и Мариенбург), как опорные пункты в будущей войне, снабдили их огромным количеством всякого рода оружия и провиантом и поместили сильные гарнизоны.

В начале 1345 г. в Пруссию на приглашение рыцарей прибыло необыкновенно многочисленное войско из западной Европы с своими предводителями; тут были: короли – чешский и венгерский, герцоги – бургундский и бурбонский, графы – Голландии, Нерберга и Шварцбурга. Сюда прибыл и герцог люксембургский Карл, который впоследствии был германским императором под именем Карл IV.

Никогда еще рыцари в своих владениях не видели таких блестящих и знаменитых гостей из западной Европы и такого многочисленного войска, какое теперь собралось. Но в то же время нужно сказать, что и для Литовского государства никогда такая серьезная опасность от рыцарей не угрожала, как в настоящий момент. При той раздробленности, какая была в Литовском государстве по смерти Гедимина и при отсутствии лица, носящего титул великого князя, как общего руководителя и сберегателя родной земли, крестоносцам и их гостям нетрудно было бы справиться с этим государством. В самом деле, кто мог спасти в эту критическую минуту Литовское государство? Явнут? Но он был трус и более всего на свете боялся войны. «Явнут не был храбрым, – говорит один летописец, – хотя и жил в стольном городе Вильне», а для защиты Литовского государства от столь сильных врагов, какими представлялись в настоящий момент рыцари, нужен был человек пожилой и опытный, на которого бы с полным доверием смотрели все литовцы без различия национальности и религии. Но кто же именно из детей Гедимина мог быть таким? Таким мог быть или Ольгерд, или Кейстут. И действительно, эти два кровных брата и по отцу, и по матери лучше всех поняли важность наступающего момента для их родины, а потому, как умные и решительные, первые и выступили на деятельность для общего блага. Прежде всего они положили восстановить в своем государстве великокняжескую власть и подчинить ей всех членов Гедиминова рода. Для осуществления этой цели братья решились овладеть г. Вильною; тем более это им казалось возможным, что мачехи их тогда уже не было в живых и там сидел только Явнут, лишить которого главного отцовского наследства Ольгерд и Кейстут не считали для себя грехом, как видевшие в этом единственный исход для спасения родного отечества от грозящей гибели со стороны крестоносцев.

Задумавши овладеть Вильною и произвести переворот в государстве, Ольгерд и Кейстут согласились тайно напасть на столицу и без шума и огласки арестовать брата своего.

Была суровая зима, морозы стояли сильные, ветры дули жестокие, декабрь приближался к концу. Ольгерд и Кейстут нашли это время самым удобным для своего замысла: они условились овладеть Вильною совместно в одну, вперед обозначенную, ночь. Но Ольгерд не явился к условленному сроку; он ограничился только тем, что из Витебска, места пребывания своего, придвинулся с войском к Креву и здесь, расположившись в замке, стал ожидать известий от Кейстута. А Кейстут между тем в назначенное время выступил из Трок, шел всю ночь и на рассвете занял столицу и овладел без всякого сопротивления двумя отцовскими замками. Явнут, не подозревая ничего худого, спал глубоким сном в верхнем замке, но, пробужденный шумом и беготнею слуг, вскочил с постели, догадался, в чем дело, и полураздетый и босиком бежал в горы и скрылся между деревьями. Здесь он отморозил себе ноги, был схвачен воинами Кейстута и приведен к брату, который отдал его под стражу.

Ольгерд, Великий Литовский князь

1345–1377 гг

Провозглашение Ольгерда великим литовским князем. Договор с братьями. Поход в Ливонию. Овладевши городом и арестовавши брата, тройский князь немедленно отправил гонца к Ольгерду с извещением об успехе и с приглашением на великокняжеский стол. Ольгерд не заставил себя долго ждать: на третий день он прибыл в столицу, где у ворот встретил его во главе литовских бояр Кейстут, ввел во дворец Гедимина, посадил на отцовский престол и провозгласил великим литовским князем, причем сказал: «Ты старший брат в роде нашем, ты имеешь наиболее значения в народе, тебе и надлежит занять высшее положение пред всеми; я же всегда буду с тобою и при тебе».

Сделавшись великим князем, Ольгерд заключил с братьями договор, по которому те обязались безусловно подчиняться ему во всем и находиться в полном его распоряжении, а он, с своей стороны, дал клятву поступать с ними справедливо и защищать уделы их от внешних врагов. С Кейстутом заключен был особый договор. В силу этого договора Ольгерд и Кейстут положили между собою сохранять вечную дружбу и любовь, а также делить пополам все добытое путем походов и войны с соседями.

По вступлении Ольгерда на литовский престол новых разделов не было: братья остались при тех уделах, какие они получили от отца. Исключение составляет Явнут: он на этот раз не получил удела, потому что, вырвавшись из-под ареста, бежал к своему зятю, московскому князю Симеону Иоанновичу Гордому. Там он пробыл два года и затем снова вернулся на родину, где ему дан был в удел г. Заславл[88]. Другой брат, Наримунт, тоже в это время чем-то остался недоволен и, по сообщению летописи, бежал в Золотую Орду, но скоро вернулся и снова занял свой удел.

Вступлению на литовский престол Ольгерда все были рады, как это видно из летописей и хроник, но особенно рада была русско-православная народность: она видела в нем человека вполне русского и православного; Ольгерд на самом деле и был таким: женившись в 1318 г. на витебской княжне, он до избрания своего на престол все время жил среди русского населения и под влиянием русской культуры; там он принял православие, усвоил русские бытовые обычаи и воззрения этой народности и всецело стал принадлежать ей и вполне быть ее представителем.

Совершивши переворот в своем отечестве, Ольгерд и Кейстут стали готовиться к отражению крестоносцев и их гостей, которые в это время уже успели вторгнуться в литовскую территорию и осадить один из пограничных замков.

В начале весны литовские князья во главе сильного войска выступили на врагов, причем рядом ложных маневров и подсылкою обманчивых известий они убедили рыцарей в том, что будто бы намерены ворваться в прусскую область Самбию. Вследствие этого в лагере немцев составился военный совет, на котором решено было снять осаду крепости и идти в Самбию навстречу литовцам. Но пока происходило передвижение войска, Ольгерд и Кейстут переменили направление своего похода, быстро двинулись в Ливонию и страшно ее опустошили. Тогда магистр ордена Людольф Кениг бросился было на соседнюю с Самбиею литовскую область, чтобы в отмщение за Ливонию опустошить ее, но и здесь потерпел неудачу: когда рыцари вступили в эту область, то нашли ее совершенно пустою: жители, истребивши свои жилища, бежали из нее и скрылись в более отдаленные места. Десять дней крестоносцы и их гости лазили и топали по лесам и болотам, порастеряли оружие и только на одиннадцатый день измученные, оборванные, голодные и продрогшие до костей вернулись домой. Тем и кончился этот знаменитый поход рыцарей и их гостей на Литву.

За неудачный исход этого похода поплатился один только магистр Тевтонского ордена Кениг. Прибывшие гости обвинили его сначала в легкомыслии, потом измене и, наконец, признали его сумасшедшим, лишили должности и заключили в замок Эгельберг, где несчастный вскоре и умер. Место его занял Генрих Дуссемер.

Новый магистр ордена, убедившись из последнего неудачного похода, что Литовское государство нельзя ослабить, а тем более покорить одним быстрым и решительным ударом, переменил тактику борьбы с литовцами. Он нашел более удобным завоевать Литовское государство не сразу, а постепенно, исподволь, посредством постоянной мелкой партизанской войны. Для лучшего успеха Генрих Дуссемер (а потом и его преемники) стал возводить на границах Литовского государства ряд крепостей, причем стараясь как можно далее выдвинуть в глубь литовской территории, а затем, опираясь на них, производить опустошительные набеги и в случае покорения какого-нибудь округа снова возводить укрепления и т. д., все более и более углубляясь в земли Гедиминовичей. Но такой способ ведения войны крестоносцами против Литвы Ольгерд и Кейстут сочли не особенно опасным, а следовательно, не требующим содержания огромного количества войск против рыцарей. По расчету братьев, достаточно будет кому-нибудь одному из них остаться на границе прусского ордена и отражать крестоносцев, а другому промышлять земли в ином месте, более удобном и возможном. И действительно, они между собою порешили, что Кейстуту удобнее всего остаться на западной границе среди своего литовского языческого племени жмудского, представителем которого он был, и отражать нападения немцев. А Ольгерду, как представителю русской народности, действовать среди этого народа и продолжать собирание Руси под свою власть.

32 года Ольгерд княжил в Литовском государстве. В продолжение этого времени Кейстут постоянно остается на западе, а сам великий князь – на востоке, где неустанно стремится увеличить свое владение за счет русской территории. Оба брата редко соединяются между собою для совместных действий, а если и соединяются, то только в крайних случаях, когда предвидится сильная опасность их отечеству. Мы последуем за Ольгердом.

Характер Ольгерда и политика этого князя. Ольгерд обладал глубоким умом и необыкновенным политическим тактом. Он был хитер, ловок, предусмотрителен и в высшей степени скрытен. Если он задумывал идти на соседей, то никому этого не говорил и никто об этом не знал. Ни вина, ни пива, ни меду и ничего хмельного Ольгерд не пил. Он терпеть не мог ни шумных игр, ни безумных потех, а все время проводил в обдумывании и изыскивании средств к увеличению и возвышению своего государства. Один русский летописец так говорит об Ольгерде: «Ольгерд премудр бе зело, много языков знал, властию и саном превзошел всех… много он покорил стран, городов и княжеств и все это держал твердою властию… и бысть от него, – в заключение прибавляет тот же летописец, – страх великий на всех и превзошел всех княжением и богатством!»

По отношению к национальностям Ольгерд, как мы уже раз заметили, всецело принадлежал русским: его симпатии, его воззрения и его верования совершенно согласовались с этою народностию. По отношению же к политической деятельности Ольгерд также заявил себя русским человеком: он всю жизнь свою стремился собрать под свою власть раздробленную Русь, слить ее с литовскими провинциями и народ ее – с литовскою народностию, и таким образом образовать одно крепкое и могучее Литовско-Русское государство. По отношению же к внутреннему устройству Литовского государства Ольгерд тоже является проводником идей, выработанных русским обществом. Будучи, таким образом, всецело преданным интересам русской народности, Ольгерд этим самым доставил в своем государстве русской народности и русской культуре преобладающее значение.

Задавшись целию как можно более собрать под свою власть мелких русских удельных княжеств, Ольгерд еще до вступления своего на литовский престол стал стремиться к этому; со вступлением же на него энергия литовского князя к собиранию русских земель утроилась: с первого же года принятия великокняжеского титула почти до самой кончины Ольгерд не выпускает из рук своего меча, которым старается подчинить себе русские земли. Псков, Новгород, Чернигов, Брянск (вообще вся Чернигово-Северская область), Смоленск, Подолье, Киев, Волынь, Галиция и Тверь – вот те русские области, на которые Ольгерд обратил свое особое внимание и которые думал присоединить к Литовскому государству. Изложим по порядку:

Дела псковские. В последние годы жизни Гедимина в Пскове, как мы видели, был князем Александр Михайлович Тверской. В 1339 г. он отправился в Орду и там был замучен. После него в Пскове настало смутное время. Пользуясь этими смутами, на Псковскую область стали нападать немцы. Так как Псков считался пригородком Новгорода, то жители его обратились за помощью к своей митрополии, но та отказала. Между тем ливонские рыцари, успевши разорить и опустошить много сел и деревень, двинулись к Изборску, одному из главных городов в Псковской области и бывшему в то время оплотом против вторжения немцев. Тогда испуганные псковитяне, по совету литовской партии, обратились за помощью к Ольгерду, который в это время был еще простым удельным князем и жил в Витебске.

В 1342 году Ольгерд вместе с братом своим Кейстутом и многочисленным войском выступил из Витебска на защиту Псковской области. Но так как он, вследствие дурного пути, принужден был идти очень медленно, то отрядил передовой полк, под начальством своего воеводы Юрия Витовтовича (русского, отличавшегося большими дарованиями), чтобы задержать движение рыцарей на Изборск. Недалеко от этого города высланный полк встретился с немцами; произошла битва, и Юрий был разбит и заперт в Изборске. Ольгерд, узнавши об этом, не пошел на выручку Юрия, несмотря на требование псковитян и даже неудовольствие их на него; он составил другой план, которым надеялся заставить рыцарей бросить осаду Изборска: отрядивши от своих главных сил новую значительную рать, князь приказал ей тремя колоннами переправиться чрез Двину и напасть на Ливонию. Расчет оказался верным: рыцари действительно, после девятидневной осады Изборска, поспешили сжечь пороки, осадные машины, запасы провианта и броситься в Ливонию. Но в это время посланная Ольгердом рать уже успела сделать свое дело. Она страшно опустошила ливонские области и с огромною добычею и пленными вернулась обратно к Ольгерду.

В благодарность за избавление от немцев псковитяне, по словам летописи, хотели было сделать Ольгерда своим князем, но только с условием, чтобы он принял крещение, но Ольгерд отклонил предложение, заявивши при этом: «Я уже раз крещен, а в другой раз креститься не хочу». Вместо себя указал на своего старшего сына Вингольда. Вингольд прибыл в Псков, принял православие с именем Андрея и стал там княжить. Но княжение Андрея недолго продолжалось в Пскове: в Полоцке умер дядя Ольгерда Воин, а так как место его некому было занять (единственный сын Воина Любко был убит во время похода Ольгерда на защиту Пскова), то Ольгерд, не желая, чтобы Полоцк достался чужому князю, перевел сюда из Пскова сына своего Андрея, а туда послал своего наместника Юрия Витовтовича. Но этим дело Ольгерда с псковитянами не кончилось: в 1348 г. Юрий был убит в одной из стычек с немцами; псковитяне, после этого, помирились с новгородцами и снова признали их власть над собою. Против этого протестовал Андрей Полоцкий; но псковитяне на этот протест ответили: «Так как ты не хотел княжить у нас, а послал сюда наместников, то этим сам себя лишил Пскова, поэтому мы не хотим ни наместников твоих, ни тебя самого, а подчиняемся Новгороду». Тогда за сына вступился Ольгерд; литовский князь сначала укорил псковитян за их последние поступки, причем напомнил им о том благодеянии, какое сделал он их городу в 1343 г., во время вторжения немцев, но потом, когда и укор не подействовал, переловил их купцов в Литве и затем, ворвавшись в их область, страшно опустошил ее. С этого времени враждебные отношения литовского князя с Псковом затянулись на целых 27 лет и только в последний год жизни Ольгерда, именно в 1377 г., псковичи признали своим князем Андрея Ольгердовича.

Дела новгородские. Мы видели уже, что Гедимин старался упрочить свое влияние в Новгороде, но ему это не удалось. Правда, там со времен Гедимина образовалась сильная литовская партия, но в то же время в Новгороде была и другая партия – московская, которая едва ли не сильнее, чем первая, по крайней мере, из дальнейшего хода истории новгородской мы видим, что во время борьбы этих двух партий перевес по большей части оставался за московской.

Скоро после смерти Гедимина и Калиты (они умерли в одном году) сын последнего Симеон, великий князь Московский, опираясь на русскую партию, настолько простер свое влияние на Новгород, что стал собирать дань с некоторых областей его; литовская партия хотела было воспрепятствовать московскому князю в деле собирания дани, но чернь, подбитая доброжелателями Симеона, вооружилась против бояр, и дело кончилось тем, что московский князь собрал дань, какую ему нужно было.

Но лишь только Симеон Гордый удалился из новгородских пределов, как снова начались там неурядицы: литовская партия, умолкнувшая во время пребывания московского князя в пределах новгородских, опять заволновалась и начала напирать на партию московскую. Но московская партия, чувствуя под собою более твердую почву, чем противная (московская партия, как это видно из последнего похода Симеона в новгородские области за данью, опиралась на чернь[89]), стала гордо относиться к литовской. Во время одного веча посадник Евстафий Дворянинцев, державший сторону Москвы, не только обругал представителей литовской партии, но даже и Ольгерда, на которого опиралась литовская партия в Новгороде, назвал «псом». Весть об этом дошла до литовского князя; понял Ольгерд, что в Новгороде взяло верх московское влияние, потому он решился сделать нападение на новгородские области, чтобы этим дать перевес своему влиянию пред московским. Поэтому он, собравши значительное войско, быстро двинулся в пределы Новгородской земли и остановился на одном из притоков р. Шелони. Отсюда Ольгерд послал к новгородцам посла с такими словами: «Хочу с вами биться, а если Бог поможет, то и наказать за бесчестие: лаял меня ваш посадник Евстафий Дворянинцев и назвал меня псом». В Новгороде произошло волнение, послали было войско, но оно без боя вернулось в город; собрали вече; тут сначала все партии заспорили, потом заругались, наконец, задрались, и дело кончилось тем, что литовская партия одолела и убила посадника Евстафия Дворянинцева, как человека, накликавшего войну. А Ольгерд между тем опустошил новгородские земли по Шелони и, взявши большой выкуп с Порхова и Опоки, вернулся домой с богатою добычею.

Литовская партия, осилившая московскую, послала послов к Ольгерду; послы от лица веча извинились пред литовским князем за нанесенное оскорбление, а затем заключили договор, но какой – неизвестно: условия договора до нас не дошли. Но, во всяком случае, эти условия не были особенно важны для Ольгерда, как это видно из последующих новгородских событий, и не особенно упрочили влияние литовского князя в Новгороде: перевес все-таки остался за московскою партиею и московским влиянием.

Присоединение к Литве Чернигово-Северской земли. В XI в. в Чернигово-Северской области находились города: Чернигов (главный город этой области до половины XIII в.), Брянск (главный город этой области со второй половины XIII в.), Муром, Рязань, Новгород-Северск, Глухов, Стародуб и другие.

По разделу Ярослава I Черниговское княжество перешло ко второму сыну его, Святославу. Потомки сего князя управляли этим уделом вплоть до потери им самостоятельности, то есть до захвата его Ольгердом.

Пред татарским нашествием этот русский удел был раздроблен на множество мелких уделов. Во второй половине XIII в. из этих мелких уделов Чернигово-Северской земли возвышается Брянское княжество. В начале XIV в. оно делается настолько сильным, что подчиняет своему влиянию и другие уделы Черниговской области.

В первый раз совершилось нападение Литвы на Чернигово-Северскую область в начале второй половины XIII в., именно при Миндовге: этот князь, как мы уже видели, под конец своей жизни послал войско за Днепр против брянского князя Романа Михаиловича (сына Михаила Святого, замученного в Орде), но поход этот кончился ничем. Затем, правда, до Ольгерда мы не видим, чтобы Литва стремилась захватить Чернигово-Северское княжество. Но зато Ольгерд в 1356 г., или около этого, совершенно покончил с ним, то есть присоединил к своему государству всю Чернигово-Северскую область. Но как это случилось – в источниках подробностей нет. Известно только то, что в Чернигово-Северской области был сильно развит вечевой беспорядок: там постоянно происходила борьба веча с князьями, на одном из них, именно брянском, в 1339 г., был даже убит князь Глеб Святославич. Вероятно, литовский князь Ольгерд и воспользовался этими неурядицами: сначала он, как нужно полагать, нанес удар главному городу Чернигово-Северской земли Брянску, а потом и остальным удельным городам.

Покоривши Чернигово-Северскую землю, литовский князь главные города этой области передал членам своего семейства, так: Чернигов и Трубчевск он отдал своему сыну Димитрию; Брянск и Новгород-Северск – другому сыну, также по имени Димитрий (в язычестве Корибут); Стародуб – племяннику Патрикию Наримунтовичу; остальные же мелкие города оставил за прежними князьями (потомками Святослава Ярославича): Новосельскими, Бельскими, Воротынскими, Одоевскими и другими.

Дела смоленские. Смоленск в IX в. был главным городом славянского племени кривичей, живших по верхнему течению Днепра, 3. Двины и Волги. В начале своего княжения Олег, преемник Рюрика, присоединил его к вновь образовавшемуся Русскому государству. После смерти Ярослава I в Смоленске княжили один за другим два младших сына его: Вячеслав и Игорь. По смерти же Игоря Смоленский удел был разделен на три части. Главная часть его с г. Смоленском досталась третьему сыну Ярослава I Всеволоду, который посадил здесь сына своего Владимира Мономаха. Памятником пребывания тут этого князя осталась соборная церковь, построенная им во имя Успения Пресвятой Богородицы, и образ Богоматери Одигитрии, писанный св. евангелистом Лукою[90]. После Мономаха в Смоленске до половины XIII в. переменилось много князей, но замечательных из них было два: внук Мономаха Ростислав Мстиславич (1127–1159) и правнук его Давид Ростиславич. С конца XIII в. история Смоленска темна и смутна; известно только то, что потомки Мономаха управляли этим городом до самого его завоевания в 1405 г. литовским князем Витовтом.

Занимая средину русской земли, Смоленское княжество уже по своему географическому положению не могло быть долго самостоятельным и независимым. Когда же появились два объединяющих центра русских земель: Москва на востоке, а Литва на западе, между которыми очутилось Смоленское княжество, то положение его сделалось крайне невыгодным: не имея достаточных сил отстоять свою самостоятельность, оно поневоле должно было подпасть влиянию одному из двух вышеозначенных объединяющих центров.

Прежде всего Смоленское княжество испытало на себе тяжелую руку от Литвы при Миндовге: Миндовг два раза посылал свои войска в Смоленскую землю и два раза они опустошали ее[91]. Затем при Александре Глебовиче – смоленском князе – московский князь Юрий Даниилович отнял у смолян Можайск. Это обстоятельство, как кажется, было причиною сближения Смоленского княжества с Литвою при Гедимине: по крайней мере, мы видим из договорной грамоты Гедимина с Ригою, что смоленский князь Иван Александрович, сын Александра Глебовича, после этого события уже считается младшим братом Гедимина.

При сыне Гедимина Ольгерде влияние Литвы на Смоленское княжество делается настолько значительным, что князья этого русского удела становятся подручниками сего литовского князя. Уже в первые годы своего княжения Ольгерд близко принимает к своему сердцу интересы Смоленского княжества и становится явным защитником их: так при Симеоне Гордом Ольгерд ходил на Москву, чтобы возвратить Смоленску Можайск, но это почему-то не удалось; потом в 1352 г., когда Симеон Гордый выступил с огромным войском против упомянутого нами смоленского князя Ивана Александровича, Ольгерд снова заявил себя сторонником смоленского князя. Посредством переговоров – сначала на р. Протве, а потом Угре – литовский князь успел остановить движение русских воевод и, таким образом, устранить грозящую опасность Смоленскому княжеству.

Вышеозначенные услуги оказывались Смоленску, конечно, не даром: они ставили город этот в прямую зависимость от Литвы. Чтобы еще более упрочить эту зависимость, а равным образом и московскому князю не дать возможности захватить Смоленск врасплох и присоединить к себе, Ольгерд занял своим сильным гарнизоном пригородок Смоленского княжества Ржев. Город этот находится на Волге и лежал тогда как раз на границе Смоленского и Московского княжеств, а потому действительно был важным пунктом для литовского князя: отсюда Ольгерд мог наблюдать и за московским князем, как соперником в деле собирания Руси, и за смоленским князем, чтобы тот не ускользнул из его рук и не передался бы на сторону Москвы.

Но эта предосторожность не спасла литовского князя от неприятностей: в 1358 г. тот же смоленский князь Иван Александрович, за которого недавно, как мы видели, хлопотал пред московским князем Симеоном Гордым Ольгерд, поднял против него восстание: смоленский князь хотел сбросить с себя опеку Литвы и возвратить своему уделу независимость. На первых порах дело Ивана Александровича действительно приняло благоприятное направление; но потом, благодаря его опрометчивости и бездарности одного из его воевод, оно пошло все хуже и хуже и кончилось тем, что смоленский князь смирился, признал себя зависимым от Ольгерда и уступил ему в полное владение огромную полосу смоленской территории на западе с городами Мстиславлем, Бельчем и другими.

В 1359 г. Иван Александрович скончался; сын его Святослав Иванович подтвердил новою клятвою свою зависимость от Литвы. Москва не могла этому помешать: в сие время там вступил на престол малолетний сын Иоанн II, у которого своих дел было много: у него тверской и суздальский князья оспаривали великокняжеский титул.

Между тем литовский князь, захвативши часть территории Смоленского княжества, устроил в некоторых пунктах ее военные посты для удержания в своей власти всего княжества, а в Ржеве, как самом главном пункте, Ольгерд, под личным наблюдением, возвел сильное укрепление и посадил в нем сына своего Андрея, которого перевел из Полоцка. С этого времени смоленские князья уже не могли шагу сделать без воли Литвы и смоленские полки шли только туда, куда им приказывали из Вильны. Для окончательного слияния Смоленского княжества с Литвою следовало бы только устранить династию Мономаховичей, сидевшую в Смоленске, но почему-то Ольгерд этого не сделал, сделал это племянник его Витовт. Таким образом, соперничество Литвы с Москвою за обладание Смоленском кончилось в пользу первой.

Присоединение к Литве Ольгердом Подолья и Киева. Та местность, где теперь русские губернии: Бессарабская, Подольская, Херсонская и части губерний Волынской и Киевской, в IX и X вв. населена была славянским племенем угличей и теверцев. До XII в. территория эта, если не вся, то большая часть, не входила в состав Древней Руси. Только со второй половины XII в. часть этой местности вошла в состав Галицкого княжества, под именем «Понизье». Понизье занимало небольшую часть вышеозначенной территории, именно: местность, лежащую по верхнему течению Южного Буга и Днестра. В конце XII в. тут уже было много городов: Ушица, Бакута, Мекулин (на р. Серете, притоке Днестра), Калюс, Кучельмин (на Днестре) и Каменец. В начале XIII в. мы видим, что в территории, занимаемой вышеозначенными русскими губерниями, на р. Тетерев (притоке Днепра) была какая-то Болоховская земля, в которой были самостоятельные князья. В Болоховской земле в это время были уже значительные города: Взвягля, Городок, Семоця, Белобержцы и Чернятинцы. В том же столетии мы видим, что на эту территорию претендовали и галицкие князья, и черниговские (Михаил Святой). Между этими князьями одно время шла даже борьба за означенную территорию. Во второй же половине XIII в. вся территория вышеозначенных губерний, с Понизьем, землею Волховскою, Побужьем (земли по Бугу) и Норосьем (землями по р. Роси, притоке Днепра), подпали власти хана Золотой Орды. Здесь татары образовали обширный улус, и с тех пор вся местность эта до Черного моря стала называться Подольем.

Завладев Подольем, ханы Золотой Орды обложили народ податями, а верховную власть над страною поручили особым темникам, поселившимся по течению р. Буга. Темники подольского улуса находились в подчинении ханам Золотой Орды до половины XIV в. Но в половине XIV в., когда Золотая Орда, вследствие внутренних раздоров, ослабела, темники эти отделились от Золотой Орды. Ольгерд, как ближайший сосед темников подольского улуса, часто дружил и заключал с ними союзы то против крестоносцев, то против польского короля Казимира Великого, когда тот начал с Любартом Гедиминовичем борьбу за галицко-волынское наследство. Но так как эти союзники были ненадежны, потому что они часто, обманывая литовского князя, вступали в союз и с Казимиром польским, то Ольгерд вышел из терпения: в 1362 г. он с огромным войском явился в Подолье и на берегах р. Синие Воды (нынешняя Синюха, приток Буга) трем подольским темникам – Кутлыбуге, Хаджибею и Дмитрию – нанес страшное поражение. Разбитые татары бежали – частию в Крым (где Кутлыбуго сделан был начальником Крымской области), а частию на Добруджу и Подолье и подчинились Литве[92].

Вслед же за покорением Подолья Ольгерду подчинился и Киев, именно:

В конце первой половины XIII в. Киевское княжество вместе с г. Киевом подпало власти Батыя. Но татары, завоевавши русские княжества, не вмешивались во внутренние дела, а ограничивались только сбором податей. Они даже не сменяли и князей, если эти князья были послушны ханам. Так было и в Киеве: после взятия Киева татарами там продолжали сидеть русские князья. Во время Ольгерда в Киеве княжил какой-то русский князь Феодор, состоявший, конечно, в полной зависимости от хана Золотой Орды. Но в это время, как известно, происходили в Орде страшные смуты: ханы быстро и насильственно сменяют друг друга. В 1362 г., то есть в год победы Ольгерда на Синих Водах, Орда распалась даже на две части: в одной был ханом Абдул, а в другой – Мюрад; ханы эти лишь только утвердились на своих местах, как начали между собою новую кровавую борьбу. А этою последнею борьбою в Золотой Орде и воспользовался литовский князь: он явился в Киев с войском, занял его, сменил князя Феодора и посадил тут своего сына Владимира. В то же время Подолье он отдал своим племянникам, сыновьям Кариата.

Таким образом, Подолье и Киевская область вошли в состав Литовского государства. Ханы Золотой Орды, занятые внутренними смутами, не противодействовали покорению Ольгердом этих областей; но тем не менее они продолжали считать эти земли своими, и в 1373 г. татары пытались даже силою оружия возвратить их, но были разбиты Ольгердом. Но окончательный спор об этих областях решен в пользу Литвы только при Витовте.

Борьба Ольгерда и его братьев – Кейстута и Любарта – с польским королем Казимиром Великим за галицко-волынское наследство. Мы выше говорили, что Гедимин, из политических расчетов, сына своего Любарта женил на дочери последнего волынского князя, из рода Даниила Романовича Галицкого, Льва Юрьевича – Буше. Дочь же свою (имя ее неизвестно) из тех же видов отдал в 1331 г. за Болеслава Тройденовича, племянника галицкого князя Юрия II Андреевича. По смерти Льва Юрьевича, тестя Любарта, волынские земли по наследству перешли к Юрию II Андреевичу, как племяннику покойного Льва Юрьевича; Любарт же Гедиминович, как зять Льва Юрьевича, получил один только Луцк. В 1335 г. скончался и Юрий II Андреевич; он был последний князь галицких земель из потомства Даниила Романовича в мужской линии. Наследниками Юрия остались: Болеслав Тройденович и Буша, двоюродная сестра Юрия, жена Любарта Гедиминовича. И действительно, наследство это и попало в руки вышеозначенных законных наследников: галицким князем и всех земель этого княжества, по приглашению бояр, сделался Болеслав Тройденович, а Волынь, с главным городом Владимиром, занята была Любартом Гедиминовичем.

Но первому, то есть Болеславу Тройденовичу, недолго пришлось управлять галицкою Русью. В младенчестве он был окрещен по обряду православной церкви и воспитывался в этой религии. Но впоследствии, по настоянию своего старшего родственника Владислава Локотка, перешел в католичество. Сделавшись галицко-русским князем, Болеслав окружил себя поляками, венграми и немцами; обложил народ тяжелыми податями. Стараясь обратить православных галичан в католицизм, Болеслав стал преследовать сих последних, употребляя для этой цели самые жестокие меры. Крайне распущенный, он в то же время заявил себя в Галиции страшным развратником; удовлетворяя своему скотскому чувству, Болеслав не давал пощады ни женам, ни дочерям самых знатных бояр Галиции. Таков был князь, приглашенный самими галичанами после смерти кроткого Юрия II. Но не таковы были галицкие бояре, чтобы терпеть насилие и жестокости от человека, которого они сами призвали, и притом фанатического ренегата. Три года спустя после приглашения Болеслава на галицкий стол бояре составили заговор. Но так как лишить жизни Болеслава открыто нельзя было, ввиду того, что его окружала иноземная дружина, то положили убить тайно; для этой цели они воспользовались одним пиром, на котором поднесли Болеславу напиток с такою сильною отравою, что когда тот выпил его, то был разорван на куски.

После смерти Болеслава Тройденовича не осталось прямых наследников на Галицию. Ближайшее право на нее по родству и другим правам имели: а) Любарт Гедиминович, как женатый на Буше, двоюродной тетке покойного Болеслава; б) все братья Любарта, так как сестра их была за Болеславом Тройденовичем; в) венгерский король Карл Роберт; этот считался наследником Галиции на том основании, что сто лет тому назад два предка его: Андрей (бывший венгерский король) и сын Андрея Коломан некоторое время сидели на галицком столе, и, наконец, г) польский король Казимир III Великий; Казимир же признавался наследником вышеозначенной области потому, что Болеслав Тройденович был сын мазовецкого князя, который приходился ему троюродным братом и состоял в вассальной зависимости от Польши.

После смерти Болеслава Тройденовича первым обнаружил стремление овладеть Галициею Казимир Великий, то есть тот наследник на нее, который менее других имел на это право. Об этом в источниках рассказывается так: когда о смерти Болеслава Тройденовича сделалось известно в Кракове, то польский король, не теряя времени, собрал небольшую дружину и окольными путями, обходя города и крепости, чрез леса и болота, быстро понесся к столице Галицкой земли – Львову. Захватив ее врасплох, Казимир прежде всего овладел сокровищами галицких князей: золотом, серебром, жемчугом, коронами, дорогими одеждами, церковными сосудами, крестами, усыпанными драгоценными камнями, и т. п.[93], а затем, приведши жителей города к присяге на верность к себе и сжегши два замка, служившие оплотом столице, возвратился в Краков.

На следующий год Казимир III снова явился в Львов, занял важные города Галиции своими войсками, объявил эту область собственностью и стал в ней хозяйничать, как дома.

Захват Казимиром Галиции, может быть, кончился бы для польского короля без дурных последствий, если бы сей захват ограничился только одною этою областью. Но он, к сожалению, не ограничился одною ею: овладевши Галициею, Казимир начал забирать и города Волынской области: Волынск, Кремонец, Вельск и другие, то есть те города, на которые Любарт Гедиминович имел более права, чем Казимир. Тогда Любарт Гедиминович поневоле должен был выступить против польского короля. И таким образом началась борьба за галицко-волынское наследство.

Сначала военные действия для Любарта Гедиминовича были неудачны: Казимир отнял у него много городов и даже самого пленил, выпустил только благодаря сильной просьбе Кейстута. Но потом дела Любарта поправились: соединившись с некоторыми своими братьями, он нанес несколько поражений польскому королю, так что тот должен был вступить в переговоры с Гедиминовичами. Следствием чего было перемирие на два года, то есть от 1347 до 1349 г.[94]В силу этого перемирия за польским королем осталась одна только Львовская земля, а земля Владимирская и уделы: Луцкий, Бельзский, Холмский, Берестейский и даже Кремонец остались в руках литовских князей.

По истечении перемирия польский король первый начал войну с Гедиминовичами за галицко-волынское наследство. В 1349 г. в конце лета Казимир III с огромными силами явился в галицко-волынские земли и в короткое время захватил города, уступленные Гедиминовичам по последнему перемирию, именно: Холм, Бельз, Владимир, Луцк и Берестье; после этого польский король Казимир III предложил мир Гедиминовичам, причем обещался уступить Любарту Луцк, и то, впрочем, на правах вассальной зависимости. Что отвечали на это дети Гедимина, источники не говорят. Так прошло около года. Казимир почти окончательно утвердился в завоеванном крае, и дело Любарта и его братьев касательно галицко-волынского наследства казалось почти проигранным. Но его поправил Кейстут, и поправил самым неожиданным образом. Это случилось так: Кейстут, желая возвратить себе Берестье, вступил один в переговоры с Казимиром, а когда тот не соглашался на отдачу означенного города, то трокский князь выразил желание принять католичество, лишь бы только получить отцовское достояние. Польский король поверил искренности Кейстута, обещался исполнить желание его относительно Берестья, как только князь примет католичество. В то же время Казимир III довел об этом до сведения папы Климента VI. Папа немедленно изготовил три буллы: одну на имя Казимира, другую – Кейстута и третью – гнезненского архиепископа. В первой грамоте папа благодарил польского короля за его миссионерскую деятельность; во второй – поздравлял Кейстута с намерением вступить в лоно христианской церкви и в то же время давал обещание возвести его немедленно, после принятия крещения, в королевское достоинство, и в третьей, наконец, папа предписывал гнезненскому архиепископу отправить миссионеров и священников в Литву. Таким образом война, начатая так удачно для Казимира III, стала клониться к мирной развязке, с выгодою как для католической пропаганды, так и для Польши, потому что Казимир рассчитывал, что Кейстут, получив королевский венец, отложится от Ольгерда и этим самым разделит и ослабит Литовское государство. Между тем, пока велась переписка с папою, польский король, не ожидая окончательного исхода дела, распустил войско и возвратился домой. Этого-то обстоятельства собственно и выжидал Кейстут: он тотчас прекратил переговоры и, в союзе с Любартом, вытеснил польские гарнизоны из замков земли Волынской, Холмской и Бельзской; мало того, Кейстут и Любарт перешли даже в коренные польские владения и опустошили земли: Сандомирскую, Радомскую и Луковскую. Воспрепятствовать всему этому тотчас Казимир не мог, потому что в это время у него как раз началась борьба с духовенством. Только в следующем году, то есть в 1351-м, он решился начать войну с Гедиминовичами. Но на этот раз он не рискнул напасть на литовских князей одними собственными силами, а постарался заручиться стороннею помощью. Прежде всего польский король донес папе Клименту VI о вероломстве Кейстута и причем, заявляя святому отцу о своем желании снова начать войну с Гедиминовичами, просил его о помощи. Вследствие этого Климент VI отправил в Польшу две буллы; в одной он приказывал польским епископам объявить крестовый поход на языческую Литву, а в другой назначал Казимиру на войну десятую часть из церковных доходов в королевстве Польском. В то же самое время польский король обратился за помощью и к родственнику своему, венгерскому королю Людовику[95], и при этом просил его уступить ему и свои права на Галицию. Венгерский король исполнил желание Казимира: он отказался от своих прав на Галицию и обещался прислать свои полки, но при сем поставил следующие условия: если он сам или его наследники пожелают возвратить Галицию Венгрии, то Польша не должна этому противиться, получив только от Венгрии 100 000 злотых; а если умрет бездетным Казимир польский, то Галиция вместе с Польшею должны перейти к нему по наследству. Между тем Гедиминовичи, узнавши об этом, с своей стороны, постарались приобресть союзников: Ольгерд нашел их в подольских татарах. Таким образом, война за галицко-волынское наследство приняла более значительные размеры и затянулась еще на 5 лет. В начале войны опять был успех на стороне польского короля: он в союзе с венграми разбил и татар, и Кейстута с Любартом; при этом Кейстут даже попал в плен, а Любарт едва избежал этой участи. Плененный Кейстут приведен был в лагерь польского и венгерского королей. Когда тройский князь просил позволения вернуться домой, то ему предложили какие-то условия (нам неизвестные) и заставили поклясться в исполнении их. Для этой цели был убит бык, на трепещущем трупе которого Кейстут, в присутствии Казимира и Людовика и их блестящей свиты, произнес торжественную клятву[96]. Но, несмотря на эту клятву, Кейстута почему-то не отпустили, он каким-то чудом сам ушел из заключения и возвратился в отечество. Но эти успехи Казимира III непродолжительны были. На помощь Кейстуту, уже возвратившемуся из плена, и Любарту явился сам великий литовский князь Ольгерд. С этого времени дела приняли другой оборот: польский король, разбитый в нескольких битвах, отказался от Волыни и Галиции и согласился остаться при одном только Львовском уделе, что имел и до войны. Таким образом, борьба эта кончилась ничем для польского короля. Литовские князья по-прежнему удержали за собою Луцк, Владимир, Холм, Бельз, Берестье и др.

Спустя десять лет, то есть в 1366 г., польский король Казимир III начал третью войну с Гедиминовичами за галицко-волынские земли. Война эта продолжалась с разными промежутками ровно одиннадцать лет и кончилась уже после смерти Казимира III, при его преемнике Людовике Венгерском и в последний год жизни Ольгерда. Последняя война для Ольгерда и его братьев кончилась не так удачно, как в первые два периода этой войны. В 1377 г. заключен был мир Литвы с Польшею; по этому миру за Ольгердом осталась Волынь с городами: Владимиром, Луцком и Берестьем; Бельзский же удел отдан был Юрию Наримунтовичу (племяннику Ольгерда) пожизненно на ленном праве. В 1388 г., после смерти Юрия, он был отдан мазовецким князьям также в лен, которые и владели им до 1462 г. Польше же досталась Галиция с уделом Холмским. Управление этими областями Людовик передал одному из силезских князей Владиславу Опольскому.

Борьба Ольгерда с московским князем Димитрием Иоанновичем Донским. Во время княжения в Литве Ольгерда Гедиминовича Московским государством последовательно, один за другим, управляли следующие князья: Симеон Иоаннович Гордый (1341–1353), брат его Иоанн Иоаннович (1353–1359) и сын последнего Димитрий Иоаннович (1361–1389). С первыми двумя московскими князьями Ольгерд был в дружбе и никогда с ними не вел войны. Раз только литовский князь попытался было заключить союз с ханом Золотой Орды Ченибеком против Симеона Гордого; с этою целию в 1349 г. он даже послал к нему своего брата Кариата Гедиминовича вместе с свислочским князем Михаилом, но попытка вышла крайне неудачною. Ченибек не только не согласился на предложение Ольгерда, но, по словам летописца, пришел в такой гнев, что велел схватить послов литовского князя и отдать их московскому князю. Когда весть об этом дошла до Ольгерда, то он перепугался не на шутку: в перспективе ему представлялся погром Литвы Симеоном Гордым в союзе с татарами. Чтобы отвратить опасность, литовский князь немедленно послал к московскому князю послов «с великою честью, – как говорит летописец, – и огромными дарами, прося мира и живота своей братии». Посольство было принято, мир заключен и скреплен двойным брачным союзом: племянница Симеона Иоанновича, дочь Константина Ростовского, отдана была в замужество за Любарта Гедиминовича (он в это время был вдовым), сам же Ольгерд женился на свояченице московского князя Юлиании Александровне Тверской.

С этого времени мир между обоими государствами не нарушался в продолжение 18 лет, то есть до 1368 г. Борьба двух соперниц – собирательниц Руси, Литвы и Москвы, произошла при Димитрии Иоанновиче Донском, третьем князе, сидевшем на московском престоле при Ольгерде Гедиминовиче. Борьба началась за Тверское княжество.

Тверское княжество до половины XIII в. было в зависимости от суздальских князей. Самостоятельным оно делается при Ярославе Ярославиче, брате Александра Невского. В первой половине XIV в. княжество это, вследствие размножения ветви Ярослава Ярославича, распалось на многие мелкие уделы: Кашинский, Микулинский, Холмский, Городецкий и др. Князья этих уделов, подобно всем русским князьям, постоянно ссорились между собою. С начала второй половины XIV в. в эти ссоры, с целию утвердить свое влияние, стали вмешиваться как литовские князья, так и русские, а на этом-то пути Ольгерд и столкнулся с Димитрием Донским, так что между ними возгорелась довольно продолжительная борьба, именно:

В 1357 г. в Тверской области произошла ссора между двумя князьями: Василием Михайловичем Тверским[97] и его племянником Всеволодом Александровичем Холмским. Сторону первого принял московский князь Иоанн Иоаннович, а сторону второго – Ольгерд Гедиминович[98]. Дело действительно приняло было грозное направление, но благодаря кротости и великодушию московского князя оно кончилось ничем; дядя же и племянник помирились.

В 1365 г. в Тверской области распря снова вспыхнула: тот же Василий Михайлович начал спор с братом Всеволода Александровича Михаилом, князем Микулинским, по следующему случаю: из всех мелких князей Тверской области Василий Михайлович более всего любил Еремия Константиновича (тоже племянника, только от другого брата); в 1364 г. от моровой язвы умер брат Еремия Симеон Константинович, князь Городецкий; перед смертию своею он отказал свой удел не родному брату Еремию, а двоюродному Михаилу Александровичу, шурину Ольгерда. Еремий заявил претензию на этот удел, сторону его принял дядя Василий Михайлович Тверской. После долгих споров все трое обратились к третейскому суду, составившемуся из московского князя Димитрия Иоанновича и митрополита Алексия. Третейский суд решил дело в пользу Еремия, а когда Михаил Александрович не хотел подчиниться этому суду, то его арестовали и продержали несколько времени в тюрьме. Освободившись из-под ареста, Михаил выехал из Москвы непримиримым врагом Димитрия Иоанновича Донского.

В 1368 г. умер Василий Михайлович Тверской; место его занял Михаил Александрович Микулинский, как старший в роде; но это очень не понравилось Димитрию Иоанновичу: он боялся усиления власти обиженного им князя; притом Димитрию Донскому самому хотелось захватить Тверское княжество и присоединить его к своему государству; поэтому московский князь отправил посольство к Михаилу Александровичу Микулинскому с требованием отказаться от тверского стола, в противном случае грозил ему войною; тверской князь не послушался: он решился начать борьбу с Димитрием Донским; но, сознавая, что ему одному собственными силами не одолеть московского князя, обратился за помощью к своему зятю Ольгерду; литовский князь обещался помочь и стал готовиться к борьбе с Москвою.

Русский летописец, характеризуя Ольгерда, между прочим говорит: «Литовский князь имел такой обычай, если собирался на кого идти войною, то никому не открывал своих планов насчет похода и никто не знал, куда он собирал рать; делал это он с тою целию, чтобы весть об его походе не дошла раньше до неприятеля». Так и на этот раз литовский князь поступил согласно своему скрытому характеру: решившись помочь шурину против московского князя, Ольгерд собрал огромную рать и вместе с Кейстутом, а также сыном его Витовтом и многими другими подручными князьями двинулся на Москву с такою тайною, что Димитрий Донской узнал об этом только тогда, когда тот вступил в московские пределы и стал опустошать русские области. Застигнутый врасплох, Димитрий Иоаннович едва успел послать передовой полк для задержания Ольгерда, пока соберутся войска из подручных уделов, куда немедленно были разосланы грамоты, и запереться в кремле.

Между тем литовский князь, опустошая русскую территорию, приблизился к передовому московскому полку; произошла кровопролитная битва; полк был уничтожен, причем и два предводителя его – Димитрий Минин и Акинф Шуба – были убиты; затем недалеко от Можайска Ольгерд встретил двух удельных князей, идущих к Москве на зов Димитрия Донского: Симеона Крапиву Стародубского и Константина Оболенского; опять произошла кровопролитная битва, и снова Ольгерд одержал решительную победу, причем и тут погибли оба предводителя. После этого литовский князь занял Москву и расположился под стенами кремля. Но тут он недолго простоял: боясь, чтобы на него с тылу не напали русские войска, шедшие на выручку Димитрия Иоанновича, чрез три дня вышел из города, опустошил окрестности его и удалился в свои владения с богатою добычею и множеством пленных.

Последствием этого похода литовского князя на Москву было временное устранение влияния Димитрия Иоанновича на дела тверские.

Но одна неудача не принудила московского князя отказаться от желания подчинить своему влиянию Тверскую область. Год спустя, после похода Ольгерда на Москву, Димитрий Иоаннович, собравшись с силами, снова напал на Тверское княжество и разорил города Микулин и Зубцов и увел большой полон. Михаил опять обратился за помощью к своему шурину Ольгерду, следствием чего был вторичный поход Ольгерда вместе с Кейстутом и смоленским князем Святославом на московского князя. После неудачной осады Волок-Ламска Ольгерд с союзниками быстро пошел к Москве и 6 декабря снова обложил ее; Димитрий и теперь, как и в первый поход Ольгерда, заперся в кремле. Но двоюродный брат его Владимир Андреевич Серпуховский, находясь в это время вне Москвы, собрал у Перемышля огромное войско и начал двигаться к столице, чтобы напасть на литовского князя с тылу. Когда узнал об этом Ольгерд, то, по словам летописи, сильно испугался: ему приходилось вступить в битву с войском втрое сильнейшим, чем его собственное, поэтому он немедленно снял осаду и начал переговоры с московским князем о мире; при этом литовский князь дал слово более не вмешиваться в дела тверские и в то же время, для большей прочности мира, изъявил желание иметь своим зятем Владимира Андреевича. Предложение было принято, только вместо мира, по желанию Димитрия, заключено было перемирие и дочь Ольгерда Елена вышла замуж за князя Серпуховского. Это было в 1371 г.

Но и этим война с Литвою не окончилась; она началась опять из-за Тверского княжества. Михаил Александрович, оставленный своим шурином на жертву, так сказать, московского князя, решился искать помощи у хана Золотой Орды Мамая, управлявшего в это время делами Золотой Орды. Тверской князь выхлопотал там себе ярлык на Владимирское княжество и этим самым возобновил старый спор с Москвою за первенство в восточной Руси. Но это ему не помогло: во-первых, владимирцы, где Михаил хотел объявить себя великим князем, не приняли его к себе, а во-вторых, сам московский князь успел съездить в Орду, где принят был с великою честью, получил новый ярлык на великокняжеский стол и вдобавок ему отдали еще сына Михаила Тверского, которого отец там заложил за 10 000 рублей и за которого московский князь заплатил. По возвращении в Москву прежде всего Димитрий получил с тверского князя заплаченные деньги за сына его, а потом начал громить волости Михаила и забирать их себе. Тверской князь опять обратился за помощью к литовскому князю. Ольгерд с Кейстутом в третий, и последний, раз явился на защиту своего шурина. Он благодаря тому, что в это время Димитрий Донской занят был войною с Олегом Рязанским, разорил Переяслав и Кашин, а Михаил Александрович в то же время овладел Угличем и Торжком. Но эти успехи князей Литовского и Тверского были непродолжительны: Димитрий Иоаннович, окончивши войну с Олегом Рязанским, двинулся на своих противников, которые в это время успели соединиться;

битва произошла при селе Любутске (Калужской губ.) и кончилась поражением союзников. Ольгерд, ошеломленный этою битвою, только с небольшим остатком войска убежал с поля битвы и скрылся где-то за глубокими и недоступными рвами. Оттуда он послал послов к московскому князю с предложением мира. Предложение и теперь было принято, но и на этот раз, по желанию московского князя, опять заключен был не мир, а перемирие. В силу условий этого перемирия Ольгерд снова отказался, и притом в более торжественной форме, от всякого вмешательства в дела тверские и поклялся никогда не заступаться за своего шурина. Это было в 1372 г.

Таким образом, стремление литовского князя осилить московского князя и упрочить свое влияние в Твери кончилось полною неудачею. В 1374 и затем 1375 гг. Михаил Александрович пытался было одними собственными силами одолеть московского князя, но эта попытка не удалась: он потерпел три поражения; затем, осажденный в самой Твери, вступил в переговоры с Димитрием Иоанновичем, признал себя младшим братом московского князя и стал в такое положение к нему, в каком находились остальные удельные князья, признававшие первенство московских князей; в то же время тверской князь сложил крестное целование к Ольгерду и дал клятвенное обязательство Димитрию Донскому, что в случае нападения на него литовского князя искать помощи у Димитрия Иоанновича, а в случае нападения Ольгерда на Москву – стать в ряды московского ополчения.

Борьба Ольгерда и Кейстута с крестоносцами. Кейстут как главный борец и защитник западных границ Литовского государства при Ольгерде. Мы выше уже говорили, что рыцари после неудачного похода, совершенного ими в 1345 г. вместе с множеством знатных гостей под начальством несчастного Людольфа Кенига (признанного потом за этот поход, как мы видели, сумасшедшим), изменили свой образ действий по отношению к Литве. Вместо больших походов рыцари предпринимают частые и мелкие вторжения, так называемые у летописцев ордена «рейзами». Походы эти совершались или с целию захвата известной части территории литовской, или обогащения и увода пленных, или, наконец, просто для развлечения, в виде охоты, в честь каких-нибудь приезжих знатных гостей в Пруссию, рейзы эти совершались по большей части под начальством или самого магистра ордена, или командора, или, наконец, другого какого-нибудь более опытного рыцаря. Но были и такие походы, и их очень много, которые совершались целыми толпами немецких крестоносцев, без согласия их начальников, по своей личной охоте. Последнего рода вторжения немецких охотников в литовскую территорию почасту совершались даже и тогда, когда заключено было перемирие рыцарей с литовцами. Поэтому сами рыцари считали их «воровскими» и не принимали на себя ответственности за их поступки, хотя и не препятствовали вторжениям.

Как рейзы регулярных сил крестоносцев, так и воровские походы на Литву совершались по большей части конными отрядами, но нередко и водою на лодках. Главная задача тех и других во время вторжений состояла в том, чтобы врасплох застать литовцев. Если это им удавалось, то они разбивались на мелкие отряды и при этом старались как можно более захватить сел и деревень для грабежа. Затем все захваченные села и деревни с домами и гумнами и разного рода постройками предавались пламени, а жителей частию убивали на месте, а частию уводили в плен. Но если же жители сел и деревень литовских узнавали ранее о нападении крестоносцев или воровских отрядов, то бросали свои хижины и со всем имуществом убегали в чащу лесов и болот и там скрывались. В таких случаях рыцари и воровские охотники, разрушивши покинутые жилища, употребляли приемы охоты, то есть облавы, как на диких зверей; в случае же отыскания и захвата скрывшихся литовцев пощады не было никакой: и старый, и малый, без различия пола и возраста, все предавались мечу. Одновременно с такою почти непрерывною мелкою войною тевтонские рыцари, как мы уже выше говорили, возводили многочисленные крепкие замки, стараясь при этом как можно далее вдвинуть их в литовскую территорию. В то же время рыцари всеми силами старались не дать литовцам укрепить своих границ и в случае постройки литовцами какого-нибудь замка или крепости рыцари немедленно нападали на него и разрушали. Поэтому мы видим, если где литовцы вступают в стычку с крестоносцами, то именно при этих замках и крепостях.

В течение всего княжения Ольгерда рыцари совершили на литовскую территорию более 70 походов. Но из них было только пять более или менее серьезных, именно:

I. Спустя три года после несчастного похода Людольфа Кенига преемник его Генрих Дессемер в 1348 г., собравши войско, вторгся в Трокскую область, но тут на р. Страве встречен был литовскими полками. Произошла кровопролитная битва, которая кончилась поражением литовцев, причем убит был Наримунт Гедиминович.

По сказанию орденских летописцев, в этой битве пало огромное число литовского войска: по одним известиям – 22 000, по другим – 10 000, по третьим – 18 000, а по некоторым – 40 000. Но этим орденским известиям вполне доверять нельзя, так как известно, что в этой битве участвовало всего только 800 рыцарей, следовательно, в Стравской битве такое число павших литовцев, какое обозначают писатели орденских хроник, не могло быть; тем более этому доверять нельзя, что рыцари после Стравской битвы не предпринимали новых серьезных походов. Результат этой битвы, очевидно, раздут крестоносцами с целию загладить в западной Европе то неприятное впечатление, которое произведено было неудачным походом в 1345 г. при магистре Кениге.

II. Второй значительный поход крестоносцев на литовцев был 12 лет спустя после Стравской битвы. В 1360 г. крестоносцы, под начальством магистра, вторглись в пограничные владения литовцев; но тут их встретил Ольгерд вместе с Кейстутом и своим сыном Патрикием. Битва продолжалась целый день и снова кончилась поражением литовских князей. В этой битве со стороны литовцев более всех выказал мужества Кейстут. Он, по рассказу одного летописца, увидавши своих солдат, обратившихся в бегство, вследствие сильного напора немцев, стал на дороге, с целию остановить бегущих, но тут был сбит с лошади и упал на землю; рыцари, заметивши это, бросились на трокского князя; на выручку явился было сын Патрикий, но и тот был сбит с лошади и был окружен немцами. Тут произошла страшная свалка, впрочем, сын успел вскочить на ноги, отбиться и бежать, но отец попал в плен. Скованный по рукам и ногам,

13 марта Кейстут привезен был в Пруссию, в столичный город Мариенбург и заключен в темницу. День и ночь стерегла его сильная стража, чтобы он не ушел. К нему решительно никого не впускали, исключая одного служителя по имени Альф. Этот служитель был любимец магистра и в то же время оказался по происхождению литвин. Он еще в молодости взят был в плен крестоносцами и крещен. Видя пред собою знаменитого народного вождя и слыша звуки родного языка, Альф вспомнил о покинутом отечестве, решился освободить пленника и вместе с ним бежать. В той комнате, где содержался под крепким запором Кейстут, в стене, обращенной к крепостному рву, находилось заложенное кирпичом окно, завешенное ковром. Альф посоветовал князю пробить это окно и для этой цели принес ему железную кирку. Восемь месяцев Кейстут трудился. Прибирая комнату по утрам, когда рыцари были в обедне, Альф незаметным образом выносил щебень. 16 ноября отверстие было готово. В полночь Кейстут по веревке спустился в ров, где уже ждал его Альф. Оба они переоделись рыцарями в белые плащи с черными крестами, опирающимися на меч, сели на коней, которых Альф взял из конюшни великого магистра, и быстро понеслись, под покровом темной ночи, в Мазовию, князь которой, Януш, был женат на дочери Кейстута Дануте. Пять дней ехали беглецы; на дороге им попадались рыцари, которые приветствовали их по рыцарскому обычаю; но никто не узнал этих путешественников. Из Мазовии литовский князь возвратил магистру взятых коней. Выслана была погоня, но она не нагнала Кейстута, который скоро прибыл в свой трокский замок, откуда послал письмо магистру, в котором в самых изысканных словах и выражениях благодарил его за прекрасную пищу и помещение, присовокупляя, что если милосердые боги помогут ему поймать самого магистра или кого-нибудь из орденских сановников, то он, Кейстут, так же будет хорошо содержать пленника, как и его содержали в ордене, только покрепче стены будут и понадежнее слуги.

III. Третий, более замечательный поход был 1362 г., то есть два года спустя после бегства из плена Кейстута. Поход этот был совершен рыцарями на пограничную литовскую крепость Ковну. Крепость эта была одна из сильнейших на западной черте Литовского государства: она служила оплотом против вторжения немцев в Тройскую область, главное владение Кейстута.

Задумавши сделать нападение на Ковну, крестоносцы сначала в 1361 г. послали шпионов разведать о состоянии этой крепости, о числе ее гарнизона и о средствах к обороне, а затем стали готовиться к предстоящему походу, причем разослали приглашения и в западную Европу; сборным пунктом назначили г. Кенигсберг. К началу марта 1362 г. сборы были кончены: осадные машины, провиант и подводы были заготовлены; войско сформировано сильное: в состав его вошли многие приехавшие гости из Англии, Германии, Дании, Италии и других стран западной Европы.

Весна была ранняя. 13 марта войско выступило из Кенигсберга. Около замка Рагнита, стоявшего на берегу р. Неман, рыцарское войско разделилось на две части; одна часть с оружием, машинами и провиантом села на судна и отправилась по воде к Ковне, а другая пошла по левому берегу реки. Чрез три дня крестоносцы были под крепостью, гарнизоном которой командовал сын Кейстута Вайдот. Началась осада. Каждый день немцы делали приступы, громили стены осадными машинами, осыпали внутренность крепости пулями и зажигательными снарядами, но все было напрасно: осажденные отбивались с необыкновенным мужеством. Так продолжалось дело до конца марта. В первых числах апреля явился на выручку крепости Ольгерд и Кейстут; вступили в битву, но были разбиты наголову и должны были удалиться в свои владения для пополнения войска. 10 апреля, в Вербное воскресенье, был произведен решительный приступ и пущено было более обыкновенного зажигательных снарядов, от которых многие строения внутри крепости действительно загорелись; гарнизону ничего не оставалось делать, как только сдаться; сдача последовала 16 апреля, в Великую субботу: Вайдот и с ним 36 бояр были взяты в плен. На другой день, в Светлое Христово Воскресение, 17 апреля, на развалинах крепости был воздвигнут алтарь и епископ самландский отслужил обедню и благодарственный молебен. В заключение великий магистр приказал совершенно уничтожить остатки крепости: разрушить подъемные мосты, засыпать рвы и срыть до основания стены так, чтобы и следов не осталось.

Покончивши с Ковною, рыцари ворвались в самую глубь Жмуди и опустошали ее восемь дней; так как этот край еще никогда не испытывал неприятельских нашествий, то немцы собрали здесь огромную добычу, множество детей и женщин пошли в неволю, число убитого народа, по словам летописца, нельзя было и счесть.

IV. В 1365 г. был новый, по счету четвертый, довольно замечательный поход, чем обыкновенные рейзы, со стороны крестоносцев. Один из сыновей Кейстута, по имени Бутав, вследствие неизвестной нам причины, вошел в сношение с рыцарями Тевтонского ордена, предложил союз крестоносцам и при этом изъявил желание принять крещение. Об этих переговорах Бутава с немцами узнал комендант Виленского замка боярин Дирсуне. Он арестовал Кейстутова сына и, в ожидании дальнейшего распоряжения отца, заключил его в одной из небольших пограничных крепостей. Но Бутав благодаря другому боярину, ему преданному, именно: Сирвилу, успел, еще до приезда Кейстута, освободиться из заключения. После чего оба они, то есть Бутав и Сирвил, с 15 служителями бежали к рыцарям. В г. Кенигсберге, где в это время находился магистр ордена, беглецы были торжественно крещены. Бутав получил христианское имя «Генрих». Вслед за этим событием сильное войско крестоносцев, руководимое Бутавом, вторглось в Литовское государство. Поход этот продолжался 13 дней и кончился ничем: рыцари, отбитые от г. Вильны, на который они было напали, вернулись назад в свои пределы. Этот поход совершили крестоносцы, очевидно, под влиянием Бутава, который, по всей вероятности, обещал им найти поддержку в самой Литве; но так как этой поддержки не оказалось, то и поход окончился неудачно. Бутав, сконфуженный неудачею последнего похода, который собственно по его инициативе и начат был, ушел из ордена к германскому императору Карлу IV. Карл IV принял Бутава ласково, пожаловал ему на ленных правах земли в Германии и дал титул герцога.

V. В 1369 г. был последний большой поход рыцарей на Литву при Ольгерде. Поход этот окончился кровопролитною битвою около небольшого орденского местечка Рудавы. В прусских хрониках об этом рассказывается так: в начале этого года рыцари построили на литовской территории, на правом берегу Немана, где находилась Ковна, замок Готесвердер (Божий остров). Ольгерд, узнавши об этом, послал спросить великого магистра: по какому праву рыцари построили замок на чужой земле? Магистр ответил гордо: «По праву сильного, а если Ольгерду это не нравится, то пусть придет и разрушит постройку». Через два месяца после вышеозначенного ответа Ольгерд действительно пришел с сильным отрядом войска, взял замок, истребил немецкий гарнизон и поместил свой. Последнее дело Ольгерда и было причиною большого похода крестоносцев на литовские владения.

В июне месяце тевтонский магистр с огромным войском выступил к литовской границе; в продолжение двух или трех месяцев он с огнем и мечом прошел почти всю Жмудь и страшно опустошил ее, причем несколько крепостей разорил и сровнял с землею; в это время, между прочим, уничтожена была одна из сильнейших литовских крепостей Бейербург; замок Готесвердер также был отнят у литовского князя.

Но и Ольгерд тоже не хотел оставить этого похода рыцарей без отмщения. В январе 1370 г. он собрал рать в 70 тысяч человек; в состав ее вошли литовцы, жмудины, русские и татары. В начале марта он выступил вместе с Кейстутом из Гродны. В короткое время оба брата быстро прошли всю Пруссию, обозначивши путь свой кровью и пеплом, и остановились около Куришгафа, близ местечка Рудавы. Отсюда они думали двинуться к Кенигсбергу, где стоял великий магистр с 40-тысячным войском. Но тот предупредил их: 17 февраля он сам направился к литовскому войску, и под местечком Рудавою произошла кровопролитная битва. Обе стороны понесли огромные потери: в орденском войске убит один маршал, 26 рыцарей, 400 знатных лиц и более пяти тысяч простых ратников; литовцы лишились около шести тысяч убитыми. Битва кончилась тем, что литовские князья отступили и воротились домой, никем не преследуемые. Они если и не выиграли сражение, то причинили ордену большой убыток, потому что увели с собою в плен много жителей.

После этого опять начались мелкие походы.

Кейстут. Героем постоянной войны литовцев с рыцарями во все продолжение княжения Ольгерда был Кейстут. Кейстут, подобно брату своему Ольгерду, также отличался выдающимися политическими и воинскими дарованиями. Он был любимец коренного литовского населения, пользовался неограниченным доверием этой народности и, в свою очередь, предан был ей до страсти. Кейстут женат был на литвинке-язычнице и сам оставался верен до конца жизни религии своих предков. Он был последний литовский князь, которого похоронили по языческому обряду. По описанию современников, наружность его была такова: «Высокого роста, худощавый, с бледным лицом, тонкими губами и с черными искрящимися пронзительными глазами; на голове у него было мало волос, высокая грудь покрыта была седою бородою. Голос имел громкий, и каждое слово, сказанное им, отличалось звучностью и авторитетностью тона, не допускавшего возражений. Если Кейстут, – заключает современник, – сердился, то на челе его вздувались жилы, он весь дрожал, и тогда вся наружность его возбуждала страх». Будучи жмудским князем, Кейстут жил в г. Троках и помещался в прекрасном замке, который построен был на острове среди глубокого озера Гальве. «После битв и трудностей походной жизни можно часто было видеть, – говорит один писатель, – трокского князя отдыхающим на берегу озера под развесистым дубом вместе с своею женою, редкой красоты, Бейрутою». О самой женитьбе его существует следующее романическое предание. Там, где теперь на берегу Балтийского моря лежит местечко Паланген (Ковенской губ.), во времена Кейстута простирался огромный сосновый лес вплоть до самого моря. Среди этого леса, на высоком холме, с которого представлялась взору наблюдателя чудная панорама окрестностей, возвышался литовский языческий храм в честь богини Прауримы. Среди этого храма на пьедестале стояло изображение этой богини, а перед ней постоянно пылал неугасимый огонь. Огонь этот посредством подкладывания полен священного дуба поддерживали по очереди вайделотки (жрицы). В вайделотки к храму Прауримы поступали молодые девицы, обрекшие себя на безбрачную жизнь, и притом девицы самых высших и благородных фамилий литовских. Около 1355 г. в число вайделоток к храму Прауримы поступила дочь одного богатого и благородного жмудина юная Бейрута. О ее благочестии и дивной красоте молва не замедлила распространиться по всей Литве. Слух этот дошел и до молодого трокского князя. Кейстут, под видом охоты с вполне преданными ему лицами, отправился к Палангену посмотреть на это диво – вайделотку. Когда же трокский князь прибыл к храму Пра-уримы и там увидал юную Бейруту, то так был поражен ее красотою, что тут же положил сделать ее своею женою, несмотря на страшное запрещение языческой религии выходить замуж вайделоткам, раз давшим обет безбрачия. Сначала Кейстут прямо объявил о своем намерении Бейруте и ее сожительницам, но потом, когда получил отказ, решился похитить. И вот в одну глубокую ночь Кейстут вместе с преданными ему людьми напал на жилище вайделоток, захватил красавицу Бейруту и увез ее в свой трокский замок, находящийся на острове озера Гальве; там он вступил с нею в брак, плодом которого был сын Витовт, впоследствии знаменитый литовский князь.

По своему личному характеру Кейстут не похож был на своего брата, великого князя Ольгерда, с которым он состоял, по замечанию летописцев, в самой тесной дружбе. Трокский князь отличался откровенностью, прямотою, бескорыстием и честностью. Будучи язычником, он выше стоял своими нравственными качествами немецких христианских рыцарей, с которыми вел постоянную борьбу. Его гуманность, человеколюбие, милосердие, отвращение к жестоким поступкам известны были далеко на запад. Несмотря на то что крестоносцы много зла причинили и ему лично, и его родному народу, Кейстут в высшей степени благородно обращался, когда они сами попадались в плен. Часто своим заступничеством он спасал рыцарей от народной мести, когда те каким-нибудь образом попадались в руки литовцев. Вследствие его ходатайства нередко целые толпы рыцарей освобождаемы были от костра, на каковую казнь они вполне заслужили своими поступками со стороны литовцев. Орденские летописцы так характеризуют Кейстута: «Кейстут был муж воинственный и правдивый. Когда он задумывал набег на Пруссию, то всегда извещал об этом предварительно маршала ордена и наверно потом являлся. Если он заключал мир с магистром, то держал его крепко. Если он считал кого-либо из братий наших человеком храбрым и мужественным, то оказывал ему много любви и чести». Так же хорошо отзывается о нем и польский писатель Длугош. «Кейстут, – говорит Длугош, – хотя был и язычник, но муж доблестный; среди всех сыновей Гедимина он отличался благоразумием и находчивостью, а что более всего делает ему чести, он был образован, человеколюбив и правдив в словах». Сами рыцари, с которыми Кейстут находился постоянно во враждебных столкновениях, признают в нем образцового христианского рыцаря. Рыцари сами сознавались, что Кейстут честностью своих поступков нередко превосходил их, рыцарей. Так, между прочим, под 1377 г. орденский летописец Виганд Марбургский, рассказывая о походе рыцарей на литовские владения, сообщает, что в этом походе рыцари вели себя не вполне честно, тогда как Кейстут заявил себя с безупречной стороны. Дело происходило таким образом. В этом году крестоносцы, воспользовавшись прибытием значительного числа заграничных гостей, собрали сильный отряд конницы и предприняли поход далеко вглубь Литвы. В четыре дня они быстрыми переходами миновали Троки и приблизились к Вильне. Кейстут, узнавши об этом, немедленно сам выступил из Трок и стал угрожать рыцарям с тылу. Рыцари пришли в замешательство: они никак не ожидали, чтобы Кейстут был дома, поэтому решились вступить в переговоры и затем заключить мир. По поводу этого мира добродушный Кейстут устроил пир в своей палатке, на который и пригласил всех знатных рыцарей, бывших в этом походе. Но когда крестоносцы пировали в шатре Кейстута, то в это самое время один из рыцарских отрядов, несмотря на мир, напал на предместье Вильны. Немедленно дано было знать трокскому князю, и тот сейчас же заявил об этом магистру. Магистр сознался, что рыцари совершили бесчестный поступок, и поспешил извиниться. Но на следующий день рыцари еще хуже сделали: они, напавши на другое предместье г. Вильны, ограбили его и вдобавок сожгли. Это уж вполне был вероломный поступок со стороны рыцарей, а потому Кейстут решился отомстить за него. Он прекратил подвоз провианта немцам, который по условию мира доставляем был, а сын его Витовт уничтожил все припасы, заготовленные рыцарями на пройденном пути, так что те, отступая домой, истомленные голодом, едва доплелись до своих границ, и то в небольшом количестве: большая часть их погибла на пути от истощения.

Православие Ольгерда. Мы говорили выше, что Ольгерд по бытовым привычкам, по семейным связям и по своим воззрениям принадлежал к русской народности. Но вот вопрос: по вере своей принадлежал ли он к этой народности? То есть был ли Ольгерд крещен в православие или до конца жизни остался язычником, подобно брату Кейстуту? Тем более вопрос этот уместен, что большинство ученых, как русских, так и иностранных, говорят, что Ольгерд умер язычником и был сожжен на костре по обряду литовско-языческой религии; даже в учебниках, и русских, и польских, то же самое повторяется. В последнее время только два русских ученых признают, что Ольгерд крещен в православие: это профессор В.Б. Антонович и Иловайский. Кто же прав?

Те ученые, а за ними и составители учебников, которые говорят, что Ольгерд умер в язычестве, очевидно, основывают свое мнение на двух иностранных писателях древнего периода: Германе Вартберге и Длугоше; эти писатели действительно передают, что Ольгерд умер язычником и сожжен на костре. Но есть другие источники, которые положительно говорят, что Ольгерд крещен в православие; так, летописи Быховца и Густинская сообщают, что Ольгерд крестился пред самым вступлением в брак с княжною витебскою Мариею Ярославною, то есть в 1318 г.; затем известие это подтверждается Никоновскою летописью, которая, рассказывая о приглашении Ольгерда жителями Пскова на княжение в 1342 г. с условием только, чтобы он крестился, передает его ответ в следующих словах: «Я уже крещен, а потому второй раз креститься не хочу».

Последним трем летописным известиям мы должны более доверять, как ближе стоявшим к княжению Ольгерда и по месту, и по времени своего составления, чем двум первым, то есть известиям Германа Вартберга и Длугоша.

Но кроме трех вышеозначенных летописных известий, сообщающих о крещении Ольгерда по обряду православной церкви, есть еще другие известия, подтверждающие этот факт; мало того, есть еще известия, которые говорят, что Ольгерд не только крестился в православие, но даже пред смертию, по обычаю древних русских князей, принял схиму. Вот эти известия:

1. Историк Карамзин, говоря об Ольгерде, приводит следующие слова неизданного летописца: «Княгиня же Юлиания, видя мужа своего Ольгерда последни дышуща, и зело печаловашеся о его спасении и созва сына своя, и отца своего духовного призва Давида, архимандрита печерского, и увеща своего мужа, и Божиим поспешением сподоби его крещения, и святою схимою того украсивши, и помалех днех приставися и положи тело его в церкви Пресвятыя Богородицы, юже сам созда».

2. Литовский историк Нарбут, собирая материал для своего исторического труда, в Вильне, в Пречистенской церкви видел евангелие XV в., а на нем старинную надпись такого содержания: «Великий литовский князь Андрей Гедиминович, в святой схиме Алексий, усопши на память святых мучеников Платона и Романа», то есть 18 ноября.

3. Тот же Нарбут говорит, что он в Трокском доминиканском монастыре нашел опись вещей этого монастыря, в которой об одном колоколе, между прочим, сказано: «Колокол сей, подаренный князем Огинским, заключает в себе другой влитый малый и разбитый колокол, весивший 645 фунтов и имевший следующую надпись: «се аз раб Божий, Иаков Андреевич с матернею своею Улианою Александрово. <…> В. К. Л. дали есмо сей колокол улить в церковь Св. Парас…» внизу 6887 г., то есть год вступления на великокняжеский литовский стол Ягайлы[99].

4. Стрыйковский сообщает, что он лично видел портрет Ольгерда в Витебске в замковой церкви, построенной им самим, а это, по справедливому замечанию В.Б. Антоновича, наводит на мысль, что Ольгерд крестился в Витебске.

Таким образом, сводя все известия, сообщающие о крещении Ольгерда, к одному общему итогу, мы, по необходимости, должны прийти к следующему заключению: Ольгерд крещен в православие, в 1318 г., пред вступлением своим в брак с Мариею Витебскою; мирское имя ему дано было Андрей; пред смертию принял схиму с именем Алексия; умер в 1377 г. 18 ноября и погребен в Вильне, в нынешнем Пречистенском соборе.

Разногласие русских летописей между собою относительно времени крещения Ольгерда и неведение иноземцев касательно этого предмета, по мнению профессора В.Б. Антоновича, объясняется тем, что Ольгерд своему крещению придавал частный характер и, по возможности, старался скрывать его по политическим видам, особенно в Вильне, где в его время была еще сильна языческая партия.

Постройки церквей Ольгердом и его двумя женами: Мариею и Юлианиею. Но Ольгерд, как это видно из источников, был не только по имени православным, но и на деле заявил себя преданным сему исповеданию. Будучи витебским князем (от 1320 до 1345 г.), он построил там две церкви: Благовещения и Св. Духа, которые, хотя и в измененном виде, существуют доселе. А затем, когда сделался великим литовским князем, то же самое продолжал в г. Вильне: так, приехавши в столицу, он прежде всего приказал языческое капище, бывшее в верхнем замке, обратить в православную церковь Св. Михаила, а потом, в 1346 г., возвратившись из похода на Новгород, заложил церковь в честь Успения Пресвятой Богородицы. Место для этого храма, по словам одного предания, великий князь литовский сам выбрал на берегу р. Вилейки, близ княжеского дворца, на площади[100].

Великая княгиня Мария Ярославовна, подобно мужу своему, также построила церковь во имя мученицы Параскевии, известной в настоящее время под именем Пятницкой. Любопытное описание этой церкви находится в рукописи ксендза Лодзяты, жившего в XVII веке[101], которое мы и приводим: «Храм сей находится на Большой улице, при новом рынке, где ныне каменный дом бывших ксендзов униатов. Языческий храм уничтожен около 1331 г., по повелению супруги великого князя литовского и русского Ольгерда Юлиании, дочери князя Витебского[102]. Сия благоверная княгиня, защищая тогдашних христиан русского происхождения или веры, на месте сказанной молельни воздвигла церковь, назначив к ней особого приходского священника. Церковь эта в простонародии именовалась Пятёнка, по древнему урочищу, получившему свое имя от жрецов Рагутиса, называемых Петиники или Потиникой. Церковь эта есть великий памятник славы в Вильне, первый каменный храм истинного Бога, воздвигнутый в литовской столице и на земле. Для любителей отечественной истории она вечный свидетель памяти благоверной княгини. Гроб ее в сей церкви всегда был чтим народом и даже москвитянами, многократно разорявшими Вильну, хотя оный и принадлежал унии». Посланники крестоносцев, бывшие в Вильне в 1357 г. у Ольгерда, в своем описании называют эту церковь придворною. Они в ней были во время торжественного богослужения и в описании своем говорят, что женщины, во время этого богослужения находившиеся в церкви, помещались на большой галерее, закрытой зеленым прозрачным занавесом, так что можно было видеть только тени их[103].

Через год после основания Пятницкой церкви, а может быть и менее, Мария Ярославовна умерла и похоронена была в этой самой церкви. Три года спустя после смерти ее Ольгерд снова вступил в брак с тверскою княжною, как мы уже говорили выше, Юлианией Михайловною. Вследствие этой новой женитьбы великокняжеский двор в Литве сделался опять средоточием православия и русской народности. Юлиания отличалась тихостью, кротостью и необыкновенною набожностию. Она редко выезжала из виленского замка, все время проводила в воспитании детей и разных женских работах: при ней находилось много девушек, которые под ее надзором занимались тканием и вышиванием.

По выходе замуж за Ольгерда и по приезде в город Вильну она также сделалась известною по постройке православных церквей в литовской столице. Вместо прежнего деревянного и уже ветхого Николаевского храма Юлиания построила новый каменный[104].

Она также построила церковь Святой Троицы (теперь существует), предварительно приказав вырубить священную дубовую рощу язычников[105].

Распространение православия в Вильне. Первые православные мученики в Вильне. Тесная связь Ольгерда с русскою народностью дала возможность распространиться православию и среди природных литвинов как в самой Вильне, так и вне ее. В столице Литовского княжества при Ольгерде христианство по обряду православной церкви распространял духовник первой супруги Ольгерда Марии Ярославовны монах Нестор.

По приезде в г. Вильну вместе с семейством Ольгерда монах Нестор, часто беседуя с придворными Ольгерда об истинах христианской веры, такое произвел глубокое впечатление на них, что сначала двое из вельмож, родные братья, Кумец и Нежило (в православии Иоанн и Антоний), а потом и третий, их родственник, по имени Круглец (в православии Евстафий), приняли крещение.

Когда Иоанн, Антоний и Евстафий приняли православие, то главной покровительницы этого исповедания Марии, первой жены Ольгерда, уже не было в живых: она, по словам источников, как раз умерла около этого времени. Между тем языческие жрецы, узнавши о принятии христианства вышеозначенными придворными и воспользовавшись смертию Марии Ярославовны, как покровительницы православных, обратились с просьбою к Ольгерду наказать отступников. Ольгерд же, хотя и был сам христианин, но недавно севши на виленский стол и еще недостаточно укрепившись на нем, уступил требованию жрецов, опасаясь, чтобы они, в случае отказа, не произвели бы возмущения в народе[106]. Сначала этих придворных заключили в темницу (прежде двух братьев, Кумеца и Нежило, а потом и их родственника Круглеца), где они пробыли около года, поучая в христианских истинах приходивших к ним своих земляков-язычников, а затем предали их разного рода мучениям. Но когда жрецы увидали, что эти мученики примером своей твердости увлекают в православие многих других литовцев, то порешили с ними покончить.

Там, где теперь в г. Вильне стоит русский православный Свято-Троицкий монастырь, в половине XIV в. росла густая дубовая роща, в которой литовские жрецы приносили своим языческим богам жертвы; среди этой рощи был один крепкий развесистый, отличавшийся пред другими своею величиною дуб, считавшийся священным для языческих литовцев; на этом-то дубе в 1347 г. и повешены были один за другим вышеозначенные три знатных придворных Ольгерда. Сначала повешен был 14 апреля Антоний, а потом 24-го числа того же месяца брат его Иоанн и затем, наконец, спустя семь месяцев и их родственник Евстафий. Тело последнего мученика три дня висело на дереве, но к нему не прикоснулись ни хищный зверь, ни плотоядная птица. Затем святые мученики, по сказанию летописцев, православными жителями города похоронены были в церкви Св. Николая.

Спустя несколько лет после этого события вторая супруга Ольгерда Юлиания, с дозволения мужа, велела вырубить, как мы уже заметили выше, ту дубовую рощу, где замучены были Антоний, Иоанн и Евстафий, и построила упомянутую нами церковь во имя Пресвятой Троицы; при этом сделано было так, что престол главного алтаря поставлен был как раз на том месте, где стоял дуб, на котором повешены были святые мученики.

Когда воздвигнут был храм, то православные жители г. Вильны пожелали перенести в него и тела мучеников. С этою целию их вынули из земли, где они уже пролежали несколько лет, но тела оказались нетленными. Об этом донесено было московскому митрополиту Алексию, от которого в то время, как известно, зависела литовская церковь. Московский митрополит донес восточным патриархам, а те положили причислить литовских мучеников Антония, Иоанна и Евстафия к лику святых. По поводу этого в 1364 г. московский митрополит Алексий нарочно приезжал в Вильну. В это же время установлено было и празднество в честь сих мучеников, именно 14 апреля[107].

Со времени построения Свято-Троицкой церкви на месте мученической кончины Антония, Иоанна и Евстафия вся окрестность этой местности, доселе пустынная, стала населяться православными жителями и получила название «Русский конец».

Кроме трех вышеозначенных мучеников, в летописях есть известие, что монах Нестор обратил в православие в Вильне и еще многих литовцев. Да вообще, как видно, православие в литовской столице при Ольгерде и в первые годы княжения сына его Ягайлы сильно распространилось. Это видно из следующего: В 1308 г. в Вильну приезжал панский легат, мессинский епископ, и тут прожил некоторое время. По возвращении же в Рим он, между прочим, донес папе, что «в Вильне много русских церквей и в них много молится литвин по восточному обряду».

Вне Вильны, в городах, принадлежащих Литовскому государству и населенных литовцами-язычниками, распространял православие Киприан, когда был митрополитом в Киеве, до вступления его на московскую митрополию. Это видно из его писем, писанных к Сергию Радонежскому, основателю Троице-Сергиевой лавры. Письма эти писаны в 1378 г., то есть сейчас после смерти Ольгерда. В одном из этих писем Киприан, между прочим, пишет: «Я был в Литве, где многих литовцев, не знающих истинного Бога, чрез святое крещение обратил в православие. Основал много церквей. Литовский новый город (Новогрудок, столица Миндовга), отпавший от православия, оправил и укрепил» и т. д.

Ольгерд, имея под своею властию громадное большинство православных, подчиненных в церковном отношении московскому митрополиту Алексию, из политических видов, хотел иметь особого митрополита. Он очень был недоволен Алексием за то, что тот стоял на стороне Димитрия Донского, соперника Ольгерда. Вследствие этого литовский князь неоднократно писал жалобы на московского митрополита цареградскому патриарху: «Доныне не было такого митрополита, – писал литовский князь Ольгерд константинопольскому патриарху Филофею на московского митрополита Алексия, друга Димитрия Донского, – каков сей митрополит: благословляет москвитян на пролитие крови! А к нам и в Киев не отправляется. А кто целовал крест ко мне и убежал в Москву, с того митрополит снимает крестное целование. Бывало ли такое дело на свете, чтобы крестное целование снимать. Надобно бы митрополиту благословлять москвитян, чтобы нам помогали, так как мы ратуем за них с немцами». В начале 1371 г. Ольгерд еще раз послал жалобу в Константинополь на Алексия и убедительно просил назначить нового отдельного митрополита для литовской православной церкви. Но византийские власти, и светские, и духовные, медлили исполнить просьбу Ольгерда. Наконец, уже в 1373 г. патриарх Филофей отправил в Русь своим послом инока Киприана, родом серба, чтобы он разобрал жалобы Ольгерда и помирил его с митрополитом Алексием. Но Киприан воспользовался этим посольством, чтобы самому проложить дорогу к русскому митрополичьему престолу. В Москве он вошел в доверие митрополита Алексия, а приехавши в Вильну, он так подольстился к Ольгерду, что тот снабдил его грамотами к константинопольскому патриарху, с усиленною просьбою о назначении в Киеве митрополитом Киприана. Патриарх, наконец, согласился: Киприан был рукоположен в киевские митрополиты с правом занять и московский митрополичий престол по смерти Алексия. В конце 1374 г. Киприан поселился в Киеве, откуда он, как мы видели это из одного письма его к преподобному Сергию Радонежскому, ездил в Литву распространять православие. Впоследствии он занял и митрополичье место в Москве.

Католичество в Вильне. Католические мученики. За исключением упомянутых трех православных виленских мучеников, не видно, чтобы в Литве православные подвергались гонению. Притом и мученическая кончина Антония, Иоанна и Евстафия произошла не вследствие ненависти к православию литовского народа – это дело было, как мы видели, партии жрецов, которые страшились за свой языческий культ. Напротив, литовский народ, как это видно из посещения им темницы, где заключены были Кумец, Нежило и Круглец, с глубоким сочувствием относился к православию.

Совсем иное мы видим по отношению к католичеству: исповедание это, слывшее в Литве под именем «немецкой веры», страшно было ненавидимо литовским народом; ненависть эта выражалась тем, что литовский народ, как мы видели, нередко убивал латинских миссионеров, разорял костелы и поголовно вырезывал прелатов и ксендзов[108].

Но, несмотря на ненависть литовского народа против вторжения католичества, усилие Римской курии не ослабевало: напротив, после каждой неудачи оно как бы удваивалось. Так было в Литовском государстве и при Ольгерде.

Мы видели, что в 1349 г. Кейстут обманул и папу, и польского короля Казимира Великого касательно выраженного им своего желания креститься. Но, несмотря на это, в 1355 г. папа Иннокентий VI возобновил дело о крещении Литвы. С этою целию он отправил особого посла к Ольгерду и в то же время дал знать венгерскому королю Людовику и герцогам Владиславу Опольскому и Зимовиту Мазовецкому, чтобы и те содействовали обращению в католичество литовского великого князя и его братьев. Но дело кончилось ничем, по крайней мере источники в продолжение следующих трех лет ни слова не говорят об этом.

В 1358 г. дело об обращении Гедиминовичей в католичество опять началось. На этот раз его начал – по чьей инициативе, неизвестно – какой-то рыцарь Пляден, который еще раньше этого почему-то изменил ордену и перешел на сторону литовских князей, за что орден заклеймил его именем «изменника». Этот Пляден явился ко двору Карла IV в качестве посла от литовских князей с предложением начать переговоры относительно крещения сих последних. В том же году явился к Карлу в Нюрнберг Кейстут и подтвердил слова Плядена. Действительно, начались переговоры, которые даже повели к тому, что Карл IV, «чрезвычайно доверчивый», по замечанию одного орденского летописца, нарядил в Литву торжественное посольство под начальством Эрнеста, архиепископа пражского. Посольство прибыло в Вильну, но скоро возвратилось назад с известием, что литовские князья явятся в г. Вроцлав для принятия крещения.

В назначенное время император явился в Вроцлав с блестящею свитою и несколько дней напрасно ожидал литовских князей, но те не приехали: вместо себя они прислали посла с грамотою, в которой излагали условия принятия ими крещения. Условия эти были следующие: во-первых, чтобы крестоносцы возвратили Литве все области, лежащие между Мазовиею, устьем Припяти, морем и 3. Двиною, то есть желали возврата почти всех земель, входивших в состав владений ордена, именно: Восточной Пруссии, Курляндии и значительной части Лифляндии; во-вторых, литовские князья требовали, чтобы орден был переселен в степи, отделявшие Русь от Золотой Орды, для того, чтобы он там действительно мог защищать христиан от неверных, и, в-третьих, наконец, чтобы орден признал право владения литовских князей во всех русских областях. Само собою разумеется, что император, как не имеющий возможности сделать ничего подобного относительно предложенных Гедиминовичами условий, отказал в их требовании. На этот отказ литовские князья ответили, что христиане, очевидно, заботятся не об их вере, как притворно заявляют, а о корысти, и что литовцы предпочитают остаться в язычестве. На том и прекратились переговоры, и император поспешно оставил Вроцлав. «Литовские князья еще раз обманули императора и орден, – замечает один немецкий историк, – чтобы выиграть время, необходимое им для отдыха».

В 1373 г. мы еще раз видим попытку со стороны Римской курии обратить Литву при Ольгерде Гедиминовиче в католичество: папа Григорий XI послал литовским князьям послание, с целию склонить их к принятию христианства, но и эта попытка, как и прежние, осталась без последствий: князья литовские, получивши папское послание, не сочли нужным даже ответить на него.

Но если папской курии не удалось путем переговоров окрестить литовских князей в католичество и ввести в лоно римской церкви языческую Литву, то все-таки католичество при Ольгерде, хотя путем частным и романическим, вторглось в Вильну; по крайней мере, знаем один подобный пример[109]. После завоевания Ольгердом Подоль я наместником князя в Каменце был поставлен литовский вельможа Петр Гаштольд. Между прочим, в этом же городе в сие время проживал также один поляк, католик, некто Бучацкий, у которого была красавица дочь; в нее влюбился наместник Гаштольд и сделал ей предложение: не согласится ли она быть его женою. Та согласилась, но только с условием, чтобы он принял католичество и построил в г. Вильне, где у него были земля и дом, монастырь. Гаштольд действительно принял католичество, а вместе с католичеством получил и руку прекрасной полячки. Возвратившись потом в Вильну, где Ольгерд сделал его воеводою, Гаштольд прежде всего заложил на своем дворе монастырь Св. Богородицы[110], а затем вызвал сюда из-за границы 14 францисканских монахов.

Поселившись во дворе Гаштольда, францисканские монахи стали стремиться к распространению католичества в Вильне, но этим так вооружили против себя народ литовский, живший в Вильне, что он задумал разорить католический монастырь и перебить всех францисканских монахов. Но, не решаясь взяться за приведение в исполнение своего замысла во время пребывания князя Ольгерда и его любимца Гаштольда в Вильне, народ стал выжидать случая: когда оба они выедут из столицы. Случай представился: в 1368 г. Ольгерд и Гаштольд отправились в поход на Москву; литовцы воспользовались этим. Предводимый жрецами, народ «несметною толпою» напал на дом Гаштольда, ворвался во двор и, разрушивши монастырь, схватил католических монахов, в числе 14 человек, и предал их казни: семерых из них убил тут же на месте, а остальных, успевших бежать и скрыться в кустах за городом, поймал на Турьей горе. Этих последних он привязал к деревянным крестам и пустил вниз по р. Вилии с словами: «Вы пришли к нам с запада солнечного, на запад и ступайте».

Так расправился литовский народ с ненавистными для них католическими миссионерами. Ненависть эта в народе литовском, конечно, произошла вследствие тех жестоких мер, к каким вообще прибегали латинские проповедники в Литве, что мы уже не раз видели, для водворения слова Божия между язычниками и порабощения этих последних. Но только эта самовольная расправа литовцев с францисканцами тяжело отозвалась на обывателях г. Вильны: Ольгерд, чувствуя себя на этот раз настолько крепким на своем столе, что не побоялся язычников, произвел над ними строгий суд и более виновных казнил смертию; говорят, что около 500 человек тогда было умерщвлено руками палачей. После того Гаштольд снова призвал францисканских монахов и опять выстроил им монастырь Пресвятой Богородицы, но уже не в самом городе, а вне его, на Песках, где теперь источник, так называемый «Венгры». Там также был дом у Петра Гаштольда.

Мы представили очерк всего княжения Ольгерда Гедиминовича; из него мы видим, что Ольгерд был замечательный литовский князь: он широко раздвинул пределы своего государства – от Балтийского моря до Черного в одну сторону, от Угры, Оки и истоков Сейма до 3. Буга – в другую. Самая наружность этого князя, по описанию современников, была замечательна; они так его описывают: «Князь имел величественный вид, румяное продолговатое лицо, большой нос, голубые и выразительные глаза, брови густые и светлые, длинную светло-русую с проседью бороду, такого же цвета волосы на голове, спереди уже выпавшие, чело высокое. Росту он был выше среднего, ни толст, ни худощав; говорил звучным и приятным голосом; отлично сидел на коне, но ходил прихрамывая на правую ногу, почему опирался или на отрока, или на трость. По-немецки хорошо понимал и мог объясняться, но в беседах с немцами всегда имел переводчика».

Ягайло

1377–1392 гг

После смерти Ольгерда осталось многочисленное потомство: двенадцать сыновей и пять дочерей. Дети его все без исключения были православного исповедания. От первой жены: Андрей (языческое имя Вингольд), князь Полоцкий; Димитрий (Корибут), князь Брянский и Северский; Димитрий – Трубчевский; Владимир – Киевский; Константин – Черниговский и дочь Агрипина[111]. От второй жены: Ягайло (в православии Иаков, а в католичестве Владислав), великий князь литовский; Вигонд (Феодор-Александр), князь Керновский; Киргайло (Василий-Казимир); Скиргайло (Иоанн); Лугвень (Симеон); Мингайло; Свидригайло (Лев-Болеслав) и четыре дочери: Мария, Александра, Елена и Феодора.

В Литовском государстве существовала та же удельная система, как и в России. Подобно русским великим князьям, и Ольгерд пред своею смертию разделил свое обширное государство между своими сыновьями. Но передача великокняжеского титула в Литовском государстве, очевидно, еще не получила определенной формы. После смерти Ольгерда в роде Гедимина старшим остался Кейстут, и ему, как старшему, так и вследствие его многочисленных заслуг, следовало бы быть после Ольгерда великим литовским князем; но этого не случилось: Ольгерд незадолго до кончины своей, по настоянию второй жены, назначил великим литовским князем Ягайлу.

По свидетельству польских и литовских писателей, Ягайло отличался леностью, беспечностью, бесхарактерностью и в высшей степени преданностью удовольствиям и роскоши, особенно это качество развилось у него, когда он сделался польским королем. Не обладая талантами ни деда, ни отца, ни дяди Кейстута и даже уступая в этом отношении многим своим братьям, Ягайло во всю жизнь свою ничего хорошего не сделал для блага своей родины. А не имея твердости характера и отличаясь к тому же отсутствием положительных и стойких религиозных и политических убеждений, Ягайло постоянно действовал под влиянием сторонних лиц и всегда оставался игрушкою в чужих руках. Убийство Кейстута и родственников его жены Бейруты, борьба с Витовтом (сыном Кейстута), принятие католичества и брак его с Ядвигою – все это было сделано не по его личной инициативе, а по инициативе других. Сначала руководителями его были: мать, сестра Мария и муж ее Вайдыло, а потом польские паны. Нелюбимый народом, симпатии которого всецело принадлежали Кейстуту и брату его Свидригайле, Ягайло никогда бы долго не просидел на столе деда и отца, если бы его польские паны не спасли предложением руки Ядвиги и вместе с ее рукою польской короны. Одним словом, Ягайло, получивши великокняжеский стол в Литовском государстве, решительно был не на своем месте, а потому мы видим, что лишь только Ольгерд закрыл свои грозные очи, как началась усобица внутри Литвы.

Первый начал ее самый старший сын Ольгерда Андрей, князь Полоцкий. Но Андрей, предъявивший свои права на великокняжеский стол Литовского государства, не имел достаточно средств поддержать их военною силою: разбитый Ягайлою, которому помогал Кейстут, бежал в Псков, так как вернуться обратно в Полоцк не мог: там во время его отсутствия Кейстут успел посадить своего сына Андрея, по прозванию «Горбатый». Впрочем, от потери Полоцка Андрей нисколько не остался в убытке: он сделан был князем в Пскове.

Между тем Ягайло и Кейстут, разбивши Андрея Ольгердовича, не хотели на этом успокоиться: они хорошо знали, что Андрей, собравшись с силами, опять пойдет добывать великокняжеский стол в Литовском государстве; вследствие сего племянник с дядею задумали напасть на Андрея в Пскове. Тогда Андрей отдался под покровительство московского князя Димитрия Иоанновича, получившего впоследствии прозвание «Донской». Московский князь рад был этому: он не только взял под свое покровительство Андрея Ольгердовича, но вместе с ним отправился во владения Литовского государства, именно: в Северскую землю, и там захватил два города: Трубчевск и Стародуб. Князь этих двух городов, брат Андрея Ольгердовича, Димитрий Ольгердович, не только не выказал сопротивления московскому князю, но ушел в Московское государство, где получил в княжение город Переяславль.

Захват Трубчевска и Стародуба Димитрием сильно раздражил Ягайлу. Он решился отомстить московскому князю; но как? Отправиться в поход войною на него литовский князь не решился рискнуть: Ягайло считал себя бессильным сравнительно с московским князем; поэтому он стал ожидать удобного случая, и случай действительно не замедлил представиться. Как раз через год после этого против московского князя двинулся из Золотой Орды Мамай. Ягайло решился воспользоваться этим: он предложил помощь хану Золотой Орды, тот принял предложение, и в 1380 г., в конце августа, литовский князь, во главе 40-тысячного отряда, отправился к Дону, где должна была произойти битва между Мамаем и Димитрием Иоанновичем. Но литовский князь 50 верст не дошел до Мамая, когда узнал о его поражении. Рассказывают затем, что Ягайло, получивши известие о поражении хана, стал отступать с такою поспешностью, что как будто бы кто за ним гнался. Есть, впрочем, известие, что за Ягайлою действительно гнались русские, но не догнали его.

Таким образом, первая усобица в Литовском государстве, вследствие вступления на престол Ягайлы, была причиною потери сим государством значительной части Северской области.

Борьба Ягайлы с Кейстутом и Витовтом. Вслед за усобицею, произведенною в Литовском государстве Андреем Полоцким, началась усобица Ягайлы с Кейстутом и сыном сего последнего Витовтом.

Несмотря на то что Ягайло в получении великокняжеского стола более всего был обязан великодушию Кейстута, однако, племянник скоро стал тяготиться дядею и подозревать сего последнего в посяганиях на великокняжеский престол. Особенно Ягайло стал опасаться дяди, когда тот, после первой усобицы, начал принимать деятельное участие в управлении государством, часто ездить из Трок в Вильну. И действительно, Кейстут, будучи окружен особенным почетом и любовью со стороны литовского народа и пользуясь в это время безграничным доверием сего последнего, скорее представлял из себя великого князя, чем Ягайло, и племянник отлично понимал, что при жизни дяди ему придется играть второстепенную роль. Поэтому не удивительно, что Ягайло скоро задумал, как бы отделаться от Кейстута. К этому еще побуждали его и окружающие лица, особенно мать Юлиания, сестра Мария и муж ее Вайдыло. Последние двое, то есть Мария и Вайдыло, более всех были недовольны Кейстутом за то, что тот не одобрял их брака или, лучше, за то, что Мария вышла замуж за Вайдылу. Дело вот в чем: Вайдыло был сын Ольгердова холопа. Ольгерд еще при жизни своей взял этого парубка к себе и сделал его сначала хлебопеком, а потом прислужником в спальне. В последней должности Вайдыло вошел в такую милость князя, что тот дал ему в управление г. Лиду. По смерти же Ольгерда Вайдыло еще более возвысился: он сделался любимцем всего семейства покойного князя и, наконец, с согласия Юлиании и Ягайлы, вступил в брак с дочерью Ольгерда Мариею, бывшею прежде замужем за каким-то удельным князем Давидом. Старому Кейстуту очень не понравилось, что его родная племянница отдана была за холопа. В этом браке Кейстут видел унижение княжеского рода и оскорбление его чувства; такого удара старый Кейстут не ожидал для своего самолюбия. По этому поводу трокский князь не раз укорял и Юлианию, и Ягайлу, и Марию. Отсюда-то, по словам летописцев, и пошел сильный раздор в самом княжеском семействе, а это последнее еще более укрепило в мысли Ягайлы отделаться от старого дяди каким бы то ни было способом.

Прежде всего Ягайло хотел отнять у сына Кейстута Андрея Горбатого город Полоцк, но это ему не удалось. Рассказывают, что когда Ягайло, основываясь на праве политического старшинства, объявил Андрея лишенным Полоцкого удела и послал туда своего родного брата Скиргайлу, то полочане не только не посадили его на своем столе, но в насмешку привязали Скиргайлу на спину старой клячи и с ругательством выпроводили вон из города. Правда, Ягайло послал было свое войско на Полоцк, чтобы наказать жителей сего города за насмешку над братом, но оно было разбито и бежало. Затем Ягайло начал готовиться против своего дяди Кейстута; с этою целию он стал искать помощи у прусских крестоносцев: начались переговоры; от лица Ягайлы вел их зять его Вайдыло; переговоры эти длились около трех месяцев; наконец, для окончательного заключения союза положено было съехаться в поле около селения Довидишки. В начале осени 1381 г. сюда прибыли: Ягайло с своею блестящею свитою и магистр ордена со всеми командорами. Но чтобы скрыть от Кейстута настоящую цель сего съезда, Ягайло и рыцари пригласили к себе и сына Кейстута Витовта, объявив сему последнему, что желают устроить охоту и повеселиться на свободе. Здесь среди шумных пиров и охотнических подвигов рыцари и Ягайло заключили союз и положили: Кейстута и все его потомство лишить уделов в Литовском государстве. Договор этот заключен был с такою тайною, что Витовт не только не знал о нем, но даже не подозревал его. Мало того, он считал Ягайлу своим первым и задушевным другом, которого и «мысли ему хорошо известны», как он говорил потом отцу.

Но как ни тайно составлен был вышеозначенный договор против Кейстута и его потомства, он все-таки скоро сделался известен трокскому князю: кум его фон Лебштейн, командор остероцкий[112], по дружбе открыл его Кейстуту: «Ты ничего не знаешь, – говорил командор Кейстуту, – как Ягайло беспрестанно посылает Вайдылу к нам и даже договор с нами написал, чтобы отнять у тебя волости». Кейстут, получив эту весть, дал знать об этом своему сыну Витовту: «Ты живешь с Ягайлою в тесной дружбе, а он договорился с немцами на нас». Но Витовт этому не поверил; назвавши последнее известие пустою сплетнею, продолжал, по-прежнему, дружить с двоюродным братом. Скоро, однако, правда обнаружилась: вдруг немцы ни с того ни с сего, как говорится, напали на Жмудский удел, принадлежавший Кейстуту, и страшно его опустошили. Когда же старый Кейстут двинулся против рыцарей и осадил их пограничный замок Бейербург, то Ягайло, вместо того чтобы подать помощь дяде, как того требовал Кейстут во имя общей пользы, напал на Полоцк, где сидел Андрей Горбатый, сын Кейстута. Старик, услышавши об этом, немедленно опять дал знать своему сыну: «За Вайдылу отдал мою племянницу, уговорился с немцами на мое лихо и вот теперь с кем мы воюем? с немцами? А он с ними заодно добывает Полоцк». Но Витовт и теперь еще не убедился в коварстве Ягайлы. Тогда Кейстут решился действовать без сына. Пользуясь отсутствием войск Ягайлы, он напал на Вильну и взял в плен Ягайлу вместе с его матерью Юлианиею. При этом трокский князь в замке захватил все бумаги и, между прочим, подлинный договор великого князя с немцами, прочитавши который Кейстут передал его Витовту. «Ты мне не верил, – говорил Кейстут сыну, передавая грамоты, – а вот тебе и подлинный договор, написанный на наше лихо, да Бог остерег нас, а я великому князю Ягайле никакого зла не сделал: не дотронулся ни до имений его, ни до стад его и сам он у меня не в плену, ходит только за моей стражей. Отчину его: Витебск и Крево, все отдам и ничего не возьму и ни во что не вступлюсь, а что я теперь сделал, то нельзя было не сделать: берег свою голову». Великодушный Кейстут действительно так и сделал, как говорил сыну: он Ягайле и его матери все отдал, что Ольгерд держал до вступления своего на великокняжеский стол, то есть Витебск, Крево и другие города. Кейстут лишил только племянника своего великокняжеского стола, который ко всеобщей радости народа взял себе. Ягайло и Юлиания переехали в Витебск.

Но не долго старик Кейстут пользовался великокняжеским столом. Мать Ягайлы и другие дети ее не могли снести унижения, нанесенного им трокским князем. Поэтому, как только Ягайло и мать его Юлиания получили свободу и перебрались в Витебск, так сейчас же чрез Скиргайлу снова вошли в сношение с немцами и заключили с ними договор против Кейстута. К этому их побудило еще и то, что Кейстут, сделавшись великим князем, повесил Вайдылу. Но Ягайло и его мать, заключивши с немцами договор против Кейстута, не решились напасть на сего последнего в Вильне, а ждали случая, когда он выедет из столицы и займется каким-нибудь делом. Случай действительно скоро представился: Димитрий-Корибут, князь Новгород-Северский, не хотел признать, вероятно по наущению брата и матери, своего дядю великим князем, о чем и дал ему знать чрез особого посла. Тогда Кейстут, чтобы заставить племянника признать себя великим князем, собрал войско и двинулся за Днепр. А этим походом, между прочим, Ягайло и Юлиания и решились воспользоваться. В отсутствие дяди Ягайло, при помощи рыцарей Тевтонского ордена, сначала взял Вильну, а потом и Троки. Витовт, бывший в это время в Троках, едва мог спастись бегством: он вместе с матерью своею Бейрутою скрылся в Гродне, откуда немедленно дал знать отцу, осаждавшему Новгород-Северск. Получивши такое известие, Кейстут сейчас же бросил осаду и отправился в Жмудь, откуда, усиливши свою армию новым набором, двинулся против племянника. Недалеко от Трок противники встретились. Но так как Кейстут имел втрое больше войска, чем Ягайло, то этот последний побоялся вступить в битву с дядею; он решился достигнуть цели обманом: прикинувшись раскаявшимся, начал молить дядю о прощении и уговаривать его отправиться с ним вместе в Вильну к матери для окончательного заключения мира и подписания статей договора. Кейстут, как видно, не вполне поверил искренности своего племянника: правда, он согласился на мир, но ехать в Вильну отказался было наотрез: «боясь зла от Ягайлы», как говорит один летописец. Но его уговорил отправиться туда Витовт; притом Скиргайло, прибывши в палатку трокского князя, поклялся, что ему в Вильне не угрожает никакая опасность. Старик согласился и вместе с сыном поехал в столицу. Но лишь только они прибыли сюда, как по приказанию Ягайлы оба были немедленно арестованы. Причем Кейстут, закованный в цепи, отправлен в Крево в замок и скрыт в подземелье, а Витовт посажен в одну из башен виленского верхнего замка.

Четверо суток томился в кревском подземелье любимец литовского народа; на пятый день, по приказанию Ягайлы, был удавлен золотым шнурком от его собственной одежды. Эту гнусную операцию совершили Прокоша, Лисица, Жибентой и Кучук – все «коморники Ягайлы». Бывший при Кейстуте слуга Григорий Омулич, русский по происхождению, которого любил покойный князь, хотел было защищать своего князя, но был убит. Убийцы пустили слух в народе, что Кейстут будто бы сам лишил себя жизни.

На третий день после умерщвления Кейстута погребальная колесница привезла в Вильну тело князя-мученика. При громадном стечении народа и при общем рыдании сего последнего тело несчастного литовского героя по обряду языческой религии сожжено было в долине Свенторога, близ святилища Ромове. Вместе с Кейстутом, по свидетельству Стрыйковского, сожжены были любимый слуга, лучший конь, четыре пары собак, рысь, медвежьи когти и охотничий рог.

Так трагически окончил жизнь обожаемый литовским языческим народом князь! Он последний герой языческой Литвы, которого память долго жила среди жмудского народа после гибели самого языческого литовского культа.

Вслед за убиением Кейстута и весь род жены его Бейруты подвергся истреблению. Так, дядя ее Видимунд и внук Бутрим, по приказанию Ягайлы, были посажены на кол, а трем двоюродным братьям и двум внукам отрублены головы на плахе; саму же Бейруту, как бывшую вайделотку и нарушившую клятву относительно безбрачной жизни вследствие вступления ее в супружество с Кейстутом, осудили на утопление в Немане. Но приговор этот почему-то не приведен был в исполнение: по крайней мере, достоверно известно, что она скончалась в 1416 г. в Палангене и в том именно святилище, откуда с лишком шестьдесят лет тому назад была похищена своим мужем. «С великою честью, – говорит один летописец, – Бейрута была погребена на одном из прибрежных холмов, находившемся недалеко от того палангенского храма богини Прауримы, в котором она была вайделоткою». Литовский языческий народ долго почитал Бейруту как богиню и создал под ее именем особого идола.

Та же участь, конечно, ждала и сына Кейстута Витовта. По приказанию Ягайлы его уже перевезли в Кревский замок и заключили в одной из башен замка. Ждали только выздоровления[113], чтобы и над ним совершить казнь. Но Витовта спасла жена его Анна, княжна Смоленская. Об этом рассказывают так: во время болезни Витовта жене его Анне разрешено было навещать мужа. В один из осенних вечеров, когда уже Витовт выздоровел, но притворялся больным, жена его пришла к нему вместе с своею служанкою Еленою и против обыкновения там замешкалась: в это время Витовт переодевался в платье Елены, которая и осталась на его месте, а сам он, вышедши с женою из тюрьмы, направился в отдаленный и пустой угол замка, где спустился со стены и на приготовленных лошадях бежал – сначала в Слоним, а потом в Брест – и на пятый день явился в Мазовию. Оттуда спустя неделю отправился в столицу Пруссии Мариенбург к магистру Тевтонского ордена Конраду Цольнеру, у которого нашел радушный прием. Между тем служанка Анны Елена так искусно притворялась больною, что только на третий день обман открылся. Елена за это поплатилась жизнию.

Живя среди рыцарей, Витовт стал уговаривать их помочь ему против двоюродного брата. В случае же успеха он соглашался быть их вассалом. Последнее обещание подействовало на рыцарей: в начале 1383 г. они действительно выступили в поход против Ягайлы. Но на первых порах братья Креста Господня вели эту войну не особенно усердно. Правда, они захватили было город Троки, но не постарались укрепить его за собою, а потому он, как только вышли рыцари, снова был взят Ягайлою. Тогда Витовт, чтобы побудить крестоносцев к более энергическим действиям, решился принять католичество с именем Вигонда и уступить им Жмудь. На этот раз рыцари в самом деле решились серьезным образом помочь Витовту. Собравши многочисленное войско, крестоносцы выступили против Ягайлы двумя путями: сухим и водою по Неману. Война началась упорная и жестокая. Ягайле приходилось плохо, тем более что значительная часть литовского народа внутри самого государства отозвалась на голос Витовта, когда тот обратился к нему из Пруссии с воззванием о помощи. Очень может быть, что Витовт, при общем сочувствии литовского языческого народа и при сильной поддержке рыцарей, одолел бы Ягайлу и занял бы великокняжеский стол. Но при этом, по-видимому, и благоприятном для Витовта исходе дела в перспективе ему все-таки представлялась далеко не блестящая и спокойная будущность, так как в силу только что заключенного договора он должен будет сделаться вассалом крестоносцев или, лучше сказать, рабом надменных рыцарей. Поэтому Витовт очень рад был, когда Ягайло, истомленный борьбою, по совету матери Юлианин, предложил мир и обещался уступить ему несколько уделов, если он разорвет союз с рыцарями; Витовт принял предложение двоюродного брата, разорвал союз с крестоносцами и вместе с ним стал действовать против рыцарей. По окончании же войны, которая, собственно говоря, ничем не окончилась, Ягайло и Витовт, в начале 1384 г., заключили между собою окончательный мир, по которому Витовт получил: Брест (Берестье), Дрогичин, Гродну, Белосток, Сурож и некоторые земли по р. Бугу. По настоянию Юлиании ему уступлен был также и Луцк; в благодарность за это Витовт принял православие с именем Александр.

Но, как видно из источников, мир между двоюродными братьями недолго продолжался бы, вследствие того, что Ягайло не хотел исполнить некоторых статей договора, и междоусобная война должна была бы скоро снова вспыхнуть. Но в это время произошло событие, которое, во-первых, отсрочило готовившееся междоусобие лет на шесть, а во-вторых, дало Литовскому государству иное направление. Событие это – вступление Ягайлы в брак с польскою королевою Ядвигою и соединение Литвы с Польшею.

Краткий очерк истории Польши

Племена, вошедшие в состав Польского государства. Польское государство образовалось из славянских племен, живших с незапамятных времен в областях рек Вислы и Одера. Славяне эти, известные под общим именем поляков (ляхов), делились на следующие племена: собственно поляков (полян), обитавших по течению р. Варты (притока Одера), краковяков или белохорватов – по верхнему течению р. Вислы, Мазуров (мозовшан) – среднему, куявов – нижнему, поморян – по берегам Балтийского моря, и др.

По характеру природы и населения Польское государство с давних пор делилось на две части: Великую, или северную, и Малую, или южную. Великая Польша, орошаемая рекою Вартою, представляла страну низменную, усеянную множеством озер. Среди этих озер самое замечательное было Гонло. Замечательно оно в том отношении, что с окрестностями его связаны были многие древнейшие народные предания поляков, например предание о князе Попеле и земледельце Пясте. В Великой Польше между множеством городов замечательнейшие были Гнезно, Познань и др.

Малая Польша, орошаемая верхним течением Вислы, представляла возвышенную страну, с отрогами Карпат. Замечательнейшие города здесь были следующие: Краков, Сандомир и др.

Баснословные времена Польши

Предание говорит, что было три брата: Лех, Чех и Рус (очевидно, указывается на национальное родство между собою поляков, чехов и русских). В VI в. после Рождества Христова они прибыли из Хорватии, от гор Карпатских, в славянские земли, завладели ими и поделили их между собою. Лех, по словам предания, получил земли по р. Варте и там поселился. Бывши однажды на охоте, Лех нашел гнездо белых орлов; находку эту он счел за указание свыше о необходимости построить здесь самому себе «гнездо», то есть столицу. Место это по своей красоте ему очень понравилось, и Лех основал здесь город Гнезно и сделал его своею столицею. Это было, так сказать, первоначальное ядро Польского государства, откуда оно потом стало распространяться. Лех, как говорит то же предание, первый и установил польский государственный герб, состоящий из белого орла на красном фоне. Лех управлял Польшею около 100 лет, а династия его существовала в Польше около 200 лет[114].

По прекращении династии Леха Польшею управляли 12 воевод. Вследствие спора их за престол в Польше произошли страшные беспорядки, пока не вмешался народ и не избрал из них Кракуса. Этот государь построил город Краков. После смерти его на польский престол возведена была дочь его, красавица Ванда. Вступая на престол, Ванда дала обет девства; между тем за нее стал свататься немецкий рыцарь Ритигер, но она отказала; тогда Ритигер пошел на нее войною. Испуганные подданные стали было просить Ванду, чтобы она, для отвращения гибельной войны, вышла замуж за Ритигера, в противном случае угрожали выдать ее силою. Но Ванда, не желая нарушать обета девства, бросилась в Вислу и утонула.

После Ванды опять управляли Польшею 12 воевод; в это время произошли в ней страшные беспорядки. Пользуясь ими, на Польшу напали венгры и едва не покорили ее; но Перемыслав, золотарь, спас свое отечество от гибели: он, по словам предания, так выполировал множество оружия, что оно горело как огонь, и, когда приближались венгры, развесил его на горах; блеск от него такой страх навел на венгров, что те обратились в бегство, а Перемыслав, за оказанную отечеству услугу, был избран государем под именем Лешко I (а по иным – III и даже IV). Им построен Перемышль.

По смерти Перемыслава положено было избрать государем Польши того, кто на конском ристалище обгонит всех. Один из желавших состязаться на конском ристалище незаметно подсыпал гвоздей в песок на дороге, оставивши для себя свободную тропинку. Другой же конкурент открыл это злоупотребление. Виноватый был убит, а изобличитель был избран князем под именем Лешко II.

Из преемников Лешки II замечателен был своею судьбою правнук его Попель II, сын Попеля I. Попель II был женат на гордой и жестокой немке, которая много вреда сделала Польше и потом уговорила своего мужа на такое злодеяние, которое было причиною его страшной трагической смерти. Однажды, говорит предание, на двор Попеля пришли два странника и просили себе ночлега, но им было отказано в том. Тогда они отправились в предместье, где очень радушно были приняты простым человеком Пястом, который в это время праздновал пострижины своего сына, а потому хорошо и угостил их. В благодарность за это странники назвали сына Пястова Земовитом, в предзнаменование того, что он будет владеть землею. Вскоре затем Попель, по наущению своей злой жены, отравил своих дядей и трупы их велел побросать в озеро Гонло. Но из трупов дядей народилось столько мышей и те мыши так дружно напали на Попеля, что он нигде не мог найти спасения: бежал было на остров и хотел скрыться в замке, но мыши поплыли за ним, напали там на него и съели со всем его семейством.

После несчастного Попеля, на котором кончилась династия Пешков, поляки не знали, кого избрать своим государем, и, наконец, собравшись рано утром на берег озера Гонло, решились избрать того, кто первый переправится к ним с другой стороны озера, кроме женщин и детей. Первый показался с другой стороны Пяст, который возвращался из своего пчельника и вез кадку меда. Когда он переехал озеро, народ поздравил его своим князем. Это было около 840 г.

Пяст управлял Польшею долго и счастливо и умер 120-летним стариком. Он перенес столицу Польши из Гнезна в Крушвицу.

По смерти Пяста престол польский занял сын его Земовит (860–891). Со времени правнука его Мечислава I в польской истории настают времена исторические.

Исторические времена Польши

Мечислав I (965–992 гг.). С Мечислава I настают, как мы сейчас сказали, исторические времена в Польше; а также со времени его царствования и христианство начинает распространяться в Польше. Святой апостол Андрей Первозванный, по преданию, был первым проповедником слова Божия между славянами. Он проповедовал евангельское учение как русским, так и польским славянам в II в. Но насколько это предание справедливо, мы не знаем, но только то не подлежит сомнению, что в Польше прежде Мечислава I христианство насаждено было по обряду греко-восточной церкви (православия) и богослужение совершалось на славянском языке. Мечислав I с малолетства был христианином, но жил как язычник. Женившись на чешской княжне Домбровке, православного исповедания, переменил свой образ жизни. Он сделался ревностным христианином; его примеру стали следовать и подданные. С этого времени христианство по греко-восточному обряду (православию) стало распространяться и укрепляться в Польше, а потому некоторые и думают, что в Польше христианство введено только при Мечиславе I и что сам он принял его пред женитьбою на Домбровке. Но православие недолго просуществовало в Польше: тот же Мечислав I по смерти Домбровки, в 976 г., женился на одной католической монахине и из угождения немцам, бывшим тогда католиками, принял к себе в Польшу католического епископа Иордана и подчинился папе. С тех пор православие в Польше стало заменяться католичеством и богослужебный славянский язык вытесняться латинским. В то же время Мечислав I признал себя ленником и данником германского императора.

При Мечиславе I великий князь Киевский Владимир в 981 г. завладел червенскими городами (Галициею), которые хотя и принадлежали Польше, но с древнейших времен были населены русскими и держались православия.

Как велика была в это время Польша – неизвестно, но Куявия и Мазовия уже входили в состав Польского государства.

Болеслав Храбрый (992—1025 гг.). Был сын и преемник Мечислава I. Он всю жизнь свою провел в борьбе то с родными братьями и чехами, то с германским императором, то, наконец, с великим князем Киевским Ярославом I. С последним он вел войну за своего зятя Святополка Окаянного, который хотел по трупам братьев своих достигнуть великокняжеского киевского стола, но ему помешал Ярослав I. Во время этой борьбы Болеслав отнял у русских червенские города, но они при его преемниках снова возвращены были русскими.

При Болеславе Храбром католичество окончательно утвердилось в Польше. Он, угождая германскому императору и папе, учредил в Польше пять епископий и дал слово покорять всех восточных славян, обращать их в католичество и подчинять папскому престолу. Своею излишнею угодливостию папе и императору Болеслав положил начало той вековой вражде между славянами, которая до сего времени не ослабела и которой конца не предвидится. Этот государь, вооруживши славян польских против славян восточных и южных, заставил первых ненавидеть свою славянскую национальность и стыдиться ее.

Болеслав Храбрый, как мы говорили выше, первый из польских королей вошел в сношения с одним из литовских племен, именно пруссами; но эти сношения были не мирного свойства, подобно сношениям русских с литовцами; сношения Болеслава с литовцами носили на себе характер военный, со всеми последствиями такого рода сношений: опустошениями, грабежами и убийствами.

При Болеславе Храбром образовалось сословие «шляхты» (конное войско), специальность которого состояла в защите государства от внешних врагов. Вместо жалованья он дал шляхте в пожизненное владение, с правом передавать по наследству, земли, заселенные свободными земледельцами, или кметами. Отсюда образовалось крестьянское сословие в Польше и явилось крепостное право[115].

Болеслав был первый из польских правителей, который принял титул короля.

Мечислав II (1025–1034 гг.). Он был сын Болеслава и известен своим распутством и безнравственностью. При нем Ярослав I овладел Галициею и Бельзом.

Междуцарствие

По смерти Мечислава II жена его Рикса вместе с наследником престола Казимиром, вследствие своеволия панов, бросила Польшу и уехала в Саксонию. Польша, оставшись без короля, сделалась ареною междоусобных войн, грабежей, разбоев и такой безурядицы, какую трудно представить. В это время больше всех отличился своими грабежами и разбоями пражский епископ Север: он ограбил и ободрал все костелы и святые места. Многие благоразумные поляки обратились к папе Венедикту IX с жалобою на Севера, и папа этого епископа за его поступки хотел было заключить в монастырь на покаяние, но Север откупился золотом и был прощен. Пользуясь этим междуцарствием, крестьяне подняли было страшное восстание: они перерезали многих панов, но их скоро усмирили, и усмирили самыми жестокими мерами. Это было первое и последнее восстание крестьян: их с этих пор путем законодательным все более и более стали закрепощать за духовенством и панами и обращать в холопство с лишением всех человеческих прав.

Казимир I (1040–1058 гг.). После пятилетней неурядицы польские паны очнулись: они пригласили к себе на престол Казимира, сына Мечислава II и Риксы. Тот согласился и был добрым и умным правителем, за что получил название «восстановителя Польши». Он женат был на дочери Владимира Святого Марии-Доброгневе. Перенес свою столицу из Гнезно в Краков. Ярослав I много ему помогал против врагов его.

Болеслав II Отважный (1058–1081 гг.). Это был один из замечательных государей своего времени. Под руководством своей умной матери Марии-Доброгневы он получил прекрасное воспитание. Вел удачно войну с чехами и венграми. Помог Изяславу Ярославину овладеть киевским столом, когда тот выгнан был из Киева племянником своим Всеславом. Но собственно Болеслав был замечателен своею борьбою внутри государства с католическим духовенством и польскими панами, а также любовию и гуманным отношением к крестьянам. Дело вот в чем: в это время в Польше уже ясно обозначились те главные цели, к которым впоследствии так упорно стремились и духовные, и паны, и которые потом были действительно достигнуты ими на погибель Польше; цели эти состояли в следующем: первая – низвести власть короля к нулю, чтобы распоряжаться бесконтрольно судьбою своего государства; вторая – обратить в рабство свободных земледельцев, то есть кметей, или крестьян. Но Болеслав, обладая великим умом, сразу понял, какое страшное зло готовится для Польши: король ясно предвидел, что если духовенство и паны действительно достигнут намеченных ими двух вышеозначенных целей, то это непременно приведет государство к гибели; поэтому он решился положить конец сему развивающемуся злу. Для достижения этой цели Болеслав сначала задумал освободить крестьян из-под власти духовенства и панов, а затем, опираясь на них, ослабить силу первого и подавить второе. Но духовенство и дворянство скоро разгадали этого страшного для них человека и начали с ним борьбу на жизнь и смерть. Все было пущено в ход против этого великого человека. Во главе духовенства и панов против короля и его великих планов стал краковский епископ Станислав Щепановский, человек крутой, суровый и без сердца. Этот последний задумал разыграть роль папы Григория VII Гильдебрандта[116], а потому лишь только борьба начала клониться на сторону Болеслава, Станислав грозно потребовал, чтобы король прекратил ее, и когда тот не послушался, то епископ проклял его и отлучил от церкви. Вследствие этого борьба ожесточилась и, наконец, дошло до того, что приверженцы короля 8 мая 1079 г. убили самого Станислава Щепановского[117]. Но это убийство было великим несчастием для короля: духовенство и паны донесли папе Григорию VII Гильдебрандту, что Болеслав по своей злобе, без всякой вины, убил епископа; папа же, будучи сам злейшим врагом всякой светской власти, не разобравши дела, провозгласил Станислава мучеником, а короля, в свою очередь, проклял и велел выгнать из отечества. И действительно, благородный и великий король старанием панов и духовенства был изгнан из отечества и умер где-то в неизвестности, горько оплакиваемый простым народом[118].

Владислав-Герман (1082–1102 гг.). Он был брат Болеслава II. Отличался добротою и мягкостию сердца, особенно по отношению к крестьянам. Паны, недовольные этим, восстали против короля под начальством побочного сына его Збигнева и в этой борьбе страшно опустошили Силезию и другие области собственного государства. Чехи, поморяне и пруссы при нем тоже не раз опустошали польские земли. Владислав-Герман известен также сношениями своими с русскими князьями. Незадолго до смерти он помолвил своего сына с дочерью великого князя Киевского Святополка II Михаила. Умер в 1102 г.

Болеслав III Кривоустый (1102–1140 гг.). Сын Владислава-Германа, Болеслав Кривоустый, женат был на Сбиславе, дочери великого князя Киевского Святополка-Михаила. В продолжение всего своего царствования он вел войны с окружающими соседями: чехами, венграми, поморянами, германским императором, пруссами и русскими удельными князьями. Большая часть этих войн была возбуждена побочным братом короля Збигневом. Збигнев до тех пор интриговал против Болеслава III, пока тот его не ослепил, отчего Збигнев и умер. Из русских князей Болеславу пришлось вести войну с сыном Мономаха Андреем и зятем его Володарем Гостиславичем за своего шурина Ярослава Святополковича, которого русские князья изгнали из Владимира-Волынского. Во время этой борьбы Володарь изменнически и хитростию был пленен и доставлен к Болеславу; из плена он выкупился только значительным количеством золота, серебра и дорогих одежд.

Пред смертию своею Болеслав III разделил все свое государство на четыре части: старшему сыну Владиславу дал Краков и земли: Серадскую, Ленчицкую, Силезию и Померанию; Болеславу – Мазовию, Куявию и земли: Добржанскую и Холмскую; Мечиславу – Гнезно и Калиш; Генриху – земли: Люблинскую и Сандомирскую. Был и пятый сын, Казимир, двух лет, но он ничего не получил и отдан в опеку старшим братьям.

Таким образом, Польское королевство разложилось на четыре части: княжества Краковское, Мазовецкое, Великопольское и Малопольское. Имя короля и самой Польши исчезло на целых 200 лет, то есть до Казимира Великого, хотя, впрочем, в продолжение этого времени многие из удельных князей старались соединить разрозненные части Польши, и даже некоторые из них пробовали называться королями. Среди удельных междоусобий и интриг понятие о спасительном самодержавии государя в Польше ослабело; паны и духовенство присвоили себе чрезвычайную власть; каждый шляхтич начал думать, что и он может располагать судьбою своего отечества, и прежняя прекрасная монархическая Польша мало-помалу приготовилась к перерождению в бурную республику или так называемую «Речь Посполитую», которая хотя и имела во главе своей короля, но этот король не имел решительно никакой власти и по большей части был игрушкою панов и шляхты. С этого времени краковский стол делается главным.

Владислав II, князь Краковский (1140–1147 гг.). Это был государь добрый и умный. Он для пользы Польши хотел соединить раздробленные ее части и с этою целию созвал сейм в Кракове. Братья короля соглашались подчиниться ему, как старшему брату, но против этого восстали высшее польское духовенство и папа. Особенно сильно вооружились архиепископ гнезненский Иаков Свинка, воевода сандомирский Вшебор и воевода вроцлавский Петр Дунин. После неудачного сейма началась страшная междоусобная война в Польше. В этой войне Владиславу помогали против братьев и панов некоторые русские удельные князья (Святослав Всеволодович, Владимирко, Игорь Олегович и др.). Польша была опустошена. Но попытки Владислава кончились неудачно. Духовенство, чтобы смирить Владислава и отбить у него всякую охоту к соединению Польши под свою власть, уговорили папу Евгения III проклясть краковского князя. Папа проклял и Владислава, и жену его. Как проклятый, Владислав был изгнан из Польши. В 1159 г. он умер.

Болеслав IV Кудрявый (1147–1173 гг.). По изгнании Владислава на краковский стол (который в это время был главным в Польше, как киевский в удельно-вечевой период на Руси) по праву старшинства сел второй брат его Болеслав Кудрявый. По смерти изгнанного Владислава II Болеслав уступил его сыновьям Силезию.

При этом князе произошло отпадение от Польши славян, обитавших между Одером и Эльбою (в нынешней Бранденбургии, где Берлин): ими овладели немцы и впоследствии онемечили их. При нем же пруссы ворвались в Мазовию и страшно ее опустошили. Болеслав пошел было против них войною, но в топких болотах войско его все было истреблено и сам он едва спасся от плена.

Со времени княжения Болеслава Кудрявого начали собираться в Польше съезды или сеймы знатнейшего дворянства и духовенства, которые, как увидим после, мало-помалу присвоили себе право избирать государей и изгонять их, установлять и переменять законы, и с течением времени отняли у своих королей почти всю власть.

Мечислав III Старый (1173–1177 гг.). Он хотел усилить княжескую власть как в своем стольном городе Кракове, так и во всей Польше, но против него восстали паны и духовенство. Они лишили его престола и призвали из Сандомира самого младшего сына Болеслава Кривоустого – Казимира.

Казимир Справедливый (1177–1194 гг.). Король этот отличался смирением и кротостию. При нем паны и шляхта делали что хотели. По настоянию их в 1180 г. король созвал сейм в Ленчицах. На этом сейме паны присвоили себе те повинности, которые несли общинники в пользу государства: десятины, подводы, сторожу и т. п. В то же время они присвоили себе бесконтрольный суд и расправу с крестьянами.

Но самым выдающимся событием в Польше в сие время было учреждение сената[119]. С этого времени польские короли ничего не могли предпринять без согласия сената и во всех делах обязаны были испрашивать согласие и одобрение его. За такого рода уступки своих прав вельможам Казимир получил название «Справедливого».

По смерти его краковский престол занял сын его Лешко Белый.

Лешко Белый (1194–1228 гг.). Он остался по смерти отца малолетним. Государством управляла мать его Елена (из русских) и двое воевод – Николай и Говорек. На первых порах он должен был вести войну за краковский стол с дядею своим Мечиславом III и сыном его Владиславом Тонконогим, которым по очереди и уступал этот стол. Только в 1207 г. Лешко Белый окончательно утвердился на краковском столе.

Лешко Белый известен как друг Романа Мстиславича Галицкого, по смерти которого он не раз защищал детей его Даниила и Василька от соседей, желавших отнять Галицкое княжество у этих сирот. При нем на Мазовию и Куявию, где княжил брат его Конрад, постоянно нападали пруссы и страшно опустошали их. Они даже заставили Конрада платить дань; нередко случалось, что тот, не имея собственных средств заплатить дань пруссам, приглашал к себе гостей и, отобравши у сих последних одежду и коней, расплачивался с пруссами. Постоянные нападения пруссов заставили его принять в свои владения орден меченосцев. Лешко был убит правителем Померании Святополком.

Болеслав V Стыдливый (1228–1279 гг.). Вследствие размножения фамилии Пястов в Польше в это время, как и на Руси, образовалось вместо прежних четырех княжеств множество других, именно: Краковское (самое главное), Мазовецкое, Силезское, Вроцлавское, Лигницкое, Калишское, Познанское, Куявское, Ленчицкое, Плоцкое и многие другие. Все эти князья между собою ссорились и дрались, и опустошали владения один у другого. Некоторые из этих князей, нуждаясь в деньгах, отдавали в залог свои княжества немцам, очищая этим самым сим последним дорогу для мирного захвата Польского края посредством колоний, в нем заводимых. Колоний этих особенно много было при Болеславе V.

Болеслав V, по сказанию историков, был ленив, бесхарактерен, легковерен и несправедлив. Независимо от всего этого, царствование его было очень трудное и несчастное по причине междоусобий Пястов, а еще более от погрома татар, которые два раза вторгались в Польшу и страшно опустошали ее. Под конец своего царствования Болеслав V покорил часть ятвягов и присоединил земли их к Польше под именем Подлесья. Перед смертию своею он передал краковский стол своему племяннику Лешке.

Лешко Черный (1279–1289 гг.). В продолжение своего десятилетнего правления он вел борьбу то с Конрадом II Мазовецким, то с галицким князем Львом. Последний навел на Польшу татар; те страшно опустошили ее и при этом увели с собою множество пленных, в том числе девушек 21 тысячу.

Междуцарствие

По смерти Лешки Черного в продолжение семи лет в Польше происходила борьба между соискателями краковского стола. Наибольшее право на этот престол имел, по родству, князь Краковский Владислав Локоток, но у него явились соперники: Генрих – князь Вроцлавский, Вацлав II – король чешский, Перемыслав Поморский и др. Сначала овладел Краковом Генрих, потом Перемыслав, за ним Вацлав и уже по смерти сего последнего, после разного рода неудач и скитания по Европе, Владислав сделался польским государем.

Владислав Локоток (1306–1333 гг.). Сделавшись королем польским, Владислав не успокоился: в продолжение всего своего царствования он не переставал вести борьбу то с внешними врагами, то с внутренними. Из внешних врагов самые беспокойные и самые опасные были немцы из Бранденбургии и особенно тевтонские рыцари. Впрочем, первые после нескольких попыток овладеть Гданьском скоро оставили в покое польские владения, но вторые причинили много вреда Польше, часто опустошая ее, пока Владислав в союзе с литовцами, как мы уже видели, не нанес им страшного поражения под Пловцами, где их легло около 20 000.

Внутренними врагами его были вельможи и между ними самым опасным Викентий Самотульский; справедливо некоторые говорят, что Владислав Локоток больше всех польских королей перенес огорчений и оскорблений от своих подданных.

В 1331 г., по поводу нападения крестоносцев и некоторых внутренних беспорядков, король созвал сейм в Хенницах. На этом сейме шляхта заставила короля формальным образом передать в их руки всю власть законодательную и избавить ее от всех повинностей, за исключением военной.

Владислав Локоток первый из польских королей вступил на путь мирных и дружественных сношений с Литвою. Он женил своего сына Казимира на дочери литовского князя Гедимина – Лине Гедиминовне.

Владислав Локоток умер 73 лет и похоронен в краковском соборе.

Казимир III Великий (1333–1370 гг.). Казимир получил название Великого не столько по внешним делам, сколько по внутренним. По смерти отца своего Локотка он 23 лет занял краковский престол. При нем раздробленная Польша почти вся объединилась. Из внешних дел его замечательны: а) мир с давнишними польскими врагами чехами и рыцарями, причем первым он уступил Силезию, а вторым Померанию[120]; б) борьба с Молдавиею, и в) наконец, продолжительная война с сыновьями Гедимина за Волынь и Галицию.

Но самым главным его делом было устройство Польши внутри: во-первых, он уничтожил грабежи и разбои внутри Польши и ограничил своеволие вельмож и шляхты по отношению к крестьянам; во-вторых, в 1347 г. издал так называемый «Статут Казимира» – закон, обязательный для всех званий, состояний и сословий в государстве; в-третьих, завел суды во всех городах царства Польского и облегчил положение рабов, которых в то время в Польше было очень много; в-четвертых, наконец, украсил города каменными строениями, построил много замков и основал много училищ и, между прочим, академию в Кракове.

Но, несмотря на свои великие дела, он имел много пороков: отличался распутством и страшною ненавистью к православию, которое он преследовал в Галиции.

Не имея детей мужеского пола, Казимир заблаговременно созвал в Кракове сейм для избрания себе наследника. Сейм, помимо прямых потомков Пяста, избрал Людовика – королевича венгерского, который приходился Казимиру племянником по сестре. Предлагая Людовику корону, польские вельможи взяли с него обещание: возвратить Польше отторгнутые области, не принимать на службу иностранцев и не увеличивать податей. Этим обязательством со стороны Людовика было положено начало тем условным статьям (Pacta Conventa), которых потом поляки всегда требовали от каждого нового короля.

Людовик, король венгерский, и дочь его Ядвига, королева польская (1370–1386 гг.). Сделавшись королем польским, Людовик не управлял сам лично этим государством, а передал управление им сначала своей матери Елизавете (дочери Владислава Локотка), а потом племяннику своему Владиславу Опольскому. Но так как польские вельможи сильно недовольны были правлением последнего, то Людовик разделил Польшу на три части и каждую часть поручил особому губернатору; но и этот способ управления не успокоил Польши: самоуправство вельмож, наезды и разбои еще более усилились в Польше.

Имея в виду передать польский престол одной из своих дочерей (сыновей не было), Людовик с этою целию созвал в 1374 г. в Кошницах сейм. А чтобы склонить польскую шляхту исполнить его желание, он не только подтвердил все ее права и привилегии, данные прежними королями, но еще значительно их расширил; кроме того, в угождение шляхте в «Статуте Казимира» были изменены, а некоторые и совсем уничтожены, те статьи, которые хоть сколько-нибудь облегчали положение крестьян. Шляхта осталась очень довольна всем этим, а потому на сейме предоставила право одной из дочерей Людовика занять польский престол.

Но лишь только умер Людовик Венгерский, как появилось несколько претендентов на польский престол. Началась страшная междоусобная война, которая вконец разорила Польшу. Наконец, в 1384 г. поляки, отстранивши прочих претендентов (Сигизмунда Бранденбургского и Земовита Мазовецкого), пригласили на престол самую младшую дочь умершего Людовика Венгерского Ядвигу, которой в это время было 14 лет. Ядвига, прибывши в Польшу, очаровала всех своею красотою; 15 октября 1384 г. она была торжественно коронована. Сделавшись королевою, Ядвига хотела вступить в брак с любимым ею женихом Вильгельмом, эрцгерцогом австрийским, но польские вельможи устранили этого жениха и постарались найти другого, в лице литовского князя Ягайлы.

Мы представили краткий очерк Польского государства с древнейших времен до соединения его с Литвою. Сделали мы это, с одной стороны, для того, чтобы показать внутреннее состояние Польши, которое потом перешло и в Литву, а с другой стороны – дать цельное понятие об истории Польши, так как дальнейшее изложение истории Литовского государства есть не что иное, как продолжение истории Польши, только вступившей в новый фазис своего развития.

Из этого краткого очерка мы видим следующие особенности политической и социальной жизни, которые выработались в Польше к концу XIV в. или, лучше сказать, ко времени вступления на престол Польского государства Ягайлы: 1) у польского короля к этому времени уже отнята была шляхтою всякая власть, и он не имел почти никакого значения в Польше или, по крайней мере, весьма малое; 2) шляхта к концу XIV в. составляла могучее и равноправное сословие, которому в государстве принадлежала вся сила и власть и от которого вполне зависел король; 3) простой народ ко времени вступления на польский престол Ягайлы лишен был всех прав и почти обращен в рабство[121].

Третий период соединение Литовского государства с польским в 1386 г

В 1386 г. в Литовском государстве совершилось событие, имевшее громадное значение для него: событие это – соединение Литовского государства с Польшею. Правда, соединение этих двух государств в 1386 г. было неполное, неокончательное и неоформленное официальным актом, но тем не менее соединение это нужно считать событием величайшей важности, так как оно дало совершенно иной поворот историческому развитию Литовского государства.

Соединение Литовского государства с Польским совершено было великим князем литовским Ягайлою при участии весьма ограниченного числа лиц из его подданных. Вследствие последнего обстоятельства в Литовском государстве произошло то, что как только соединение это сделалось совершившимся фактом, так сейчас же начались неудовольствия по этому поводу. С течением же времени эти неудовольствия начинают высказываться все сильнее и сильнее, по мере того как гибельные плоды соединения Литвы с Польшею более и более обнаруживаются. Яснее всего неудовольствия эти высказываются на сеймах, в целом ряде протестов со стороны литовско-русского дворянства, когда речь заходит об окончательном соединении двух названных государств и составлении формального акта соединения. Начиная с 1386 г. до Люблинской унии (1569) много сеймов созывалось с целию окончательного соединения Литовского государства с Польским, но все они, после страшно бурных прений, оканчивались ничем, а некоторые из них завершались и скандалом. В продолжение почти двух столетий (1386–1569) мы видим, что в соединенном Литовско-Польском государстве между представителями обоих государств постоянно идет борьба и на официальных, и на неофициальных съездах. Представители польской национальности всеми силами стараются удержать соединение Литвы с Польшею, а представители литовско-русской национальности, наоборот, и руками и ногами, так сказать, отбиваются от этого соединения и во что бы то ни стало силятся порвать эту связь и возвратиться ко временам Ольгерда. А когда представителям литовско-русской национальности при всех их усилиях и энергии не удается избавиться от соединения с Польшею, то они (особенно представители русской национальности) толпами переходят к Москве.

Ягайло, король польский и великий князь Литовский

Женитьба Ягайлы на Ядвиге и вступление его на польский престол. В 1384 г. Ягайло, как мы видели, помирился с Витовтом и уступил ему несколько городов. Но, несмотря на это, Ягайло все-таки считал себя непрочным на литовском престоле: он знал, что народ не любит его и что Витовт рано или поздно постарается отомстить ему за отца, а потому стал, как сказано выше, искать опоры в поляках и решился соединить свое государство с их государством посредством брака на юной королеве Ядвиге.

Подробностей о первоначальных переговорах относительно брака Ягайлы с Ядвигой и соединения Литовского государства с Польским источники не сохранили. Мы не знаем, кто, собственно, первый подал мысль об этом соединении – польские ли паны или сам Ягайло; знаем только то, что мысль эта пришлась сильно по вкусу, так сказать, и польским панам, и самому Ягайле, и большей части его братьев. Польские паны, предлагая Ягайле руку Ядвиги вместе с короною Польши, надеялись чрез это еще более расширить свои шляхетские права за счет королевской власти; Ягайло же надеялся посредством соединения Литвы с Польшею приобрести внешнюю опору для удержания власти в Литовском государстве, так как кредит его сильно пошатнулся внутри собственного государства вследствие борьбы его с Витовтом и союза с Мамаем против Москвы; братья же Ягайлы, как удельные князья, надеялись быть более самостоятельными в своих отчинах, когда Ягайло примет польскую корону и займется делами Польши. Но, кажется, из всех родственников Ягайлы больше всех доволен был предполагавшимся соединением Литвы с Польшею Витовт: он вполне рассчитывал, что если Ягайло сделается польским королем, то он сам останется великим князем Литовским. Вот почему мы и видим, что Витовт с 1384 по 1387 г., то есть от последнего мира с Ягайлою (хотя и не вполне выгодного для него) до соединения Литвы с Польшею, не только не ведет борьбы с своим двоюродным братом, но даже дружит с ним и принимает деятельное участие в переговорах его с польскими панами касательно соединения Литвы с Польшею.

Кроме вышеозначенных лиц, пожалуй, в обширном Литовском государстве находилась и еще небольшая группа людей, которая сочувственно относилась к этому предполагавшемуся соединению Литвы с Польшею, но только небольшая, повторяем, а не все. Громадное же большинство высшего сословия в Литовском государстве, некоторые из братьев Ягайлы и почти все литовско-русское население решительно были недовольны предстоявшим соединением Литвы с Польшею. Правда, неудовольствие это не было высказано во время самых переговоров о соединении Литвы с Польшею, но оно высказалось и продолжало высказываться после того, как соединение это сделалось совершившимся фактом; но о всем этом после.

Переговоры о браке Ягайлы с юною польскою королевою и соединении Литвы с Польшею начались, как сообщают источники, сейчас, после борьбы Ягайлы с Витовтом, в 1384 г., в Кревском замке. Затем по этому поводу съезды были в Вильне, Волковыске и Люблине. Из этих четырех съездов самый важный был в Волковыске, 12 января 1386 г. На волковыском съезде положено было: 1) Ягайло женится на Ядвиге и делается верховным правителем в Польше, как и в Литве, но при этом он обязывается клятвою не нарушать условных статей (Pacta Conventa), данных польскому дворянству прежними королями. 2) Как сам Ягайло, так и его подданные, за исключением жмуди и русских, принимают католичество. 3) Как дипломатические сношения, касающиеся дел обоих государств, так и самая защита от внешних врагов будут общие. 4) Касательно внутреннего управления обоих государств постановлено: каждое государство будет иметь своих особых должностных лиц, особые финансы и особое войско.

Кроме вышеозначенных условий, польские паны заставили Ягайлу дать еще следующие условия, относящиеся специально только к Польше: а) раздавать почести и должности во всех областях Польши только местным землевладельцам, и то только по приговору панов и шляхты, но отнюдь не от себя лично; замки, города и староства раздавать людям только рыцарского звания, уроженцам королевства; б) Ягайло обязан вознаградить землевладельцев (дворян, разумеется, а не крестьян) за все издержки, понесенные ими во время последних заграничных походов, и заплатить убытки, причиненные внутреннею войною; в) возвратить всех пленных из Литвы и заплатить выкуп за тех пленных, которые находятся в других странах; г) ограничиться податью в размере двух грошей с каждого оседлого лана, и д) наконец, навсегда упразднить королевские должности «оправцев» (палочников, городских служителей), имеющих судебную власть в делах исправительных и особенно в делах по воровству.

К числу обязательств, данных Ягайлою от себя лично, относятся следующие: заплатить бывшему жениху Ядвиги Вильгельму 200 000 червонцев за отказ ее вступить в брак с ним; перевезти из Вильны в Польшу все сокровища своего отца и деда.

Таковы были обязательства, данные Ягайлою польским панам при получении руки красавицы Ядвиги вместе с короною Польши. Эти обязательства, очевидно, ставили Ягайлу в совершенную зависимость от польских панов. Принятие их Ягайлою наводит на мысль, что он первый стал искать соединения Литвы с Польшею, иначе трудно решить, почему он принял их.

Польские паны, устраивая переговоры о соединении Литвы с Польшею, а также и о бракосочетании Ядвиги с Ягайлою, между прочим, ни слова не сообщили своей юной королеве о последнем обстоятельстве; но Ядвига скоро сама узнала об этом от преданных ей людей и дала знать своему любимому жениху, принцу Вильгельму, прося его скорее приехать в Краков повидаться с нею. Вильгельм не заставил себя ждать: с блестящею свитою и большою казною для подарков немедленно явился в Краков; но когда он хотел вступить в королевский замок, то его туда не пустили: краковский каштелян пред глазами принца запер ворота замка, заложил их засовом и повесил тяжелый замок, так что Вильгельм принужден был вернуться от замка и остановиться в одной гостинице. Узнавши об этом, Ядвига сама решилась с придворными дамами отправиться на свидание с своим женихом. Первое свидание состоялось в столовой одного францисканского монастыря. За первым свиданием последовали еще три. После четвертого свидания между ними положено было свидеться в самом замке, куда Вильгельм должен был пробраться тайно. Для приведения задуманного плана были подкуплены многие из лиц, охранявших замок. И действительно, Вильгельм в наступившую ночь благодаря подкупленным лицам, посредством корзины, привязанной к веревке, спущен был со стены в замок. Мы хорошо не знаем, долго ли Вильгельм пробыл в замке, знаем только то, что он найден был в покоях Ядвиги и с позором оттуда выпровожен. За ним бросилась было Ядвига и хотела выйти из замка, но ворота оказались запертыми; говорят, она схватила топор и начала было сбивать замок, но, разумеется, ничего не сделала. Возвратясь в свои покои, Ядвига хотела отравиться, но ее удержали. После этого к ней явились духовные лица и сеймовые члены и разными доводами старались убедить свою юную королеву в необходимости отказаться от Вильгельма и выйти замуж за литовского князя. При этом духовные лица указывали Ядвиге на великую заслугу пред Богом обратить в христианство целый языческий народ и, следовательно, спасти столько душ от вечной гибели; сеймовые члены с своей стороны представляли ей смутное положение страны и опасность от соседей, избавиться от чего возможно только посредством тесного союза Литвы с Польшею. Ядвига, утомленная долгим и настойчивым требованием духовенства и сеймовых членов относительно ее согласия на брак с Ягайлою, наконец согласилась, но под одним только условием: послать своего доверенного человека к литовскому князю, чтобы осмотреть его – не зверь ли какой Ягайло, потому что литовский князь представлялся таковым воображению юной Ядвиги, вследствие рассказов о нем других. Убедивши Ядвигу выйти замуж за Ягайлу, духовенство и паны немедленно дали знать об этом литовскому князю, чтобы тот поторопился приездом в Краков.

В конце января Ягайло с блестящею свитою выехал из пределов своего отечества. Проехавши половину пути, он встретил Завишу Олесницкого, посла Ядвиги. Цель этого посла была уже известна Ягайле, и потому он принял Завишу очень любезно, одарил его богатыми подарками и в заключение сводил его с собою в баню, где показал ему свою телесную красоту. Завиша, возвратившись в Краков, описал Ядвиге наружность Ягайлы самыми привлекательными чертами; он изобразил литовского князя таким красавцем, какого трудно отыскать и в самой Польше. Но Завиша в описании внешней красоты Ягайлы слишком уж увлекся, потому что Ягайло вовсе не был красавцем: он имел в это время около 30 лет, был среднего роста, худощав, с небольшою головою клином, покрытою редкими волосами; лицо его было продолговато, с узким лбом и маленькими, черными, бегающими и беспокойными глазами; брил бороду и носил длинные и тонкие усы. Такова была наружность литовского князя по свидетельствам польско-литовских писателей.

12 февраля 1386 г. Ягайло совершил торжественный въезд в Краков. В тот же день он в первый раз представился Ядвиге в королевском замке, где нашел ее окруженною пышным двором. На другой день Ягайло чрез братьев своих Скиргайлу, Витовта и Киргайлу поднес Ядвиге богатые подарки, а на третий день, 15 февраля, в четверг, он принял крещение с именем Владислав. С ним вместе приняли крещение Киргайло и Витовт; первый получил имя Казимир, а второй – Александр. 18 февраля было совершено бракосочетание Ягайлы с 15-летнею Ядвигою и вслед за тем 4 марта Ягайло был коронован польскою королевскою короною, при этом он дал торжественную клятву на вечное соединение Литвы с Польшею.

Таким образом совершилось соединение Литовского государства с Польским. Но теперь, когда уже Литва и Польша не существуют политически, если мы обратимся назад и пробежим весь исторический ход событий, начиная с первого соединения Литовского государства с Польским, вплоть до падения их, то по необходимости придем к следующим заключениям:

Во-первых, соединение Литвы с Польшею в 1386 г. было решительно не подготовлено; вызвалось это соединение для Литовского государства чисто случайными причинами, а потому отразилось на нем вполне гибельно.

Во-вторых, если соединение Литвы с Польшею принесло гибель для первой, то для второй оно оказало огромную услугу (правда, временную): это соединение внесло в одряхлевшие и разрушающиеся члены Польского государства жизненные силы, придало им новую энергию и таким образом отсрочило падение его еще на четыре столетия, а главное: дало полякам более простора для жизни, так как они незадолго до этого потеряли свои владения на западе и севере, а вследствие сего им тесно сделалось жить дома: они задыхались в своей песчаной равнине[122].

В-третьих, наконец, особенную же услугу соединение Литовского государства с Польским оказало Московско-Русскому государству: оно облегчило ему собирание Руси, а впоследствии дало возможность покорить Литву и Польшу, именно: Литва, соединившись с Польшею, во-первых, бросила свое наступательное движение на Московско-Русское государство и отказалась от собирания Руси: ей теперь впору только было бороться с Польшею и отстаивать свою независимость, которую та хотела уничтожить, а во-вторых, Литва и Польша, взятые вместе, обессиленные борьбою из-за национальных принципов и имея во главе монархическую власть, «ограбленную до последней нитки» в этой борьбе, не в состоянии уже были, даже и после окончательного соединения в 1569 г., отразить удары, наносимые им обоим Московско-Русским государством, могучим своим единством и крепким монархическою властию, результатом чего было не только окончательное собирание Московско-Русским государством удельной Руси, но и политическая смерть Литвы и Польши под напором грозного соседа.

Таким образом, с точки зрения нашей, современной, XIX в., оказывается, что соединение Литовского государства с Польским в 1386 г., собственно говоря, принесло пользу одному только Московско-Русскому государству; поэтому факт соединения Литвы с Польшею для развития Русского государства должен считаться в высшей степени важным и знаменательным.

Дальнейшее изложение истории Литовского государства будет наглядным доказательством всего вышесказанного.

Крещение литовцев в католичество. В 1387 г., в конце октября, Ягайло с своею супругою и многочисленною свитою, состоявшею из духовных и светских лиц, прибыл в Вильну и открыл сейм; на этот сейм король пригласил своих братьев и всех удельных князей с их боярами. Но из братьев явилось на сейм только четверо, из них трое родных: Скиргайло Трокский, Владимир Киевский и Дмитрий-Корибут Северский и один двоюродный – Витовт Гродненский. На этом сейме решено было крестить всех природных литовцев обоего пола и всякого звания, за исключением жмудин; русских же православных, а равным образом и тех литовцев, которые приняли православие уже раньше, постановили на сейме не принуждать к перемене религии и не касаться их; но последнее постановление не было исполнено: есть известие, что даже сам Ягайло некоторых своих вельмож, не желавших изменить православию, казнил. Для большего поощрения литовских бояр к принятию католичества Ягайло 20 марта того же года издал следующие постановления: во-первых, каждый литовский боярин, принявший католичество, имеет полное право распоряжаться своим имуществом как ему угодно и выдавать дочерей за кого угодно, по личному усмотрению (раньше литовские бояре не имели этих прав); во-вторых, все литовские бояре, перешедшие в католичество, освобождаются от всех личных повинностей, за исключением помощи при постройках крепостей и военной службы на собственный счет; в-третьих, наконец, всем литовским боярам-католикам предоставляется право самого ускоренного действия правосудия в своих округах. С отступлением же от католичества все вышеозначенные льготы терялись. Чтобы привлечь горожан к принятию католичества, им обещано было, в случае перехода в эту религию, немецкое или так называемое «Магдебургское» право[123]. А чтобы приохотить простой народ к принятию крещения, Ягайло распорядился заготовить множество белых свиток для раздачи новокрещеным. Кроме вышеозначенных постановлений, виленский сейм издал еще следующее: если лицо католического исповедания вступит в брак с лицом православного исповедания, то это последнее обязано принять исповедание первого, в противном случае брак будет считаться недействительным и лицо, нарушившее этот закон, подвергается строгой ответственности.

После окончания сеймового заседания приступлено было к совершению главного дела – крещению литовцев. Сначала потушен был священный огонь, горевший пред Перкуном в главном храме, на долине Свенторога; потом вырублены были заповедные дубы и перебиты обоготворяемые гады; затем началось крещение народа. В назначенный день собрались, по распоряжению короля Ягайлы, литовцы-язычники на р. Вилии; их разделили на группы, мужчин и женщин отдельно; священники кропили народ святою водою, читали молитвы и целым группам давали какое-нибудь одно христианское имя; только знатных и богатых крестили отдельно. Сам Ягайло принимал деятельное участие в крещении литовцев: он лично объяснял народу христианские истины и вместе с священниками объезжал окрестные места, причем все средства пущены были в ход, чтобы заставить литовцев принимать католичество. Польско-литовские хронисты – Стрыйковский и Кромер – пишут, что Ягайло и католическое духовенство заставляли литовцев принимать римскую веру «частию дарами, а частию угрозами и карою». Но, несмотря на все старания Ягайлы и католического духовенства и употребляемые ими крутые меры, католическая пропаганда не дала в Литве блестящих результатов: по свидетельству самих католиков, в это время крещено было всего около 30 000 человек, если только и это число не преувеличено. В 1397 г. великий тевтонский магистр Конрад Юнгинген пред всеми европейскими дворами свидетельствовал, что в Литве не заметно никаких успехов латинства, потому что литовцы обращаются больше в русскую веру, чем в латинскую.

На месте Перкунова святилища в том же 1387 г. Ягайло построил кафедральный католический собор во имя святого мученика Станислава, освященный потом гнезненским архиепископом Борзантою[124]. По сказанию некоторых историков, Ягайло, кроме кафедрального костела, основал еще в Вильне семь приходских церквей, а также и епископство. Первым виленским епископом был некто Андрей Василло, родом поляк, бывший сначала одним из францисканских монахов, потом секретарем венгерской королевы Елизаветы и серетским епископом в Молдавии.

Присоединение Галиции к Польше. После бракосочетания Ягайлы с Ядвигою и крещения литовцев одною из первых забот этого короля, а особенно польских панов, было присоединение Галицкой, или Червонной Руси к Польше. Правда, Галицкая Русь в 1377 г. была уже присоединена к Польше, но не вся: Бельзский удел, как мы видели выше, оставался в руках Юрия Наримунтовича; в правление же Польшею Людовика Венгерского Галиция была присоединена к Венгрии, под властию которой находилась и во время управления Венгриею Елизаветы, жены Людовика (матери Ядвиги). Но вот когда в Венгрии произошло восстание, во время которого убита была Елизавета, Ягайло в 1388 г. вместе с Витовтом двинули туда свои войска и в короткое время усмирили восстание, а следствием этого похода было окончательное присоединение Галиции к польской короне. Бельзский удел тоже присоединен был к ней, но Ягайло впоследствии отдал его в управление своему зятю Земовиту Мазовецкому, за которым была его сестра Александра. С этих пор Галицкая, или Червонная Русь с городами: Львовом (столицею), Галичем, Холмом, Бельзом, Черненом, Каменцом, Перемышлем, Кременцом и другими оставалась за Польшею до 1773 г., то есть до первого раздела Польши, по которому она досталась частию Австрии, а частик) России.

Упрочивши Галицию за Польшею, Ягайло роздал различные ее части в вечное владение тем польским панам, которые больше всего помогли ему в достижении польской короны. С тех пор в Галицкой Руси началась страшная борьба между православно-русским населением и польско-католическим; борьба эта и теперь продолжается, да и конца ей не предвидится.

Борьба Ягайлы с Андреем Полоцким. Польские магнаты, возложивши корону своего государства на голову Ягайлы, имели в виду подчинить своей власти все области обширного Литовского государства с правом хозяйничать в них так, как дома, но в этом они горько ошиблись, как увидим ниже. Чтобы осуществить эту мысль, польским магнатам необходимо было уничтожить в литовских областях удельную систему, но это было решительно невозможно, тем более что там в это время существовали крупные удельные князья, а иметь с ними дело было нелегко, да к тому же многие из них (если не большая часть) и по вере, и по национальности близко стояли к Московскому государству и в случае опасности могли опереться на него, что они действительно, как увидим после, и делали потом. Наиболее крупными удельными владетелями в Литовском государстве при Ягайле были следующие внуки Гедимина: Андрей Ольгердович; это был самый старший внук Гедимина и самый сильный и энергичный; он владел в это время Полоцком, Феодор Любартович, владел Владимиром-Волынским, Владимир Ольгердович – Киевом, Александр Наримунтович – Пинском, братья Кориатовичи – Подольем, Витовт Кейстутович – Брестом, Гродною и Луцком, Димитрий-Корибут – Новгород-Северском, Михаил Явнутович – Заславлем, Вигонт – Керновом, Симеон-Лугвень Ольгердович – Великим Новгородом и т. д. Кроме того, на Волыни, в Полесье и в Чернигово-Северской земле оставалось еще много мелких удельных князей из потомков Владимира Святого, каковы: Пинские, Слуцкие, Острожские, Новосельские, Одоевские, Воротынские, Бельские и др. Все эти князья далеко не были расположены к затеям польских магнатов, да и на самый факт соединения (хотя и не полного) Литовского государства с Польским взглянули весьма враждебно, и некоторые из них сейчас, после этого соединения, постарались высказать свой протест. Сначала его высказал самый старший сын Ольгерда Андрей Полоцкий, потом Витовт Кейстутович, а за ним последовал целый ряд протестов других князей.

Не прошло и трех месяцев после бракосочетания Ягайлы с Ядвигою, как Андрей Полоцкий[125], воспользовавшись неудовольствием русского населения на великого князя за соединение Литвы с Польшею, решился отнять виленский престол у Ягайлы. Для этой цели он соединился с смоленским князем Святославом Иоанновичем и немецкими рыцарями[126]. Но союз Андрея с немцами был громадною его ошибкою: и русское, и литовское население хорошо знало, что за народ немцы и к чему они стремятся, а потому не вполне поддержало Андрея в его борьбе с братом, следствием чего было поражение как самого Андрея, так и его союзника Святослава Смоленского. Полоцкий князь был разбит самим Ягайлою при помощи Скиргайлы, причем Андрей попался в плен и просидел в одной из польских крепостей несколько лет. А Святослав Иоаннович разбит был Скиргайлою при помощи Корибута (Димитрия) и Лугвеня (Симеона), причем сам смоленский князь был убит, а два сына его – Юрий и Глеб – попали в плен[127]. Последняя битва происходила на реке Верхе, притоке Сожа.

Скиргайло, великий князь литовский

1388–1392 гг

Борьба Ягайлы с Витовтом. В двух вышеозначенных битвах, как мы видели, главным помощником Ягайлы был Скиргайло. За это король, удаляясь в Польшу, сделал его великим князем Литовским. В конце 1387 г. Скиргайло венчался великокняжеским венцом в виленском костеле Св. Станислава. Но Ягайло, назначая Скиргайлу великим князем, не отдал ему Вильны: он поручил ее поляку Клименту из Москажева; Скиргайло же жил в Троках.

Характер нового великого князя Литовского Скиргайлы польские историки описывают самыми мрачными красками: по словам их, он был дерзок, жесток и не дрожал ни пред каким злодеянием; был постоянно не в трезвом виде и вследствие этого невыносим для окружающих, которые никогда не могли считать себя безопасными в его присутствии. Иначе отзываются о нем православные летописцы: те называют его князем чудным и добрым. Причина такого разногласия понятна: Скиргайло оставался верен православию, а потому любим был русским народом. Во всяком случае, Скиргайло был человек очень умный и дельный; отлично понимал медицину, знание которой он нередко прилагал к излечению больных своих подданных.

Назначение Скиргайлы великим князем литовским, а еще более отдача ему Трок страшно оскорбило гродненского князя Витовта. К этому присоединилось еще и то, что Ягайло не хотел дать ему грамоты на уступленные в 1384 г. области и не соглашался передать ему волости Любарта Волынского, умершего в 1386 г. Оскорбленный всем этим, Витовт удалился в Луцк и там стал обдумывать план мщения. Но об этом скоро догадался правитель Литвы Скиргайло и немедленно донес брату Ягайле; после этого Ягайло стал смотреть на Витовта подозрительно. Но в сие время случилось новое обстоятельство, которое еще более увеличило подозрение Скиргайлы и Ягайлы, а затем вызвало и борьбу их с Витовтом. Обстоятельство это было следующее: в это самое время сын московского князя Димитрия Донского, Василий Димитриевич, бежал из Золотой Орды; зачем он там был и почему бежал – источники не говорят. Пробираясь в Москву окольными путями, сын Димитрия Донского, между прочим, попал в Луцк к Витовту. Тот принял его очень ласково и обручил с ним свою юную дочь Софию. Отправляя Василия Димитриевича на родину, Витовт взял с него торжественное обещание, что он женится на Софии, когда она достигнет совершеннолетия. Этот поступок Витовта с сыном московского князя не иначе можно объяснить, как желанием его, в случае войны с Ягайлою, опереться на сильное Московское княжество. Но это сделалось известным Скиргайле, а тот не замедлил довести об этом до сведения Ягайлы. В Польше взглянули на сие обстоятельство серьезно: немедленно было отправлено посольство из Кракова к луцкому князю с требованием объяснения. Витовт испугался и дал пред послами клятву, что в принятии им сына московского князя и в обручении сего последнего с его дочерью не заключается ничего опасного ни для Ягайлы и ни для Польши. Но Витовту плохо поверили: послы потребовали, чтобы он или сам ехал в Краков, или послал бы доверенное лицо от себя для объяснений с королем и панами. Витовт сам не поехал, а послал туда своего боярина Кучку. Кучка, после нескольких вопросов относительно поведения Витовта, был арестован в Кракове и предан пыткам, от которых он и умер. Последнее обстоятельство побудило Витовта к решительным действиям: посредством тайных агентов он сманил на свою сторону многих знатных лиц в Вильне, недовольных правлением вице-канцлера Климента, затем вооружил несколько лиц и в возах с съестными припасами отправил в Вильну, чтобы они, соединившись с виленскими заговорщиками, овладели замком. Но заговор вовремя был открыт: и возы, и соучастники Витовта были арестованы в Вильне. После этого луцкому князю ничего другого не оставалось делать, как бежать из отечества и искать помощи где-нибудь на стороне; так он и сделал: сначала бежал в Мазовию, а потом к немецким рыцарям.

Прибытие Витовта сильно обрадовало рыцарей Тевтонского ордена: им теперь опять представлялся случай поживиться за счет Литовского государства. Но немцы, помня измену Витовта, совершенную им еще в 1384 г. (говорено выше), взяли с него в обеспечение заложников: жену Анну, двух маленьких сыновей его, брата Сигизмунда, нескольких родственников и многих бояр его, и всех их разместили по разным городам. Это происходило в 1389 г. Затем рыцари собрали огромное войско; многие заграничные гости вошли в состав этого войска: тут, между прочим, были рыцари немецкие, французские и английские; в числе последних был граф Генрих Дерби, впоследствии король английский Генрих IV. Рыцарское войско, предводимое великим магистром Конрадом Цольнером, отправилось прямо к Вильне. Но поход кончился полною неудачею: все приступы немцев были отбиты, и рыцари, после пятинедельной осады Вильны, с позором вернулись домой.

Героями со стороны осажденных были: Киргайло – главный начальник виленского гарнизона, затем Скиргайло, защищавший один из замков, и вице-канцлер Климент; последний начальствовал над поляками в верхнем замке. Киргайло в это время был убит, а Скиргайло тяжело ранен.

Этот неудачный поход охладил было воинственный пыл рыцарей, и они хотели уже бросить дело Витовта, тем более что в это время умер магистр Цольнер, друг Витовта, а новый, Конрад Валенрод, не особенно был расположен к луцкому князю. Желая скорее выпроводить от себя Витовта, рыцари возвратили было ему некоторых заложников, именно: жену и родственников, оставалось возвратить только брата Сигизмунда и сыновей; но в это время как раз прибыло в столицу рыцарей Мариенбург, где жил Витовт с семейством, посольство от молодого великого московского князя Василия Димитриевича за его невестой Софией. Витовт отпустил свою дочь в Москву с большою свитою, во главе которой поставлен был его подручник, князь Иван Ольгердович Ольшанский. Последнее обстоятельство сильно подействовало на магистра Валенрода и рыцарей: они увидели, что Витовту следует помочь в достижении Виленского великокняжеского стола, если такой сильный князь, как московский, несмотря на скитальничество Витовта по чужим краям, ищет родственного союза с ним. Это было в 1390 г.

И действительно, в следующем, 1391 г. опять собралось сильное ополчение крестоносцев, в котором снова приняли участие многие из гостей западной Европы. Ополчение это по-прежнему двинулось к столице Литовского государства и вновь обложило ее. Но и на этот раз рыцари не могли взять Вильны, так как виленские воеводы предварительно выжгли все окрестности ее, вследствие чего большое неприятельское войско, не находя продовольствия, начало терпеть сильный недостаток в провианте и потому скоро принуждено было опять снять осаду и отступить; при этом оно разделилось на несколько отрядов и занялось завоеванием более значительных укреплений на западе Литвы. Между тем Витовт, видя, что союзники его не настолько сильны, чтобы взять Вильну и посадить его на ее стол в качестве великого князя, удалился со своим отрядом в замок Риттерстверден, построенный для него немцами близ Ковны, где снова начал обдумывать свое положение. Но в это самое время, когда Витовт занят был такого рода мыслями, к нему прибыл сводный брат мазовецких князей (Януша и Семки) молодой Генрих, еще в детстве нареченный епископом плоцким. Этот юноша-епископ прислан был сюда королем Ягайлою, которому жаль стало, что его отечество понапрасну разоряется исконными врагами Литвы – немцами, а потому и решился через Генриха упросить Витовта разорвать союз с рыцарями и приехать в Вильну для переговоров о мире. Молодой Генрих имел успех: Витовт дал слово порвать дружбу с немцами и приехать в Вильну для переговоров. Но при этом нелишне прибавить, что миссия Генриха и для него лично не осталась бесследною: живя в Риттерствердене, он влюбился в сестру Витовта Рингаллу и, несмотря на свое духовное назначение, вступил с нею в брак.

В конце июня 1392 г. Витовт, несмотря на то что у рыцарей были заложниками два его сына и брат Сигизмунд, сбросил с себя личину: внезапно напал на гарнизон Риттерствердена, перебил его и сжег замок; потом также разорил еще несколько пограничных с Литвою рыцарских замков, а затем отправился в Вильну, где был с почестями принят Яско Олесницким, наместником Ягайлы. Когда рыцари узнали о бегстве Витовта, то пришли в такую ярость, что детей его отравили, а Сигизмунда заковали в цепи и бросили в темницу.

В конце июля того же года Ягайло с Ядвигою и блестящею свитою из польских панов прибыл в Вильну. 4 августа был заключен формальный договор с Витовтом, по которому Витовт получил достоинство великого князя Литовского, на правах самостоятельного государя, и тогда же торжественно венчался княжескою короною в соборе Св. Станислава. В это время Витовту было 42 года.

Отдавая Витовту Литовское княжество, Ягайло и Ядвига поставили одно только условие: помогать Польше в случае нападения на нее внешних врагов.

С этих пор дружба Ягайлы с Витовтом уже больше не нарушается. Ягайло с этого времени больше занимается делами Польши, чем делами Литовского государства; Витовт же остается полным хозяином сего последнего, а потому история Литовского государства с 1392 г. тесно связана с личностью Витовта.

Витовт, великий литовский князь

1392–1430 гг

Витовт по своей деятельности представляется крупною личностью в последовательном ряду великих князей Литовских, хотя по уму и политическому такту уступал дяде своему Ольгерду и деду Гедимину; по личной же храбрости и выбору средств при достижении намеченных целей он также уступал и отцу своему Кейстуту, а потому его нельзя назвать великим и гениальным, как это делают многие историки.

Правда, при Витовте Литовское государство достигло апогея своего величия (так, по крайней мере, большинство историков признает)1, до которого оно раньше не достигало, но этому помогли не личные достоинства сего князя, а деятельность предшествующих гениальных правителей и, отчасти, удачно сложившиеся при нем обстоятельства. Напротив, сам же Витовт по своей политической бестактности положил, как увидим в своем месте, начало разложению могучей Литовской державы, а также усилил и развил в сем государстве тот зародыш религиозной нетерпимости и антагонизма [128] между национальностями, который внесен был Ягайлою в самом начале соединения Литвы с Польшею и который потом был одною из главных причин гибели Литвы и Польши[129].

Тридцать восемь лет Витовт управлял Литовским государством; в продолжение сего времени многое он замышлял, но никогда ничего не доводил до конца; постоянно ошибался и впадал в противоречия; так, например, Витовт стремился обособить свое государство от Польши в политическом отношении, в то же время распространял в нем католичество, укреплял латино-польскую цивилизацию, принимал польское духовенство и польских панов, давая им при этом лучшие места и должности и снабжая их богатыми имениями. Затем, помышляя о внутреннем и внешнем могуществе литовского государства, сам, между прочим, принял католичество вразрез с русскою народностию, которая тогда была самым могучим элементом в сем государстве и составляла чуть ли не 9/10 всего населения; а главное, Витовт допустил, как увидим после, унизить на Городельском сейме русский народ и лишить его тех привилегий, которые выпали на долю католиков. Потом, пытаясь порвать религиозную связь западнорусской церкви с московскою митрополиею, он в то же время теснил православных, глумился над их исповеданием, сравнивал их в религиозном отношении с жидами, а церкви Божии называл синагогами[130].

Первая и самая главная ошибка Витовта была та, что он оставил православие и перешел в католичество и тем навсегда оттолкнул от себя главную и могущественную часть народонаселения в своем государстве, именно: православно-русскую; а затем второю ошибкою его было то, что он, вопреки политическим расчетам, слишком увлекся латинскою цивилизациею, а все русское отстранил; из этих двух ошибок пошли и все другие его ошибки. Не измени он православию, не оттолкни от себя русской народности, а опрись на нее, подобно деду и дяде, то Литва не была бы поглощена Польшею, как это случилось впоследствии, государством более слабым, чем сама Литва.

Но во всем том, что сказано нами относительно Витовта в вышеизложенной общей характеристике о нем, мы более или менее ясно убедимся из подробного изложения княжения его в Литовском государстве, а теперь перейдем к главным событиям в истории этого государства в первые годы сего князя, именно: усмирению Витовтом удельных князей, присоединению Смоленска, борьбе с рыцарями, принятию им Тохтамыша и др.

Усмирение Витовтом литовских удельных князей и упрочение им самодержавия. Получение Витовтом великокняжеского стола в Литовском государстве в некоторых его родственниках вызвало неудовольствие, а это повело к борьбе. Первым из удельных литовских князей восстал против Витовта и хотел у него отнять великокняжеский стол Корибут Ольгердович (в православии Димитрий), князь Северской земли. Во главе многочисленного войска он в начале осени 1392 г. подступил к Лидскому замку; но не успел еще сделать нападения на этот замок, как был отражен войском Витовта и разбит наголову, причем и сам Корибут попался в плен. Витовт отправил его к Ягайле, у которого он пробыл около года, а потом получил во владение несколько городов на Волыни.

Вслед за Корибутом против Витовта восстал было двоюродный брат его Феодор Кариатович, князь Подольский. Какая была причина восстания, мы не знаем, равным образом мы хорошо не знаем, где у них произошла битва, знаем только то, что Феодор Кариатович был разбит и попался в плен. Его, как и Корибута, Витовт отправил к Ягайле, а Подолье присоединил к своим владениям. Впрочем, за нее начались было неприятности с Ягайлою и польскими панами, вследствие чего часть Подолья Витовт отдал во владение Спытке Мелыптинскому, одному из польских панов.

Но лишь только Витовт кончил борьбу с Феодором Кариатовичем, как начал ее с самым меньшим братом Ягайлы Свидригайлою. Дело вот в чем: после соединения Литовского государства с Польским Юлиания вместе с Свидригайлою жила некоторое время в Витебске; но потом, выехавши из него, отправилась в Киев, где приняла монашество с именем Марии, и в 1393 г. скончалась и погребена в тамошней лавре. Когда Витовт узнал об этом, то решился овладеть Витебском, где, между прочим, уже окончательно утвердился князем Свидригайло. В конце 1394 г. он, вместе с Скиргайлою, напал на город. Свидригайло защищался упорно, но должен был сдаться. Его, как и прежних двух удельных князей, отправили в Краков. Скоро он отсюда бежал в Венгрию и пробыл там до 1398 г.

Скиргайло же за помощь, оказанную Витовту в борьбе его с Свидригайлою, получил Киев, откуда предварительно литовский князь вывел Владимира Ольгердовича. Последний взамен Киева получил Кополь, а впоследствии Бельз. Но, впрочем, Скиргайло скоро умер, а место его занял Иван Ольгердович, в качестве ленника Витовта.

Покончивши счеты с некоторыми недовольными князьями и более или менее упрочивши свою власть в Литовском государстве, Витовт обратил свое внимание на соседние уделы Русского государства и прежде всего на Смоленск.

Присоединение Смоленска. После битвы на реке Верхе Смоленск, как мы видели, попал в некоторую зависимость от Литвы: там, по распоряжению Скиргайлы, на место Святослава Иоанновича, павшего в этой битве, сделался князем сын сего последнего Юрий Святославович; но при этом ему поставлено было в обязанность: поделиться некоторыми областями Смоленского княжества как с родным братом Глебом, так и с другими родственниками. Дележ действительно начался, но братья из-за него скоро поссорились. Обиженный Юрий уехал в Рязань к своему тестю Олегу просить помощи против брата Глеба. Услышал об этом Витовт и решился воспользоваться сими смутами, чтобы овладеть Смоленском и окончательно присоединить его к Литовскому государству. С этою целию он в 1395 г. двинулся с войском к этому городу, распуская по дороге слух, что будто бы идет к Москве помогать своему зятю против Тамерлана. Навстречу ему с небольшою дружиною выехал Глеб Святославович. Литовский князь принял его очень ласково и, отпуская домой, велел передать другим князьям: «Между вами идет большой спор о разделе Смоленского княжества; если хотите, то приезжайте ко мне, и я вас рассужу по справедливости». Князья обрадовались, что нашелся беспристрастный судья, который рассудит их по всей справедливости и разделит им вотчину по жребию. Все они собрались и поехали к нему с дарами; но когда явились к Витовту, тот, взявши привезенные дары, велел схватить всех их и отослать в Литву; после этого он овладел городом без боя и посадил в нем двух своих наместников – Ямунта и Василия Борейковича.

Между тем старший из смоленских князей Юрий Святославович оставался еще на свободе: он в это время, как мы видели, находился в Рязани у своего тестя Олега. Когда же сделалось известным, что Витовт овладел Смоленском, то он вместе с тестем, собравши огромное войско, двинулся было к городу и хотел его возвратить, но московский князь помешал этому. Тогда Юрий Святославович и Олег Рязанский ворвались в области собственно Литовского государства и многие из них страшно опустошили. Витовт отплатил им тою же монетою: он благодаря содействию своего зятя Василия Димитриевича, в свою очередь, ворвался в области рязанского князя, где «пролил много крови», по словам одного русского летописца. Это было в 1396 г.

В этом же году литовский князь провел Пасху в Смоленске. Тут он пробыл более месяца и вместе с зятем своим занимался пирами и охотою. Вообще, нужно сказать, в это время отношения между зятем и тестем были самые дружественные. Оба они из Смоленска послали своих послов в Новгород с требованием, чтобы томошнее вече разорвало союз с тевтонскими рыцарями, с которыми оно недавно соединилось против литовского князя, и подчинило бы всю Новгородскую землю сему последнему^1. Но новгородское вече не исполнило требования Витовта и Василия I; сконфуженные послы возвратились ни с чем. Оскорбленный литовский князь грозил было войною новгородцам, но угрозы своей не привел в исполнение. Он поручил наказать их своему зятю, и тот действительно начал с ними войну и отнял было некоторые области по Двине, но потом, вследствие энергических действий новгородцев, снова все возвратил. Сам же Витовт в это время должен был вести ожесточенную войну с рыцарями, начатую сими последними еще скоро после вступления его на литовский престол, но усилившуюся особенно в конце 1395 г. и в начале 1396 г., то есть после взятия Смоленска и во время борьбы зятя его с новгородцами. [131]

Борьба Витовта с немецкими рыцарями. Мы выше видели, что рыцари за измену Витовта отравили его малолетних детей, а брата Сигизмунда бросили в тюрьму; но этим они не ограничились: в том же 1392 г. напали сначала на Сурож (на юго-западе от Гродны), который был в зависимости от Витовта и где проживал зять его Генрих, взяли его приступом, истребили гарнизон, сожгли замок и более 200 человек увели в плен. Затем в следующем году рыцари разрушили Гродну. В начале же 1394 г. крестоносцы опустошили много областей по р. Неману и между прочим разорили Новогрудок, Лиду, Меркин, Дрогичин и др. После этого немцы дали себе отдых: они в продолжение почти года не являлись в литовские владения и только в конце 1395 г. опять поднялись в поход. Теперь рыцари порешили отправиться прямо к столице Витовта и овладеть ею. Они рассчитывали на полный успех, во-первых, потому, что к ним прибыло с запада много авантюристов, а во-вторых – не надеялись встретить отпора со стороны литовского князя, так как он, как они знали, в это время занят был закреплением за собою Смоленска и борьбою с Юрием Святославовичем и его тестем Олегом Рязанским. Но в последнем они сильно ошиблись: едва рыцари выступили в поход и стали пробираться вглубь Литвы, как подверглись нападению множества мелких отрядов, посланных Витовтом, чтобы затруднить им путь к Вильне; а недалеко от города их встретил сам великий князь. Началась упорная борьба, которая продолжалась под стенами столицы более двух месяцев. Правда, за это время рыцари успели сжечь часть города и разорить предместья; но в конце концов они должны были с большим уроном возвратиться на родину.

В следующем, 1396 г. Витовт, покончивши борьбу за Смоленск, начал было собирать многочисленное войско, с целию самому вторгнуться в пределы тевтонских рыцарей, чтобы отомстить им за все опустошения, которые они сделали в Литве начиная с 1392 г.; но привести в исполнение своего намерения не пришлось ему. Когда он собирался в поход, запасался провизией, исправлял дороги и формировал отряды, в это самое время на берегах Волги, в Золотой Орде, совершилось событие, которое заставило его не только прекратить вооружения против крестоносцев, но даже просить у них мира; мало того, событие это дало новое направление политической деятельности литовского князя. Событие это – изгнание Тамерланом из Золотой Орды хана Тохтамыша и бегство последнего в Литву к Витовту.

Борьба Тохтамыша с Тамерланом. Бегство Тохтамыша к Витовту. Дружба его с литовским князем и тайный договор между ними. Переговоры Витовта о мире с рыцарями. В то время как происходило соединение Литвы с Польшею, в Орде воцарился умный и храбрый Тохтамыш. Он был посажен на ханский престол Тамерланом (Тимуром, Железным Хромцом), одним из великих завоевателей Азии и истребителей ее цивилизации, жившим в нынешнем Самарканде. Тамерлан, посадивши на престол Золотой Орды Тохтамыша, как бы в вознаграждение за это присоединил к своему ханству некоторые области, прилегающие к Каспийскому морю и считавшиеся собственностию сарайских ханов. Это не понравилось Тохтамышу, и он стал проявлять неприязненные действия против своего патрона. Тот обиделся и решился наказать вероломного клиента. В 1392 г. где-то в приволжских степях между Тохтамышем и Тамерланом произошла кровопролитная битва и первый был разбит наголову. Но этим пока дело и кончилось: Тохтамыш остался ханом Золотой Орды, а Тамерлан скрылся в глубь Азии. Четыре года прошло после этого; Тамерлан с своими полчищами стоял на берегах реки Куры; Тохтамыш узнал об этом и задумал собрать сильное войско, чтобы идти на своего победителя и отомстить за поражение, нанесенное в приволжских степях. Но Тамерлан предупредил саранского хана, он двинулся ему навстречу, и новая исполинская битва произошла на берегах реки Терека; Тохтамыш опять был разбит наголову. На этот раз дело не так благополучно обошлось для сарайского хана: он был лишен престола и принужден был бежать в Литву к Витовту; место его, по воле Тамерлана, занял молодой хан Тимур-Кутлуг; в помощники ему дан его родственник, старый и опытный мурза Едигей.

Прибытие в Литовское государство Тохтамыша произошло в 1396 г., то есть как раз в то время, когда Витовт собирался в поход на Тевтонский орден, чтобы отомстить рыцарям за нападение на Вильну. Литовский князь принял беглеца очень ласково, имел с ним несколько свиданий и поселил его в Лидском замке. Во время этих свиданий Тохтамыш предложил Витовту следующий грандиозный план: Витовт поможет ему, хану, овладеть снова престолом Сарайской Орды, что легко сделать, так как татары этой орды, по словам самого Тохтамыша, любили его и были ему вполне преданы; затем он, Тохтамыш, поможет Витовту овладеть Московским государством и таким образом сделает его великим и могучим государем Европы. Предложение это в высшей степени пришлось по вкусу Витовту, отличавшемуся великим честолюбием в ущерб политическому уму и такту. С этого времени все мысли и действия Витовта получили совершенно другое направление, и с этого именно времени у него родилась в душе мысль отделить Литовское государство от Польши.

Думая начать борьбу с татарами, литовский князь порешил обеспечить себя с тыла, то есть со стороны немецких рыцарей. Вследствие этого он прекратил вооружения против них и обратился чрез особого посла с просьбою о заключении мира. Рыцари обрадовались этому; но так как Витовт первый высказал желание заключить мир, то немцы увидели в этом слабость и бессилие его, а потому предложили следующие условия: 1) позволить крестоносцам свободно разъезжать по литовской территории и распространять католичество; 2) платить известную дань папе и признать себя вассалом германского императора; 3) восстановить разрушенные орденские крепости и замки; 4) дать обязательство возобновить и соблюдать все те привилегии, которые даны ордену прежними литовскими князьями, и 5) наконец, прислать в прусский орден заложников из знатнейших фамилий, чтобы они служили рыцарям гарантией при исполнении Витовтом перечисленных условий. Прочитавши эти условия, Витовт не решился подписать их: он считал их для себя слишком унизительными. Весною 1397 г. Витовт известил рыцарей, что не может подписать этих условий и предлагал им составить новые, причем просил магистра прислать к нему особое посольство для переговоров. Вследствие этого действительно составилось в Пруссии особое посольство к Витовту. Во главе этого посольства поставлен был начальник орденских госпиталей, граф Конрад Кибурт. В начале июня посольство по Неману отправилось в литовскую столицу. Путешествие это Кибурт впоследствии изложил в своем сочинении, имеющем форму дневника. Краткое содержание сего дневника мы приводим.

Дневник Кибурта. Плывя по Неману, немецкое посольство, во главе которого стоял Кибурт, прежде всего прибыло в город Ковну. Город этот управлялся, как говорит Кибурт, от имени Витовта, русским боярином Иваном Феодоровичем, который принял его весьма радушно. Кибурт пробыл здесь несколько дней, пока не получено было разрешения от Витовта на беспрепятственный проезд посольства в Вильну. Находясь в городе, он помещен был не в самом центре его, где был замок и цитадель, а в предместье Ковны. Кибурт пишет в своем дневнике, что он несколько раз просил позволения побывать в замке, но ему все отказывали. «Но зато, – прибавляет посол, – я хорошо рассмотрел внешний вид замка из своего окна; замок этот, – по словам Кибурта, – находился от его помещения недалеко, только на другой стороне реки». Видел также Кибурт из своего окна и лагерную стоянку литовских войск. По описанию его, лагерь этот принадлежал коннице и пехоте вместе. Конница состояла из нескольких отрядов, весьма разнообразно одетых и вооруженных; тяжелая кавалерия была закована в железо, по образцу польской, а легкая – вооружена была только пиками. Пехота состояла из одного лишь небольшого отряда, и притом пожилых и длиннобородых людей. Одеты последние были в темно-серые верхние плащи, с остроконечными капюшонами, и разноцветные нижние кафтаны. Всему этому войску, заключает Кибурт, производил учение какой-то русский князь Юрий.

22 июня Кибурт с своею свитою и в сопровождении литовского чиновника отправился в Вильну. У городских ворот Кибурт встречен был наместником Вильны Монвидом и множеством военных и гражданских чиновников и препровожден в нижний замок, где ему навстречу вышли великокняжеские дворяне и поднесли хлеб, соль и кубок пива на золотом блюде. Отсюда посол с своими спутниками отправился в кафедральный собор. В соборе он окроплен был святою водою и приложился к иконам. Затем посольство помещено было в одном из деревянных домов на берегу Вилии.

Так как Витовта не было дома, то посольство имело достаточно времени осмотреть город Вильну и познакомиться с высшими лицами города. Больше всех понравился Кибурту католический епископ Андрей Василло. По словам рыцарей, Василло был высокого роста, приятной наружности, с изящными манерами; говорил он бойко по-немецки и по-латыни. В самый день прибытия посла епископ пригласил его со свитою к себе к обеду. Вечером Кибурт и его спутники отправились в собор. В своем дневнике Кибурт так описывает главный католический храм в Вильне: «Здание отличается обширностию и было построено там, где находился языческий храм, так что стены сего последнего остались нетронутыми и вошли во вновь выстроенный католический собор. Внутри собор разделен был тремя рядами массивных колонн. Колонны эти поддерживали двускатную крышу. По внешним углам здания возвышались четыре башни и еще три на ребре крыши. В самом храме, по сторонам, устроены были разные часовни (каплицы) и небольшие приделы с алтарями, отделявшиеся от внутреннего помещения решетками». Главный алтарь стоял там, где прежде горел неугасимый огонь Перкуна. Украшение храма не отличалось изяществом, но повсюду блистали отлитые из дорогих металлов канделябры и разные стоячие и висячие светильники. Когда послы вошли в собор, то в нем господствовал полумрак и слышалось однообразное пение псалмов. Но вдруг осветился зажженными свечами алтарь св. Иоанна Крестителя, и послы увидели около этого алтаря столпившийся народ, дотоле почти незаметный в огромном здании. Здесь священник начал служить вечерню; голос его вскоре был заглушен хором певчих, а затем раздалась могучими звуками музыка; когда же хор и музыка стали как бы замирать постепенно, тихо и нежно, то раздалось потрясающее душу пение: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу». Такое пение и такое богослужение, по справедливому замечанию г. Иловайского, очевидно, было рассчитано на то, чтобы производить сильное впечатление на недавних язычников, и действительно, при пении вышеозначенных слов народ падал на землю. По сказанию Кибурта, литвины, как ему передавал Василло, отличались особым усердием к христианству и покорностию папским велениям и находятся на пути к западноевропейской цивилизации.

Затем Кибурт описывает ночное пиршество, устроенное в честь послов наместником Монвидом в его летнем местопребывании, в предместий Лукишки. Пир сопровождался музыкою и пением и происходил в просторной комнате, освещенной восковыми свечами, за большим овальным столом. Послы обратили внимание на то, что тут не было определенных мест по чину, а каждый садился, куда хотел, и отсюда заключили, что в Литве все равны. В своем дневнике Кибурт говорит, что как в Вильне, так и в предместьях ее были прежде рассеяны языческие капища, между ними были и каменные, посвященные разным божествам. Так, например, было каменное капище в предместье Антокольском, где находилась и священная роща, посвященная всем богам. За этим предместьем, по словам Кибурта, в его посещение Вильны, простирались большие леса на далекое пространство; тут разбросаны были зверинцы виленских бояр и их охотничьи дома, окруженные тыном. После всего этого Кибурт с большими подробностями останавливается в своем дневнике на описании ночного народного гулянья в день св. Иоанна Крестителя. Гулянье это происходило где-то за городом. Послы вечером, в сопровождении литовского полицейского чиновника, ездили за город в соседние рощи и долины посмотреть на это народное гулянье. Они там видели целые ряды шалашей и палаток. По их рассказам, бесчисленное множество простонародья сошлось сюда погулять, попить пива и пображничать; от говора, пляски, пения и музыки стон стоял над рощами и долинами, а от разведенных костров на небе отражалось зарево, как от большого пожара. Кроме простонародья Кибурт видел тут множество лиц высшего сословия – мужчин и женщин. И те и другие или ходили, или сидели на богатых коврах или подстилках вокруг огромного пылающего костра; при этом Кибурт замечает, что мужчины и женщины держали себя в почтительном отдалении друг от друга. Некоторые из мужчин и женщин высшего сословия пили и закусывали подле низких столов, другие слушали пение старцев; слуги светили восковыми свечами и факелами. Недалеко от палаток и шалашей знатных лиц, на двух пригорках, поочередно играли два хора музыки, а кругом на холмах пылали смоляные бочки и смолистые деревья.

Кибурт хвалит в своем дневнике положение и укрепления Вильны, в которой, по его словам, было 25 000 жителей и 6000 гарнизона. Но в своих замечаниях относительно населения Вильны, состоявшего из народностей: собственно литовской и русской, Кибурт благосклоннее относится к первой, чем ко второй; тут, конечно, отразилось его нерасположение к русским, как к православным. Посол говорит, что литовцы по наружному виду отличаются большою красотою и симпатичностию; они, по его словам, высокого роста и темноволосы, тогда как русские среднего роста и рыжеволосы. По нравственным качествам Кибурт также ставит литовцев выше, чем русских: он говорит, что литовцы отличаются от русских большею честностию и знанием военного дела. Но при этом он прибавляет: «Все литвины ленивы и привержены к крепким напиткам, а русские более трудолюбивы, мало пьют и вследствие этого зажиточнее первых». О литовских и русских женщинах Кибурт отзывается так: «Литвинки очень красивы, головы свои убирают со вкусом; деревенские же женщины ходят простоволосые и искусно причесывают свои волосы, но все они отличаются более свободными нравами. Русские же женщины некрасивы и притом еще безобразят себя неуклюжими головными уборами, но зато все они, – прибавляет посол, – отличаются строгой нравственностью».

Далее Кибурт говорит в своем дневнике, что как при дворах всех литовских князей, так и у высших сановников употребляется исключительно русский язык; дипломатическая переписка и все делопроизводство в канцеляриях Литовского государства совершается на русском языке. Чтению и письму молодые люди учатся, по словам посла, в школах, которых очень много при русских монастырях. Многие русские ученые прибыли в Литву и принесли свои познания, говорит Кибурт, с восточной стороны Днепра во время татарского нашествия. Когда Кибурт завел о русских речь с католическим епископом Василлою, то этот последний неодобрительно отозвался о них и при этом высказал глубокое сожаление о господстве русского языка, русской письменности и вообще русской образованности в Литве. С своей стороны, Кибурт, как видно из его же дневника, высказал сожаление, что правительство, обращая литовцев в католичество, оставляет в покое русских, вера которых, по его словам, «есть не что иное, как манихейство», с чем вполне согласился и сам епископ.

После осмотра города Вильны и его окрестностей, Кибурт вместе со своею свитою был принят Витовтом, по возвращении его в столицу. Он подробно описывает как главную официальную аудиенцию, так и последовавшую затем частную аудиенцию. Представление посольства произошло при торжественной обстановке, с разного рода придворными церемониями. У входа во дворец немецкое посольство нашло богато одетых слуг почетных дворян; двери парадной приемной залы охраняли восемь огромного роста стражников, с длинными усами и гладко выбритыми подбородками; на головах этих стражников были надеты черные меховые шапки, обвитые спирально золотыми цепями, кисти которых падали на плечи; шапки застегивались на подбородках золотистой чешуей; в руках стражники имели бердыши из серебра и полированной стали. Когда Кибурт вместе с посольством вступил в аудиенц-залу, то взорам их представилась богато и роскошно убранная, огромных размеров, комната, среди которой, на возвышении, покрытом малиновым бархатом, стояло золотое, усыпанное дорогими камнями кресло; на этом кресле сидел Витовт. По сторонам трона стояло по два пажа в белых одеждах, а далее, на стульях, помещались вельможи и сенаторы Витовта. Приблизясь к трону, посольство сделало поклон, на что Витовт также ответил поклоном; при этом Кибурт вручил князю собственноручное письмо великого магистра Тевтонского ордена. Эта аудиенция продолжалась всего несколько минут и ограничилась только взаимными поклонами, вручением письма и спросом о здоровье. Затем последовала частная аудиенция, происходившая в зале дипломатической канцелярии. Как обстановку самой залы, так равно одежду и наружный вид Витовта Кибурт описал подробно в своем дневнике. Зал дипломатической канцелярии, говорит Кибурт, представлял весьма просторную комнату, которая вся была обита роскошными восточными коврами. Посреди комнаты стоял большой стол, также покрытый дорогим ковром; на столе находились: вызолоченное распятие, великокняжеская корона, меч и золотой скипетр. На передней стене утверждено было изображение Богоматери, вылитое из золота и серебра; пред изображением горела хрустальная лампада, висящая на золотой цепочке. Когда явилось сюда посольство, то князь находился уже в зале. Одет был Витовт, по словам Кибурта, в желтый шелковый камзол, застегнутый до горла золотыми пуговицами, на золотых петлицах; на ноги у него надеты были розовые порты и красные кожаные сапоги, с золотыми шпорами. По камзолу Витовт опоясан был дорогим поясом, шитым золотом, из-за которого выглядывала рукоятка кинжала, осыпанная драгоценными камнями. Сверх камзола был накинут короткий кафтан гранатного цвета, литовского покроя. Голова его была покрыта шляпою вроде испанского сомбреро. Витовт, по словам Кибурта, недурно говорил по-немецки, иногда примешивая латинские фразы, так как воспитан был пленным немецким рыцарем. По наружности своей Витовт был довольно красивый мужчина: среднего роста, крепкого и полного телосложения, лицо его было очень моложаво, бороды и усов он не носил и взгляд имел привлекательный – черта, которую он наследовал от своей матери Бейруты. Вообще, орденский посол обрисовывает великого князя литовского Витовта весьма привлекательными чертами. По свидетельству посла, Витовт, подобно своему дяде Ольгерду, не любил ни охоты, ни шумных пиров, ни безумных потех; почти ничего не пил из охмеляющих напитков и очень умерен был в пище. В обращении, по словам Кибурта, Витовт был весьма сдержан и даже холоден, мало смеялся, всякое известие – хорошее или дурное – выслушивал с лицом бесстрастным; но для своего народа был очень доступен. О деятельности же Витовта орденский посол говорит следующее: Витовт умен и деятелен; в короткое время своего единодержавия он успел восстановить полный порядок, нарушенный предыдущими смутами и убийствами, и пополнил опустевшую великокняжескую казну. Он сам объезжал провинции своего государства, надзирал за хозяйством коронных имений, посещал вассальных князей и таким образом собирал большие доходы. Сидя дома, когда не было войны и походов, Витовт проводил все время или в Новых Троках, где у него на острове озера Тальпа был великолепный замок, или же в Старых Троках, в деревянном дворце. В Вильне, по словам Кибурта, Витовт был редким гостем; если же он когда сюда и приезжал, то всегда останавливался в небольшом деревянном домике на берегу Вилии, и двор, за неимением помещения, располагался тут же, на берегу реки, военным лагерем.

Таково содержание дневника, написанного Кибуртом, хотя в подлинности его некоторые из ученых сомневаются[132].

Мир Витовта с рыцарями. Смерть Ядвиги. Признание Новгородом зависимости от Витовта. Как долго немецкое посольство, во главе которого стоял Кибурт, пробыло в Вильне – мы хорошо не знаем, но результат его нам известен: рыцари согласились смягчить для Витовта те условия мира, которые они раньше предложили было. Новые условия мира (в измененном виде) были следующие: а) Витовт позволяет распространять католичество среди своих подданных; б) Витовт уступает ордену Жмудь (те части литовской территории, которые прилегают к ордену, как сказано в подлиннике); в) Витовт поможет ордену построить три крепости на границе, а рыцари отпустят его брата Сигизмунда, бывшего в плену с 1391 г.; г) Витовт будет содействовать рыцарям в покорении Пскова, а те ему – Новгорода Великого, и, наконец, д) Витовт обязуется никакого войска, даже христианского, не пропускать через свои владения в Пруссию. Последняя статья, очевидно, направлена была против поляков, так как, судя по географическому положению Польши, Литвы и Пруссии, только войска первой, в случае войны с орденом, могли бы проходить через территорию Витовта во владения последней. Поэтому, лишь только в Кракове сделался известен этот договор, как польские паны выразили страшное неудовольствие на литовского князя. В поступке его польские паны прежде всего увидели нарушение сюзеренных прав Ягайлы, а затем стремление его к обособлению Литовского государства. Вследствие этого они потребовали от Ягайлы энергических мер против литовского князя. Но Ягайло по своей обычной лености не решился сам лично действовать против Витовта, а предоставил это своей жене. Ядвига же по сему поводу написала письмо к литовскому князю. В письме своем королева укорила Витовта в том, что он действует без согласия ее мужа, как сюзерена, и в заключение потребовала от князя, как вассала Польши, дани. Но требование это не испугало Витовта. Получивши письмо Ядвиги, он созвал сейм в Вильне, на котором членам его предложил такого рода вопрос: считают ли они себя подданными короны польской в такой степени, что обязаны платить дань королеве? Вопрос этот, как и следовало ожидать, вызвал целую бурю. Сеймовые члены единогласно ответили: «Мы не подданные Польши, мы всегда были вольны; наши предки никогда не платили дани полякам, и мы не будем платить и останемся навсегда при своих вольностях». Ответ понравился князю, он одобрил его. После этого Витовт дал гордый ответ Ядвиге на ее письмо и отказался от дани. Вообще, с этого времени литовский князь по отношению к полякам стал вести себя надменно. Отказ Витовта от дани, а следовательно, и от вассальной зависимости более всего поразил Ядвигу, принесшую столько жертв в пользу соединения Литвы с Польшею. После этого удара королева прожила не более года. В 1399 г. она, разрешившись от бремени дочерью, умерла. Дочь скоро тоже умерла – через три недели после рождения.

Между тем Витовт, обнаруживши неприязнь к Польше, решился сильнее закрепить свою дружбу с немецким орденом. Он просил свидания с магистром. Свидание это назначено было на острове р. Дубиссы Салин. 12 октября 1398 г. прусский магистр Конрад Юнгинген вместе с ливонским магистром и епископом ермландским и самландским и со многими знатнейшими рыцарями прибыл на остров Салин. В тот же день сюда прибыл и Витовт с женою Анною, дядею Владимиром и князьями Юрием Пинским, Михаилом Заславским, Александром Стародубским, Иваном Ольшанским и Иваном Друцким, знатнейшими боярами и многими поляками, любимцами его и состоящими у него на службе.

На этом съезде прежде всего подтверждены были вышеозначенные статьи договора, а затем между рыцарями и Витовтом заключена была братская дружба, в силу которой обе стороны обязывались помогать друг другу против врагов. После же этого начались веселые пиры. На одном из них подпившие рыцари, зная о намерении Витовта (может быть, он и сам им в откровенной беседе сообщил), что он с помощью Тохтамыша желает образовать из Литвы обширное и самостоятельное государство, провозгласили тост в честь будущей самостоятельности литовского князя и при этом назвали его королем и просили постоянно величать его так. Но Витовт, как менее всех охмелевший, не увлекся словами рыцарей; притворившись скромником, он ответил, что не смеет еще почитать себя достойным такого великого титула. Но, конечно, не скромность заставила Витовта отказать в просьбе рыцарям, а боязнь раздражения поляков, которые и без того с некоторого времени стали подозрительно смотреть на него; раздражить же поляков в такую минуту, когда он собирался идти на татар, по меньшей мере было неразумно.

Заключивши союз и дружбу с тевтоно-ливонскими рыцарями, Витовт прежде всего задумал подчинить своей власти Великий Новгород, зная, что теперь сему городу больше неоткуда ждать помощи. С этою целию литовский князь сейчас же после салинского съезда послал послов в Великий Новгород с объявлением войны. Мотивом сего он выставил новгородцам отказ их подчиниться ему, когда он требовал этого вместе с зятем своим, московским князем, два года тому назад, во время пребывания их в Смоленске. Требование это страшно поразило новгородцев; начать борьбу с литовским князем они не могли, во-первых, потому, что у них не было союзников, а во-вторых, потому, что они только что кончили войну с московским князем за двинские земли и вследствие этого были страшно утомлены. Поэтому дело сие кончилось тем, что Новгород Великий признал свою зависимость от Витовта.

Покончивши с Новгородом, Витовт целую зиму 1398 г. отдыхал, а когда настало лето, задумал сделать набег на области Золотой Орды. Вероятно, он этим хотел узнать внутреннее состояние Орды и ее могущество, чтобы потом смелее начать борьбу за Тохтамыша. Витовт разорил несколько татарских улусов, построил на нижнем течении Днепра крепость Ивановскую и с огромным полоном татар вернулся домой. Захваченных в плен татар литовский князь поселил в Волынской области; потомки их до настоящего времени существуют в Литве.

Обеспечивши территорию Литовского государства от нападения рыцарей и убедившись из последнего похода в слабости Золотой Орды, Витовт задумал теперь привести в исполнение договор, заключенный Тохтамышем касательно возведения сего последнего на престол сарайских татар.

Битва на Ворскле и ее следствия для Витовта. Наступил знаменитый для Витовта 1399 г. и нужно прибавить – несчастный. Литовский князь целую зиму и весну готовился к походу на Золотую Орду, где в это время продолжал управлять хан Тимур-Кутлуг вместе с своим родственником, умным и опытным старым Едигеем. Пред походом Витовт обратился к папе Бонифацию IX за благословением. Папа не только благословил литовского князя на борьбу с татарами, но даже послал особую буллу к польскому и литовскому духовенству с приказанием объявить всем католикам, что если кто пожелает идти на помощь Витовту, то тому будут прощены все прошедшие грехи. И действительно, благодаря папской булле, а также энергическим действиям самого Витовта под знамена сего последнего собралось более семидесяти тысяч войска. Тут было до 50 подручных литовскому князю мелких князей. В состав Витовтовой рати вошли: русские князья с своими дружинами, многие польские паны с своими отрядами, татарское ополчение, предводительствуемое Тохтамышем, и до 600 рыцарей, закованных в железные латы.

Выступивши из Вильны, Витовт направился к Киеву. В половине июля, недалеко от этого города, он перешел Днепр и углубился в степи. Миновав реки Сулу и Псёл, литовский князь в начале августа остановился на правой стороне Ворсклы. На левом берегу уже стоял с небольшим отрядом татар хан Золотой Орды Тимур-Кутлуг и поджидал сюда с большим войском Едигея. Боясь, чтобы Витовт не воспользовался малочисленностию его войска и не напал бы на него, хан Кутлуг пустился на хитрость: он вступил в переговоры с Витовтом и старался как можно долее протянуть их, с тою целию, чтобы Едигей успел до начала битвы подойти к нему. «Зачем ты идешь на меня, когда я не нападал на твои владения», – послал сказать литовскому князю Тимур-Кутлуг. Витовт, не сознавая этой хитрости, ответил такими гордыми словами: «Господь дал мне владычество над миром, поэтому плати мне дань и будь моим сыном». Кутлуг согласился на это, о чем и сообщил Витовту. Но литовский князь, польщенный уступчивостию хана, послал к нему посла с новым требованием, чтобы татары чеканили на своих монетах изображение его и герб Литовского государства. На это требование Тимур-Кутлуг ответил отказом, так как это противно его религии, но все-таки попросил три дня на размышление. Витовт согласился. В продолжение этих трех дней Кутлуг, чтобы усыпить литовского князя, посылал ему все новые и новые дары, пока не подошел старый мурза Едигей с новым огромным войском, а этого только и ждал хан Золотой Орды – теперь силы его утроились. Кутлуг передал о своих переговорах Едигею, а тот попросил Витовта выйти на берег для новых переговоров. «Князь! – закричал старый мурза Едигей с противоположной стороны реки Ворсклы. – Если Тимур-Кутлуг хочет платить тебе дань и быть твоим сыном, то это он делает справедливо, потому что он гораздо моложе тебя; но посмотри на меня: я старше тебя, потому ты теперь должен платить мне дань, изображать мою печать на литовских монетах и быть мне сыном». В ответ на это Витовт приказал своему войску выступить из лагеря, окруженного телегами и железною цепью, перейти реку и наказать дерзкого мурзу за его оскорбительные слова. Спытка из Мелыптина, владетель Подолья на правах литовского вассала, хотел было удержать Витовта от этого безумного распоряжения, указывая на численное превосходство татар (их было до 200 000, как некоторые говорят), но напрасно: совет его возбудил ропот среди некоторых польских панов; один из них, по имени Павел Щуковский, даже закричал на него: «Тебе жаль расстаться с своею красивою женою и своими богатствами, а потому и трусишь битвы; если так, то уходи домой, по крайней мере, не будешь смущать тех, которые не страшатся битвы и желают умереть славною смертию на поле битвы». На эти слова, как рассказывают некоторые, будто бы Спытка ответил так: «Нет, я не боюсь смерти, и мне не жаль моей жены и моих богатств, и я чувствую, что сегодня же лягу в честном бою, а ты, как трус, убежишь с поля битвы». Если это была правда, то слова Спытки сбылись. 12 августа 1399 г., во вторник, после полудня, началась знаменитая битва. Стреляли из пушек и пищалей; целым дождем сыпались стрелы и копья. Крепко бились воины Витовта, особенно русские полки, как говорят летописцы. Литовский князь уже начал было одолевать татар и полки Едигея стали было отступать, но в это самое время Тимур-Кутлуг обошел кругом Витовтову рать и ударил с тылу; воины Витовта, не ожидая нападения татар сзади, сначала пришли в замешательство, а потом, когда татары стали их поражать еще и спереди, и с боков, и при этом поднялась страшная пыль, бросили оружие и в ужасе обратились в бегство. Первым побежал Тохтамыш, а за ним и Витовт с небольшим остатком воинов. Едигей и Кутлуг бросились в погоню, 300 верст гнались за ними и не догнали. Победителям все досталось: обоз, палатки, оружие и множество пленных. В этой битве с обеих сторон пало около 100 000. В числе убитых из Витовтова войска были: Андрей и Димитрий Ольгердовичи, те самые, которые бились на Куликовом поле с Мамаем, Глеб Святославович, князь Смоленский, Иван Юрьевич – Бельзский, Спытка из Мельштина и др.[133] Преследуя Витовта, Едигей и Тимур-Кутлуг напали на Киев и взяли с него откуп 3000 рублей и еще 30 с Киево-Печерской лавры. Затем татары ворвались в Волынскую область и страшно опустошили ее до самого Луцка.

После битвы на Ворскле Тимур-Кутлуг не долго жил: через год он умер; место его заступил брат его Шадибек, при котором Едигей также оставался полководцем и главным советником. Что же касается Тохтамыша, то, по одним известиям, он погиб в южной Сибири, в борьбе с какими-то кочевниками, а по другим – от руки Едигея. Сам же Едигей после вышеозначенной битвы прожил в Золотой Орде более 20 лет. При конце жизни он, по словам Длугоша, будто бы признал свою зависимость от Витовта; но этому вполне доверять нельзя: Длугош вообще пристрастно относится к Витовту за его любовь к католичеству и преданность папе.

За походом Витовта против татар с напряженным вниманием следили и поляки, и немцы, и московские люди, особенно последние, потому что от результата сего похода зависел дальнейший успех в развитии Русского государства; если нельзя решительно утверждать, что торжество Витовта и Тохтамыша над Кутлугом и Едигеем привело бы Москву и всю остальную Русь к подчинению власти литовского князя, то не подлежит сомнению, что оно грозило большою бедою им: собирание раздробленной Руси московскими князьями наверно приостановилось бы надолго.

После битвы на Ворскле положение Витовта было очень незавидное, потому что соседи, пользуясь этим, один за другим стали обнаруживать против него враждебное настроение: смоляне, новгородцы и немецкие рыцари почти в одно время стали проявлять это настроение. Смирить соседей и снова поднять в их глазах свой авторитет Витовт собственными силами не мог: «Ибо, – говорит один летописец, – после поражения на Ворскле он оскудел людьми до конца». Ему, очевидно, нужна была сторонняя помощь, чтобы поправить свои обстоятельства. И действительно, он обратился за нею к Ягайле и при этом сильно понизил свой высокомерный тон пред польскими панами. По сему поводу в январе 1401 г. был съезд двоюродных братьев и польско-литовских бояр в Вильне. Пользуясь приниженностию и слабостию Витовта, польские паны решились отомстить ему тем, что потребовали составления формального акта соединения Литовского государства с Польским, и притом такого акта, который бы написан был по всей их воле. Витовт согласился на это, и акт был составлен и подписан всеми членами сейма. Суть этого замечательного акта была следующая: 1) литовские прелаты, князья, паны и шляхта обещаются быть заодно с польским королем и королевством; 2) они обязываются возвратить по смерти Витовта все владения его Польше, и 3) дают клятву признать власть польского короля и никого не выбирать в государи Литвы без ведома поляков. Это был первый формальный акт, которым подтверждалась и узаконивалась политическая уния Литвы с Польшею. Этим же актом впервые устанавливался закон наследования великокняжеского достоинства в Литовском государстве: сие последнее становилось принадлежностью Ягайлы и его рода, между тем как до той поры не было подобного, точно определенного законоположения. И наконец, этим же актом Литовское государство, поступая как бы в полное владение Ягайлы и его потомков, попадало в бесконтрольное распоряжение польского духовенства и польских панов, по той простой причине, что в Польше король не имел никакого значения.

Но, говоря о сем съезде, мы должны еще заметить, что на нем не было православно-русских депутатов, по крайней мере, мы не видим их подписей под вышеозначенным актом. Если же они были, как говорят некоторые, то трудно допустить, чтобы оставили этот акт без протеста и решились бы добровольно отдать себя в жертву лицам чуждой национальности и религии. Отсутствие православнорусских депутатов на виленском съезде и их подписей на договорном акте отчасти объясняет то, что впоследствии православно-русское население Литовского государства никогда не признавало законности вышеозначенного акта, да и сами поляки почти никогда не ссылались на него.

Таким-то способом польские паны отомстили Витовту за его высокомерие, какое он проявлял относительно их незадолго до битвы на Ворскле. Но в то же время они помогли ему снова усилиться и дали возможность одолеть смолян, новгородцев и рыцарей.

Дела смоленские. После поражения Витовта на Ворскле прежде всех произошло восстание против литовского князя в Смоленске. Там в 1401 г. бояре и народ, преданные Юрию Святославовичу, который в сие время продолжал проживать у своего тестя, рязанского князя Олега, порешили снова возвести его на отцовский стол и с этою целию отправили к нему в Рязань послов. В начале 1401 г. тесть и зять вместе с другими рязанскими удельными князьями подступили к Смоленску и расположились вокруг него лагерем. Отсюда Олег отправил в город грамоту, в которой требовал немедленной его сдачи, в противном случае обещался долго простоять и все предать огню и мечу. По поводу этого требования в Смоленске между боярами произошла распря: одни хотели сейчас же впустить к себе Олега и посадить на стол Юрия (очевидно, этого хотела партия, приверженная Юрию, так называемая национальная партия), а другие и слышать об этом не хотели (партия литовская). К последней партии, между прочим, принадлежал и наместник Витовта Роман Михайлович Брянский с братьями. Но первая партия одолела: Смоленск был сдан, и тогда началась расправа; прежде всех погиб Роман Михайлович с братьями, а потом перебиты были и те бояре, которые держали сторону Витовта. Утвердивши Юрия на смоленском престоле, Олег пошел на литовские владения и в некоторых областях произвел страшные опустошения, причем пленил много народу.

Между тем о занятии Смоленска Юрием Святославовичем сделалось известно Витовту. Литовский князь немедленно двинулся туда. Четыре недели он простоял под городом, но взять его не мог. В декабре 1401 г. Витовт должен был вернуться домой, так как в это время открывался вышеозначенный съезд в его столице для окончательного соединения Литвы с Польшею; притом еще и жители Жмуди просили его вернуться и помочь им против рыцарей. Возвращаясь в Вильну, Витовт поручил продолжать борьбу с Юрием и его тестем Олегом своему двоюродному брату Лугвеню (Симеону) Ольгердовичу и двоюродному племяннику Александру Патрикиевичу. В 1402 г. у села Любутска, в нынешней Калужской губернии, между смоленско-рязанскою ратью, которою командовал сын Олега Рязанского Родослав, и литовскими полками произошла битва; дрались целый день, и дело кончилось поражением Родослава, причем сам он попался в плен, был отослан к Витовту, где и пробыл три года в тяжком заключении, пока не был выкуплен за 3000 рублей. Любутское поражение и плен Родослава сильно подействовали на Олега Рязанского: он не перенес сего несчастия и скоро умер с горя. Но, несмотря на все это, Смоленск все-таки не был взят и остался в руках Юрия. В следующем году Лугвень Ольгердович взял Вязьму, пригородок Смоленска. Весною 1404 года Витовт сам явился к Смоленску, осадил его, но и он не мог овладеть городом. Причиною тому были рыцари, которые в это время вторглись в его владения.

Взятие Вязьмы и энергические действия Витовта заставили Юрия Святославовича искать помощи у московского князя Василия Димитриевича. По этому поводу он лично отправился к сему последнему и там обратился к великому князю с следующими словами: «Князь Василий! Помоги мне. Тебе это возможно, потому что Витовт тебе тесть и у тебя с ним большая дружба. Помири меня с ним, чтобы он не обижал меня. Если он ни слез моих, ни твоего дружеского совета не послушает, то помоги мне так, из сострадания, и не отдавай меня на съедение ему. Если же и этого не хочешь, то возьми город мой за себя, владей лучше ты им, а не поганая Литва». Василий обещался помочь, но медлил: вероятно, как некоторые думают, у него не хватало, так сказать, духа поднять меч на тестя, а может быть, его удерживала от этого жена София, дочь Витовта. Как бы то ни было, только Василий Димитриевич действительно медлил подать помощь Юрию Святославовичу, а этим воспользовались те из смоленских бояр, которые преданы были Витовту: они, как только Юрий уехал в Москву, сейчас же дали знать об этом литовскому князю, чтобы тот поспешил занять город, пока Юрий вернется с московскою помощию. Известие это получено было Витовтом как раз в то время, когда он готовился к походу на рыцарей. Поэтому литовский князь немедленно приостановил свои приготовления, заключил вечный мир с немцами, затем быстро двинулся к Смоленску. При помощи преданных бояр Витовт овладел городом без боя, причем пленил жену Юрия со всем семейством и многих бояр, из которых более половины казнил, как бывших сторонников Юрия. Уходя из Смоленска, литовский князь оставил там своего наместника с сильным гарнизоном, а жителям города дал большие льготы, с целию привязать их к себе. Когда московский князь узнал о взятии Смоленска, то, по словам одной летописи, сильно рассердился на Юрия Святославовича и в гневе закричал на него: «Ты приехал сюда с обманом, приказавши смолянам сдать город». Но, кажется, это был напускной гнев Василия: ему хотелось свалить вину на Юрия и отделаться от него. И действительно, Юрий, видя гнев московского князя, бежал в Новгород, где принят был очень ласково; новгородцы дали ему во владение три города, причем обе стороны целовали друг другу крест не разлучаться ни в сей жизни, ни в будущей. Это было в 1405 г.

Так пало знаменитое Смоленское княжество, отчина Ростиславичей. После этого Смоленск более двухсот лет находился под властию Литвы.

Дела новгородские. Походы Витовта на Москву. Мы недавно видели, что новгородцы незадолго до битвы на Ворскле признали свою зависимость от Витовта. Но лишь только разнеслась весть о поражении Витовта татарами и достигла Новгорода, как московская партия подняла бунт; с помощию черни (то есть простого народа, который всегда стоял за Москву) она избила до полусмерти приверженцев Литвы, захватила власть в свои руки и дала об этом знать Василию Димитриевичу. Литовская партия, с своей стороны, донесла о случившемся в Новгороде Витовту и просила у него помощи; но так как это произошло сейчас после несчастной битвы на Ворскле, то Витовт отказал в помощи литовской партии в Новгороде. Только год спустя, именно в 1402 г., после виленского съезда, он, заручившись дружбою и помощию польских панов, решился было выступить против новгородцев. Но там уже до этого дела приняли благоприятный оборот для Витовта: московская партия, не получая поддержки от Василия Димитриевича, смирилась и просила прощения у Витовта. Витовт простил. Тем дело и кончилось.

Прошло более четырех лет после этого. Витовт, занятый борьбою то с Юрием Смоленским, то с немецкими рыцарями, не обращал внимания на Новгород, а между тем московская партия снова подняла там интригу и стала хлопотать о подчинении Новгорода Василию Димитриевичу. Вследствие этого Витовт после взятия Смоленска и заключения мира с рыцарями[134], в начале 1405 г., послал объявление войны в одно время и Новгороду, и его пригороду Пскову[135]. Мотивом сего Витовт выставил то, что они приняли в свои пределы и обласкали его главного врага Юрия Святославовича Смоленского.

Вслед за этим литовский князь напал на г. Коложу (Псковской области), взял его приступом и вывел оттуда, по словам летописца, 11 000 пленных мужчин, женщин и детей. Затем он подступил к г. Воронину; два дня стоял около него, но взять не мог, зато пожег и разграбил предместья города, а также зарезал и задушил много людей всякого пола и возраста, причем одними мертвыми трупами младенцев нагрузили две лодки. «Такой мерзости, – прибавляет летописец, – не было с тех пор, как Псков основан». Новгородцы и псковитяне, не надеясь собственными силами одолеть литовского князя, послали просить помощи у Василия Димитриевича. Московский князь на этот раз решился начать борьбу с Витовтом: он ясно видел, что тесть его, захвативши Смоленск, думает овладеть Новгородом и Псковом, уделами, на которые уже давным-давно Москва имела виды. В 1406 г. Василий Димитриевич первый послал объявление войны. Витовт, получивши от зятя «разметную грамоту» (объявление войны), на первых порах растерялся, а потом пришел в такую ярость, что велел схватить в своих владениях и перебить всех московских людей, решительно ни в чем не повинных.

Между тем, лишь только разнеслась весть по Литовскому государству о разрыве тестя с зятем, как внутри его не замедлили обнаружиться плоды фальшивой и бестактной политики Витовта: с этого времени русские православные князья, бояре и духовенство (нередко и природные литвины) целыми толпами начинают убегать из Литовского государства в Московское, а потому с сего времени нужно считать начало разложения могучей державы Гедиминовой. После объявления войны Василием Витовту первым из литовских князей, отъехавших в Москву, был Александр Иванович Нелюб, князь Ольшанский[136]; и притом он отъехал не один, а с дружиною и множеством знатных бояр и людей. Вслед за ним прибыл к Василию Димитриевичу князь Вяземский Симеон (тоже бывший подручник Витовта). Нелюб получил от московского князя Переяславль, а Симеон Торжок[137].

В июне того же года тесть и зять выступили друг против друга. Противники встретились на р. Плаве, близ деревни Крапивной; но до битвы дело не дошло. Витовт и Василий заключили перемирие на год. В следующем, 1407 г. войска московские и литовские вторично было сошлись, недалеко от Вязьмы, но битвы и теперь не последовало: тесть и зять снова помирились и разошлись ни с чем. В это время, между прочим, из Литовского государства опять последовал отъезд в Москву недовольных Витовтом князей и бояр. Так отъехал в Москву Свидригайло Ольгердович, князь Северский, с своею дружиною, а вслед за ним еще шесть князей из юго-западной России (имена этих князей неизвестны) со множеством знатных бояр и людей, в числе которых был и черниговский епископ. Московский князь всех их принял «с великою радостию», одарил богато и дал для содержания несколько городов; Свидригайле даны были Владимир, Переяславль, Юрьев и другие города.

Отъезд в Москву Свидригайлы страшно перепугал Витовта: Свидригайло был человек умный, энергический, любимец русского народа в Литве и злейший враг литовского князя. Поэтому Витовту теперь ясно было, что ему не избежать борьбы с московским князем: Свидригайло непременно устроит ее, думал Витовт. А между тем ему, Витовту, вступить в борьбу с зятем, у которого находился такой замечательный союзник, каким представлялся князь Северский, было слишком рискованно, тем более что и внутри самого Литовского государства православное население сильно симпатизировало Москве.

Что было делать литовскому князю?

Окружающие лица советовали Витовту послать послов в Москву с предложением мира и с просьбою удалить из пределов Московского государства Свидригайлу. Но литовский князь не решился на это: он боялся, что зять не согласится ни на то, ни на другое, особенно на последнее; а если и согласится, думал тесть, то потребует каких-нибудь территориальных уступок, унижающих его.

Ввиду всего этого Витовт задумал прибегнуть к следующей хитрости: он собрал значительную рать, спешно двинулся к границам Московского государства и, остановившись около р. Угры (притока Оки), послал оттуда сказать зятю, чтобы тот выступал против него, так как он пришел воевать его области. Сделал все это Витовт ввиду следующих соображений: когда, думал литовский князь, придет сюда зять его, то он, Витовт, предложит ему мир, с условием: удалить от себя Свидригайлу; причем, также думал Витовт, зять его не решится отклонить предложения о мире, видя его, Витовта, стоящим во главе сильной рати, а также не решится и потребовать себе, при заключении мира, каких-нибудь территориальных уступок.

Расчет Витовта отчасти оказался верным: в конце сентября 1408 г. московский князь действительно прибыл сюда, заключил с Витовтом мир и дал слово удалить из своих пределов Свидригайлу; но только при этом с Витовта взято было обязательство оставить в покое Псков и Новгород.

После мира на р. Угре враждебных действий между тестем и зятем более уже не было. Река Угра была последнею пограничною чертою, до которой когда-либо доходило Литовское государство на востоке.

Расставшись с зятем, Витовт прежде всего заключил мир с Псковом, и заключил так, как этого желал зять, а затем, в начале 1409 г., прекратил враждебные действия и против Новгорода. В следующем году в Новгороде, с согласия московского князя, посажен был брат Ягайлы Лугвень (Симеон) Ольгердович, который был зятем Василию, так как был женат на его сестре Марии Димитриевне. В 1412 г. Лугвень был изгнан новгородцами, как кажется, по приказанию московского князя, за то, что стал сильно тянуть в пользу Литвы. По этому поводу Ягайло и Витовт послали было объявление войны новгородцам, но войны не было, вероятно, московский князь воспрепятствовал этому. В 1414 г. Витовт окончательно помирился с новгородцами «по старине», как сказано в летописи, то есть от всего отказался в пользу Москвы.

Таким образом, соперничество Литвы с Москвою из-за влияния на Псков и Новгород окончилось при Витовте, как и при Гедимине и Ольгерде, в пользу последней.

Василию Димитриевичу не пришлось исполнить слова, данного Витовту касательно удаления из пределов Московского государства Свидригайлы, потому что этот последний, узнавши о том, что московский князь помирился с Витовтом, сам бежал из Владимира (места своего жительства) и на пути от злости ограбил Серпухов. Вырвавшись из Московского государства, Свидригайло направился в Волынскую область, но там, в г. Кременце, был схвачен агентами Ягайлы и Витовта и в этом же городе засажен в крепость, где просидел 10 лет. Только в 1418 г. он был освобожден своими друзьями, недовольными Ягайлою и Витовтом за их любовь к полякам и католичеству, и переправлен в Венгрию[138]. Впоследствии он помирился с братьями и получил от Витовта свои прежние города: Брянск и Новгород-Северск.

Борьба Витовта с рыцарями после поражения его на Ворскле. Грюнвальдская битва. Раньше говорено было, что по Салинскому договору рыцари Тевтонского ордена получили от Витовта в полное владение Жмудь. Желая закрепить ее за собою, они, по обыкновению, стали прибегать к крутым мерам, а когда Витовт, после поражения на Ворскле, убитый нравственно и физически, вернулся домой, то немцы удвоили свою жестокость по отношению к жителям этой страны, так что те целыми толпами начали убегать в собственную Литву, под защиту ее князя. Но мало того что рыцари слишком жестоко угнетали и обирали несчастную Жмудь, они обнаружили даже намерение захватить себе и некоторые крепости, принадлежащие Витовту: Гродну, Ковну и др. Между тем Витовт не мог решиться на открытую борьбу с рыцарями: у него мало было войска и не было внешней опоры. Но вот в 1401 г. Витовт, как мы видели, вступил в союз с Польшею и этим приобрел силу внутри и опору извне, а потому немедленно стал действовать против тевтонских рыцарей. Прежде всего литовский князь стал тайно подбивать жителей Жмуди к восстанию против крестоносцев. К началу 1403 г. восстание действительно вспыхнуло по всей жмудской территории: толпы жмудин вышли из лесов, напали на новоустроенные орденские замки, изрубили гарнизоны, побрали в плен рыцарских начальников, духовных лиц и самые замки сожгли. Затем, не довольствуясь этим, жмудины, с согласия Витовта, разослали грамоты по всей Европе с жалобою на орден: «Выслушайте нас, угнетенных и измученных! Выслушайте нас, князья духовные и светские, – взывали жмудины в своих грамотах, – орден не ищет душ наших для Бога, он ищет земель наших для себя; он нас довел до того, что мы должны или ходить по миру, или разбойничать, чтобы было чем жить! Рыцари хуже турок! Все плоды земли нашей и пчелиные улья рыцари у нас забрали; не дают нам ни зверя убить, ни рыбы ловить, ни торговать с соседями; что год увозят детей наших в заложники; старшин наших засадили в темницы в Пруссии, а других тут со всем родом огнем сожгли; сестер и дочерей наших силою увлекли, а еще крест святой носят! Сжальтесь над нами! Вспомните, что мы такие же люди, как и все, сотворены по образу и подобию Божию, а не звери какие! От всей души хотим быть христианами, но хотим креститься водою, а не кровию!» После этих грамот рыцари увидели, что без войны с литовским князем нельзя обойтись; и действительно, она скоро началась. Первые начали ее крестоносцы: однажды они, воспользовавшись отъездом Витовта в Краков к Ягайле, ворвались в Гродненский округ и страшно опустошили его; за это жмудины, по просьбе Витовта, овладели Мемелем. Тогда рыцари совершили на Литву новых два похода, а Витовт, правда, ответил одним, но зато весьма удачным: он опустошил орденские владения на целых 10 миль. Спустя несколько времени Витовт собирался было совершить второй поход в Пруссию, но обстоятельства, сложившиеся на востоке, заставили его просить мира у рыцарей. Обстоятельства эти – дела смоленские. В 1404 г. мир был заключен, и притом на вечные времена, как сказано было в договоре. По этому миру Витовт не только опять уступил рыцарям Жмудь, но даже дал слово, что будет собственным оружием помогать немцам в подчинении ее.

Прошло пять лет. Витовт за это время, как мы видели, окончательно присоединил Смоленск к своим областям; три раза ходил на зятя и отказался от захвата Пскова и Новгорода. Но последний отказ был причиною новой борьбы Витовта с рыцарями. Дело в том, что литовский князь, остановленный Москвою в своем стремлении захватить Псков и Новгород, решился вознаградить свою неудачу возвращением от рыцарей Жмуди, которую он, как мы видели сейчас, снова уступил им. Это казалось ему тем более возможным, что сами жмудины и слышать не хотели о подчинении рыцарям. Так, когда рыцари, после заключения мира с Витовтом в 1404 г., стали входить в их области, чтобы окончательно закрепить их за собою и собрать дань, то жители со слезами кричали: «Куда вы идете, грабить нас? У нас и без того много прелатов, ксендзов и тому подобных людей, которые отбирают у нас шерсть, мед и молоко, а в учении христианском не наставляют!» Затем они, бросая свои жилища, убегали в леса и болота; оттуда беглецы, собравшись толпами, нападали на рыцарей и их владения, страшно опустошая эти последние. Так дело продолжалось в течение пяти лет (с 1404 по 1409 г.), то есть от последнего мира Витовта с немцами до конца неприязненных отношений его с московским князем.

Закончивши дела на северо-востоке, Витовт решился воспользоваться восстанием жителей Жмуди, чтобы отнять эту область у рыцарей. Сначала, по обыкновению, он действовал против рыцарей тайно, посредством разного рода интриг, а потом и открыто выступил на защиту родного племени. «Это уже пятый раз литовский князь нарушает вероломным образом мир и дружбу с рыцарями!» – говорит один прусский хронист. Поняли рыцари, что с таким человеком, каков был Витовт, которого нельзя было связать никакими договорами и никакими клятвами, невозможно жить в дружбе и согласии, как с добрым соседом, пока не будут сокрушены его сила и могущество; поэтому они, как только увидели новые неприязненные действия со стороны Витовта, стали готовиться к решительным действиям против него. С этою целию рыцари разослали свои грамоты по всей Европе, приглашая охотников. В продолжение целой зимы 1409 г. и весны 1410 г. гости с самых отдаленных стран Европы тысячами прибывали в Мариенбург, столицу тевтонских рыцарей. Но и Витовт не дремал: он немедленно дал знать брату своему Ягайле о готовящейся опасности для его вассального государства и просил брата повидаться с ним для переговоров по сему делу. В 1409 г., в конце осени, свидание состоялось в Бресте, в Подляхии. Оба брата дали здесь слово защищать друг друга до последней капли крови и тут же составили план похода. Из Бреста Витовт уехал в Троки готовиться к войне, а Ягайло с многочисленною свитою поехал в Беловежскую Пущу на охоту. В продолжение целой зимы убивали зверей, солили мясо; складывали в бочки и отправляли Наревом, 3. Бугом и Вислой в Полоцк, где был устроен продовольственный магазин для предстоящего похода. В 1410 г., в конце июня, Ягайло и Витовт с польско-литовско-русскими войсками быстро двинулись в пределы Пруссии и стали лагерем при деревнях Грюнвальде и Танненберге, так как сильное войско рыцарей приближалось сюда. Подойдя к названным деревням, рыцари остановились против войск Ягайлы и Витовта. По сказанию летописца, количество соединенного польско-литовско-русского войска было более 150 000; в том числе у Витовта было до 30 000 легкой татарской конницы, находившейся под начальством одного из сыновей Тохтамыша, а у Ягайлы до 20 000 конного войска, набранного в Чехии и других западно-славянских землях. Число орденской армии простиралось до 90 000; в числе ее были войска германские, венгерские, английские, шотландские, богемские и шведские. Предводителем орденского войска был магистр ордена Ульрих фон Юнгинген, человек, отличавшийся решительным характером и воинскою отвагою. Главным же предводителем польско-литовско-русских войск был Ягайло. Битва началась поздним утром 15 июля 1410 г. Пред началом битвы Ягайло помолился в походной часовне, а по выходе из нее, окруженный 60 кирасирами и блестящею свитою, весь закованный в железо, отошел на некоторое расстояние от войска и стал на возвышении, чтобы оттуда, по мере надобности, отдавать приказания. Рыцари первые двинули свои полки, и главные силы их ударили в правое крыло, которым управлял Витовт; цель этого движения была та, чтобы смять это крыло, а потом зайти в тыл. Витовт действительно не выдержал страшного натиска рыцарей: не отличаясь от природы мужеством, он оробел, попятился назад, а потом отступил на несколько сажен. Проницательный взор магистра ордена заметил это и, для довершения поражения отряда Витовта, стянул с своего правого крыла новые, свежие войска и послал их на литовского князя; для Витовта момент был критический: еще несколько минут – и Ульрих фон Юнгинген торжествовал бы победу; но в это самое время явился русский смоленский полк, он остановил движение и напор немцев на Витовта и, в свою очередь, сильным натиском заставил их сначала податься назад, а потом и отступить на несколько сот саженей. Это дало возможность Витовту оправиться, а затем новым натиском заставить атакующих обратиться в бегство. Между тем как это происходило на правом крыле, на левом, где стояли поляки, успех был еще лучше. В то время когда шла битва на правом крыле польско-литовской армии, на левом также шло сражение; сначала ни та ни другая сторона не могла взять перевеса, но когда магистр, желая довершить поражение правого крыла неприятелей, отделил от своего правого часть войска и этим сильно ослабил последнее, то этим обстоятельством отлично воспользовались поляки, стоявшие на левом крыле Ягайло – Витовтовой армии: они усилили натиск, расстроили правое крыло неприятелей, отрезали его от остального войска, затем обошли рыцарей и этим довершили победу. Было уже 10 часов вечера, когда битва кончилась. Поражение рыцарей было полное и решительное: до 40 000 немецкого войска осталось на поле битвы; в числе павших было 200 рыцарей и сам великий магистр Ульрих фон Юнгинген; 15 000 попало в плен; весь лагерь и все орудия с 51 знаменем достались в добычу победителям. Со стороны польско-литовско-русского войска убито было более 50 000. Знаменитый русский историк С.М. Соловьев так говорит о значении Грюнвальдской битвы: «Грюнвальдская битва была одною из тех битв, которые решают судьбы народов: слава и сила ордена погибли в ней окончательно, покорители разъединенных пруссов встретили громадное ополчение из трех соседних народов восточной Европы, пред которым сила, мужество, искусство рыцарей оказались недостаточными; военное братство, существовавшее для борьбы, не имело более ни средств, ни цели для борьбы; силы его поникли пред соединенными силами трех народов христианских; в ополчении врагов ордена не приносилось более языческих жертв, в нем раздавалась христианская молитва. Богородице Дево, радуйся. Орден был предоставлен собственным средствам; потерянные силы не восполнялись более толпами рыцарей из разных краев Европы, потому что орден не вел более войн с неверными; следовательно, существование его становилось уже бездельным, ненужным и существование это после Грюнвальдской битвы представляет только продолжительную агонию». Профессор Коялович^1 об этой битве говорит следующее: «Эта битва была как бы воспроизведением знаменитой Куликовской битвы, и действительно, на нее она походила не только объединением громадных и разнородных сил и важностию исторической задачи, но даже и ходом своим. Началась она так же, как и Куликовская битва, неудачею для славянских и литовских сил. Рыцари налегли прежде всего на литовские полки и подавили их. Стали подаваться и польские отряды, даже жизнь Ягайлы была уже в опасности; казалось уже многим, что все погибло. Но устояли и выдержали все удары русские полки, особенно доблестный смоленский; они дали возможность оправиться литвинам и полякам и спасли все дело. Рыцари понесли страшное поражение, от которого сами уже никогда не могли оправиться; оправились только уже их преобразовавшиеся потомки – пруссаки, при благодушном внимании своих врагов поляков, а потом русских». Историк Иловайский справедливо говорит, что эту битву выиграл не какой-нибудь полководец, – победа одержана была славянским ополчением». «Невелики были материальные выгоды победителей, – говорит этот же историк, – в сравнении с тем, что могла им дать победа при Грюнвальде, зато моральные последствия были все-таки огромные. В этом отношении Грюнвальдскую битву можно сравнить с Куликовскою».

И действительно, невелики были материальные выгоды для Литвы и Польши от этой битвы: Ягайло и Витовт не воспользовались [139] как следует своею победою: им нужно было бы сейчас двинуться на столицу рыцарей, которая в это время была почти не защищена, занять бы ее, а также занять и другие важные крепости и тем раз навсегда покончить бы с братьями Креста Господня. Но тут-то и обнаружилась вся неспособность главнокомандующих – Ягайлы и Витовта: ровно шесть дней они простояли на одном месте, торжествуя свою победу, и только на десятый день явились к Мариенбургу. За это время командор фон Плоден успел укрепить город и собрать в нем более пяти тысяч гарнизона. Началась осада города; Витовт и Ягайло действовали слишком вяло, как будто нехотя; при этом обнаружился недостаток провианта и осадных орудий; в рядах осаждающих появились разные болезни, – словом, осада затянулась. Этим, между прочим, воспользовался ливонский магистр Герман; он собрал значительное войско и двинулся к Мариенбургу, чтобы спасти столицу, а вместе с тем и гибнущий Тевтонский орден. Витовт вышел к нему навстречу. Враги встретились, но битвы, как нужно было ожидать, не последовало: Витовт и Герман вступили между собою в переговоры. Говорят, что Герман в это время внушил Витовту мысль, как опасно для Литовского государства окончательное уничтожение ордена, а чрез это возвышение Польши; но мы не знаем, правда ли это или нет. Известно только то, что Витовт с момента свидания с Германом перестал совершенно заниматься осадою Мариенбурга и покорением крепостей, принадлежащих ордену, а спустя некоторое время, несмотря на просьбы и заклинания Ягайлы, ушел домой со всеми своими войсками; за ним последовали и мазовецкие князья Земовит и Януш. Наконец, и сам Ягайло в конце сентября бросил осаду и ушел в свой Краков. Но этим, впрочем, война совершенно не прекратилась, она продолжалась еще с год и кончилась в 1411 г. миром в Торне, по которому орден удержал за собою все свои владения, за исключением Жмуди и земли Добрынской: первая отошла к Литве, а вторая – к Польше.

После Грюнвальдской битвы и Торнского мира Тевтонский орден был очень слаб, но тем не менее не покидал своих обычных набегов на литовские владения; враждебные действия продолжались еще 11 лет и окончились только в 1422 г. миром на озере Кельн.

Городельский сейм. Крещение Жмуди. После Грюнвальдской битвы отношения между Польшею и Литвою, а также между Ягайлою и Витовтом еще более улучшились. Эти отношения между двумя государствами и их представителями сделались настолько хороши, что порешено было съехаться в городе Городеле (Люблинской губ., на р. Буге, недалеко от Владимира-Волынского) и там выработать окончательный акт унии Литвы с Польшею. В 1413 г. сейм этот действительно собрался. Сюда съехались все оставшиеся в живых внуки Гедимина с польско-литовскими магнатами. Из литовских магнатов были здесь только те, которые исповедовали католичество; лица же православного исповедания, русские, на этот сейм, как и на виленский съезд в 1401 г., не были приглашены. 2 октября акт был составлен и подписан всеми присутствовавшими. Этот акт во многом разнился от акта, составленного 12 лет тому назад в г. Вильне. Тот акт составлен был, как мы видели, поляками, под влиянием чувства мести, а потому в нем не было решительно никаких уступок в пользу Витовта, а итог явился на свет божий в то время, когда Витовт был в хороших отношениях к Ягайле и польским панам, а потому составлен был в более благоприятном для Литвы смысле. Статьи этого акта следующие:

I. Если Ягайло умрет бездетным (у него в это время не было в живых детей), то поляки вместе с Витовтом и литвинами-католиками избирают ему наследника на польский престол; если же умрет бездетным Витовт (у него тоже в это время не было детей), то литовцы-католики вместе с Ягайлою и коронным советом (или сенатом, который находился при короле и учрежден был, как мы видели, Казимиром II Справедливым) избирают ему преемника.

II. Литовские дворяне-католики имеют право получать гербы родовых дворян поляков-католиков, и притом они пользуются всеми правами и привилегиями последних.

III. Дозволяется литовцам иметь свой сейм[140] и свои должностные места наподобие польских, но с условием, чтобы русские православные не допускались ни на сейм, ни на другие какие-либо высшие должности[141].

IV. Для рассуждения о делах, касающихся интересов обоих государств, поляки и литовцы должны съезжаться на общие сеймы или в Люблине, или в Порчеве.

Таковы главные статьи Городельского акта[142]. Этим актом исправлялись до известной степени те ошибки, которые были допущены Витовтом в акте, составленном 12 лет тому назад в г. Вильне. В силу этого акта литовский князь как бы признавался самостоятельным владельцем Литвы, и по смерти Витовта Литва не переходила, как то было по Виленскому акту, прямо в собственность польской короны, а имела право избирать себе нового князя, хотя и с участием поляков. Теперь обе стороны как бы уравновешивались в правах унии и наследственному праву, установленному Виленским съездом в 1401 г., противопоставлялось право избирательное, под контролем обеих сторон. Но это последнее право, уступленное поляками литовцам, в действительности ничего не давало, потому что им могли пользоваться только литвины-католики, а этих последних, как известно, в Литовском государстве было весьма немного и голоса их при избрании князя или короля всегда могли быть подавлены, в случае надобности, громадным большинством голосов поляков-католиков. А между тем если бы Витовт искренно желал блага своей стране, он мог бы легко достигнуть многого на этом сейме для самостоятельности и прочности Литовского государства: ему стоило бы только опереться на русское православное население и ввести его на сейм. Но в том-то и дело, что у Витовта не хватило на это ни силы воли, ни характера, ни решимости (ума, конечно, хватило бы). Витовт как будто чего-то боялся, а потому не сделал решительного шага, не стряхнул с себя польско-католических пут и не стал на сторону православной народности[143]. Кого же он боялся? Поляков? Поляков он не боялся как силы политической, не боялся он их и как силы национальной, – и в том и в другом отношении поляки были гораздо слабее Литвы; но он боялся их как силы религиозно-католической; он боялся польского фанатического духовенства, за плечами которого высилась могучая и грозная фигура папы. Этот страх пред католичеством и папством и привел Витовта к тем странным действиям, которые поражают всякого исследователя его истории своим противоречием и политическою бестактностью и которые не только не говорят в пользу его гениальности (которую иные стараются видеть в его деятельности), но даже не заявляют о нем как о порядочном государственном человеке. Страх этот заставил Витовта, вопреки всем политическим расчетам, пренебречь православно-русскою народностью; где только возможно, Витовт всегда старался устранить этот могучий элемент в своем государстве[144].

Таким образом, отсутствие представителей православно-русской народности на Городельском сейме и лишение этой народности всех привилегий, которые выпали на долю католиков, объясняется желанием Витовта угодить полякам, как католикам.

После Городельского сейма Витовт приступил к крещению Жмуди. Этим он думал раз навсегда уничтожить предлог для вмешательства рыцарей в жмудские дела. После Грюнвальдской битвы немцы, как известно, не переставали претендовать на эту область; они даже пред целой Европой обвинили литовского князя в поддержании язычества и, как на пример сего, указывали на Жмудь.

При крещении Жмуди главным помощником Витовта был Ягайло. Польский король сам лично ездил в эту страну на апостольский подвиг, сам переводил молитвы и поучения для народа и сам толковал народу правила веры на его родном языке; но при этом, по словам польских летописцев Кромера и Стрыйковского, он употреблял против язычников, с целию скорее принудить их принять католичество, всякого рода средства: и страшно-карательные, и ласки. Вместе с крещением Витовт и Ягайло образовывали приходы, строили костелы и назначали ксендзов. Витовт построил 12 приходских костелов, а Ягайло – 9. В 1417 г. в Медниках был поставлен особый епископ для Жмуди, для которого Витовт построил кафедральный костел. Но крещение Жмуди не обошлось без кровопролитного народного восстания. В 1418 г., вследствие разного рода притеснений и поборов как со стороны приходского духовенства, так и со стороны епископа, вспыхнуло восстание по всей Жмуди: народ набросился на костелы, многие из них разорил и разграбил, ксендзов и прелатов перебил, причем сам епископ едва спасся бегством от обезумевшего от ярости народа. Но страшно поплатились жмудины за это восстание: Витовт, которого польские историки называют апостолом Жмуди, в том же году с большим войском явился в Жмудь и произвел ужасное кровопролитие: одних старшин казнено было более 60, а простого народа до 5000; виновных топили, вешали, расстреливали, рубили, секли и т. п. Жмудь была усмирена, ксендзы и прелаты появились вновь, вернулся также и католический епископ. Об успокоении Жмуди донесено было тогдашнему папе Мартину V, и тот своею буллою усыновил ее жителей и прислал им благословение. В том же году приказано было и ордену не предпринимать больше походов на Жмудь, и рыцари в 1422 г. на озере Мельно, как уже выше было замечено, заключили мир с Витовтом.

Так кончился этот спорный вопрос рыцарей с литовскими князьями.

После крещения Жмуди Витовт приступил к другому делу: отделению литовско-русской православной церкви от московской митрополии, с целию ввести унию.

Отделение литовско-русской православной церкви от московской митрополии и попытка ввести в ней унию. Уже Ольгерд, как мы выше видели, думал об отделении православной церкви в Литве от московской митрополии, но ему, как известно, не удалось этого сделать. Ту же самую попытку сделал и Витовт. Во время враждебных действий своих против зятя, московского князя Василия I; в 1408 г. он посла л было в Константинополь полоцкого епископа Феодосия, чтобы его там посвятили в сан митрополита для западнорусской православной церкви: это было как раз после смерти московского митрополита Киприана; но константинопольский патриарх на это не согласился. На место же умершего Киприана избран был Фотий и посвящен в Константинополе в митрополиты Москвы и всея Руси. Между тем в это время произошел мир между Витовтом и Василием, и литовский князь успокоился насчет назначения отдельного митрополита в свои владения.

Но вот произошел знаменитый Городельский съезд, на котором Витовт окончательно сошелся с поляками, а с православно-русскими своими подданными, наоборот, разошелся и оттолкнул их от себя. Это сделано было, как мы уже заметили выше, из любезности к польским панам, как католикам. Но нужно было еще сделать любезность для польско-католического духовенства, а главное: нужно было угодить папе и расположить его к себе. И вот, в целях этого, он решился отделить православную литовскую церковь от московской митрополии и ввести в ней унию[145].

Приступая к достижению двух вышеозначенных целей, Витовт прежде всего запретил московскому митрополиту Фотию объезд епархий в западной Руси, а потом издал приказание не выдавать Фотию доходов с митрополичьих имений, находящихся в литовских владениях, и удалил из этих имений митрополичьих управителей, поставив вместо них своих доверенных лиц светского звания[146].

Распорядившись по своему желанию имениями московской митрополии, Витовт приступил к избранию особого митрополита; выбор его пал на болгарского выходца – монаха Григория Цамвлака, человека очень умного и замечательного оратора. В 1415 г. Витовт послал было его в Константинополь для посвящения, но так как и на этот раз ему отказали, то он решился обойтись и без константинопольского патриарха. В 1416 г. он собрал в Новогрудке православных епископов Литовского государства, именно: полоцкого, черниговского, луцкого, владимирского, холмского, туровского и смоленского, и тут предложил им отделить литовско-русскую церковь от московской митрополии; те согласились. Затем под диктовку князя епископы написали обвинительное послание на Фотия, которое и послали к нему чрез особого посла. В этом послании епископы, между прочим, писали: «Так как ты поступаешь не по правилам апостольским и отеческим и притом совершил одно дело, за которое должен подлежать изгнанию и которого мы не объявляем, чтобы тебя не посрамить, поэтому мы больше тебя не признаем епископом»[147]. Потом епископы провозгласили Григория Цамвлака митрополитом киевским и всея Руси и разослали особую грамоту, в которой говорили, что избрали Цамвлака и при этом заявляли, что они все-таки остаются верными греко-восточной церкви (православной); в этой же грамоте указаны и мотивы избрания Цамвлака без согласия на то вселенских восточных патриархов.

После провозглашения Григория Цамвлака литовско-русским митрополитом Витовт, с своей стороны, издал окружную грамоту, в которой извещал своих подданных об отделении митрополии и при этом говорил, что это заставило его сделать искреннее желание добра православию. Но когда стало обо всем этом известно в Москве, то Фотий тоже послал окружное послание в русские области Литовского государства, но оно осталось без особенных последствий. Новому митрополиту Витовт назначил для пребывания Новогрудок и Вильну. В Вильне для митрополичьего служения назначена была церковь Успения Пресвятой Богородицы, или Пречистенская.

Имея теперь в Литовском государстве отдельного митрополита, Витовт решился приступить к дальнейшему развитию своего плана. Так как в это время Римскою куриею уже вырабатывался проект унии, то есть соединения православной церкви с католическою или, лучше сказать, подчинения восточной церкви папе (иначе папы не понимали унии, как только так), и по этому поводу предполагалось даже начать переговоры с греческим императором Мануилом на Константском соборе (в Швейцарии)[148], то и литовский князь Витовт, узнавши об этом (это случилось как раз после Городельского сейма), уговорил Григория Цамвлака отправиться на Константский собор[149]. Цель этого отправления была та, во-первых, чтобы более расположить папу и Римскую курию к себе, а во-вторых, подготовить почву для унии; Витовт думал, что если уния будет признана в Риме, то и Цамвлак примет ее и, вернувшись в Литву, введет между православными. Словом, Витовт затевал ввести в своем государстве унию в том виде, в каком она выработается в Риме. Но планы его скоро разрушились: Григорий, как и греческий император Мануил, опоздал приездом на собор (собственно говоря, он приехал к концу его), а потому переговоры об унии и не начинались. В Риме (это было в феврале 1418 г.) папа Мартин торжественно принял литовское посольство (вместе с греческим) и позволил совершать богослужение по своему обряду, но этим дело и кончилось. По возвращении в Литву Цамвлак скоро умер (1419); Витовт же не назначил ему особого преемника, а помирился с московским митрополитом и стал признавать его власть над православными в Литве. В 1421 г. Фотий, обозревая свои западные епархии, был и в Вильне и тут принят был Витовтом самым торжественным образом. Почему Ви-товт сделал такой крутой поворот в своей политике, трудно сказать; вообще, как мы уже говорили, вся его политика состоит из ряда противоречий. Говорят, что Витовт, не достигши ничего чрез папу, решился снова помириться с Московским государством, чтобы, опираясь на него, порвать связь с Польшею, – может быть: от него решительно всего можно было ожидать.

Последние внешние дела Витовта

Война с Псковом и Новгородом. 27 февраля 1425 г. умер московский князь Василий Димитриевич; место его занял 9-летний сын его Василий, прозванный впоследствии Темным, который приходился внуком Витовту. В одной из духовных грамот покойный князь поручил своего сына покровительству Витовта. Таким образом, литовский князь с этого времени сделался как бы обладателем Московского государства. Обстоятельство это было очень соблазнительно для Витовта, и он решился воспользоваться им для сведения счетов с некоторыми спорными русскими областями, а таковыми были, как известно, две: Псков и Новгород. Прежде всего Витовт обратил свое внимание на Псков. Для обеспечения успеха он хотел было пригласить с собою и ливонских рыцарей, но те отказались, сославшись на то, что недавно заключили с Псковом мир. В августе месяце 1426 г. Витовт без союзников двинулся в Псковскую область и подступил к городу Опочку. Жители этого города, узнавши заблаговременно о намерении Витовта напасть на их город, устроили пред ним мост на канатах, а под мостом набили кольев и сами спрятались в крепости так, чтобы неприятелю она показалась пустою. Когда Витовт приблизился к Опочку, то, не видя никого на стенах и около них и думая, что жители от страха бежали, послал вперед сильный отряд татарской конницы занять город. Но лишь только татары вступили на мост, как жители подрезали канаты, мост рухнул и почти весь отряд провалился на колья и погиб; оставшиеся в живых попались в плен. Пленные были жестоко и позорно изувечены и в таком виде показаны осаждающим. Это так подействовало на Витовта, что он отступил от Опочка. Затем Витовт осадил другой город, Воронич. Осажденные, будучи не в состоянии в продолжение трех недель отбиться от литовцев, послали просить помощи у псковитян; те действительно отправили было значительный отряд к Воронину, но дорогою он был настигнут неприятелем и разбит. Лишенные сторонней помощи, жители Воронина обратились с молитвою Богу, и Он услышал их молитву, как говорит летописец. «В одну ночь, – пишет он, – было чудо страшное: внезапно нашла грозная туча, полился дождь, загремел гром, молния сверкала беспрестанно, и все думали, что или от дождя потонут, или от молнии сгорят, или от грома камнями будут побиты; гром был такой страшный, что земля тряслась, и Витовт, ухватившись за шатерный столб, кричал: «Господи, помилуй!» Когда кончилась гроза, литовский князь бросил осаду и ушел домой. Но другой летописец говорит, что Витовт бросил осаду Воронина и вышел из Псковской области потому, что внук его, московский князь, просил его об этом, так как эта область считалась за Москвою. Уходя из Псковской области, Витовт взял с Пскова контрибуцию в 1000 рублей.

После похода на Псковскую область Витовт в 1428 г. ходил войною и на Новгородскую. В Новгороде в это время произошла ссора между московскою и литовскою партиею, и во время этой ссоры московская партия обозвала литовского князя пьяницей и изменником, о чем ему и было донесено. Витовт оскорбился этим и объявил новгородцам войну. Сначала он напал на Вышгород, потом на Порхов. К Порхову, по словам одного летописца, Витовт привез огромных размеров пушку, по имени «галка». Литовский князь думал этой пушкой устрашить жителей и одним выстрелом снести полгорода, но с нею случился такой казус: когда ее зарядили и дали первый выстрел, то пушку разорвало в куски, причем убиты были мастер этой пушки, затем воевода полоцкий и много разных людей; сам Витовт, близко стоявший, чуть было не лишился жизни от страха. Но, несмотря на это, Порхов не мог долго удержаться, он был взят и заплатил 5000 рублей контрибуции. После этого новгородцы обратились к Витовту с просьбою о мире. Просьба была принята: мир был заключен, но при этом сами новгородцы заплатили Витовту 5000 рублей и еще 1000 рублей за пленных; деньги эти собраны были со всех волостей Новгородской земли по одному рублю с десяти человек. «Вот вам за то, что назвали меня изменником и бражником!» – сказал Витовт, принимая деньги.

Дела рязанские. Рязанское, или Рязанско-Муромское, княжество занимало среднее течение р. Оки. Столицею его был город Рязань. Город этот находился на правом крутом берегу р. Оки, где теперь расположено небольшое село Рязанской губернии, Спасского уезда, так называемое «Старая Рязань». В 1237 г. Рязань была разрушена Батыем до основания; с тех пор город этот перестал быть столицею Рязанского княжества: место его заступил город Переяславль, переименованный в 1778 г. в нынешнюю Рязань.

Первым князем Рязанско-Муромской земли был святой Глеб (сын Владимира Святого). Здесь утвердилась младшая ветвь Ярославичей черниговских. Первым отдельным князем после святого Глеба был Ярослав Святославович (1127–1129). По смерти его Рязанское княжество распадается на два княжества: Рязанское и Муромское. Андрей Боголюбский и сын его Всеволод III подчинили себе Рязань. После Всеволода III были следующие замечательные князья: Глеб и Константин Владимировичи (правнуки Ярослава Святославовича). Они перебили всех своих родственников и овладели всем Рязанским княжеством. Но оставшийся в живых их родственник Ингвар Игоревич изгнал убийц и сам сделался князем в 1219 году. После Ингвара в Рязани княжил брат его Олег. Сын Олега Роман был убит в Орде в 1270 г. По смерти Олега княжили в Рязани один за другим сыновья Романа. При них Рязанское княжество разделяется на две волости – Рязанскую и Пронскую, и между этими волостями идет усобица, с этого времени и московские князья начинают нападать на Рязань (Иоанн Калита). В 1333 г. на рязанском престоле сел правнук Романа (убитого в Орде) Иван Иванович Кротопол. С 1350 по 1402 г. рязанский стол занимает внук троюродного брата Кротопола (Александра Михайловича) Олег Иванович.

Олег Иванович был тесть последнего смоленского князя Юрия Святославовича. Он, как мы видели, был разбит союзниками Витовта около города Любутска и вследствие этого поражения скоро умер. После его смерти остался сын Феодор. Этот последний внутри своего княжества должен был вступить в борьбу с пронским князем Иваном Владимировичем, который старался отложиться от Рязани; не имея сил одолеть своего противника, Феодор Олегович обратился за помощью к московскому князю. Московский князь помог ему, за что Феодор признал себя младшим братом московского князя и его подручником. Но вот в 1426 г., как мы видели, умирает московский князь Василий Димитриевич и оставляет своего малолетнего сына Василия под опекою жены своей Софии и тестя своего Витовта, а вслед за тем, год спустя, сходит в могилу и рязанский князь Феодор Олегович и тоже оставляет малолетнего сына Ивана. Между тем пронский князь Иван Владимирович, пользуясь малолетством Ивана Феодоровича и смертью московского князя, начал опять стремиться к захвату Рязанского княжества; тогда Иван Феодорович стал искать союза с Витовтом. Вследствие этого в 1428 г. состоялся договор между Витовтом и рязанским князем. По этому договору рязанский князь стал как бы подручником Витовта: он признал литовского князя своим покровителем, уступил ему несколько волостей и между прочим г. Тулу, в то же время дал слово, что будет помогать Москве только тогда, когда пожелает этого Витовт, а в случае какого-нибудь спора или смешанного суда признавать третейским судьею самого Витовта. Но так как эта зависимость Рязани от Литвы была чисто случайная и произошла вследствие малолетства московского князя, то она и кончилась скоро: тот же Иван Феодорович (после смерти Витовта), умирая, в 1156 г., отдал своего малолетнего сына (8 лет) московскому князю в опеку.

Дела тверские. Мы уже видели, при изложении княжения Ольгерда, что влияние на дела тверские в то время приобрела Москва. По смерти Ольгерда тверские князья колеблются между Москвою и Литвою и выбирают, с кем выгоднее иметь дело. По кончине шурина Ольгердова Михаила Александровича, последовавшей в 1399 г., осталось четыре сына его: Иван, женатый на сестре Витовта, Василий, Борис и Феодор. Отцовский стол занял Иван. Братья недолго жили в согласии: скоро между ними началась ссора, пользуясь которою московский князь еще более утвердил свое влияние в Твери. Но по смерти Василия Димитриевича, а вслед за тем, два года спустя, и Ивана Михайловича, когда на московском престоле сел внук Витовта Василий Васильевич, а на тверском престоле внук Ивана Михайловича (следовательно, родственник Витовта – внук по сестре), литовское влияние в Тверском княжестве приобрело перевес пред московским. В 1427 г. Борис Александрович (сын Александра Ивановича, внук Витовта) заключил договор с литовским князем, по которому признал себя его подручником. Но и зависимость Твери от Литвы, как и Рязани, продолжалась недолго: она тоже кончилась со смертью Витовта. Правда, тверские князья и после этого долго колебались между Москвою и Литвою, пока первая окончательно не поглотила Тверского княжества.

После признания Москвою, Рязанью и Тверью покровительства и даже некоторого подчинения литовскому князю последний достиг апогея своего величия и ему не было равного во всей восточной Европе. Внутри Литовского государства уже давно не существовало удельной системы: братья и родственники Витовта и другие удельные князья большею частию сошли в могилу, а оставшиеся в живых были им усмирены и придавлены. Самым опасным и сильным удельным князем в Литве прежде был Свидригайло, но и тот теперь, после бегства из заключения и потом получения от Витовта Брянска в Северской земле, сидел тихо и спокойно, выжидая лучшего времени. Относительно внутренней деятельности Витовта, особенно по установлению единодержавия, нужно сказать, что он сумел во время своего правления сдержать разнородные элементы, населяющие его государство, в пределах повиновения и достигнуть неограниченной власти; этим, конечно, он устранил на время опасность окончательного распадения Литовского государства. Но в то же время нельзя также не заметить, что Витовт почти ничего не сделал для упрочения самобытности Литовского государства и был, как мы уже говорили, одним из главных лиц, способствовавших быстрому разложению и политической смерти Литвы.

Попытка Витовта отделить Литовское государство от Польши. Съезд в Луцке. Смерть Витовта. На Городельском сейме, как мы видели, положено было: что в случае смерти Витовта бездетным Литовское государство переходит к Ягайле, а в случае смерти Ягайлы бездетным Польша переходит к Витовту. Но вот наступила вторая четверть XV в., литовскому князю было около 80 лет, детей у него действительно не было, тогда как у Ягайлы, которому в это время было далеко за 70 лет, уже было два сына от четвертой супруги Софии (родом русской, но принявшей католичество), и третьим ребенком она была беременна; значит, Литовское государство по смерти Витовта должно было перейти или к Ягайле, если он переживет Витовта, или же к одному из сыновей его. И вот Витовт, к концу жизни своей, вдруг стал хлопотать об отделении Литовского государства от Польши, и притом стал хлопотать явно и с такою энергиею, какой он не проявлял никогда раньше относительно этого дела[150]. Прежде всего Витовт решился устранить детей Ягайлы от права на польско-литовский престол; с этою целию он в 1427 г., на новом Городельском сейме, весьма искусным образом возбудил в 70-летнем старце Ягайле подозрение насчет верности своей жены Софии, что подало повод к скандальным сценам: многих молодых рыцарей арестовали по подозрению в тайных связях с королевою, некоторых из ее фрейлин отвезли в Литву и подвергли пыткам, но не добились показаний, обвиняющих королеву. Дело продолжалось более года и кончилось только тогда, когда сама королева пред королем и вельможами принесла так называемую очистительную клятву в своей невинности; после этого супружеское согласие восстановилось: король помирился с своею женою, которая скоро подарила ему и третьего сына, названного при крещении Казимиром.

Когда Витовту посредством интриг не удалось устранить детей Ягайлы от права на литовский престол, то очень может быть, что он больше и не приискивал бы средств для отделения своего государства от Польши, если бы не нашлось человека, который снова подвинул его на это дело и притом в высшей степени заманчивым для старческого самолюбия 80-летнего Витовта подарком, именно: предложением ему королевской короны. Человек этот был германский император Сигизмунд. Предлагая Витовту королевский венец и побуждая его к отделению от Польши, германский император имел в виду свои личные выгоды. В это время Сигизмунд вел войну с чехами (гуситами) и турками, а так как он не мог собственными силами одолеть ни тех ни других, то обратился за помощью к польскому королю Ягайле; когда же тот отказал ему в помощи и при этом заявил еще, что без совета с Витовтом он ничего угодного для Сигизмунда не может сделать, то император и порешил сначала сблизиться с Витовтом и для обеспечения успеха в этом деле предложить ему корону. Старик с жаром ухватился за это предложение: ему сильно хотелось украсить свою седую голову королевским венцом. По этому поводу начались частые пересылки между Сигизмундом и Витовтом и, наконец, порешили съехаться в Луцке, куда приглашены были Ягайло, московский князь и много других князей. Этот знаменитый съезд был в 1429 г. Ягайло приехал в сопровождении блестящей свиты. Во главе этой свиты стояли архиепископ гнезненский Стрембец и епископ краковский Збигнев Олесницкий[151]. Сюда прибыли также внук Витовта Василий Васильевич, князь Московский, в сопровождении митрополита Фотия, и князья Тверской и Рязанский. Тут были хан Перекопской Орды, магистры тевтонский и ливонский, папский легат и византийский посол. Было тут еще много удельных князей и бояр, подчиненных Витовту. 22 января прибыл в Луцк и германский император Сигизмунд. Он встречен был за городом всеми приехавшими гостями и представителями разных религий. По свидетельству летописцев, в Луцке собралось гостей до 15 000 человек. Съезд этот продолжался 7 недель и стоил Витовту больших расходов. Говорят, что на продовольствие гостей каждую неделю выходило 700 бочек меду, кроме разного рода вин, 700 яловиц, 700 баранов и вепрей, по 60 зубров и по 100 лосей, а разной мелкой дичи столько, что и сосчитать трудно было.

Главные вопросы, поднятые при совещании на этом съезде, были следующие два: а) о примирении и соединении двух церквей – православной и католической, для общего действия против турок, с целию оказать помощь византийскому императору, и б) о принятии Витовтом королевской короны. По поводу первого вопроса Сигизмунд, между прочим, сказал: «Я понуждаю папу, чтобы он созвал собор для примирения с гуситами (в это время, как мы уже заметили выше, шла у Сигизмунда война с гуситами) и преобразования церкви; сам отправлюсь туда, если только он согласится созвать собор, если же не согласится, то созову собор собственною властию. Не должно пренебрегать также и соединением с греками, потому что они исповедуют одну с нами веру, отличаясь от нас только бородами да тем, что священники у них женатые. Но этого, однако, не должно им ставить в упрек, потому что греческие священники довольствуются одною женою, а латинские держат их по десяти и больше». Эти слова сильно не понравились полякам, а потому они под разными предлогами отклонили поход против турок, который предполагался.

Затем приступили ко второму вопросу – о признании Витовта королем. Но когда об этом поднят был вопрос, то ужасу и негодованию поляков не было пределов: они сразу увидели, к чему дело идет, именно: к отделению Литовского государства от Польши, а следовательно, и к потере самой лучшей, самой дорогой для них статьи доходов и самой важной опоры для политического существования Польши, а потому всеми силами стали противиться намерениям Витовта. Первый выступил с громовою речью против литовского князя Збигнев Олесницкий, епископ краковский, который в сильных и весьма резких словах укорял Витовта за его желание принять королевскую корону, так как этим желанием явно нарушаются все договоры и клятвы, утвердившие соединение Литовского государства с Польским. Когда же это не подействовало, то польское духовенство и польские паны, бывшие на съезде, немедленно уехали из города, а в следующую ночь за ними бежал и Ягайло. Съезд расстроился.

Но, несмотря на противодействие польских панов и польского духовенства, Витовт все-таки решился во что бы то ни стало достигнуть своей цели, то есть королевского титула и королевского венца. Чтобы привлечь на свою сторону поляков, Витовт стал обдаривать их дорогими подарками и сыпать золото без счета; таким путем многих из них он успел склонить на свою сторону, сам Ягайло был не прочь исполнить его желание. Но с Збигневом Витовт ничего не мог поделать: того подкупить нельзя было. Два раза Збигнев с другими панами ездил к литовскому князю уговаривать его отказаться от своего намерения; Витовту даже предложили польскую корону, которую сложит Ягайло, но ничего не подействовало. О желании Витовта быть самостоятельным королем дали знать папе Мартину V. По этому поводу папа прислал письмо литовскому князю и уговаривал его оставить свое намерение насчет короны, но и письмо папы не подействовало на Витовта: он твердо решился принять королевский титул и королевскую корону и особым письмом просил Сигизмунда прислать ему королевскую корону для коронования. Сигизмунд обещал.

15 августа 1430 г. Витовт избрал для своего коронования и пригласил к этому дню многих иностранных гостей, в том числе и московского князя. Но так как посланные от Сигизмунда с короною опоздали явиться к назначенному дню, то коронация была отложена до 8 сентября. В сентябре состоялся новый съезд гостей к Витовту, на этот раз уже в самом столичном городе Литовского государства, Вильне. Число гостей было приблизительно такое же, как и в Луцке. На этот съезд приехал и Ягайло вместе с Збигневом Олесницким. Все было готово для коронации, ожидали только послов от Сигизмунда с короною; но посольство не являлось. Поляки, не желая коронации Витовта, а следовательно, и отделения Литвы от Польши, расставили по границам сторожевые отряды, чтобы схватить послов, везших корону Витовту. Послы германского императора, узнав об этом, не решились переступить границы своего государства; просидев некоторое время в Бранденбурге, они вернулись обратно к Сигизмунду. Когда весть об этом дошла до Витовта, то она так поразила его, что он заболел. Гости мало-помалу стали разъезжаться, остались только Ягайло, московский князь и московский митрополит Фотий. Заболел Витовт каким-то злокачественным нарывом между плеч (корбункулом). В начале октября он со всем своим двором переехал в Троки, в свой замок, и там 27 октября, на глазах Ягайлы, московского князя и митрополита Фотия, скончался. Погребен он в Виленском католическом соборе Св. Станислава; над его могилою в настоящее время есть надгробная плита, а над нею икона Богоматери, присланная Витовту в 1386 г. греческим императором Мануилом.

Витовт был три раза женат: первая супруга его была Мария, дочь князя Лукомского и Стародубского; вторая – Анна Святославовна, княжна Смоленская, и третья, пережившая его, Юлиания, княжна Ольшанская. Детей у него не осталось.

При Витовте, как мы уже выше замечали, Литовское государство достигло последних пределов своего территориального развития. Если теперь попытаться восстановить границы Литовского государства при этом князе, то можно предположить приблизительно следующее их очертание: на востоке граница Литовского государства, начиная от Черного моря, шла по р. Днепру до устья Ворсклы; отсюда по Ворскле, верховьям Псела – до Курска, где пересекала Сейм и упиралась в устье р. Зуши (приток Оки); от устья Зуши граница направлялась по Оке, Угре, верховьям Днепра, Обши (приток Межи, а Межа – 3. Двины) и примыкала к Волге около Ржева; от Ржева шла северная граница; от этого города граница Литовского государства, поворотивши к западу, проходила по верховью 3. Двины чрез Торопецкую область к верхнему течению р. Великой; отсюда граница круто поворачивала к 3. Двине и пересекала ее недалеко от Динабурга; затем граница шла параллельно 3. Двине к Балтийскому морю и городу Мемелю (моря не касалась); от Мемеля шла западная граница; пересекши Неман выше Юрбурга, она направлялась к р. Нареву, в устье Бобра, а отсюда к Бресту; от Бреста граница Литовского государства шла но 3. Бугу к Днестру и упиралась в него у Хотина; от Хотина шла по Днестру и оканчивалась у Черного моря. Черное море составляло южную границу. Около этого моря Витовт построил несколько замков, а именно: Черный город и Маяк-Каравул, а также основал таможню.

Свидригайло[152]

1430–1432 гг

После кончины бездетного Витовта в Литве и Польше поднялся вопрос, кто должен быть его преемником. Вопрос весьма важный как для поляков, так и для населения Литовского государства. Первые хотели видеть на литовском престоле такого человека, который бы вполне предан был их интересам и, главное, поддерживал бы идею политической унии Литвы с Польшею, а вторые, наоборот, желали бы иметь правителем у себя такую личность, которая действовала бы вразрез польским стремлениям, а главное, постаралась бы разрушить политическую связь Литовского государства с Польским, как насильным образом навязанную литовско-русскому населению государства Гедиминовичей. Главными кандидатами на престол Литовского государства, за исключением Ягайлы Ольгердовича[153], были: младший брат польского короля Свидригайло Ольгердович и младший брат Витовта Сигизмунд Кейстутович[154]. Первый кандидат соответствовал желаниям литовско-русской народности, а второй – польско-католической. Польские магнаты, сейчас же по смерти Витовта, составили было совет, на котором положили употребить все силы на возведение Сигизмунда Кейстутовича на литовский престол; но не успели в этом, потому что представители литовско-русского населения на другой же день по смерти Витовта бросились к Свидригайле, который в это время княжил в Новгород-Северске и Брянске, и провозгласили его своим государем. Затем они явились к Ягайле и с такою настойчивостию потребовали от него согласия на признание Свидригайлы великим князем Литовского государства, что тот не только согласился на их требование, но даже не решился обязать брата никакими клятвами и договорами и не выговорил у него никаких областей в пользу Польши, как того желали поляки. Таким образом, вопреки стремлениям поляков и их замыслам, на литовский престол попал человек, менее всего им желательный.

Свидригайло родился в 1355 г. и был крещен своею матерью в православную веру с именем Льва. В 1386 г. он вместе с своим братом Ягайлою перешел в Кракове в католичество, причем получил новое имя Болеслав. Но, несмотря на это, Свидригайло не сделался внутренно католиком, а тем более поляком. Воспитанный с самых юных лет в духе православной веры и среди русского населения, Свидригайло всю жизнь свою оставался в душе православным[155] и всецело преданным русской народности и ее интересам[156]; в то же время он был непримиримым врагом поляков и ненавистником идеи политической унии Литовского государства с Польским. Уже при Витовте, как мы видели выше, Свидригайло восставал против своих братьев за их симпатии к полякам и хотел разрушить эту унию. Сделавшись же великим князем в Литовском государстве, Свидригайло с необыкновенною силою и энергиею стал действовать и против замыслов поляков, и против соединения Литвы с Польшею. Окруживши престол свой исключительно русскими вельможами и опираясь на русское население в своем государстве, Свидригайло сейчас же, после венчания литовскою короною, заявил брату своему Ягайле и именитым полякам, бывшим на торжестве венчания, что союз Литовского государства с Польским вреден, что он, Свидригайло, не подчинен ни Польше, ни Ягайле, а «князь литовский волею Божиею и по наследству от предков». Неудивительно после этого, что польские вельможи, как только Свидригайло утвердился на литовском престоле и объявил себя врагом политической унии, страшно возненавидели его, а писатели их того времени постарались изобразить сего князя в своих хрониках самыми черными красками; по их описанию, новый литовский государь был нрава буйного и жестокого, ограниченного ума, сильно предан пьянству и решительно не способен к управлению государством. Насколько беспристрастна и справедлива характеристика Свидригайлы в польских хрониках – мы хорошо не знаем; во всяком случае, не подлежит сомнению то, что дурные стороны характера Свидригайлы сильно преувеличены польскими хронистами; но доля справедливости у этих писателей все-таки есть: это подтверждают и некоторые поступки Свидригайлы[157]. Самый главный недостаток характера Свидригайлы состоял в чрезмерной крутости его; а недостаток ума, как обнаружилось впоследствии, в применении его к практической деятельности, в неумении пользоваться обстоятельствами при достижении главной цели: разрушить политическую связь Литвы с Польшею. Эти недостатки были причиною того, что многие дельные личности отшатнулись от Свидригайлы, а это дало возможность восторжествовать над ним его врагам и таким образом погубить начатое им дело. Сумей Свидригайло обуздать свой характер и воспользоваться обстоятельствами, уния Литвы с Польшею рушилась бы скоро, так как она была слишком непрочна и решительно не соответствовала желаниям всего населения в Литовском государстве.

Нападение поляков на Подолье и Волынь. Борьба Свидригайлы с поляками и их сторонником Сигизмундом Кейстутовичем. Так как поляки после восшествия на литовский престол Свидригайлы потеряли уже всякую надежду не только на добровольное продолжение подчинения Литовского государства польской короне, но даже и на малейшую уступку территории сего государства в пользу Польши, то решились внезапным образом захватить хоть какую-нибудь область Литовского государства и сделать ее собственностию Польши. Для этой цели они наметили Подолье и Волынь, которые с давних пор служили причиною многих войн Литвы с Польшею. Весною 1431 г. огромная толпа вооруженной шляхты, под начальством двух панов – братьев Бучатских, – ворвалась в Подолье и в короткое время овладела его городами: Каменцом, Смотричем, Скалою и Червоноградом. Затем Бучатские двинулись было на Волынь и хотели овладеть Владимиром и Луцком, но потерпели полную неудачу: русские воеводы, управлявшие в это время названными городами, отбили их с уроном. Между тем об этом узнал Свидригайло; он пришел в ярость и в порыве своего справедливого негодования едва не перебил всей свиты своего брата Ягайлы, которая в это время вместе с ним гостила в Вильне[158], а самого Ягайлу схватил за бороду и потряс ее с такою силою, что чуть было не оторвал вместе с нижнею челюстью. Испуганные паны на первых порах растерялись и не знали, что делать; но потом, опомнившись, задумали убить Свидригайлу, а затем захватить Виленский замок и защищаться в нем до прибытия помощи из Польши. Но Ягайло не согласился на это: он решился уладить дело с братом мирным путем. С этою целию в одной из зал Виленского замка состоялось свидание братьев, на котором Ягайло дал слово возвратить Свидригайле Подолье. Литовский князь обрадовался уступчивости короля, утих и начал ласкать брата и свиту его, а потом, богато одаривши всех, отпустил в Польшу. Но польские вельможи, несмотря на данное их королем слово возвратить брату Подолье, стали придумывать средство помешать намерению Ягайлы, наконец, придумали: тайным образом дали знать польскому коменданту главного города Подолья, Каменца, чтобы он не слушался королевского повеления, не сдавал города Литве, а заключил бы в оковы послов Ягайлы и Свидригайлы. Комендант в точности исполнил приказание польских вельмож[159]. Когда об этом новом вероломном поступке сделалось известно Свидригайле, то он, пылая мщением, собрал войско и двинулся в Подолье на поляков. Но поход этот был неудачен. Правда, Свидригайло овладел Скалою и Червоноградом, но главные города Подолья – Каменец и Смотрич – остались в руках поляков. Тогда польские вельможи, ободренные неудачным походом литовского князя на Подолье, решились наказать Свидригайлу за его строптивость примерным образом: они собрали сейм в Судомире и тут положили отправить послов в Вильну и энергически потребовать от Свидригайлы: во-первых, признания за Польшею Подолья, как области уже ими захваченной; во-вторых, уступки Польше Волынской области, и, в-третьих, немедленного прибытия в Краков для принесения торжественной клятвы в ленной зависимости от польской короны. Посольство отправилось. Во главе этого посольства поставлен был некто Ян Лутека-Бржеский, человек смелый, умный и красноречивый. По прибытии посольства в столицу Литовского государства Бржеский немедленно явился на аудиенцию к Свидригайле. Тут смелый пан Бржеский с первых слов начал говорить литовскому князю дерзости: он хотел, очевидно, разыграть роль Збигнева Олесницкого, но не встретил в лице Свидригайлы трусливого Витовта: в ответ на дерзости пана литовский князь дал ему такую звонкую пощечину, что тот как бомба вылетел в другую комнату и едва не вышиб двери своим лбом. Тем и кончилось это посольство. Бржеский уехал ни с чем, увозя с собою пощечину. Но для Свидригайлы теперь ясно стало, что без кровопролитной войны с поляками ему не отстоять независимости Литвы. После совета с своими приближенными Свидригайло начал энергически готовиться к походу на Польшу. Для большего успеха он заключил союз с Тевтоно-Ливонским орденом против Польши и вошел в сношения с германским императором Сигизмундом. Император, опасаясь усиления Польши, от себя лично просил означенный орден, чтобы тот энергичнее действовал за литовского князя против поляков; самому же Свидригайле через посла обещал венчать его тем королевским венцом, который приготовлен был для Витовта, но при этом заявил, что он сам, император, в настоящее время не может оказать литовскому князю существенной помощи, вроде присылки войска, так как занят теперь войною с гуситами. Между тем поляки, узнавши об энергических приготовлениях Свидригайлы против них и о его союзе с орденом и императором, пришли в ужас; они решились послать новое посольство к литовскому князю и уладить дело мирным путем. Во главе этого посольства отправлен был тот же Бржеский, который недавно получил пощечину от Свидригайлы. Результат второго посольства также был неудачен для поляков, как и результат первого, а для Бржеского лично он был гораздо хуже, чем в первый раз: на этот раз энергический пан не только получил вторую пощечину от Свидригайлы, но был схвачен и вместе с другими членами посольства брошен в тюрьму. После этого бесчестия поляки, несмотря на страх пред Свидригайлою, решились смыть позор кровью, то есть, говоря проще, поляки объявили войну литовскому князю. В июне месяце 1431 г. началась в Подолье и Волыни борьба между Польшею и Литвою. Борьба эта, как и следовало ожидать, велась с большим ожесточением: с обеих сторон не было пощады, даже пленных умерщвляли; русские особенно изливали свою месть на латинском духовенстве. В продолжение пяти или шести месяцев, когда шла борьба, многие города и селения и в Подолье, и в Волыни были разрушены до основания; жители же, спасаясь от неприятелей, скрывались в лесах и болотах, где большая часть их погибла от голода, болезней и диких зверей. Из всех русских городов, на которые нападали поляки, особенно мужественною защитою прославился Луцк. Храбрый его воевода Юрша целых два месяца энергически отбивал все приступы поляков, пока Ягайло, измученный упорною защитою осажденных и вследствие повальной болезни в его лагере и недостатка провианта, не снял осады и не удалился в Польшу. «Русские, – говорит один историк, – так были рады отступлению войска польского короля, что разрушили все костелы в Луцкой области».

Во время борьбы этой со стороны Свидригайлы особенно прославился своим мужеством и неустрашимостью князь Феодор Острожский. Поляки боялись его больше, чем самого литовского князя. Благодаря Острожскому Свидригайло в этой борьбе Литвы с Польшею по большей части оставался победителем.

Неудачная осада Луцка, повальная болезнь в польском лагере и недостаток провианта, а главное – то, что на помощь литовскому князю выступил магистр Тевтонского ордена, принудили короля и поляков вступить с Свидригайлою в переговоры о перемирии, которое действительно скоро и состоялось; тогда же, между прочим, положен был срок и назначено место для заключения вечного мира.

По перемирию воюющие стороны остались при том, чем владели и до начала войны, так что ближайшим следствием этой борьбы было только взаимное опустошение пограничных областей[160].

В первой половине 1432 г. в городе Парчеве собрался сейм из поляков для заключения, как положено было, вечного мира с литовским князем. Дали знать Свидригайле и пригласили поскорее явиться на сейм, но Свидригайло ни сам не явился, ни уполномоченных не прислал. Тогда польские вельможи, не имея возможности смирить Свидригайлу открытою силою (войною и переговорами), придумали новые средства для обуздания строптивого князя: во-первых, они положили составить заговор против Свидригайлы среди его собственных подданных в самой Литве, а во-вторых, выставить ему соперника в лице младшего брата Витовтова Сигизмунда Кейстутовича, удельного князя Стародубского, то есть того кандидата, которого они хотели посадить на литовский престол тотчас по смерти Витовта и который как раз подходил к взглядам поляков при стремлении их подчинить Литву польской короне. С этою целию два тайных посольства отправлены были в Литовское государство: одно в Вильну, а другое в Стародуб к Сигизмунду. Первому посольству, во главе которого стоял Лаврентий Зарембо, поручено было посредством подкупа и разного рода обещаний составить партию недовольных Свидригайлою, которая бы при приближении к Вильне Сигизмунда подняла бы бунт, объявила Свидригайлу лишенным престола и таким образом облегчила бы стародубскому князю занятие столицы; второму посольству поручено было: во-первых, уговорить Сигизмунда собрать войско, напасть на Свидригайлу нечаянным образом и лишить его престола, а во-вторых, если это удастся, признать себя ленником польской короны. Результат этих посольств вполне был удачен для замыслов поляков: в Вильне (а также и во многих других городах) Лаврентий Зарембо составил заговор из проживавших там поляков и литовцев-католиков, а в Стародубе Сигизмунд на все согласился, что ему предложено было краковскими вельможами чрез посольство. Между тем как все сие происходило в Литовском государстве, Свидригайло ничего не знал: он беспечно жил со всем своим семейством в Ошмянском замке, пировал и бражничал со своими друзьями.

В глубокую осень того же года Сигизмунд с огромным войском напал на Ошмяны. Литовский князь едва успел спастись бегством, а супруга его попалась в руки неприятелей. Затем Сигизмунд без всякой борьбы, с помощью подкупленных бояр, занял своими гарнизонами Гродну, Троки и явился в Вильну, где объявил себя великим литовским князем.

Когда весть об изгнании Свидригайлы достигла Кракова, то король созвал вельмож и прелатов для рассуждений о делах Литвы. Положено было послать торжественное посольство в Вильну с поздравлением и с требованием формального подчинения Литвы Польше. В числе послов находился известный нам Збигнев Олесницкий. Сигизмунд Кейстутович принял посольство с большими почестями, дал формальное условие на подчинение Литовского государства польской короне и при этом уступил Польше Волынь, Подолье и Киев[161]. Вслед за тем новый литовский князь торжественно короновался в кафедральном соборе Св. Станислава, а папа прислал буллу, разрешавшую литовцам от присяги, данной Свидригайле.

Сигизмунд Кейстутович

1432–1440 гг

Сигизмунд был самый младший сын Кейстута и его жены Бейруты. Сначала он был язычником, а потом, по примеру своего брата Витовта, принял католичество. По занятии литовского престола ему было под шестьдесят лет. Из детей его, которые были у него в это время, известен впоследствии один только: Михаил Сигизмундович.

Так как Сигизмунд Кейстутович попал на престол Литовского государства благодаря только интригам польских вельмож и заговору небольшого числа литвин-католиков, то положение его на этом престоле было слишком непрочно и даже очень опасно. Он окружен был бесчисленным множеством врагов: русско-православное население страшно ненавидело его, как католика и узурпатора; громадное большинство собственно литвин-католиков терпеть не могло нового князя за подчинение Литвы в ленную зависимость польской короне и уступки ей Подолья, Волынской области и Киева. Все же вместе, то есть литвины и русские, не любили Сигизмунда еще и за его жестокость и безнравственность; в этом отношении он даже превосходил Свидригайлу Ольгердовича. И польские, и русские летописцы характеризуют Сигизмунда такого рода словами: «Князь этот лют, немилостив и сребролюбив больше всех людей на свете. Сколько он истребил литовских князей! Одних потопил, другим головы отрубил, а какое множество панов литовских и земских людей извел со света без всякой вины – и перечесть нельзя!» Неудивительно после этого, что впоследствии от него отшатнулись и те лица, которые на первых порах были ему преданы. Если бы не поддержка польских вельмож, то он не продержался бы в Литве и года. Из рассказов современных летописцев видно, что против Сигизмунда в первый же год его княжения составлен был заговор. Главными заговорщиками были двое знаменитейших литовских вельмож-католиков: Януш, паллатин трокский и Румбольд, гетман литовский[162]. Заговор был открыт, оба вельможи с своими сообщниками погибли под топором. После этого ненависть против Сигизмунда еще более усилилась. И он сам хорошо знал, что население всего Литовского государства терпеть его не может, а потому без поляков не решался встретиться с Свидригайлою в открытом поле, боясь измены.

Борьба Сигизмунда с Свидригайлою. Свидригайло, выгнанный из Ошмян, бежал в Витебск и оттуда стал собирать войско для борьбы с своим соперником. В короткое время он составил значительную рать, большею частию из жителей Белоруссии, Смоленской области и Северской земли, и с этими силами вторгнулся было в собственную Литву; но поход оказался неудачным: он должен был скоро отступить. Зато воеводы его: какой-то Михаил, потом Александр Нос и друг его детства Феодор Острожский – с большим успехом действовали против Сигизмунда и поляков на юге, именно в областях Киевской, Волынской и Подольской. Из трех воевод особенно прославился своим мужеством и своею храбростию князь Острожский. Предводительствуя войсками, составленными из солдат соседних валахов и крымских татар, он одержал несколько блестящих побед над поляками в Подолье и овладел главным городом Каменцом, причем правитель его – поляк, один из Бучатских, – попался в плен. Но, несмотря на блестящие подвиги своих воевод, Свидригайло все-таки не мог восторжествовать над своим соперником Сигизмундом Кейстутовичем. Причина этому – его бестактность и неумение выбрать себе союзников. Вместо того чтобы сочувствующие ему русские области, именно: Витебскую, Полоцкую, Смоленскую, Северскую, Киевскую, Волынскую и Подольскую, сплотить между собою и организовать из жителей их сильное войско или же обратиться за помощью к восточнорусским князьям, стал искать опоры у германского императора, немецких рыцарей и крымских татар, а главное – обратился за покровительством к папе, причем обещал ему, в случае удачи, подчинить православную церковь. Последний бестактный поступок со стороны Свидригайлы больше всего принес ему вреда: громадное большинство православных князей и бояр, до сего времени энергично поддерживавших его, охладело к нему и его делу. Конечно, охлаждению к Свидригайле его прежних русско-литовских приверженцев немало способствовал и его крутой характер: в сие время Свидригайло многих без всякой вины, по одному только подозрению, или казнил, или заточал в тюрьму. Вследствие своей подозрительности Свидригайло в это время лишился помощи самого даровитого и самого сильного русского князя Феодора Острожского. Этого князя, – друга детства, самого энергического защитника его интересов, – без всякой вины, по одному только подозрению: будто бы он хочет передаться полякам, схватил и бросил в тюрьму; говорят, даже намеревался казнить. Избавившись каким-то чудом из тюрьмы, Острожский после этого действительно бежал в Польшу, где добровольно поддался Ягайле со всеми своими замками и областями, находившимися в Подолье, причем получил от него в ленное владение некоторые из этих земель и областей. К числу причин, заставивших многих русских православных охладеть к Свидригайле после сношения его с Римом, можно отнести издание Ягайлою в 1434 г. указа, которым строго воспрещалось разрушать и грабить русские церкви и насильно обращать православных в католичество.

В то самое время, когда в Литовском государстве народные симпатии все более и более слабели к Свидригайле и дело, по-видимому, принимало благоприятный оборот для Сигизмунда и поляков, скончался польский король Ягайло. В мае 1434 г. Ягайло отправился в Галицию, чтобы принять ленную присягу от молдавского господаря Стефана Александровича, которому пред этим король помог одолеть брата Илию и занять молдавский престол. В Перемышльской области, на берегах р. Саны (правый приток Вислы), в селе Медыни, Ягайло остановился отдохнуть и развлечься охотою. Однажды вечером король, возвращаясь с охоты, недалеко от села, в роще, на берегу р. Саны, услышал чудное пение соловья; желая послушать ближе это пение, Ягайло подошел почти к самому дереву, где сидела птица, и сел на сырую землю; он так увлекся голосом птицы, что не заметил, как наступила холодная ночь; Ягайло тогда только решился расстаться с пением соловья и продолжать путь в село, когда дрожь пробрала его до костей; на следующий день он почувствовал себя больным настолько, что не мог встать с постели; Ягайло схватил жестокую простуду: до конца мая он боролся со смертию, 80-летняя старческая натура не перенесла этой болезни: 31 мая, в субботу, Ягайлы не стало. Скончался он в местечке Гродеке, недалеко от Львова, куда перевезен был из Медыни. Потом тело его отправлено было в Краков и похоронено в соборе Св. Станислава, а сердце положено в францисканском костеле вышеозначенного местечка Гродек. Польские писатели расточают сильные похвалы Ягайле за его соединение Литвы с Польшею и поддержание этого соединения, но и русские должны быть тоже ему благодарны за эту унию, потому что она отвлекла Литву от собирания Руси в пользу Москвы, а впоследствии дала возможность этой последней поглотить и Польшу, и Литву вместе; но об этом говорено выше.

По смерти Ягайлы на польский престол, после долгих и бурных прений, возведен был старший сын его, 10-летний Владислав. Это было 18 июня того же года, а в день св. Иакова, то есть 30 июня, по настоянию краковского епископа Збигнева Олесницкого, он был коронован. Пользуясь малолетством короля, коронный совет, во главе которого стоял Олесницкий, захватил в свои руки управление.

Смерть Ягайлы отразилась и на Литовском государстве. Коронный совет или, лучше сказать, Збигнев Олесницкий стал со всею силою своей энергии поддерживать в Литве Сигизмунда Кейстутовича. По его настоянию в Литве снова возгорелась междоусобная война. Получивши значительную помощь из Польши деньгами и войском, Сигизмунд начал опять борьбу с Свидригайлою. Наконец, в Жмуди, на реке Святой, недалеко от Вилкомира, произошла между Свидригайлою и Сигизмундом решительная битва. Войсками Свидригайлы, состоявшими из полков смоленских, витебских, полоцких и вспомогательного отряда ливонских рыцарей, командовал его племянник Сигизмунд Корибутович; войсками же Сигизмунда предводительствовал сын его Михаил, хотя и сам отец здесь был. Главную силу Сигизмундова войска составляли поляки. Битва была упорная и кончилась совершенным поражением Свидригайлы. Разбитый Свидригайло бежал на юг и тут объявил себя князем областей: Киевской, Волынской и Подольской; между тем области Смоленская, Витебская и Полоцкая признали своим князем Сигизмунда.

Но после объявления себя князем вышеозначенных областей Свидригайло недолго управлял ими: в 1437 г. явился в Краков и предложил коронному совету принять его, с областями Киевской, Волынской и Подольской, ленником Польши; но это предложение было отвергнуто, и при этом ему объявлено было, что эти области и без того принадлежат Польше, так как они уже уступлены ей Сигизмундом. Тогда Свидригайло, боясь попасться в руки Сигизмунда, бежал в Молдавию. По удалении Свидригайлы из пределов Литовского государства Киев и области Волынская и Подольская тоже призвали Сигизмунда своим князем.

Таким образом, Сигизмунд Кейстутович окончательно утвердился на престоле Литовского государства. Но не долго пришлось ему сидеть на нем: чрез два года, а именно в 1440 г., он пал от рук заговорщиков.

Отношения Сигизмунда к литовско-русским князьям и боярам. Смерть Сигизмунда. Утвердившись на великокняжеском престоле Литовского государства, Сигизмунд Кейстутович, опираясь на поляков и подстрекаемый ими, стал в высшей степени жестоко преследовать всех сторонников Свидригайлы: он лишал их имущества, заключал в тюрьмы, топил, вешал, рубил головы и т. п.; при этом Сигизмунд не пощадил даже самых знатных лиц, как русского, так и литовского происхождения. Лишая их владений и удаляя от высших должностей, он стал приближать к себе лиц незнатного происхождения, раздавал им отнятые земли и имущества знатных лиц и поручал им высшие должности. С особенною силою и жестокостью Сигизмунд Кейстутович преследовал православных: везде, где только возможно было, он подвергал их истязаниям и всякого рода мучениям за их исповедание. Такая нетерпимость Сигизмунда к православным происходила также и от личного настроения его: он был до крайности мнителен и суеверен, окружил себя ханжами и разного рода гадальщиками и гадальщицами, чем постарались воспользоваться латинские ксендзы, чтобы развить в нем по отношению к православно-русскому населению фанатизм и жестокость до высшей степени. Ксендзы и латинские патеры еще в 1436 г., чрез два года после смерти Ягайлы, убедили Свидригайлу отменить указ сего последнего, гарантировавший, как мы видели выше, целость русских церквей и свободу вероисповедания православных; заставили его ввести в Литовском государстве инквизицию. Правда, она введена была, как сказано в грамоте Сигизмунда, только против гуситов, живших в это время в Литовском государстве, но действие ее прежде всего обрушилось на русских, православных.

В конце 1439 г. Сигизмунд разослал по своему государству приказ: собраться всем в Вильну на великий сейм для решения важных вопросов. Приказ этот страшно переполошил всех литовско-русских бояр и князей: стали думать, что это ловушка со стороны Сигизмунда, чтобы всех их истребить, заманивши в столицу. Конечно, слух был нелепый, но он был причиною, что ускорил кровавую развязку того тяжелого и безвыходного положения, в которое поставлены были князья и бояре Литовского государства действиями Сигизмунда. Будучи не в состоянии открытою силою свергнуть с престола узурпатора, окруженного польскою стражею, русско-литовские князья и бояре решились достигнуть этого посредством тайного заговора.

В начале 1440 г. заговор этот действительно был составлен. Во главе этого заговора стали двое русских вельмож: Иван и Александр Чарторыйские[163] и двое природных литвинов: Довгерд, воевода Виленский, и Лелюш, воевода трокский. Среди собственных слуг Сигизмунда заговорщики нашли подходящего человека: это был его подконюший Скобейко, родом из Киева.

Сигизмунд Кейстутович, сделавшись великим литовским князем, обыкновенно проживал в Трокском замке, который стоял на берегу озера Гальве. В этом-то замке он и был убит, о чем рассказывают так: в марте месяце, ночью под Вербное воскресенье, на двор замка ввезено было 300 возов сена, при которых было по одному вооруженному погонщику; в возах сена также скрыты были по одному и по два вооруженных человека. Таким образом, во двор замка незаметным образом попало более тысячи вооруженных лиц, а это были не кто иные, как сообщники заговорщиков; хитрость эту придумал Чарторыйский и его товарищи, так как в замок, охраняемый польскою стражею, открыто, днем трудно было попасть такому значительному количеству вооруженных людей, не возбудив подозрения.

Когда стало рассветать, то скрытое войско вышло из сена, затворило ворота замка и окружило покои князя. Между тем один из Чарторыйских, именно Иван, и несколько других лиц, в числе которых был и Скобейко, вошли в самые комнаты. Оказалось, что Сигизмунд уже встал с постели и слушал в замковой каплице утреню. Подойдя к той комнате, в которой была каплица, Чарторыйский попробовал двери, они были заперты, ломать же их не приходилось: вследствие шума Сигизмунд догадался бы, в чем дело, и, наверное, постарался бы спрятаться чрез тайные ходы[164]. Но в это время Чарторыйский случайным образом взглянул из окна на двор и увидел там прохаживающуюся ручную любимую медведицу Сигизмунда. Это незначительное обстоятельство навело Чарторыйского на счастливую мысль: он не раз видел, как медведица, по возвращении с прогулки в комнаты замка, царапала лапами двери и если они были заперты, то ей немедленно отворяли: поэтому Чарторыйский, подражая медведице, тоже стал руками царапать запертые двери. Сигизмунд, введенный в заблуждение, подошел к дверям и сам отворил. Заговорщики ворвались в комнату, схватили князя и начали укорять его за жестокости, а затем Скобейко ударил Сигизмунда по голове железными вилами, которыми поправляют дрова в каминах, с такою силою, что князь упал на пол мертвым, причем кровью и мозгами обрызгалась стена, на которой потом долго оставались следы. На этот шум из другой комнаты выскочил было любимец Сигизмунда, некто Славко, и хотел вступить в борьбу с заговорщиками, но его выбросили за окно, где он, упавши на мостовую, разбился до смерти. Тело же убитого князя заговорщики вывезли на санях на озеро и бросили на льду. Впоследствии труп Сигизмунда привезли в Вильну и похоронили в кафедральном соборе, рядом с Витовтом.

Весть о кровавой расправе с великим литовским князем с быстротою молнии разнеслась по всему государству, но она не только не вызвала мщения за смерть Сигизмунда, но даже, напротив, была встречена как радостное событие. Заговорщики же, воспользовавшись этим, объявили великим князем литовским Свидригайлу и именем его заняли Вильну, где один из участников в убийстве Сигизмунда, именно Довгерд, вывесил на воротах нижнего замка белое знамя Свидригайлы.

Первым делом заговорщиков, после убийства Сигизмунда и провозглашения великим князем Свидригайлы, было немедленное освобождение нескольких тысяч человек, томившихся в тюрьмах и подземных казематах, куда они засажены были покойным князем, а затем – отправка гонцов к Свидригайле в Молдавию, где он в это время, после несчастной Вилкомирской битвы, проживал, с предложением литовского престола. Свидригайло, правда, не замедлил приехать в Литву и остановился в Луцке, где жители приняли его с необыкновенною радостию. Но удрученный старостью (ему в это время было более 80 лет), болезнями и невзгодами прежних лет, он, по прибытии в Луцк, медлил принять что-нибудь решительное для скорейшего занятия литовского престола, а между тем партия, убившая Сигизмунда и объявившая великим литовским князем Свидригайлу, успела ослабеть и расстроиться. Сила и значение в Литовском государстве перешли к другой партии, правда состоявшей по большей части из русских, но не вполне сочувствовавших сыну Ольгерда. Во главе этой партии стоял князь Ольшанский Юрий Семенович.

Спустя несколько недель после приезда Свидригайлы в Луцк князь Ольшанский в своих владениях составил съезд из знатнейших князей и бояр Литовского государства для выбора великого князя. На этом съезде, между прочим, были Ян Гаштольд, наместник смоленский, Кизгайло, наместник жмудский, Николай Немирович, староста виленский, Николай Радзивилл, маршал литовский, и многие другие. Когда поднялся вопрос о князе, то голоса разделились: одни хотели Михаила, сына убитого Сигизмунда, другие – Владислава, короля польского, третьи – Свидригайлу. После долгих и бурных споров группа лиц, державших сторону Владислава, пересилила: порешили пригласить на литовский стол Владислава Ягелловича, к которому немедленно отправлено было торжественное посольство, причем сему последнему от имени съезда поручалось передать, чтобы он поспешил приездом в Вильну, в противном случае съезд угрожал избрать нового князя и разорвать союз Литвы с Польшею.

Король польский поставлен был в большое затруднение, потому что в это самое время и венгры избрали его своим королем, и также просили поскорее приехать к ним. По этому поводу в одной из зал обширного Краковского дворца между Владиславом и сенаторами открылись совещания, на которых положено было: что сам король отправится в Венгрию для упрочения за собою тамошнего престола, а в Литву пошлет вместо себя своего родного 14-летнего брата Казимира Ягелловича, но не в качестве великого литовского князя, а в качестве наместника Польши.

В начале лета юный Казимир, в сопровождении нескольких сенаторов и многочисленной свиты, отправился в Вильно. Там он принят был весьма ласково, но при этом литовско-русские князья и бояре прямо и категорически заявили польским панам, что они не желают иметь Казимира в своем государстве в качестве наместника Польши и подручника Владислава Ягелловича, и затем потребовали от них немедленного возведения Казимира на великокняжеский литовский стол. Те было не согласились на это; начались споры, но в конце концов дело кончилось так, как того желали литовско-русские князья и бояре, то есть Казимир Ягеллович был провозглашен великим литовским князем и венчан короною Гедимина в кафедральном костеле Св. Станислава[165]. Причем литовско-русские князья и бояре взяли с юного князя клятву не отделять от Литовского государства Волыни, Подолья и Киевской области, то есть земель, которые польские паны больше всего старались захватить.

Казимир Ягеллович, великий литовский князь

1440–1447 гг

Мы сейчас видели, что Казимир Ягеллович получил великокняжеский стол, имея от роду не более 14 лет. Но в таком возрасте, очевидно, трудно было управлять государством, тем более таким, каким представлялось Литовское, где монархическая власть, после соединения его с Польшею, сильно ослабела и где бояре успели уже проникнуться республиканскими идеями польских вельмож. Поэтому неудивительно, если мы видим из источников, что правление Казимира не отличалось спокойствием и тишиною (по крайней мере, на первых порах). Притом же польские вельможи решительно не хотели видеть в нем самостоятельного и независимого от польской короны князя, вследствие этого они всеми силами старались произвести раздоры внутри Литовского государства и этим ослабить его, чтобы потом захватить по частям.

Когда польские сенаторы и вельможи, привезшие Казимира в Литву, не успели воспрепятствовать литовско-русским князьям и боярам провозгласить Казимира великим князем и короновать его, то, возвратившись в Краков, они уговорили своего короля Владислава Ягелловича, во-первых, издать от своего имени к литовскому народу грамоту, уравнивающую права и привилегии православных с католиками; во-вторых, разделить Литовское государство между несколькими лицами, имеющими на это право. Первым поступком польские паны имели в виду успокоить возбужденные умы православно-русского населения и ослабить в представителях его ненависть к Польше; вторым же – обессилить Литовское государство (чрез раздробление его на части), с целию отнять у литовско-русских князей и бояр всякую возможность к сопротивлению польскому владычеству.

По проекту польских вельмож Литовское государство раздроблялось на четыре части, между следующими четырьмя лицами: Свидригайлою, Михаилом Сигизмундовичем, Болеславом Мазовецким и Казимиром Ягелловичем. Первый, то есть Свидригайло, по проекту получал Волынскую область с городом Луцком и Подолье; второй, то есть Михаил, получил те города, которые ранее принадлежали отцу его, то есть Вельск, Брянск, Стародуб и другие; третий, то есть Болеслав Мазовецкий, получил Брестскую область и четвертый, то есть Казимир Ягеллович, получал все остальные земли Литовского государства. Но проект этот, несмотря на все хлопоты поляков и их энергические действия, на этот раз не осуществился. Чтобы утвердить его, Владислав объявил сейм в Порчеве, на который приглашались и литовско-русские бояре; но последние почему-то на сейм не явились, и поляки разъехались ни с чем.

Прошел год, поляки снова взялись за проект, и на сей раз проект их действительно отчасти достиг цели: в начале 1442 г. вышеозначенные «проектированные правители», если так можно выразиться, явились в Вильну, – сначала явился Свидригайло Ольгердович, а потом – Михаил Сигизмундович и Болеслав Мазовецкий, – и стали просить себе у Казимира тех областей, которые назначены им были по проекту польского короля, причем все они дали торжественную клятву: если получат просимое, честно служить интересам Литовского государства. Казимир Ягеллович с согласия литовской рады (сената)[166] исполнил желание просителей. Но скоро оказалось, что последние два просителя, именно Михаил и Болеслав, сделали это не по собственному желанию, но по наущению поляков, с целию потом произвести внутри Литовского государства смуту, которою бы могли воспользоваться польские паны для собственной выгоды.

Первый поднял смуту Михаил Сигизмундович. Он даже составил заговор на жизнь Казимира и хотел вероломным образом убить его. Об этом рассказывают так: однажды по осени молодой литовский князь с сыном своего воспитателя Яна Гаштольда[167] Андреем отправился в лес позабавиться охотою; но лишь только Казимир с своею свитою сделал несколько выстрелов по дичи, как вдруг прибежали лесные стражники и передали, что недалеко показались какие-то незнакомые всадники. Гаштольд сразу догадался, что всадники подосланы были какими-нибудь заговорщиками, чтобы схватить Казимира, а потому немедленно посадил князя на лошадь и увез в Троки. Отсюда выслана была погоня за незнакомыми людьми, их скоро настигли, частию перебили, а частию взяли в плен. От сих последних узнали, что Михаил Сигизмундович подослал их с целию овладеть князем. После этого сам старый Гаштольд отправлен был против сего князя. Но едва только он стал приближаться к Брянску, местопребыванию Михаила, как тот бежал в пределы Русского государства, откуда впоследствии перебрался в Польшу.

Вслед за Михаилом Сигизмундовичем начал крамолу Болеслав Мазовецкий. Этот последний, подстрекаемый поляками, хотел отделить от Литовского государства Брестскую область и присоединить ее к Польше. Но об этом скоро стало известно в Вильне, откуда, по распоряжению Казимира, немедленно выступил тот же Гаштольд, который ходил на Михаила Сигизмундовича, и двинулся на Болеслава; но Гаштольду не пришлось иметь дела с Болеславом, потому что и Болеслав, подобно брянскому князю, лишь только прослышал о движении на него литовской рати, как бросил город Брест, где проживал, и скрылся в Краков.

Если Казимир Ягеллович так счастливо и скоро справился с двумя вышеозначенными крамольниками, подосланными польскими панами, то не так счастливо или, по крайней мере, не так скоро пришлось литовскому князю справиться с бунтовщиками Жмуди и Смоленска, не хотевшими признать над собою власти его.

Мятеж в Жмуди и Смоленске. Жмудский народ при Ольгерде сильно был, как мы знаем, привязан к брату его Кейстуту Гедиминовичу. Любовь эта потом перешла и к сыновьям его – Витовту и Сигизмунду, а впоследствии и к внуку Кейстута – Михаилу Сигизмундовичу. Когда же был убит Сигизмунд Кейстутович и на литовский престол вступил Казимир Ягеллович, то жители Жмуди, считая его соприкосновенным сему убийству, прямо и решительно заявили, что не желают подчиниться Казимиру, как литовскому князю. Поднявши знамя бунта, они прежде всего изгнали из своей области старосту своего Кизгайлу, человека преданного Казимиру, а затем объявили своим князем Михаила Сигизмундовича и стали формировать военные отряды на помощь ему. Если бы Михаил явился в Жмудь и стал бы во главе недовольных новым князем в Литве, то сделал бы большое затруднение для сего последнего; но Михаил Сигизмундович, как мы уже видели, бежал в пределы Московского государства и этим подорвал симпатию жмудского народа к своей личности, а вместе с сим утратил надежную опору при дальнейших видах его на престол Литовского государства. Между тем такого рода обстоятельствами воспользовался Казимир: он, после бегства Михаила Сигизмундовича в пределы Московского государства, командировал в Жмудь своего воспитателя Яна Гаштольда, который вступил с представителями этой области в переговоры, сделал им некоторые уступки, как, например: назначил вместо Кизгайлы другого старосту и таким образом достиг того, что жмудины успокоились и признали своим князем Казимира Ягелловича.

Впоследствии, когда власть Казимира упрочилась в Литве, в Жмудь вернулся Кизгайло на ту же должность, на какой прежде он был.

В одно время с восстанием в Жмуди произошло восстание и в Смоленске. Там восстание произвела чернь, когда услышала о крамоле, поднятой Михаилом Сигизмундовичем и Болеславом Мазовецким. Чернь, очевидно, хотела воспользоваться смутами в государстве, чтобы свергнуть ненавистное иго литовских князей-католиков и водворить правительство православно-русское. Восстание черни в Смоленске началось нападением на дом литовского наместника Андрея Саковича; дом его был разрушен до основания, сам же Сакович скрылся, но зато в руки черни попался помощник Саковича, некто Петрико, поляк и католик; его бунтовщики утопили в Днепре. Потом чернь бросилась на всех бояр и дворян, державших сторону Литвы и Польши, из которых одних убила, других изувечила, а третьих выгнала из города и имения их разграбила. После этого она избрала своим правителем православно-русского князя Андрея Димитриевича из Дорогобужа[168], но тот почему-то отказался. Тогда чернь пригласила в Смоленск Мстиславского князя Юрия Лугвенича, внука Ольгерда и тоже православного. Юрий Лугвенич принял предложение и приехал в Смоленск. Вслед за ним сюда вернулись и многие из тех бояр, сторонников Литвы и Польши, которые выгнаны были из города во время убийства Петрика. Последние, очевидно, рассчитывали на покровительство Юрия, как родственника польского короля и литовского великого князя (он был им двоюродный брат). Но оказалось, что они ошиблись: Юрий Лугвенич велел всех их схватить и бросить в тюрьму, а имения конфисковать и раздать собственным боярам.

Между тем литовское правительство, услышавши о делах смоленских, немедленно отправило сильное войско против Юрия Лугвенича. Но поход был неудачен: после трехдневной осады Смоленска литовское войско вернулось назад ни с чем. Спустя пять месяцев новое войско отправилось под Смоленск. Это было осенью 1443 г. Литовским войском командовал сам Казимир Ягеллович. Вторичный поход был удачнее первого: Смоленск взят был приступом и снова подчинился Литве. Юрий же Лугвенич бежал в Новгород Великий[169].

После окончания смоленских дел мир и тишина водворились в Литовском государстве. Пользуясь ими, Казимир Ягеллович стал предаваться развлечениям и разного рода удовольствиям. Подобно отцу своему, он сильно увлекался охотою: целые недели юный князь рыскал по полям и лугам, гоняясь за птицами и дикими зверями. Так прошло три года. В продолжение сего времени Казимир сильно привязался к Литве, полюбил ее, усвоил нравы и обычаи литовско-русского населения, изучил в совершенстве русский язык, на котором говорило литовско-русское дворянство и вело официальную и частную переписку. Поэтому справедливо говорит известный ученый и глубокий знаток Северо-Западного края профессор М.О. Коялович: «Правление Казимира было самым замечательным временем в западнорусской жизни (то есть в Литовском государстве). Тогда воскрес древний быт Литвы еще полнее, чем при Свидригайле. Русские порядки, русский язык, русские люди опять получили прежнее значение. Теперь все думали в Литве, что настал конец политической унии Литвы с Польшею, а с нею, конечно, и вассальной зависимости первой от последней».

Но вот 10 ноября 1445 г. на Балканском полуострове, под стенами турецкой крепости Варны, разыгралась кровавая драма: польский король Владислав, брат Казимира, погиб от турецкой пули, а это событие повело к важным переменам внутри Литовского государства: оно привело в сильное движение литовско-русское население и снова выдвинуло вопрос о политической унии Литвы с Польшею. Подробности всего этого следующие.

В 1440 г. Владислав Ягеллович, как уже выше было замечено, получил венгерскую корону. В продолжение следующих трех лет Владислав, занимаясь делами Венгрии, мало обращал внимания на дела Польши, а между тем в это время на пограничные области ее стали нападать турки, а затем они стали совершать свои набеги и на венгерские земли. Это последнее обстоятельство заставило польского короля взяться за оружие и совершить поход на Балканский полуостров. Поход был удачен: король с венгерско-польскими войсками нанес туркам несколько поражений и этим принудил их просить мира. В 1444 г., в июле месяце, мир был заключен на 10 лет. Но не прошло и трех месяцев после этого, как папа и Венеция подбили Владислава снова идти на турок. Под самым ничтожным предлогом король объявил войну туркам и двинулся к Варне; но тут был разбит наголову и сам убит.

Когда весть о гибели Владислава сделалась известною в Польше, то 23 апреля 1445 г. в Серадзе (теперь Серазь, город Петроковской губернии) составился из поляков так называемый избирательный сейм. На этом сейме, после обыкновенных споров и криков, порешили избрать на польский престол брата покойного Владислава, литовского князя Казимира. Этим избранием поляки прежде всего хотели вознаградить себя за потерю Венгрии, так как венгры, лишь только узнали о смерти Владислава, избрали своим королем Владислава Постума, сына чешского короля Альбрехта, а потом, самое главное, чрез избрание Казимира Ягелловича они думали снова связать Литву с Польшею. Но когда послы от Серадзского сейма явились к литовскому великому князю с предложением польской короны, то тот, по наущению литовско-русских князей и бояр, наотрез отказался от сей чести. После этого польские паны несколько раз делали попытки уговорить Казимира на принятие польской короны, но все напрасно. Наконец, поляки, чтобы заставить Казимира исполнить их желание, прибегли к следующей хитрости: на Петроковском сейме, 28 марта 1446 г., они провозгласили своим королем Болеслава Мазовецкого, о чем и дали знать в Вильну. А там, как и ожидали поляки, избрание это наделало сильный переполох. Дело вот в чем: Болеслав был тесть Михаила Сигизмундовича, а этот последний, как известно нам, был уже раз изгнан Казимиром из Литвы и с тех пор считался смертельным врагом его, следовательно, как только вступил бы на польский престол тесть, то зять, опираясь на него, ясное дело, стал бы страшно мстить Литовскому государству. Конечно, все это хорошо сознавали в Вильне. Что было делать теперь литовцам? Для решения сего вопроса в столице составился сейм, на котором литовско-русские князья и бояре, во избежание неприятностей, которые могли бы возникнуть в случае вступления на польский престол Болеслава Мазовецкого, дозволили Казимиру Ягелловичу принять польскую корону, причем они взяли с него торжественную клятву не подчинять Литвы Польше, не уступить ей ни одного клочка литовской территории.

Поляки сильно обрадовались тому, что Казимир решился наконец занять краковский престол. Чтобы окончательно утвердить его в этом избрании, а также установить более тесную связь с Литвою, польские паны назначили съезд в Парчеве, куда пригласили и литовско-русских князей и бояр.

В сентябре того же года польские магнаты в громадном количестве первые прибыли в Парчев и заняли лучшие дома и квартиры, а в конце того же месяца выехали из Вильны на сейм, вместе с Казимиром, и литовско-русские князья и бояре. Но последние, узнавши дорогою о прибытии в Парчев польских панов в огромном количестве и подозревая в этом с их стороны какое-нибудь коварство, не решились отправиться прямо на сейм, а остановились в Бресте, о чем и дали знать польским панам. Известие это поразило поляков. Поляки, в свою очередь, подумали, не замышляют ли против них чего худого литовско-русские депутаты и не хотят ли они тайно ночью напасть на Парчев и перерезать всех их, как «баранов»; вследствие этого польские паны распорядились день и ночь охранять войсками все дороги и тропинки, ведущие в Парчев. Литовцы, с своей стороны, то же сделали. При такой обстановке и при таком всеобщем недоверии друг к другу начались переговоры польских панов с литовско-русскими князьями и боярами. Переговоры происходили чрез взаимные посольства, из коих каждое окружено было военным конвоем. Так продолжалось несколько месяцев. Во время этих переговоров больше всего шел спор о Волыни и Подолье, так как поляки хотели эти области присоединить к Польше.

Как долго протянулись бы эти споры и чем бы они кончились – трудно сказать, если бы не вмешалось католическое духовенство. Прежде всего оно уговорило Казимира и литовско-русских депутатов приехать в Парчев, причем клятвою подтвердило, что им не предвидится там никакой опасности, а затем убедило польских панов отказаться от спорных областей и предоставить решение их участи Казимиру Ягелловичу: кому он пожелает отдать – полякам ли или литовцам, – за теми и останутся. Последнее обстоятельство, собственно, было причиною того, что литовско-русские представители согласились приехать в Парчев и продолжать переговоры в более миролюбивом духе. Они надеялись, что князь их оставит Волынь и Подолье за ними, так как он недавно дал торжественную клятву, что из территории Литовского государства ни одного клочка не уступит полякам.

В Парчеве Казимир Ягеллович уже в присутствии польских и литовско-русских панов окончательно согласился принять польскую корону.

26 июня 1447 г. Казимир Ягеллович с блестящею свитою приехал в Краков, а в следующий день был коронован.

На этом торжестве, между прочим, присутствовали Свидригайло Ольгердович и Юрий Лугвенич, уже успевший помириться с своим двоюродным братом.

Казимир Ягеллович, король польский и великий князь Литовский 1447–1492 гг

Казимир Ягеллович отличался добрым сердцем, мягким характером и слабою головою. Он сильно предан был удовольствиям, расточительность его не имела границ, и страстно любил пиры и охоту.

Сделавшись польским королем, Казимир Ягеллович скоро утратил любовь среди литовско-русских князей и бояр и в то же время не заслужил ее у поляков. Литовцы перестали любить Казимира Ягелловича, после принятия им польской короны, за то, что он подпал влиянию панов и под давлением их часто совершал поступки, несогласные с интересами Литовского государства, а поляки не любили Казимира, во-первых, за то, что он медлил исполнить требования их относительно увеличения польских областей за счет территории Литвы, а во-вторых, за то, что долго не хотел дать присяги на неприкосновенность их шляхетских привилегий. Почти все царствование Казимира Ягелловича представляет целый ряд бурных сеймов, нередко доходивших до скандалов. Большая часть сеймов собиралась с двоякою целию: во-первых, установить и оформить отношения Литвы к Польше и, во-вторых, присоединить к Польше Волынь и Подолье, которые, как мы видели, еще на Парчевском съезде были предметом горячих споров.

Относительно соединения Литовского государства с Польшею паны требовали, чтобы акт Городельской унии был восстановлен во всей своей полноте. А потому они крепко настаивали на окончательном слиянии двух вышеозначенных государств в одно общее политическое тело, которое бы носило одно общее название «Речь Посполитая». Касательно же Волыни и Подолья паны требовали, чтобы эти области были отданы Польше навсегда, как завоеванные еще Казимиром Великим, а литовско-русские князья и бояре и слышать не хотели как о восстановлении акта Городельской унии, так и о присоединении к Польше Волыни и Подолья. Против восстановления акта Городельской унии литовцы говорили, что этот акт составлен был без участия их и что язык, на котором написан сей акт, совсем непонятен им[170], а потому они категорически требовали, чтобы акт этот считался недействительным. «Пусть, – говорили литовско-русские князья и бояре, – оба государства соединятся в одном лице государя, и то, если не будут нарушены наши интересы». На требование же поляков присоединить к Польше Волынь и Подолье литовско-русские князья и бояре говорили, что эти области с древнейших времен принадлежат Литовскому государству.

Поэтому справедливо некоторые историки говорят, что Казимир Ягеллович, принявши польскую корону, сделался впоследствии одним из несчастных правителей, которым когда-либо судьба посылала столько огорчений и неприятностей.

Споры литовцев с поляками о политической унии Литвы с Польшею и о присоединении к сей последней Волыни и Подолья. Сеймы по поводу этих двух вопросов Сейм в Петрокове. 24 августа того же года, то есть ровно два месяца спустя после принятия Казимиром Ягелловичем польской короны, в Петрокове составился первый сейм. На этом сейме польские паны прежде всего потребовали от своего нового короля присяги на соединение Литвы с Польшею или, лучше сказать, на подчинение первой последней, а затем на присоединение Польши и Подолья к Польше. Но Казимир наотрез отказался от присяги, заявивши при этом, что уже раз дал присягу литовцам, чтобы не соединять Литвы с Польшею и не присоединять к сей последней Волыни и Подолья, а потому не может обязываться новою противоположною присягою. Когда же поляки стали приступать к Казимиру с угрозами, чтобы он дал требуемую присягу, то король, по совету литовско-русских депутатов, тайно вышел из сейма и ночью уехал в Вильну. Таким образом, первый сейм кончился ничем[171].

Сейм в Люблине и съезд литовцев в Новогрудке. Кончина Свидригайлы. В мае месяце следующего, 1448 г. составился новый общий сейм в г. Люблине для решения тех же двух спорных вопросов, какие подняты были и на Петроковском сейме, то есть присяги короля на соединение Литвы с Польшею и присоединение к сей последней Волыни и Подолья. Король и теперь ответил так же, как и на Петроковском сейме. Правда, литовско-русские депутаты на этом сейме согласились было признать законность акта Городельской унии, но с условием, чтобы из него вычеркнуты были слова «о вечном соединении Литвы с Польшею в одно общее политическое тело под именем Речи Посполитой», так как акт этот составлен был без их ведома. Что же касается присоединения к Польше Волыни и Подолья, то литовско-русские депутаты решительно заявили, что в сем вопросе они не пойдут ни на какие сделки. Поэтому о присоединении к Польше двух вышеозначенных областей больше всего спорили. Во время этих споров и литовцы, и поляки выставляли свои исторические права на сии области. Между прочим литовско-русские бояре доказывали, что Подольская земля была отнята в 1362 г. у татар Ольгердом и отдана им племянникам его Кориатовичам, которые построили там новые города и возобновили старые, как то: Смотрич, Бакут, Каменец и другие и, храбро обороняя этот край, улучшили его экономическое положение. А Волынь они считали прямым наследием Литовского государства, как приобретение Любарта Гедиминовича посредством брака на Буше[172]. Поляки, с своей стороны, ссылались на завоевания этих областей Казимиром III; затем они ссылались на Городельский акт и на другие договоры, особенно на договоры с Сигизмундом Кейстутовичем, который, как мы видели выше, дал торжественное обещание и оформил его официальным актом, что по смерти своей уступает Польше Волынь, Подолье и даже Киев.

После долгих споров, доходивших до ожесточения и личных оскорблений, сейм кончился ничем.

С Люблинского сейма Казимир Ягеллович сначала уехал в Краков, а потом в Литву, где вместе с тамошними князьями и боярами составил отдельный съезд в г. Новогрудке. На этом съезде король и литовцы положили всеми силами противиться как вечному соединению Литвы с Польшею, так и присоединению к сей последней Волыни и Подолья. Затем поднят был вопрос, какими средствами достигнуть того и другого, если поляки снова потребуют вечного соединения Литвы с Польшею и присоединения к сей последней Волыни и Подолья; но вопрос этот остался нерешенным, так как в это самое время на юго-восточные области Литовского государства напал с татарами Михаил Сигизмундович. При помощи последних Михаил овладел Стародубом, Новгород-Северском и другими литовскими крепостями. Но, однако ж, он не долго пользовался своими завоеваниями: Казимир скоро вытеснил его оттуда, и Михаил бежал в Москву, где чрез год, то есть в 1452 г., скончался от отравы, как говорят некоторые.

В один год с Михаилом Сигизмундовичем умер в Луцке и знаменитый Свидригайло, а смерть его была причиною еще большей вражды поляков с литовцами. Дело вот в чем: Свидригайло, лежа на смертном одре, призвал своего старосту Немира, князей Чарторыйских (православных и русских), боярина Юршу и других лиц и заставил их дать клятву, что они никому не отдадут Луцкой области, как только потомкам великого литовского князя Казимира Ягелловича. Завещание Свидригайлы действительно после его кончины исполнено было с буквальною точностию. А между прочим, об этом узнали в Кракове польские магнаты. Негодованию их не было границ, потому что польские паны сами думали захватить Луцкую землю со всеми ее городами. В порыве негодования они даже объявили было войну литовцам; но поход не состоялся. В Польше в это время было две политических партии: великополян и малополян. Партии эти нередко ссорились между собою и иногда составляли отдельные сеймы. И вот, когда объявлен был поход на Литву, то партия великополян отказалась от него, да и сам король не одобрил сего похода. Тем дело и кончилось относительно Луцкой области.

После этого события поляки опять составляют сеймы, с целию добиться соединения с Литвою и присоединения Волыни и Подолья.

Сейм в Серадзе. 24 августа 1452 г. в г. Серадзе составился общий сейм. После долгих и бурных прений литовско-русские бояре уехали, оставивши одних поляков с Казимиром. Тут паны набросились на несчастного короля и стали его укорять в сильных и резких выражениях, причем называли Казимира изменником отечества, с которым собственной родине служить нельзя. Король, доведенный до крайности дерзостью и наглостью польских панов, согласился на их требования, то есть дать присягу на соединение Литвы с Польшею и на присоединение к сей последней Волыни и Подолья, просил только отсрочить исполнение сего требования еще на год; но встретил в этом отказ; тогда он объявил, чтобы паны выбрали из своей среды восемь человек, которым бы он мог открыть под строжайшею тайною причины сей отсрочки. Когда собрание согласилось на это, а избранные под присягою обязались хранить тайну, то Казимир передал панам: если он, наперекор литовцам, исполнит их требование, то ему лично угрожает опасность; прежде чем дать присягу на соединение Литвы с Польшею и согласие на присоединение к сей последней Волыни и Подолья, нужно занять преданными людьми важнейшие города сих областей и вывезти оттуда свою казну, а для всего этого потребуется не менее года. Доводы сии были достаточными: присягу отложили до следующего года; но при этом паны взяли с короля письменное обязательство в том, что он чрез год исполнит свое слово; с тем все и разъехались.

Сейм в Парчеве и Петрокове. Год спустя после Серадзского съезда Казимир Ягеллович созвал сейм в Парчеве. Сейм этот открылся 3 июня 1453 г. Польские паны прибыли сюда в огромном числе. Литовско-русские депутаты также отправились было туда, но дорогою передумали и остановились, как и пять лет тому назад, в г. Бресте. Когда же поляки послали к ним своих уполномоченных с просьбою прибыть в Парчев, то литовско-русские депутаты ответили, что не могут ехать в польский город, так как по дорогам, говорили они, устроены засады, с целию истребить их. Такого рода слова привели польских магнатов в бешенство, и всю злость свою они излили на несчастном короле, который от этого лишился сна и пищи и страшно похудел. После этого он сам послал просить литовцев на съезд; те послушались, приехали. Опять начались крики, споры, угрожающие жесты, бряцанье саблями, и все-таки сейм кончился ничем. Король отложил его на 24 июня.

В это число действительно состоялся съезд в Петрокове, но только из одних поляков. Съезд был самый многочисленный. Прежде всего поляки прочитали прошлое королевское обязательство, а затем, по примеру прежних лет, потребовали присяги на соединение Литвы с Польшею и присоединения к сей последней Волыни и Подолья. Король попросил было на раздумье один день, но паны не согласились; они ребром поставили вопрос: или король сейчас, сию минуту, должен исполнить требование их, или отказаться от престола! Казимир испугался; ему, конечно, не жаль было расстаться с польскою короною, но страшно сделалось за жизнь свою. Поэтому король потребовал епископа, приказал принести крест и евангелие, над которыми и дал требуемую присягу. Таким образом, поляки на этом сейме достигли того, чего добивались относительно Литвы.

Волнение литовско-русских вельмож по поводу последнего съезда поляков. Весть о Петроковском съезде поляков и о действиях их на нем скоро дошла и до литовско-русских князей и бояр. Трудно себе представить, какое страшное негодование охватило всех их до одного! Знаменитые литовские вельможи, как, например: Ян Гаштольд, маршал литовский (бывший воспитатель Казимира Ягелловича), Монвид, воевода трокский, Кизгайло, наместник жмудский, и многие другие посорвали свои гербы, данные им на Городельском сейме в 1413 г. и в знак окончательного разрыва с Польшею отослали их в Краков. Затем начали составлять военные отряды для борьбы с поляками. Во главе всеобщего движения литовцев против поляков стал Ян Гаштольд. Неблагоприятные обстоятельства, сложившиеся внутри и вне Польши, давали большую надежду литовско-русским князьям и боярам на удачный исход начинаемого ими дела, то есть на разрушение политической унии с Польшею. Внутри Польши в это время волновались дворяне, не хотевшие платить в казну податей с своих крестьян, и буйствовало войско, вследствие неполучения жалованья; вне же – началась война с прусским орденом[173]. Особенно последним обстоятельством литовцы хотели воспользоваться для достижения своей цели.

Между тем об озлоблении и вооружении литовцев стало известно в Кракове; там известие это произвело удручающее впечатление, тем более что начинавшаяся война с крестоносцами как раз в это время приняла неблагоприятный оборот для поляков. Чтобы уладить дело с литовцами, паны уговорили Казимира Ягелловича отправиться в Вильну. В начале 1456 г. поездка состоялась. И действительно, она была не бесплодна: король разного рода обещаниями и дорогими подарками успокоил взволнованные умы литовско-русских князей и бояр. А чтобы еще более расположить литовцев к Польше, в 1457 г. Казимир издал так называемую «Земскую привилегию» (написанную по-русски). В силу этой привилегии православно-русские жители в Литовском государстве сравнивались во всех правах с католиками, кроме выезда за границу и самовластного распоряжения с подвластными людьми. Но скоро обнаружилось, что Казимир, когда беда миновалась, по наущению панов[174], стал уклоняться от исполнения своих обещаний, данных литовско-русским боярам, и «Земской привилегии» приходилось оставаться мертвою буквою. А вследствие этого в Литовском государстве снова начались волнения и даже составился заговор на жизнь короля, умертвив которого литовско-русские бояре думали посадить на свой престол правнука Ольгерда, именно: Семена Олельковича, киевского князя, вассала Казимира Ягелловича[175]. Во главе этого заговора стал маршал литовский, известный нам Ян Гаштольд, а главными сообщниками его были Юрий, князь Острожский и некто Александр Юрьевич, возведенный Казимиром, еще в бытность его великим литовским князем в Вильне, из простого сословия на одну из важных государственных должностей.

К вышеозначенной причине, побудившей собственно православнорусских князей и бояр принять участие в заговоре против Казимира, нужно отнести еще и то, что король как раз в это время, подобно Витовту, отделил православно-западную церковь от московской митрополии: по совету католического духовенства и панов он в 1458 г. пригласил к себе из Италии в качестве митрополита западнорусской церкви некоего Григория Болгарина, принявшего в Риме унию и сделавшегося покорным слугою папы Калликста III[176]. Но заговор не был приведен в исполнение, потому что главный деятель его Ян Гаштольд в начале 1460 г. скончался.

Новые споры литовцев с поляками за Волынь и Подолье. Православные братства. Уничтожение Киевской области как удельного княжества. Новый заговор против Казимира. Отъезд литовско-русских бояр в Московское государство. Несмотря на то что самый главный и самый опасный деятель против поляков Ян Гаштольд умер, литовско-русские князья и бояре все-таки не бросили желания разорвать связь с Польшею и отнять у нее Волынь и Подолье. Сначала, в 1461 г., на съезде в Бресте, а потом, чрез год, на съезде в Вильне литовско-русские князья и бояре с особенною энергиею и настойчивостию приступили с требованием к Казимиру Ягелловичу, во-первых, чтобы он отказался от польской короны и остался бы только великим литовским князем, а во-вторых, возвратил бы Литве Волынь и Подолье, причем прямо и категорически заявили в глаза, что если он не исполнит сего, то они возведут на литовский престол Семена Олельковича, князя Киевского. Это же самое литовско-русские князья и бояре скоро повторили и на следующих двух съездах: 17 мая 1463 г. в Петрокове и 15 октября того же года в Парчеве. На последнем съезде литовско-русские князья и бояре, возмущенные игнорированием их интересов самим королем и наглостию польских панов, дали даже, как говорят, клятву касательно приведения в исполнение вышеозначенной угрозы.

Но как при покойном Яне Гаштольде литовско-русские князья и бояре не привели в исполнение, как мы видели, своего заговора, составленного на жизнь Казимира Ягелловича, так и теперь не привели они в исполнение и своей угрозы относительно лишения его литовского престола. Дело в том: король, по совету католического духовенства и панов, пригласил к себе тех князей и бояр, принадлежавших к партии его противников, которые исповедовали католическую религию, обласкал их, одарил богато, обещал большие привилегии и в заключение уговорил их помириться с ним и панами; те согласились. Таким образом, в оппозиционной партии в Литве остались только православно-русские князья и бояре, которые, будучи обессилены изменою товарищей, не решились действовать одни против короля и поляков и до поры до времени затаили свою месть в душе.

А между тем Казимир Ягеллович и польские магнаты, обессиливши русскую партию отделением от нее литвин-католиков, задумали еще более ослабить эту партию, чтобы она впредь не имела возможности идти против короля и панов. Но как же они взялись за это дело? Король и паны, зная, что русская партия имеет сильную опору в мелком дворянстве и простом народе, исповедующих православие, порешили и тех и других обратить в унию. Они тем более считали это возможным, что отделение западнорусской церкви от московской митрополии уже фактически совершилось и самый митрополит Григорий Болгарин был униат.

И действительно, в 1465 г., по распоряжению Казимира Ягелловича и панов, ксендзы, прелаты и монахи разных католических орденов рассыпались по всему Литовскому государству проповедовать единение церквей под главенством папы и при этом, по свидетельству польского историка Нарбута, совершили много насилия как в отношении церковных обрядов православной церкви, так и в отношении лиц, не признававших сего единения.

Православно-русское население Литовского государства сразу поняло, к чему дело идет, и решилось энергически противодействовать пропаганде. С этою целию оно стало группироваться в общества и составлять так называемые братства. Братства эти имели свои больницы, училища, странноприимные дома и богадельни. Братчики в известные дни собирались на богослужение в избранную церковь; тут они после молитвы собирали пособия на бедных, на училища, на больницы, на погребение мертвых и т. п.; слушали чтение творений святых отцов: Златоуста, Василия Великого и других, а особенно занимались рассуждением об ограждении православия от католичества и изысканием для сего средств. Результат этих братств был блестящий: десять лет спустя после прибытия в Литву митрополита Григория Казимир доносил папе, что уния в Литовском государстве не имеет никакого успеха, а «схизма» (православие) все более усиливается, и при этом просил прислать в Вильну для борьбы с «схизматиками» монахов бернардинского ордена. В 1469 г. монахи означенного ордена действительно прибыли в Литву. Но и с прибытием их дело католической пропаганды не подвинулось ни на шаг. А между тем православно-русская партия, стремившаяся к разрыву политической унии Литвы с Польшею, опять начала усиливаться и требовать возвращения Волыни и Подолья. Православнорусские князья и бояре снова обратили свое внимание на Семена Олельковича и снова задумали попытаться возвести его на литовский престол. Но в 1571 г. этот князь скончался. Тогда они сосредоточили свои надежды на брате покойного князя – Михаиле Олельковиче, проживавшем в это время в Новгороде Великом в качестве наместника Казимира. Православно-русские князья и бояре думали, что за смертию Семена Олельковича киевский стол займет Михаил Олелькович, а затем они надеялись выдвинуть его кандидатом на престол Литовского государства. Но Казимир и польские магнаты поняли это, а потому решились повести дело иначе: они не только не посадили на киевский стол Михаила Олельковича, но упразднили и самую Киевскую область как удельное княжество, обратив ее в наместничество, причем управление поручили Мартину Гаштольду (сыну Яна Гаштольда), католику и человеку преданному польским интересам. Правда, киевляне, подстрекаемые русскою партией, попробовали было не пустить к себе Мартина, но он вторично явился с войском, взял город приступом и водворился в так называемом «Литовском замке», который был выстроен между верхним Киевом и Подолом, на возвышении, носившем название «Киселевка».

Упразднение Киевской области как удельного княжества и поручение управления ею католику (прежде все управляли православные) нанесло смертельный удар русской партии в Литовском государстве.

После обращения Киевского княжества в наместничество король и паны с новою силою стали преследовать православных в Литовском государстве. Опять ксендзы, прелаты и католические монахи рассыпались по Литовскому государству и снова настала тяжелая пора для православно-русского населения. В довершение бедствий, обрушившихся на русское население, Казимир Ягеллович в 1480 г. (или около этого времени), по настоянию своего сына, именем также Казимира^1, издал указ, которым, под опасением лишения имущества и свободы, запрещалось русским возводить новые православные церкви и починять старые.

Последнее распоряжение Казимира привело в страшное негодование все русское население. Вследствие этого в 1481 г. составился новый заговор на жизнь короля. Руководителями этого заговора были Михаил Олелькович, его двоюродный брат Феодор Иванович Бельский (тоже правнук Ольгерда) и один из князей Ольшанских, родственник Казимиру по матери. Заговорщики для приведения в исполнение своего замысла думали воспользоваться свадьбою дочери Бельского, которая выходила замуж за князя Александра Чарторыйского. На эту свадьбу между прочим был приглашен и король, где заговорщики думали убить его, чтобы потом провозгласить великим князем литовским Михаила Олельковича. Но заговор был кем-то открыт. Начали пытать слуг, а те рассказали все тайны своих господ. Бельский Феодор успел бежать в Москву, бросивши молодую жену и сына; но Михаил Олелькович и князь Ольшанский были схвачены. Суд приговорил их к смертной казни. В 1482 г. король, чтобы устрашить православно-русских князей и бояр, нарочно приказал отрубить головы Олельковичу и олыпанскому князю в Киеве, на площади пред воротами замка.

Страшное преследование православия, казнь таких знаменитых русских вельмож, каковы были Олелькович и князь Ольшанский, заставили многих самых знатных князей и бояр Литовского государства бежать в пределы московские. Так, между прочим, бежали Иван Михайлович и Димитрий Феодорович Воротынские, Иван Перемышльский, Иван, Андрей и Василий Бельские и др.

Переход вышеозначенных князей и бояр в подданство московского князя повел к неприязненным дипломатическим переговорам между обоими государствами. Но только в Москве теперь уже не были так уступчивы, как это было при Витовте. Теперь там на все заявления и неудовольствия короля и панов ответили резким отказом, следовательно, сила была на стороне Москвы. [177]

Начало наступательных движении Москвы на Литву

Мы видели, что Литва со времен своего возникновения, как политического организма, постоянно стремилась расширить собственную территорию за счет мелких удельных русских княжеств. Но на этом пути в начале XIV в. она встретила себе соперницу Москву; вследствие сего между ними началась борьба, в которой Литва по большей части одерживала верх. Так продолжалось до соединения Литвы с Польшею или, лучше сказать, до смерти Витовта. Затем мы видим, картина изменяется: Литва уже не стремится к увеличению своих владений за счет русской территории, теперь она заботится только о сохранении прежде приобретенных русских земель, а между тем соперница ее Москва, продолжая прежнюю политику, то есть расширение за счет мелких удельных русских княжеств или, как обыкновенно говорится, «собирание под свою власть раздробленной Руси», мало-помалу начинает заявлять свои требования и на те русские области, которые уже давно завоеваны были литовскими князьями и составляли неотъемлемую часть их государства, и по этому поводу все чаще и чаще совершает наступления на Литву. Опять происходит борьба, и борьба тяжелая и упорная. Но только на этот раз уже Москва одерживает решительный перевес над Литвою и та волею или неволею отдает ей одну за другою захваченные русские области.

Причины такого грустного явления для Литвы весьма понятны: во-первых, Литва, соединившись с Польшею, утеряла крепкую монархическую власть, которая бы в силах была защитить ее от Москвы, державы могучей именно этим принципом; во-вторых, Литва, соединившись с Польшею, должна была, как мы уже отчасти видели, вступить в ожесточенную сеймовую борьбу с польскими панами за собственные области и разного рода привилегии, что решительно не давало ей возможности обратить должное внимание на грозного восточного соседа, могущество которого, как известно, со дня на день увеличивалось; в-третьих, наконец, Литва, соединившись с Польшею, положила внутри себя начало развитию такого рода явлений, которые быстро повели ее к бессилию и разложению; так, между прочим, благодаря сему соединению внутри Литвы обнаружились борьба партий, фанатическое преследование православных, антагонизм национальностей, обнищание сельского населения, непомерная роскошь высшего сословия и т. и.; а между тем, как известно, больше всего этими явлениями старались воспользоваться московские князья для своих энергических наступлений на Литву, чтобы возвратить прежде захваченные ею русские области и таким образом осуществить ту великую цель, которую наметил еще первый московский князь Димитрий Александрович (сын Александра Невского), именно: собрать под свою власть всю раздробленную Русь.

Первые наступательные движения Москвы на Литву обнаружились именно при Казимире Ягелловиче во время правления Василия Темного Московским государством. Наступательные движения эти на первых порах выразились в том, что московский князь стал вмешиваться во внутренние дела Литовского государства и поддерживать смуты в нем, чего прежде никогда не бывало; так, после трагической смерти Сигизмунда Кейстутовича Василий Васильевич сильно хлопотал о возвращении на великокняжеский литовский стол Михаила Сигизмундовича, сына убитого Сигизмунда[178]. А когда московский князь не успел в этом, то принял участие в той смоленской смуте, которая, как мы видели, происходила в 1443 г., и тогда же, по его указанию, смоляне пригласили к себе на свой стол Юрия Лугвенича, который был родственником Василия Темного.

Правда, московский князь, как мы знаем, не достиг желанных результатов: Михаил не попал на литовский престол, а смоляне были усмирены, и Юрий Лугвенич бежал в Новгород Великий. Но, несмотря на это, поступки Василия Темного не потеряли своего значения пред лицом русской истории: они положили начало дальнейшим вмешательствам московских князей во внутренние дела Литвы и указали путь для следующих наступлений Москвы на Литву[179].

Отношение Казимира Ягелловича к московскому князю Василию Васильевичу Темному. Вышеозначенные поступки московского князя сильно раздражили поляков и Казимира Ягелловича; с этого времени польский король начал сам проявлять по отношению к Василию Темному враждебные действия.

Неприязненные действия против московского князя Казимир Ягеллович в первый раз обнаружил в 1444 г. В этом году он задумал было овладеть Новгородом Великим, который в сие время уже находился в некоторой зависимости от Москвы. Но предпринятый по сему случаю поход не привел к желанной цели: когда Казимир Ягеллович вступил в Новгородскую землю, то в отсутствие его московский князь навел татар на Смоленскую область, и это заставило литовского князя (Казимир в это время был еще литовским князем) вернуться домой ни с чем.

В 1445 г. Казимир Ягеллович собрал более 7000 войска, с которым в начале лета вступил в пределы Московского государства. Этим походом литовский князь думал отомстить Василию Темному за его последний поступок. Но и этот поход был неудачен: на р. Суходраве[180], где Казимир остановился было, напали на него московские войска; произошла битва, которая кончилась тем, что литовский князь, потерявши несколько сот человек, повернул назад и быстро удалился в пределы своего государства. Тем дело и кончилось.

Это было единственное ратное дело при Казимире Ягелловиче с Москвою: в 1449 г. Казимир и Василий заключили мир, причем оба они дали друг другу клятву быть в вечной дружбе и иметь общих врагов и друзей, а в случае смерти кого-нибудь одного из них оставшийся в живых обязан заботиться о семействе умершего.

Но договор этот плохо исполнялся Казимиром Ягелловичем: так, в 1458 г. он принял к себе бежавших из пределов Московского государства врагов Василия Васильевича Темного, именно: сына Шемяки – Ивана Димитриевича, которому дал в управление Новгород-Северск и Рыльск, и Ивана Андреевича Можайского, главного помощника Шемяки в борьбе с московским князем. Последний получил Стародуб, Брянск и Гомель. Но, впрочем, этот поступок Казимира остался без последствий.

27 марта 1462 г. Василий Васильевич Темный сошел в могилу. На московский престол вступил сын его Иоанн Васильевич. В Польше и Литве по-прежнему оставался правителем Казимир Ягеллович. Последний был современником Иоанна Васильевича ровно 30 лет, период времени, очевидно, большой. Каковы же у них были отношения?

Вступление на московский престол Иоанна Васильевича III и его отношение к литовскому князю Казимиру Ягелловичу. «Иоанн Васильевич, – говорит Костомаров, – был человек холодный, рассудительный, неутомимый в преследовании избранной цели, скрытный и чрезвычайно осторожный; во всех его действиях видна последовательность и даже медлительность; он никогда не увлекался, зато поступал решительно, когда видел, что дело созрело до того, что успех несомненен. Забирание земель и возможно прочное соединение их с Московским государством было заветною целию всей его политической деятельности; следуя в этом деле за своими прародителями, он превзошел всех их и оставил пример подражания потомкам на долгие времена. Рядом с расширением государства Иоанн Васильевич дал сему последнему строго-самодержавный строй и личность монарха сделал единственным двигателем всех сил государственных»[181].

Ясно, что Казимиру Ягелловичу с таким соседом, каков был Иоанн Васильевич, трудно было иметь открыто какое-нибудь серьезное дело, которое бы клонилось к ущербу Московского государства, а к выгоде Польско-Литовского, и, как кажется, сам Казимир Ягеллович, несмотря на слабость ума, сознавал это: по крайней мере, из источников мы не видим, чтобы он хотя бы раз выступил против московского князя слишком явно и энергично. А между тем было два случая, пользуясь которыми польский король мог бы наделать много хлопот Иоанну Васильевичу и, пожалуй, надолго приостановить собирание Руси.

Первый случай представлялся Казимиру Ягелловичу в то время, когда Новгород Великий, опасаясь потери своей самостоятельности, обратился к нему за помощью против московского князя, причем обещался вступить в подданство его. Но Казимир упустил этот случай, дал возможность Иоанну Васильевичу сокрушить Новгород Великий и этим еще более возвысить свою силу и свое обаяние не только на Руси, но даже и в Литовском государстве. Подробности новгородского дела, между прочим, таковы.

В конце первой половины XV в. и в начале второй ясно было, что Новгород Великий, вследствие своих внутренних неурядиц, доживал свое политическое существование. Уже в продолжение последних полтораста лет он, как мы видели, метался, так сказать, из стороны в сторону: то подчинялся он Литве, то Москве. После Витовта литовские князья мало обращали внимания на Новгород, как, впрочем, и на остальную удельно-вечевую Русь: внутренние беспорядки, как результат политической унии с Польшею, поглощали все их внимание. А между тем московские князья зорко следили за тем, что делалось в Новгороде, и в случае враждебных действий против Москвы налагали на него свою тяжелую руку. Так, в 1441 г. Василий Васильевич за прием Новгородом врагов Москвы (Василия Косого и Димитрия Шемяки) совершил поход на него и взял контрибуцию в 8000 рублей; а потом в 1456 г. он снова ходил на Новгород, когда тамошние бояре вздумали было присвоить себе некоторые московские земли, и опять взял с него 8500 рублей, кроме того заставил новгородцев писать свои грамоты не от веча, как прежде было, а от его, московского князя, имени.

Последний поход московского князя так напугал новгородцев, что они решились искать защиты у польского короля Казимира Ягелловича. С этою целию в 1457 г. в Краков посланы были новгородские послы. Начались переговоры, во время которых, между прочим, умер Василий Васильевич, и московский престол занял сын его Иоанн Васильевич. Переговоры эти тянулись 10 лет, тянулись вяло и неэнергично. Наконец уже в 1469 г. они кончились подписанием формального акта, в силу которого польский король обещался защищать новгородцев от московского князя, а новгородцы, в благодарность за сие, дали слово поступить к нему в подданство. Но при этом они выговорили себе: а) чтобы в Новгороде наместником короля всегда был человек православный; б) чтобы никого в Новгородской земле не принуждать к принятию католичества; в) чтобы во всей Новгородской земле не было ни одного костела, и г) наконец, чтобы новгородцам не препятствовали в посвящении своего епископа где им вздумается[182].

После заключения вышеозначенного договора, в 1470 г. Казимир Ягеллович послал в Новгород своим наместником Михаила Олельковича, правнука Ольгерда, того самого, который впоследствии, как уже говорили выше, казнен был в Киеве пред воротами Литовского замка[183].

Между тем о всем, что произошло в Новгороде, скоро стало известно московскому князю Иоанну Васильевичу, который, не торопясь, обдуманно, рассчитывая каждый шаг, приступил к решительным действиям; в 1471 г., в начале лета, он напал на Новгород, овладел им и затем стеснил его вольность еще более, чем отец, так что город этот сделался почти пригородным Москвы. После этого новгородцы обратились было за помощью к Казимиру Ягелловичу, но тот отказал и самый договор порвал.

Вслед за новгородским делом Казимир Ягеллович по своей нерешительности снова упустил случай, когда бы он мог нанести московскому князю большой вред: так, в 1480 г., как известно, Иоанн Васильевич задумал свергнуть татарское иго; вследствие этого хан Золотой Орды Ахмат двинулся на московского князя, причем звал к себе на помощь и Казимира Ягелловича; тот согласился; но потом так долго и медленно собирался, что дал возможность напасть на южные пределы Литовского государства другу московского князя крымскому хану Менгли-Гирею, а это заставило польского короля отказаться от союза с Ахматом.

После двух вышеозначенных неудачных попыток Казимира Ягелловича повредить Иоанну Васильевичу вражда между ними продолжалась по-прежнему, хотя открытой войны и теперь не было. Вражда эта между польским королем и московским князем происходила то по поводу перехода на службу к Иоанну Васильевичу некоторых литовских бояр, то по поводу ссор мелких московско-русских князей с польско-литовскими, то, наконец, по поводу пограничных разбоев. Неприязненные отношения эти сопровождались обоюдными жалобами и дипломатическою перепискою. Большею частию, впрочем, Казимир Ягеллович жаловался на Иоанна Васильевича и посылал к нему дипломатические ноты. Но на все это московский князь ответил резким отказом и ни одной его просьбы не исполнил. Особенно замечателен был ответ Иоанна Васильевича на одну из жалоб Казимира по поводу перехода в Москву на службу Одоевского, Воротынского и других князей, бывших подданных Казимира: «Перешедшие князья, – между прочим писал в своем ответе Иоанн, – служили моим прародителям и теперь только вернулись на службу к своему законному государю». Этим ответом московский князь ясно дал понять Казимиру и польским панам, что все удельные русские князья, живущие в Литовском государстве, есть истинные подданные московских князей, а потому рано или поздно они должны будут тем или иным путем перейти к законным владетелям, то есть московским князьям.

Во время самого разгара дипломатической переписки Казимира Ягелловича с Иоанном Васильевичем польский король скончался. В мае 1492 г. Казимир отправился в г. Вильну, тут он узнал, что в Покутье произошло восстание; будучи уже больным, король поспешил было туда, но на дороге 7 июня, в Гродно, умер, имея от роду 64 года.

Казимир женат был на австрийской принцессе Елизавете. От этого брака он имел 6 сыновей. Самый старший Владислав был королем Чехии; другой сын Казимир умер в молодости и за святость жизни, как уже заметили выше, причислен к лику святых; остальные: Ян-Альбрехт, Александр и Сигизмунд преемственно один после другого были польскими королями, а самый младший Фридерик был кардиналом и гнезненским архиепископом.

Александр Казимирович, Великий Литовский князь 1492–1501 гг

После смерти Казимира Ягелловича литовские князья и бояре, чтобы не быть в соединении с Польшею, поспешили провозгласить своим князем сына его Александра. А поляки на Петроковском сейме избрали своим королем другого сына покойного князя – Яна-Альбрехта.

Александр Казимирович, подобно отцу своему Казимиру и деду Ягайле, был человек слабый и умом, и характером. Подобно тому и другому, и он подпал сильному влиянию духовенства и вельмож. Во все время его правления как Литовским государством, так и Польским смуты не прекращались ни в Литве, ни в Польше, поэтому и царствование его было едва ли не несчастнее царствования отца. А между тем на московском престоле продолжал сидеть тот же Иоанн Васильевич III, который сидел при Казимире Ягелловиче. Этот замечательный государь и теперь, как и тогда, зорко следил за всем, что делалось в Литве и Польше, и при всяком удобном случае старался захватить какую-нибудь из русских областей, находившихся под властию Литвы. А что раз попадало в руки московского государя из территории Литовского государства, того уже никакими силами нельзя было у него вырвать: человек он был слишком неуступчивый; высоко держал русское знамя.

Отношение московского князя к Литве. Женитьба Александра Казимировича на дочери Иоанна Васильевича III. При жизни Казимира Ягелловича Иоанн III, как мы видели, не нападал на Литовское государство, потому что в то время у него и без того много было дела дома. Но лишь только умер Казимир, как московский князь вместе с другом своим, крымским ханом Менгли-Гиреем, в 1493 г. совершил поход на пределы Литовского государства. Результатом этого похода было присоединение к Москве литовских городов Мценска, Любутска, Хлепня, Рогачева и др.

Последний поход Иоанна Васильевича и захват им вышеозначенных городов сильно встревожил литовских князей и бояр. Не надеясь осилить московского князя посредством открытой войны, они стали придумывать мирные средства, которыми бы могли расположить к себе грозного соседа и, наконец, придумали: женить своего князя Александра Казимировича на дочери Иоанна Васильевича Елене Иоанновне. Когда сам литовский князь на это согласился, то в конце сего года отправлены были послы в Москву. Иоанн Васильевич принял послов очень ласково, но при этом заявил, что о свадьбе не может быть речи, пока и князь, и его советники не утвердят за Москвою тех литовских городов, которые завоеваны русскими войсками в последний поход. Заявление московского князя поставило литовских послов в тупик: они думали, что Иоанн Васильевич, обрадовавшись предложению, возвратит завоеванные города. Вследствие этого начались переговоры, ни та ни другая сторона не хотела уступить; поэтому переговоры затянулись надолго. А между тем Иоанн Васильевич решился воспользоваться этим: в 1494 г. он совершил новый поход на Литовское государство и еще овладел многими городами: Вязьмою, Дорогобужем и другими; в то же время опять начался переход некоторых литовских князей на службу к московскому князю, именно: князя Вяземского, князя Мезецкого, со всеми их волостями, и др.

Второй захват Иоанном Васильевичем литовских городов, а также новый переход к нему князей заставил Александра Казимировича и его бояр поторопиться окончанием начатых переговоров о мире и женитьбе. На этот раз литовский князь и его вельможи решили во всем уступить Иоанну Васильевичу, «боясь, чтобы с его стороны не было еще чего хуже». Но тут опять явилось препятствие, которое чуть было не расстроило всего дела, именно: когда из Литвы дано было знать в Москву, что Александр и бояре его соглашаются на все требования Иоанна III, то этот последний составил договорную грамоту и послал ее в Вильну для подписи; но там, прочитавши ее, перепугались новому титулу московского князя, который был обозначен в присланной грамоте; дело вот в чем: прежние московские грамоты к литовским князьям писались так: «От великого московского князя (такого-то) к великому литовскому князю (такому-то)» и больше ничего; затем следовало изложение того предмета, по которому грамота писалась. Теперь же совсем иначе было написано: «Божиею милостию, – так начиналась грамота, отправленная к Александру Казимировичу, – мы Государь Иоанн всея Руси и Великий Князь Владимирский, Московский, Новгородский… и всех других русских земель Великому Литовскому Князю Александру». Литовский князь и его вельможи из этого титула ясно поняли, что московский князь считает собственностию и те русские земли, которые входили в состав Литовского государства, потому что в грамоте называет себя государем «всея Руси», значит, и Литовской, а Александра Казимировича величает только литовским князем, то есть законным владетелем только одной собственно Литвы. Само собою разумеется, в Литве не хотели признать за Иоанном этого нового титула. Но московский князь выдержал себя; он прямо и категорически заявил: «Если не будет признан его новый титул, то прекращает переговоры и снова выступает в поход на Литовское государство». Угроза подействовала: в конце 1494 г. из Литвы прислано было большое посольство, во главе которого стояли Петр Бельский, воевода трокский, и Станислав Гаштольд, староста жмудский. В декабре месяце посольство прибыло в Москву и заключило с Иоанном Васильевичем мир по всей его воле. По этому миру, во-первых, признан был новый титул московского князя; во-вторых, уступлены были Москве все те города, которые Иоанн Васильевич захватил в последние два похода на Литовское государство, и, в-третьих, наконец, признаны были в качестве подданных Москвы отошедшие к ней князья Новосельские, Одоевские, Воротынские и Бельские. Затем окончен был вопрос о сватовстве: московский князь согласился выдать свою дочь Елену Иоанновну за Александра Казимировича, причем взял с послов письменное обязательство в том, что князь их не будет принуждать ее к переходу в латинство. После этого состоялось обручение; жениха представлял Станислав Гаштольд.

В 1495 г., в январе месяце, Елена Иоанновна вместе с русскою свитою и литовскими послами выехала в Вильну. При прощании отец приказал ей крепко держаться в чужой стороне своей православной веры и русской народности и в заключение благословил чудотворною иконою Божией Матери, которая до настоящего времени находится в Виленском Троицком монастыре, по левую сторону царских врат.

15 февраля Елена Иоанновна чрез Полоцкую заставу въехала в столицу Литовского государства. Жених встретил ее за три версты от города. При въезде в Вильну навстречу к ней вышло все русское православное население города, которое надеялось найти в ней защитницу православия. Около Пречистенского православного собора встретил ее с крестом и святою водою архимандрит Троицкого монастыря Макарий (управлявший в это время митрополиею) вместе с черным и белым духовенством и отслужил благодарственный молебен.

Спустя несколько дней состоялось бракосочетание; при этом соблюдены были все русские обычаи, существующие в русском народе на сей случай; так, жены русских бояр, прибывших из Москвы, расплели Елене косу, осыпали хмелем и провели до кафедрального католического собора, где совершено было бракосочетание. Католический епископ Войтех Тобор и православный священник, приехавший с Еленою из Москвы, венчали княжну; жена боярина Семена Репеловского Мария держала венец, а один дьяк – бокал с вином. В костеле присутствовал и архимандрит Макарий.

Между тем брак этот не только не улучшил отношений между московским князем и литовским, но, напротив, послужил еще к большим неудовольствиям. Каждый из них рассчитывал из этого брака извлечь для себя пользу, и оба, как потом оказалось, сильно ошиблись: московский князь, выдавая свою дочь за литовского князя, думал посредством Елены и ее будущих детей иметь влияние на Литовское государство и этим подготовить верный путь как для себя лично, так и для своих преемников к возвращению тех русских областей, которые вошли в состав сего государства. Литовский же князь и окружавшие его вельможи надеялись чрез этот брак гарантировать целость своих владений от восточного соседа.

Начало к неудовольствиям положено было литовским князем вследствие того, что он не исполнил некоторых обязательств, данных московскому князю во время сватовства к его дочери:

I. Александр Казимирович, сватаясь к Елене Иоанновне, дал слово построить для нее в виленском дворце (нижнем замке) домовую православную церковь; но когда женился, не исполнил обещания. Обман этот сильно взорвал Иоанна Васильевича. По этому поводу началась дипломатическая переписка. В грамотах своих литовский князь между прочим оправдывался пред тестем так: «Построить для жены моей церковь во дворце, на переходах я не могу, так как этим нарушились бы те законы, которые выданы и моим отцом, и мною о воспрещении постройки новых православных церквей[184]. Если же, – писал в конце своей грамоты Александр, – княжне угодно будет ходить в православную церковь, то таковая находится недалеко от дворца в городе и я этому не буду мешать»[185].

II. Литовский князь вопреки договору не оставил при Елене Иоанновне тех бояр и боярских детей православного исповедания, которые прибыли с нею в Вильну. Дело в том: когда Иоанн Васильевич дал согласие на брак, то поставил в условие, чтобы при дочери его, «дабы ей не скучно было», проживало несколько бояр и боярских детей, назначенных по выбору самого московского князя. Но не прошло и года после свадьбы, как Александр Казимирович послал в Москву посла Станислава Пойрошкевича с просьбою отозвать в Россию всех тех русских бояр и боярских детей, которые прикомандированы были к Елене Иоанновне[186]. По этому поводу опять началась дипломатическая переписка и снова пошли пререкания; в конце концов дело кончилось тем, что тесть должен был всех бояр и боярских детей, находившихся при Елене, отозвать в Москву; оставил только при дочери священника Фому, двух певчих и нескольких поваров. Но впоследствии и эти самовластием зятя отосланы были в Москву.

III. Мы видели, что литовский князь пред самым отправлением Елены в Вильну чрез своих послов дал клятву, что ни сам он, ни кто другой не будет принуждать его жену к переходу в католичество. А между тем лишь только кончились свадебные пиры, как к Елене Иоанновне, один за другим, попеременно, стали являться то латинский епископ Войтех Тобор, то францисканские монахи, то доминиканские, с целию уговорить ее перейти в католичество. А два года спустя после прибытия Елены в Вильну сюда приехала с двумя дочерьми мать Александра и помещена была в одних комнатах с невесткою.

Будучи ревностною католичкою, свекровь, как это видно из писем Елены к отцу, больше всех приставала к ней с требованием принять католичество, а следовательно, и больше всех причиняла дочери Иоанна III неприятностей[187].

Правда, неисполнение зятем вышеозначенных обязательств сильно волновало тестя, но очень может быть, что это одно не вызвало бы борьбы между ними, если бы не присоединились к сему еще следующие три обстоятельства:

I. Иоанн Васильевич в грамотах к зятю по-прежнему употреблял новый титул и именовал себя «Государем всея Руси», то есть и литовской; так, по крайней мере, в Вильне понимали, да и сам, вероятно, московский князь так понимал; Александр же Казимирович и его советники, согласившись, как мы видели, на признание сего титула во время сватовства, стали снова оспаривать его после брака; а это, так сказать, подлило масла в огонь.

II. Еще не окончились споры за титул, как поступила к Иоанну Васильевичу от его зятя и литовских вельмож целая серия жалоб на набеги русских подданных на пограничные области Литовского государства. По этому поводу назначена была смешанная комиссия, которая нашла, что большая часть жалоб неосновательна.

III. Наконец, ко всему этому присоединилось преследование православных в Литовском государстве.

При Казимире Ягелловиче, как мы уже знаем, совершилось окончательное отделение западнорусской православной церкви от московской митрополии. Первый митрополит в юго-западной, или литовской Руси, после этого события, был, уже раз упоминаемый нами, Григорий Болгарин, униат по исповеданию. Этот митрополит при посредстве Казимира хотел было, как мы видели, подчинить папе православную церковь, но не достиг сего вследствие нерасположения к нему всех православных епископов и народа; в 1478 г. он умер. Преемником ему был избран Мисаил. Будучи страшным противником унии, он получил утверждение константинопольского патриарха, а вследствие этого был признан и всею западнорусскою церковью. После Мисаила, по желанию Елены Иоанновны, в киевские митрополиты возведен был тот архимандрит Макарий, который встречал ее при въезде в Вильну, около Пречистенского собора. Но Макарию не суждено было управлять своею паствою, он даже не доехал и до Киева: на дороге к месту назначения на него напали татары и замучили до смерти; мощи его покоятся в Киеве, в Софийском соборе. В 1498 г. на кафедру киевской митрополии избран был смоленский епископ Иосиф I. Этот митрополит, подобно Григорию Болгарину, также изменил православию и принял унию. Католическое духовенство и паны, пользуясь этим, решились более открыто и более энергично, чем при Григории Болгарине, действовать на православнорусское население и понуждать его к признанию римского папы главою церкви. А потому в 1498 и 1499 гг., под покровительством Александра Казимировича и с благословения виленского католического епископа Адальберта, опять ксендзы, прелаты, францисканские монахи, а после и доминиканские, начали толпами разъезжать по всем областям Литовского государства с проповедью унии. Но, несмотря на все усилия пропагандистов, дело унии не имело никакого успеха, как свидетельствуют о сем польские писатели того времени; «ни один схизматик, – как прибавляют они в своих сочинениях, – не внял нашей проповеди!». Когда же правительство увидело, что одними словами нельзя обратить православных к унии, то прибегло, как и прежде, к силе: с этою целию оно стало закрывать православные церкви, упорных защитников отдавать под суд или заключать в тюрьмы и т. и.; в то же время на преследование русских получена была и булла от папы Александра Борджиа.

Эти преследования сильно взволновали русское население в Литовском государстве; православные целыми толпами стали уходить в Московское государство; тогда же, между прочим, перешли на службу к Иоанну Васильевичу следующие три князя: Симеон Иванович Бельский, Василий Иванович, внук Шемяки, и Симеон Иванович Можайский; они поддались московскому князю и с теми городами, которыми владели, – Черниговом, Гомелем, Любичем, Рыльском, Новгород-Северском и др.

По словам источников, последние три князя прямо заявили Иоанну Васильевичу, что они переходят к нему в подданство вследствие религиозного преследования в Литовском государстве и при этом лично просили заступиться за православно-русское население, которое терпит угнетение за свою веру.

Московский князь теперь действительно решился начать борьбу с своим зятем и его советниками; он положил наказать их отнятием областей.

Борьба Александра Казимировича с Иоанном Васильевичем. В начале 1500 г. московские войска под начальством трех воевод: казанского царевича Махмет-Аминя, Каншина и Щени вступили в пределы Литовского государства и заняли своими войсками Серпейск, Мценск, Мосальск, Брянск и Путивль, после чего Иоанн Васильевич уже официально чрез посла объявил войну Александру Казимировичу. Известие это как громом поразило и великого князя, и бояр; начались съезды, споры, крики; спорили и кричали большею частию по поводу назначения полководца; наконец, решили обратиться к бывшему литовскому гетману Петру Белому, который в это время лежал на смертном одре. Тот посоветовал поручить войско, собранное против русских, Константину Ивановичу Острожскому[188]. Совет был принят. В конце весны Острожский чрез леса и болота быстро повел литовское войско к г. Дорогобужу, где остановились главные силы русских, направляясь к Смоленску, под начальством боярина Даниила Щени.

14 июля того же 1500 г. на Митькином поле, близ Дорогобужа, где протекает небольшая, но бурная и глубокая река Ведроша, между Щенею и Острожским произошла кровопролитная битва. С обеих сторон дрались отчаянно. Но Щеня благодаря засадному отряду одолел: литовцы были разбиты наголову; около 8000 пало их на месте; сверх того много потонуло в волнах реки, так как во время бегства литовцев русская пехота зашла им в тыл и уничтожила мосты; более 5000 человек попало в плен, в числе которых были сам Константин Иванович Острожский, множество маршалков, князей, панов и разного рода чиновников; весь обоз и все огнестрельные орудия достались русским. С пленными, по словам польских писателей, обращались хорошо: всем давали жалованья по полденьги в день, а Острожскому – по четыре алтына. Последнего Иоанн Васильевич заставил перейти на русскую службу и взял с него клятву и поселил в Вологде, откуда, впрочем, он скоро бежал опять в Литву.

14 ноября, то есть ровно четыре месяца спустя после Ведрошской битвы, недалеко от г. Мстиславля (Могилевской губ.), между русскими и литовцами произошло новое кровопролитное сражение, которое опять кончилось поражением последних. Литовцев пало в этой битве более 7000. Русскими командовали двое воевод: внук Шемяки Иван Димитриевич и князь Можайский, оба перешедшие из Литвы в подданство Москвы.

Гибель двух вышеозначенных армий поставила литовского князя в тяжелое положение: войска не было, денег тоже, приближенные ссорились, народ бедствовал. А между тем в это время на области Литовского государства, по просьбе московского князя, напали новые враги: крымский хан Менгли-Гирей и молдавский господарь Стефан, дочь которого София была за старшим сыном Иоанна III Василием.

В сих критических обстоятельствах Александр Казимирович задумал было привлечь на свою сторону двух последних врагов; с этою целию он послал к ним своих послов, но Менгли-Гирей наотрез отказался разорвать дружбу с Иоанном III; что же касается Стефана, то этот, правда, заключил было союз с литовским князем[189], но не принес ему существенной пользы: враждебные действия Стефана по отношению к московскому князю ограничились только задержанием на некоторое время послов и художников, ехавших из Германии в Москву. После этого Александр Казимирович обратился за помощью к своим родным братьям: польскому королю Яну-Альбрехту и чешско-венгерскому Владиславу. По этому поводу к ним отправлены были послы с просительною грамотою, сохранившеюся до нашего времени: «Вы, – между прочим говорилось в грамоте, – должны подать помощь вашему брату не столько по родству, сколько для поддержания святой католической веры, потому что московский князь вместе с подручными литовскими друзьями со времени еще отца вашего Казимира старается уничтожить ее. Теперь то же самое: московский князь, узнавши, что брат ваш Александр некоторых русских князей и бояр принудил к принятию католической веры и некоторых казнил, выступил на вашего брата войною с теми князьями, которые бежали к нему из Литвы».

Но это посольство не имело успеха: братья литовского князя тоже боялись Иоанна III. Они ограничились тем, что послали своих послов к московскому князю с просьбою помириться с зятем. Иоанн Васильевич принял послов холодно, а когда те заикнулись было, что в случае отказа помириться с зятем сами вооружатся за Александра Казимировича, ответил так: «Угроз ваших не боюсь, помогайте неправому делу, я надеюсь на Бога и свою справедливость, и Бог мне поможет». Иоанна Васильевича трудно было испугать.

Когда послы Яна-Альбрехта и Владислава не достигли желанной цели, то Александр Казимирович сам от себя лично послал к тестю посла Станислава Нарбутовича с просьбою прекратить военные действия и вступить в переговоры. Этого посла Иоанн Васильевич принял более ласково, чем прежних, и между прочим заявил ему: «Я готов помириться с зятем, когда будут присланы большие послы, но не иначе, как по всей своей воле». С этим и отправил обратно в Вильну Станислава Нарбутовича.

По возвращении Станислава Нарбутовича в Литву, оттуда дано было знать в Москву, что большие послы будут присланы; но большие послы замедлили явиться, так как в это самое время умер польский король Ян-Альбрехт, а на место его избран был Александр Казимирович.

Александр Казимирович, король польский и Великий князь Литовский 1501–1506 гг

17 июня 1501 г. в Торуне скончался брат Александра Казимировича Ян-Альбрехт, король польский. Так как у него не осталось детей, то польские вельможи съехались в Петроков для выбора короля. Приступая к выбору, они прежде всего положили избрать своим королем одного из братьев покойного Яна-Альбрехта; но тут мнения разделились: одни хотели избрать на польский престол Владислава, бывшего в сие время королем Чехии, другие – Сигизмунда, а третьи – литовского князя Александра Казимировича. В то время как происходили споры, кого из трех братьев выбрать в польские короли, из Литвы прибыли от Александра Казимировича послы. Литовский князь, получивши известие о смерти брата, решился искать польского престола, вследствие чего и отправил доверенных лиц на Петроковский сейм. Александру Казимировичу и его вельможам соединение Литвы с Польшею, после тех тяжелых ударов, какие нанесены были Литовскому государству Иоанном III, представлялось единственным средством поправить свои обстоятельства: литовский князь и его советники чрез соединение Литвы с Польшею надеялись удвоить свои силы и снова начать борьбу с московским князем, чтобы возвратить потерянное.

Прибытие литовских послов на сейм произвело между сеймовыми членами всеобщую радость. По этому случаю устроено было несколько пиров. Затем приступлено было к выработке общих положений, на которых бы Литва и Польша соединились между собою. После обычных споров постановлено: а) Литва и Польша соединяются между собою под скипетром одного короля на вечные времена; б) для обоих государств король избирается на общем сейме; в) дворяне польские и литовские католического исповедания пользуются одинаковыми правами и привилегиями; г) законы и уставы для обоих государств будут общие, за исключением судебных. Таким образом, мы видим, что Литва и Польша еще раз соединяются между собою в одно политическое тело и это соединение, по примеру прошлых лет, скрепляется клятвою и подписью официального акта[190].

В заключение Петроковский сейм единогласно провозгласил литовского князя Александра Казимировича и королем Польши.

Но как на Виленском сейме 1401 г. и Городельском 1413 г., так и на этом Петроковском сейме представителей православно-русского населения не было; были одни только католики.

20 ноября того же года Александр Казимирович, в сопровождении 1400 вооруженных всадников, прибыл в Краков; 25 ноября он принес присягу на соблюдение статей, ограничивающих права короля (Pacta Conventa), и выдал новую привилегию (мельницкую) сенату, по которой вся высшая власть в государстве предоставлялась сему последнему; 12 декабря короновался; но жена его, несмотря на просьбы мужа, этой чести не была удостоена; но взамен того ей выстроили православную церковь в самом замке.

Между тем в Москве ждали от Александра Казимировича больших послов, как положено было. Но зять Иоанна III, получивши польскую корону, решился продолжать борьбу с тестем, о чем и дал знать сему последнему. Московский князь пришел в страшное негодование и порешил наказать вероломного зятя самым жестоким образом. Но на этот раз Александр Казимирович нашел себе двух союзников: хана Золотой Орды Ших-Ахмата и ливонского магистра Вальтера фон Плетенберга.

Ших-Ахмат первый выступил было против московского князя, но недалеко от Киева на него напал прежний друг Иоанна III крымский хан Менгли-Гирей и разбил наголову. Ахмат, преследуемый Гиреем, бросился было спасаться в самый Киев к полякам, как своим союзникам, но те, подозревая его в какой-то измене, арестовали и под конвоем отправили в Радом, где в это время происходил сейм. Тут он, говорят, явившись в оковах на заседание, торжественно назвал поляков вероломщиками, изменниками и послал на их головы проклятие; за эти слова Ахмат заключен был на вечные времена в ковенскую крепость, где и умер.

Не принес Александру Казимировичу пользы и другой его союзник – магистр Ливонского ордена Плетенберг. Между рыцарями и Иоанном III началась война в Псковской области. Правда, на первых порах орден имел успех, но потом счастье ему изменило: в 1502 г., в конце лета, русский воевода Оболенский под г. Гельмендом, на р. Великой, нанес страшное поражение немцам. По словам псковского летописца, русские гнались за убегавшими рыцарями 10 верст и «секли их не саблями светлыми, а как свиней кололи шестоперами». А спустя немного времени после Гельмендомской битвы русские на берегах озера Смолен нанесли немцам новое поражение. Ясно было, что орден не в состоянии более бороться с Москвою, а потому вступил в переговоры, которые кончились тем, что орден обязался платить дань Иоанну III.

Между тем как Иоанн Васильевич вел борьбу с орденом, союзники его Менгли-Гирей и молдавский господарь Стефан, с которым московский князь уже успел помириться, громили Польшу с юга: крымский хан опустошил ее до Сандомира, а Стефан отвоевал и присоединил к своим владениям все Понизье.

Теперь король польский очутился в положении гораздо худшем, чем после битв Ведрошской и Мстиславской. По совету духовенства и панов он обратился к папе Александру VI Борджиа с просьбою помирить его с тестем; в то же время и магистр Ливонского ордена написал папе письмо и просил его за короля. В своем письме Плетенберг между прочим прибавил: «Если ваше святейшество не поможете польскому королю, то святая католическая вера в Польше и Литве погибнет от схизматиков». Папа внял просьбам и решился ходатайствовать за Александра Казимировича пред Иоанном III.

В конце 1502 г. Александр Борджиа прислал чрез венгерского посла московскому князю грамоту, в которой просил Иоанна III прекратить борьбу с польским королем и помириться с ним. В этой грамоте, между прочим, папа выставил и причину, побудившую его взять на себя труд ходатайства за Александра Казимировича, именно: так как в сие время турки, нападая на владения европейцев, уводили многих христиан в плен, то, по словам папы, всем государям необходимо жить в мире и согласии, чтобы общими силами отражать врагов Креста Господня, а тем более, прибавляет он, следует дружиться между собою московскому князю и польскому королю, и как родственникам, и как ближайшим соседям Турции.

Иоанн Васильевич, прочитавши эту грамоту, сказал: «Мы с Божиего милостью всегда стояли и будем стоять вперед против поганых и просим Бога, чтобы христианские руки были высоко над ними. А если у нас с зятем война, то не я причиною, а зять и его брат Владислав. Они должны хорошо знать, как и сам папа должен знать, что под Литвою много нашей отчины находится и нам нужно ее взять. Отчина Александра и Владислава собственная Литва». Но в заключение он все-таки согласился помириться с зятем и просил прислать больших послов.

В начале 1503 г. большие послы прибыли в Москву. В числе этих послов находился особый посол от Елены Иоанновны, который привез московскому князю письмо от дочери[191].

25 марта, то есть в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, заключено было перемирие на шесть лет. Польские послы просили было заключить вечный мир, но Иоанн Васильевич не согласился; ясное дело, что московский князь думал опять начать войну с зятем. В силу этого перемирия за Иоанном III оставался его новый титул, по которому он признавался государем всея Руси, значит, и литовской. Затем польский король обязался не трогать земель московских, новгородских, псковских, рязанских, пронских и кроме того уступал тестю следующие города: Чернигов, Стародуб, Путивль, Рыльск, Новгород-Северск, Гомель, Любеч, Почеп, Брянск, Мценск, Серпейск, Мосальск, Белый, Торопец и другие, числом всех 19. Правда, некоторые из поименованных городов и волостей Иоанн Васильевич по договору должен был бы впоследствии возвратить зятю, но он не возвратил: год спустя зять прислал было послов в Москву напомнить тестю об этом, но тесть не только выпроводил их обратно в Польшу ни с чем, но при этом велел передать королю, что за Литвою еще находятся Смоленск, Киев и многие другие русские города, которые в свое время нужно будет вернуть к Москве.

После заключения перемирия московский князь отправил своих послов к зятю, чтобы взять с него клятву в исполнении договора. Клятва была дана. Тогда, между прочим, Александром Казимировичем дана была еще клятва и в том, что он не будет неволить жены своей к перемене веры. Об этом король писал и римскому папе Юлию II, заступившему место Александра Борджиа, и в то же время просил его разрешить ему жить с «схизматичкою». В 1505 г. действительно папою дано было это разрешение ввиду того, что московский князь уже стар и что старика не стоит слишком оскорблять. Но, очевидно, причина была другая: папа просто боялся за судьбу Литвы и Польши, а следовательно, и католичества в этих странах.

Отношения московского князя к своему зятю, после перемирия, немного только улучшились. Правда, сам тесть не нарушил перемирия и не выступил против зятя, но зато он постоянно подбивал Менгли-Гирея, да и вообще Иоанн III считал это перемирие непрочным и ждал только какого-нибудь малейшего законного повода, чтобы придраться к зятю и снова начать борьбу. Но к великой радости Александра Казимировича и польских панов, грозного соседа скоро не стало: 27 октября 1505 г. Иоанн Васильевич умер.

Положение Литовского государства в последние два года жизни Александра Казимировича. Глинский. Смерть короля. Смерть московского князя не избавила Литовское государство от нападения внешних врагов. Сейчас после кончины Иоанна III на пределы сего государства напали сыновья Ахмата в отмщение за отца. Они опустошили области Слуцка, Новогрудка и Минска. Говорят, что в этот поход татарами уведено было в плен около 100 000 человек. Но едва польское правительство успело опомниться от этого погрома, как крымский хан Менгли-Гирей с войском тысяч в тридцать напал на юго-западную границу Литовского государства и страшно опустошил ее. А вдобавок к этому внутри Литвы произошло волнение, произведенное одним из литовских магнатов, Михаилом Глинским. Глинский был потомок одного татарского князя, перешедшего служить в Литву еще при Витовте. Сначала Михаил Глинский служил германскому императору Максимилиану I и отличился многими воинскими подвигами в Италии; затем он перешел на службу к Александру Казимировичу и поселился в Литве. Александр полюбил умного и энергичного Глинского и сделал его самым близким человеком. Последнее обстоятельство возбудило страшную зависть у остальных литовских магнатов; чтобы очернить его в глазах Александра Казимировича и тем самым лишить Глинского доверия у своего князя, они стали выдумывать на него разные клеветы и между прочим выдумали, будто Михаил Глинский думает овладеть литовским престолом. Насколько последнее обвинение верно, мы хорошо не знаем, знаем только то, что Глинский, узнавши об этом, стал сильно преследовать всех тех лиц, которые казались ему подозрительными. Так, по его настоянию, князь посадил в тюрьму старосту лидского Илинича, а брата виленского епископа, Варфоломея, одного из выдающихся литовских магнатов, и трокского воеводу Забржезинского лишил мест. Но такого рода поступки короля произвели в Литве всеобщее волнение. На Радомском сейме, собранном королем в 1506 г., на него посыпались упреки со всех сторон; но особенно резко осуждал Александра Казимировича виленский епископ; говоря речь свою, он закончил ее такими словами: «Ты клялся пред святым крестом не нарушать привилегий дворян, а теперь забыл клятву, Бог тебя как клятвопреступника накажет!» После сих слов Александр Казимирович, как передает Стрыйковский и иезуит Коялович, был поражен параличом. Но от этих ли слов или от чего другого, не знаем, но только король скоро после Радомского съезда действительно заболел.

А между тем татары, воспользовавшись болезнью короля, снова совершили нашествие на пределы Литовского государства. На этот раз они, предводительствуемые Менгли-Гиреем, разорили Слоним, Волковыск и затем, перейдя Неман, напали на Лидскую область. Опасность грозила самой литовской столице; нужно было поторопиться сбором войска для отражения неприятеля; король поручил это Михаилу Глинскому, с каковою целию и отправил его из Радома в Вильну. Но когда Глинский, прибывши к месту назначения, стал собирать войско, то едва мог собрать 3000 человек, да и эти не хотели двинуться на неприятеля без короля. Поэтому Александр Казимирович, несмотря на свою болезнь, должен был отправиться к войску, куда прибыл в сопровождении жены Елены. По приезде в Литву король увеличил сбор ратников еще на 4000; таким образом составилось ополчение в 7000 человек, с которыми сам король отправился против татар в шесть раз сильнее его. Но прибывши в Лиду, Александр Казимирович так ослабел, что не мог далее следовать; тут он передал начальство над войском своему любимцу Глинскому; написал духовное завещание, в котором назначил наследником брата Сигизмунда и поручил ему свою жену, и затем возвратился в Вильну.

В Вильне жизнь короля со дня на день угасала; приближенные посоветовали пригласить к больному некоего Балийского, который слыл в то время за искусного лекаря, а на самом деле был шарлатан. Этот доктор-шарлатан не иначе согласился ехать к больному, как получив вперед 300 червонцев. Лечение его было самое простое: он велел натопить баню и, приведя в нее больного, взвалил его на полок и стал парить и едва не запарил до смерти: короля сняли с полка без чувств. Такого рода лечение так взбесило вельмож, что те схватили Балинского и бросили в тюрьму, откуда он, впрочем, благодаря подкупу скоро бежал. А между тем Александр Казимирович все более и более слабел и наконец 19 августа 1507 г. скончался; пред самою смертию он получил известие, что Глинский разбил наголову татар и отогнал их от пределов Литвы. Александр Казимирович похоронен в Вильне, в католическом кафедральном костеле.

После соединения Литвы с Польшею ни один из государей польско-литовских не терял из территории Литовского государства столько, сколько потерял Александр Казимирович. Но на это нельзя смотреть как на следствие дурного правления покойного короля и его бездарности; это есть результат политической унии Литвы с Польшею. Это те плоды, которые начали созревать на дереве, посаженном рукою Ягайлы и взлелеянном Витовтом. В то время когда в социально-политический строй Литовского государства благодаря этому соединению все более и более вносились беспорядки и анархия, в Московском государстве благодаря твердой монархической власти, наоборот, все более и более утверждались: единство, порядок, внутренняя сила и крепость, пользуясь которыми московские князья, начиная с Василия Темного, делают наступления на Литовское государство, наносят ему удары и при этом отрывают одну область за другою. Правда, удары, наносимые Москвою Литве, а вместе и Польше, иногда слабели и даже совсем прекращались, но потом с большею силою возобновлялись; результат этой борьбы известен всем: он на глазах у нас.

Сигизмунд I, или Старый

1507–1548 гг

Сигизмунд при жизни брата был удельным князем в Глоговской области (в Польше). Когда Александр почувствовал приближение смерти, то он вызвал к себе Сигизмунда; тот приехал, но уже не застал в живых брата.

Десять дней спустя после погребения Александра Казимировича литовско-русские бояре, во главе которых стоял Глинский, провозгласили своим князем Сигизмунда. Провозглашение это сделано было без согласия и ведома поляков, что служило явным нарушением договора, заключенного с Польшею шесть лет тому назад, когда Александр Казимирович в 1501 г. провозглашен был польским королем. Этим поступком литовско-русские вельможи, очевидно, еще раз сделали попытку разорвать политическую унию Литвы с Польшею. Польские паны, конечно, поняли это, а потому 8 декабря (11 дней спустя после провозглашения Сигизмунда литовским князем) на Петроковском сейме, в свою очередь, поспешили провозгласить Сигизмунда королем Польши. 24 января 1507 г. он был коронован.

Когда уже в Литве и в Польше был избран Сигизмунд, московский князь Василий Иоаннович чрез свою сестру, вдовствующую королеву Елену, предложил было соединение Польши и Литвы с Московским государством под его собственным скипетром; он давал слово, что не будет касаться католической религии; но, очевидно, опоздал с предложением. Да и лучше для Василия III, что так случилось: с этим государством ему пришлось бы иметь много хлопот. Правда, Польша в соединении с Литовским государством была самая обширная держава в Европе, но зато она превосходила все европейские державы того времени и своим внутренним беспорядком и своим бессилием: казна была истощена до последней копейки; доходов даже недоставало для королевского стола; постоянного войска не было; всеобщее ополчение шляхты (посполитое рушенье), на случай войны, не отличалось ни дисциплиною, ни военною нравственностию, а по окончании войны немедленно расходилось по домам, оставляя нередко короля без средств воспользоваться плодами завоевания или победы; паны польские и литовские заводили свои дворы наподобие королевских, держали своих собственных придворных воинов и сами собою управлялись и управляли другими – слабейшими, презирая всякие законы; вся тяжесть государственных податей лежала только на крестьянах, а шляхтич, как бы он ничтожен ни был, почитал себя равным воеводе и ничего не платил; ко всему этому нужно еще прибавить постоянную ненависть католического духовенства к своим согражданам-христианам других исповеданий.

Вот в каком состоянии находилось Польско-Литовское государство после смерти Александра Казимировича! И если бы действительно московский князь был избран королем сего государства, то велико было бы его разочарование и он, наверное, постарался бы сбросить с себя это ярмо.

Но, несмотря на всю внутреннюю слабость Польско-Литовского государства, Сигизмунд I, подстрекаемый панами, лишь только вступил на престол, как замыслил начать борьбу с Василием III, чтобы возвратить те города, которые приобретены были Иоанном III по последнему перемирию с зятем, и это тем более казалось возможным, что некоторые обстоятельства благоприятствовали сему, именно: враждебные действия крымских татар против Москвы.

Первая борьба Сигизмунда Старого с Москвою. Возмущение Глинского. Московский князь Василий Васильевич в первый год своего княжения взял с крымского хана Менгли-Гирея клятвенную грамоту в соблюдении прежних союзов, какие были у него с Иоанном III. Но в это время в Крыму стали обнаруживаться разбойнические наклонности, а следовательно, игнорирование всякого рода клятв, данных соседним государям, если только из этого предвиделась какая-нибудь польза. Первый раз обнаружились эти наклонности по отношению к Москве именно при Василии III, скоро после данной сему последнему вышеозначенной клятвенной грамоты. Дело вот в чем: Казань, как известно, со времени Иоанна III подпала сильному влиянию Москвы; по вступлении Василия III на московский престол там утвердился пасынок Менгли-Гирея Махмет-Амин, который не хотел подчиняться влиянию Москвы; вследствие этого московский князь послал на него войско; но войско было разбито; но зная, что московский князь не оставит этого поражения без возмездия, Махмет-Амин решился искать союзников; с этою целию он послал послов в Крым, к своему отчиму Менгли-Гирею; Менгли-Гирей же, забыв данную клятву, принял послов очень ласково; объявил себя врагом московского князя и, в свою очередь, отправил доверенных лиц к польскому королю с предложением: не желает ли тот вступить с ним в союз против Василия III. Сигизмунд I чрезвычайно обрадовался сему предложению, богато одарил послов крымского хана и заключил с ними формальный договор против московского князя.

Заключивши союз с крымскими и казанскими татарами, польский король чрез своего посла просил и ливонского магистра Плетенберга примкнуть к союзу, говоря, что таких благоприятных обстоятельств, какие теперь существуют для войны с Москвою, еще никогда не бывало.

2 февраля 1508 г. собрался сейм в Вильне, на котором порешили: немедленно собрать войско и затем отправить послов в Москву с требованием возвратить Литве отнятые Иоанном III города, а в случае отказа пригрозить войною и при этом указать на собранные войска.

В марте месяце послы Сигизмунда действительно явились к московскому князю; тут, действуя по инструкции, данной на Виленском сейме, они гордым и заносчивым тоном сказали, что польский король требует возвращения городов и пленных, взятых Иоанном III, «в противном случае, – заключили они, – наш всемилостивейший король уповает на Бога», то есть объявит войну. Но оказалось, что в лице Василия Иоанновича Сигизмундовы послы встретили не робкого и податливого правителя, а человека умного, с твердым характером, подобно отцу своему, – по энергии же своей и быстроте выполнения намеченных целей превосходящего даже отца. Поэтому на гордые слова польских послов Василий III отвечал так: «Мы Божиего милостию держим под собою города и волости только те, которыми нас благословил Сам Бог и покойный наш родитель, а Сигизмундовых не держим. Если брат наш Сигизмунд желает мира с нами, то и мы желаем его, но только так, как нам угодно будет» – и при этом просил, чтобы Сигизмунд удовлетворил за обиды, нанесенные его людьми московским купцам (тут перечислены были обиды); «а в противном случае и мы тоже надеемся на Бога». Прощаясь с послами, Василий III еще прибавил: «Скажите Сигизмунду, чтобы сестру нашу Елену держал в чести и к римскому закону не принуждал, а иначе я найду с ним управу».

В марте 1508 г. происходили эти переговоры, а 24 апреля русские войска уже громили пределы Литовского государства.

Такое быстрое и решительное действие московского князя сильно поразило Сигизмунда I и его вельмож, тем более что войско не было собрано и благоприятные обстоятельства изменились: так, казанский хан Махмет-Амин, боясь внутренних волнений, помирился с Василием III; магистр Ливонского ордена, после некоторых размышлений, не решился выступить против московского князя, а Менгли-Гирей действительно отправил было своих детей в пределы Московского государства, но те были захвачены врасплох русскими воеводами на р. Оке и разбиты. В довершение же всего этого внутри самого Литовского государства поднялась смута.

Смута эта произведена была тем же самым Глинским, который, как мы видели, уже раз поднимал ее при Александре Казимировиче. Подробности этой смуты были таковы: мы видели, что Михаил Глинский при Александре Казимировиче пользовался большим доверием; но когда польский престол занял Сигизмунд I, то этот последний не только не оказывал уважения Глинскому, но даже, видимо, стал отдалять его от себя. Мало этого, Сигизмунд и родственников Михаила Глинского начал лишать более важных и почетных мест и взамен того давать им менее важные и почетные; так, король отнял у его брата Ивана Львовича воеводство Киевское и вместо того дал ему воеводство Новогрудское. Такой поступок был явною обидою для Глинских, их, очевидно, в чем-то стали подозревать. К этому присоединилось еще и то, что прежние враги Глинского, видя нерасположение к нему короля, подняли головы и прямо стали называть его изменником. Больше всех обвинял Глинского в измене самый злейший враг его Ян Забржезинский: этот польский магнат во всеуслышание говорил, что Михаил Глинский со своими родственниками замышлял восстановить Киевское княжество и потому, прибавлял он, король и отнял у Ивана Львовича Киевское воеводство. Глинский, выведенный из терпения, потребовал суда над Забржезинским, но король почему-то отклонил требование Глинского. После этого Михаил Глинский обратился было к венгерскому королю Владиславу, брату Сигизмунда I, с просьбою вступиться за него; но Владислав не помог ему. Тогда Михаил Глинский отправился в Краков и тут, явившись к королю, сказал ему: «Ваше величество! Рассмотрите мое дело, если же вы не сделаете этого, то заставите меня покуситься на такое дело, о котором мы оба будем потом сожалеть». Сигизмунд и на эти слова не обратил внимания. Глинский уехал в свое имение и там на досуге стал обдумывать план мщения. Прежде всего он завел переписку с московским князем Василием III и предложил ему свои услуги. Предложение было принято. Затем Глинский порешил покончить с своим злейшим врагом Забржезинским. С этою целию он собрал 700 конных ратников и двинулся к Гродне, около которой жил его враг. Ночью Глинский

окружил двор Забржезинского; двое иностранцев, служивших у Глинского, один какой-то немец, а другой турок, ворвавшись в спальню Забржезинского, отсекли ему голову, которую и поднесли Глинскому на сабле. Тот приказал всадить ее на древко, нести за ним четыре мили, а потом утопить в Немане. Расправившись с главным врагом, Михаил Глинский разослал своих гонцов в разные стороны искать и бить других своих недоброжелателей, а сам, набирая все более и более войска, удалился в Новгород, а оттуда к московским полкам.

Последние поступки Михаила Глинского больше всего подействовали на польского короля и его вельмож, поступки эти так встревожили Сигизмунда I и панов, что те, не начиная войны, действительно решились просить мира у московского князя; а чтобы сильнее подействовать на него, уговорили и Елену Иоанновну написать брату. Правда, Василий III согласился на мир, но не иначе, как на следующих двух условиях: а) утвердить за ним все те города, которые отошли к Москве при Иоанне III в последнее перемирие, и б) отпустить в Москву родственников Глинского со всем их имуществом и богатством.

Получивши такого рода условия, Сигизмунд I и его паны призадумались: им стыдно было соглашаться на них, тем более что сами вызвали распрю; но особенно королю и вельможам не хотелось исполнить второе условие; Глинские были богаты, а Сигизмунд и его вельможи думали подвергнуть их опале и затем воспользоваться богатствами. Стали искать выхода из этого затруднительного положения, долго искали и, наконец, как им казалось, нашли: они порешили подбить внутри самого Московского государства какого-нибудь из русских князей против Василия III, а потом, воспользовавшись этим, совершить удачный поход на Россию. Для сей цели Сигизмунд и паны почему-то наметили Юрия Иоанновича, родного брата Василия III, к которому и отправили тайных послов. Что отвечал им Юрий Иоаннович, мы не знаем. Знаем только то, что происки эти скоро сделались известны Василию III, а следствием этого был новый поход русских на литовские владения. Московские полки под начальством трех предводителей: Ивана Димитриевича Шемяки, Даниила Щени и выходца из Литвы Глинского, опустошили области: Капыльскую, Туровскую, Мозырскую и разорили города: Слуцк, Мстиславль и др.

Между тем Сигизмунд I и его вельможи, несмотря на то что были главными виновниками нападения русских на Литву, сидели спокойно дома и ничего не предпринимали против русских. Вследствие этого и в Литве, и в Польше поднялся ропот: все требовали, чтобы правительство послало войско для защиты пределов отечества; это подействовало: в начале лета Сигизмунд I действительно двинулся в поход; но поход этот не принес пользы. Когда русские узнали, что Сигизмунд выступил на театр военных действий, то положили избегать с ним открытой битвы и по-прежнему продолжать опустошения областей Литовского государства, причем направляя пути свои в противоположные стороны движений Сигизмунда. Такого рода способом ведения войны русские воеводы рассчитывали более принести вреда полякам и скорее заставить Сигизмунда снова просить мира.

Три месяца король понапрасну блуждал по белорусским лесам и топал по болотам, гоняясь за московскими отрядами. Измучивши и себя, и войско свое, он, наконец, остановился около Смоленска. Отсюда Сигизмунд решился было сам сделать наступление на некоторые города, принадлежащие России; этим действием король думал заставить русские войска покинуть литовские владения; но и сей маневр его остался без желанного результата. Правда, Сигизмунд I овладел Торопецком и Дорогобужем и замышлял уже под начальством Константина Острожского двинуть все свои силы на Москву, но в это самое время пришло известие, что внутри собственно Литовского государства произошла новая смута. Дело вот в чем: когда король стоял в Смоленске, то русские отряды, оставшиеся у него в тылу, опустошая Литву, дошли до Вильны, а этим, между прочим, воспользовались сторонники Михаила Глинского и, опираясь на московских воевод, стали душить и истреблять своих врагов. Тогда король отменил поход на Москву и поспешил в Вильну, откуда немедленно послал послов к Василию III просить мира.

19 сентября того года между Василием III и Сигизмундом I заключен был мир. По этому миру Василий III ничего не приобрел, он даже возвратил Сигизмунду те литовские города, которые заняты были русскими войсками в эту последнюю войну; русские уполномоченные выговорили только свободный пропуск в Москву всех родственников Михаила Глинского. Такая уступчивость московского князя, судя по его военным успехам, объясняется тем, что он в сие время задумал покончить с Псковом.

Вторая борьба Сигизмунда I с московским князем. Взятие русскими Смоленска. Хотя мир и был заключен, но пререкания все-таки не прекращались; Сигизмунд больше всего боялся, как бы Глинский, враг его, живший у московского князя, снова не подбил бы сего последнего напасть на Литовское государство. Опасения его действительно сбылись: Михаилу Глинскому, как всем было известно, мир Василия III с королем сильно не нравился, он считал, что Сигизмунд I еще мало наказан за те неприятности, какие тот нанес ему. Поэтому Глинский зорко следил за всем тем, что делается в Польско-Литовском государстве, и доводил до сведения Василия III, а при случае намекал и на новый поход на литовские владения. Сигизмунд знал об этом и писал Василию, чтобы тот выдал сего человека, при этом он говорил, что выдачи Глинского желает и Елена, так как Глинский был причиною смерти мужа ее Александра. Но Василий ответил отказом. Московский князь отказался выдать Михаила Глинского и тогда, когда Глинский, желая подбить датского короля Иоанна на Сигизмунда I, послал ему письмо, которое попало в руки польского короля и было отправлено в Москву с новым требованием выдать Глинского. После этого Сигизмунд I о Глинском замолчал. Но Глинский не молчал, он по-прежнему старался подбить Василия на борьбу с королем. Между прочим Глинский довел до сведения Василия, что сестра его Елена терпит большие обиды в Польше. По этому поводу началась переписка. Мы не знаем, правду ли говорил Глинский, но только Сигизмунд I, как это видно из его писем, положительно отрицал сие и при этом просил, что если будет угодно московскому князю, то пусть пришлет доверенное лицо, чтобы убедиться в несправедливости слухов. Во всяком случае, этот слух не был причиною разрыва мира с Польшею. Но в это время ясно было, что московский князь ищет повода придраться к Сигизмунду, чтобы начать с ним войну. Повод этот действительно нашелся. Два сына крымского хана Менгли-Гирея напали на русскую Украину и страшно опустошили ее. А когда сделали расследование о побуждениях крымских царевичей, вследствие которых они совершили разбойнический набег на русскую территорию, то оказалось, что их подбил на сие польский король Сигизмунд I. Этого было достаточно, чтобы объявить ему войну, тем более что и самые обстоятельства, неудачно сложившиеся в сие время для Сигизмунда, сулили Василию III несомненный успех, именно: Альбрехт, маркграф бранденбургский, родной племянник Сигизмунда I по сестре, сделавшись магистром Тевтонского ордена, готовился к войне, так как не хотел признавать себя вассалом дяди и уступить ему поморские земли; ливонский же магистр Плетенберг, будучи родственником Альбрехта, тоже принял сторону сего последнего; в это же время и германский император Максимилиан I благодаря старанию Михаила Глинского заключил союз с Василием III против Сигизмунда. Из грамот союзного договора видно, что Максимилиан I имел в виду отнять у короля тевтонские земли, а Василий III – возвратить Смоленск, Киев и другие города.

19 декабря 1512 г. московский князь Василий Иоаннович, окруженный знаменитыми боярами, выступил в поход и остановился под Смоленском. Но поход оказался неудачным: шесть недель он осаждал город и воротился домой ни с чем. В июне 1513 г. московский князь вторично двинулся под Смоленск, и опять неудачно. 8 июня 1514 г. Василий Иоаннович в третий раз отправился к Смоленску[192]. 29-го числа началась осада; на этот раз она кончилась счастливо: город, громимый пушками, от которых много было убито народа и много сожжено домов, сдался на капитуляцию. Епископ Варсанофий, наместник Сигизмунда Сологуб и множество бояр и народа вышли из города к царю бить челом и просить мира. Василий III обошелся со всеми ласково. Затем торжественно въехал в город, отслушал в кафедральном соборе молебен, приложился к чудотворной иконе Смоленской Божией Матери и принял поздравление за победу. После этого московский князь объявил всем литовским боярам и людям: если кто из них желает остаться служить ему, то пусть остается, если же кто не желает, то может свободно идти куда желает; при этом Василий III раздал им деньги: тем лицам, которые остались служить великому князю – по два рубля, а тем, которые не хотели служить и объявили, что идут к Сигизмунду, – по одному рублю. К числу последних принадлежал и Сологуб; но лишь только он прибыл к королю, как его немедленно предали суду, обвинили в измене и отрубили голову.

Вслед за покорением Смоленска Василий Иоаннович овладел еще тремя городами: Мстиславлем, Кричевом и Дубровною. Затем сам он лично отправился в Дорогобуж, а главные силы, под начальством Михаила Глинского и двух воевод: Челядина и Голица, двинул к Орше и Борисову, чтобы там на пути остановить и разбить войско Сигизмунда, которое уже выступило из Минска и шло к Смоленску под начальством Константина Ивановича Острожского.

Недалеко от Орши московское войско остановилось и стало ожидать приближения польско-литовского войска. Русские воеводы не боялись встретиться с Острожским, так как у них было гораздо более ратных сил. Но тут случилось обстоятельство, которое было причиною неудачи сего похода и гибели русского войска: самый даровитый и самый главный из всех начальников русского войска, на которого больше всего надеялся Василий Иоаннович, изменил сему последнему и бежал к польскому королю. Правда, его поймали, но тем не менее он уже не начальствовал московскою армиею, что и было причиною неблагоприятного исхода сего похода. Изменник этот был Михаил Глинский.

Василий Иоаннович, покоривши Смоленск, сделал там своим наместником Василия Шуйского, а между прочим, на это место думал попасть Михаил Глинский, так как он, по словам некоторых писателей, был главным виновником взятия сего города. Обманувшись в своих расчетах, этот честолюбивый вельможа задумал отомстить и московскому князю. С этою целию Глинский, во время движения русских войск от Смоленска к Орше, завел сношение с Сигизмундом I. Обнадеженный сим последним в ласковом приеме и обещанием получить богатые имения, он решился бежать к королю. И вот когда русские войска, не доходя нескольких верст до Орши, остановились на отдых, то Михаил Глинский в глухую полночь сел на коня и с несколькими преданными ему людьми выехал из лагеря и пустился чрез болота к Минску, где в это время находился Сигизмунд. Но один из слуг Глинского дал знать об этом Голице, а тот Челядину, и оба они поскакали в погоню за ними, догнали беглецов и в оковах отправили в Дорогобуж к великому князю, который еще не успел выехать оттуда в Москву. Тут Василий III велел обыскать Глинского и в его карманах нашли письма Сигизмунда – улика была налицо. После этого Глинского отправили в Москву, где он долго томился в тюрьме, пока Василий не женился на его племяннице, по просьбе которой тот был освобожден.

Распорядившись с Глинским, великий князь приказал своим воеводам снова двинуться вперед к Орше, куда между тем уже приближался Острожский. 8 сентября 1514 г., в день годовщины Куликовской битвы, между русскими и поляками произошло кровопролитное сражение. Несмотря на то что у русских было войска более 80 000, а у поляков, которыми командовал Константин Иванович Острожский, всего 35 000, русские благодаря бездарности Челядина и Голицы и ссоре их между собою потерпели решительное поражение. По словам литовцев, р. Крапивна остановилась в своем течении вследствие бесчисленного множества потонувших в ее волнах московских людей, когда они, гонимые паническим страхом, бросались в эту реку с высокого берега. По литовским летописям, русские в этой битве потеряли 30 000 убитыми, 8000 пленными, в числе которых были 8 главных воевод, 37 второстепенных начальников и 1500 дворян. Нет спора, что известия литовских писателей преувеличены, но не подлежит сомнению, что поражение русских было полное[193].

Истребивши русскую армию под Оршею, Острожский быстро двинулся к Смоленску. Там произошел переполох: составился заговор, с целию сдать город Острожскому; во главе этого заговора стал епископ Варсанофий. Но наместник великого князя узнал об этом и, как только Острожский подступил к городу, запер Смоленск и приказал повесить на стенах его всех заговорщиков и притом с теми самыми подарками, которые они недавно получили от Василия III. Пощажен был только владыка, его Шуйский отправил в Москву.

Острожский долго осаждал Смоленск, но не мог взять: доброжелателей короля уже не осталось после расправы Шуйского с ними, а приверженцы Василия III бились крепко. Отступивши от Смоленска, он отправился к Мстиславлю, который без боя сдался ему; то же самое сделали и еще два города, взятые русскими в последние походы: Дубровна и Кричев.

После поражения русских под Оршею и неудачной попытки Острожского овладеть Смоленском, враждебные действия между Сигизмундом I и Василием III не прекратились. В начале 1517 г. польский король подбил на московского князя крымского хана Магмет-Гирея, сына Менгли-Гирея, умершего в 1515 г. Магмет-Гирей с 20-тысячным войском вторгся было в Тульскую область, но был разбит наголову двумя русскими воеводами: Одоевским и Воротынским. Чтобы отомстить польскому королю, московский князь возобновил союз с тевтонским магистром Альбрехтом, племянником Сигизмунда; послал ему огромную сумму денег и приказал со всеми силами выступить на соединение с московскими полками для общего действия против дяди его. Очень может быть, что теперь плохо пришлось бы Сигизмунду I, тем более что в союзе с Василием III продолжал находиться германский император Максимилиан I и также думал напасть на польские владения. Среди этих критических обстоятельств Сигизмунд I созвал в Кракове сейм, чтобы посоветоваться с панами, как выйти из сего затруднительного положения. После долгих прений положено было отправить к Максимилиану послов с просьбою, чтобы он уговорил московского князя на мир с королем, причем за хлопоты приказано было послам обещать императору от имени сейма уступить ту часть территории Тевтонского ордена, которую он желал приобрести.

Максимилиан ласково принял польских послов, помирился с Сигизмундом и дал слово помирить его с московским князем.

Летом того же года императорский посол Герберштейн прибыл в Москву хлопотать за польского короля[194]. Василий III согласился на мир и просил дать знать в Польшу, чтобы прислали больших послов.

29 октября послы Сигизмунда I прибыли в Москву. Начались переговоры. Но русские потребовали от польских послов уступки таких городов, которых они еще не только не завоевали, но даже и не осаждали: Киева, Полоцка, Витебска и других; кроме того, русские потребовали уступки тех еще городов и областей, которыми Елена Иоанновна владела в Литве. Польские послы, озадаченные такого рода требованиями, в свою очередь, заявили, что желают получить от Москвы Новгород Великий, Тверь, Вязьму и всю Северскую землю. Ясно было, что без взаимных уступок мир не может состояться. Начались обоюдные уступки. Наконец дошли до того, что польские послы отказались от всех своих требований, а русские остановились только на Смоленске и никак не хотели уступить его полякам, как ни упрашивал Герберштейн. Вследствие этого послы Сигизмунда уехали в Краков.

Вслед за прекращением переговоров московский князь первый открыл наступательные движения на Литовское государство: трое воевод его – Василий Шуйский, Михаил Горбатый и Семен Курбский – с огнем и мечом прошли все пространство, начиная от Смоленска до Вильны, причем страшно опустошили области: Оршанскую, Могилевскую и Минскую. В то же время на Польшу напал племянник Сигизмунда I, магистр Тевтонского ордена Альбрехт. После этого король опять обратился к германскому императору, которым в сие время был внук Максимилиана I Карл V, с просьбою помирить его с Василием III.

В 1522 г. при посредстве германского посла между Сигизмундом I и Василием III действительно заключено было перемирие на пять лет, причем за русскими остался Смоленск и пленными не разменялись. В 1526 г. перемирие это продолжено еще на семь лет, то есть до 1533 г., и опять без обмена пленных. Так как у Сигизмунда I, после Оршанской битвы, было много знатных русских пленных, то он собственно отклонял размен их. По словам источников, русские пленные в Польше терпели большую нужду: они томились в цепях, исполняли трудные работы и просили милостыню.

Правда, потеря Сигизмундом I Смоленска была сильным ударом для Польско-Литовского государства, потому что Смоленск служил ключом в Россию, но зато эта потеря с избытком вознаградилась приобретением всех земель Тевтонского ордена. Магистр Альбрехт в 1525 г. принял лютеранство, женился и преобразовал свой орден из духовного в светский, причем признал себя в вассальной зависимости от Польши, за что получил от Сигизмунда I титул князя (герцога) и право заседать в сенате по правую руку короля[195].

В 1533 г. скончался московский великий князь Василий Иоаннович, оставивши своим наследником малолетнего сына Иоанна. В Литве и Польше думали, что в Москве начнутся смуты, но ошиблись – смут никаких не произошло: все князья и бояре, не исключая и братьев покойного царя, присягнули наследнику Иоанну и его матери Елене, которая назначена была его опекуншею.

Обманувшись в расчетах относительно смуты в Москве, а следовательно, и в надежде воспользоваться ею для возвращения городов, захваченных прежними русскими князьями, польский король Сигизмунд I отправил своих послов в Москву напомнить тамошнему правительству, что срок последнего перемирия истекает и что поэтому следует или продолжить перемирие, или заключить окончательный мир; при этом король просил еще, чтобы съезд уполномоченных происходил в пределах его государства, а не в Москве, как до сего времени бывало. Но на последнее русское правительство не согласилось, а потому переговоры не состоялись и начались военные действия, которые продолжались с небольшими промежутками около трех лет. Во время сей последней борьбы Сигизмунд овладел двумя русскими городами: Гомелем и Стародубом, а русские закончили кампанию тем, что 27 февраля 1537 г. под городом Себежем (Витебской губ.) нанесли польско-литовским войскам страшное поражение, результатом которого было посольство от Сигизмунда в Москву для переговоров о мире.

25 марта между польским королем и Москвою было заключено перемирие еще на пять лет. По этому миру Сигизмунд получил Гомель, а русским уступил Себеж и Заволочье; пленные опять не были разменены и снова должны были томиться в плену.

В 1542 г. опять продолжено было перемирие на тех же условиях, а в 1545 г. Сигизмунд I передал управление своим государством сыну Сигизмунду-Августу.

Положение православия и русской народности в Литовском государстве при Сигизмунде I. Статут Литовский. Сигизмунд I был одним из лучших королей Польско-Литовского государства: деятельный, умный, серьезный, чуждый фанатизма, он всю жизнь свою искренно заботился о благе подданных без различия их национальности и вероисповедания[196]. Свобода совести, или свобода религиозная при Сигизмунде I была полная. Правда, при нем не был отменен закон, воспрещающий православным строить и починять церкви, но он только, как видно, существовал на бумаге: известно, например, что князь Константин Иванович Острожский после Оршанской битвы построил в г. Вильне вместо сгоревших две каменные православные церкви – Св. Троицы и Св. Николая[197]. Шестьдесят лет спустя, после смерти его, когда на польско-литовском престоле был Сигизмунд III, известный фанатик, русский народ вспоминал о Сигизмунде I как о правителе, который обогащал русские церкви и монастыри наравне с католическими. Но при этом мы все-таки должны оговориться, что вышеозначенными действиями Сигизмунда I по отношению к православно-русскому населению руководили не столько гуманные и христианские чувства, сколько верно рассчитанный политический такт и государственная мудрость: Сигизмунд I отлично понимал, что начни он преследовать православие, стесни религиозную совесть русских, то не замедлят повториться те явления, какие наполняют царствование двух его предшественников, то есть переход из Литовского государства русских князей и бояр к московскому князю, а это повело бы к громадным территориальным потерям. Там же, где Сигизмунд I видел, что русские князья и бояре, в случае притеснения, не решатся бежать к Василию III, по причине отдаленности, религиозная нетерпимость и при нем существовала во всей своей силе; так, например, в Галиции положение православных было очень похоже на положение христиан в Турции. Там, то есть в Галиции, православные не имели права свидетельствовать на суде против поляков-католиков; на них наложена была поголовная подать за «схизму» (православие); строго запрещалось, «дабы не осквернить святыни», православным входить в костелы даже в тех случаях, когда они, вместе с латинами, составляя братство, отправлялись, по поводу какого-нибудь братского праздника, в католические храмы на богослужение; при этом православные обыкновенно останавливались в оградах до выхода ксендзов[198]; наконец, во всей юго-западной России с православных бралась «десятина» в пользу костелов и латинского духовенства.

Сигизмунд I, зная могучее влияние православного митрополита на русский народ, старался, по возможности, ладить с ним и удовлетворять его просьбам и нуждам. Так, между прочим, он по просьбе православно-русского митрополита Иосифа II Солтана: а) подтвердил привилегии своих предшественников – Витовта, Казимира и Александра – на свободное отправление церковного суда и беспрепятственное пользование церковными доходами; б) разослал окружную грамоту всем войтам, бургомистрам и радцам, чтобы они, под страхом строгой ответственности, не скрывали и не оказывали покровительства тем православным, которые не ходят на исповедь к своим священникам и не желают крестить детей по восточному обряду; в) запретил указом отнимать земли у православных монастырей и вообще делать насилия им светскими людьми; г) разрешил возобновить некоторые православные обители и между прочим в Киеве Златоверхне-Михайловскую и Межегорскую, и д) дозволил митрополиту Иосифу II Солтану открыть духовный собор в Вильне.

Собор этот составляет важную административную меру, предпринятую русским духовенством для ограждения православной церкви от латинства в Литовском государстве. Собор открыт был 25 декабря 1509 г., а кончился 15 января. Заседания происходили под председательством митрополита Иосифа II Солтана. На сем соборе присутствовало 7 епископов: владимирский и брестский Вассиан, смоленский Варфоломей, луцкий и острожский Кирилл, полоцкий и витебский Евфимий, туровский и пинский Арсений, перемышльский Антоний и холмский Филарет[199]. Кроме епископов на соборе было еще 7 архимандритов, 6 игуменов и 7 протоиереев. На этом соборе выработаны были следующие правила и потом введены в церковную практику: а) под страхом проклятия и отлучения от церкви запрещалось за деньги получать церковные должности; б) постановлено было возводить в сан священника людей только достойных по нравственной жизни, недостойных же не возводить, хотя бы об этом просил и сам король; в) запрещалось принимать священников из чужих епархий, если у них нет отпускной грамоты прежнего епископа; г) определено было не допускать к священнодействию неженатых священников, а если кто из неженатых желает священнодействовать, то пусть идет в монахи, в противном случае приписывается к мирянам, и д) наконец, положено было: что князья и паны в своих владениях не имеют права отнимать церкви у священников без объявления вины его епископу и без особого суда над ним по этому обвинению.

К вышеозначенным определениям прибавлены были еще следующие постановления: если же князь или боярин отнимет у священника церковь без вины и без ведома святительского, то епископ не ставит к церкви другого священника до тех пор, пока не будет оказана справедливость первому; если князь или боярин в своем имении будет держать церковь без священника в продолжение трех месяцев, то епископ сам определит к ней священника; если князь или боярин отнимет что-нибудь от храма Божия без суда митрополичьего, то должен быть отлучен от церкви; если священник, по приказанию князя или боярина, станет священнодействовать без епископского благословения, то такого священника нужно лишить сана; если король или кто-нибудь из вельмож пришлет к митрополиту или епископу с требованием нарушения хотя одной статьи, постановленной на сем соборе, то никто на это да не дерзнет; но все должны съехаться к митрополиту и вместе бить королю челом и стоять непоколебимо за эти правила.

Если православие не преследовалось при Сигизмунде I, как это было при Александре Казимировиче, то в его время лица, принадлежащие к сему исповеданию, по-прежнему лишены были многих политических прав: так, они не могли занимать в государстве высших административных должностей, например: членов сената, воевод и др. Во все царствование Сигизмунда I мы видим, что в этом отношении сделано было только раз исключение в пользу одного русского православного князя, именно Константина Ивановича Острожского. Этот князь за свои геройские подвиги по защите Польско-Литовского государства действительно получил от Сигизмунда I звание трокского воеводы и члена сената. Но каких трудов стоило это королю! Притом паны и вельможи, окружавшие Сигизмунда, взяли с него подписку, что подобного исключения более не повторится. Затем они в 1522 г. на Гродненском сейме заставили короля повторить пред всеми депутатами и дать торжественное обещание как за себя, так и за своих потомков, что вперед ни один «схизматик» (православный) не получит высокой должности в государстве. Потом в 1529 г. на Виленском сейме польские вельможи снова принудили короля повторить это самое. Наконец, в 1543 г. Сигизмунд I за пять лет до своей смерти, по настоянию тех же лиц, издал такого рода указ: если кто из православных желает получить в государстве какое-нибудь высшее административное место, то обязан сначала принять унию, то есть признать папу главою церкви. Но только это ни к чему не привело: никто из них не решился оставить веру отцов.

Но, несмотря на то, что православные за свое исповедание лишены были многих политических прав, язык этой национальности как прежде, так и теперь, при Сигизмунде I, был во всеобщем употреблении: на нем говорили и писали не только православные, но и католики. Все официальные бумаги, за весьма малым исключением, писались на русском языке; мало того: при католическом богослужении дополнительная часть его: пение молитв, произношение проповедей и т. п. совершалась на русском языке. Некто Франциск Скорина, из Полоцка[200], в 1525 г. в г. Вильне, в типографии Бабича, напечатал на славянском языке (кириллицей) «Апостол», то есть «Деяния и послания святых апостолов». Это была первая печатная книга в Литве. В том же году тот же Ф. Скорина напечатал в Вильне и также на русском языке, для употребления в костелах, каноник, или акафистник, то есть римско-католический молитвенник. На польском языке первая печатная книга явилась в Литве в 1555 г.

Из внутренних дел Сигизмунда I в Литовском государстве самое замечательное дело – издание кодекса литовских законоположений (собрания законов), известного под именем «статута Литовского». В 1522 г. на Виленском сейме Сигизмунд I объявил: так как до сего времени в Литве нет писаных законов и суд производится по старинным обычаям и произволу судей, отчего происходят частые жалобы, то необходимо издать для всех один общий статут, чтобы прекратить жалобы и разного рода беспорядки. Сейм согласился. В 1529 г. статут был написан на русском языке и утвержден, а с 1 января 1530 г. вошел в практику[201]. По содержанию своему Литовский статут делится на 13 глав, или отделов. В 1-м отделе прежде всего говорится, чтобы никто не был наказываем по заочному обвинению и чтобы все подданные короля, без различия состояния и богатства, судились одним судом, затем излагаются постановления относительно тех лиц, которые изменят государству, и об имуществе их; 2-й отдел заключает в себе законоположения о земской обороне; 3-й отдел – о шляхетских правах; 4-й отдел – о семейных отношениях; тут, между прочим, говорится о наследстве, разводе, о выходе замуж девушки без согласия родителей и т. п.[202]; в 5-м отделе излагается подробно об опеке; отдел этот во многом схож с таковым же отделом в Русской Правде; в 6-м отделе – о судопроизводстве; 7-й отдел представляет ряд законоположений о насилиях над шляхтою; этот отдел тоже похож на тот отдел Русской Правды, в котором говорится о насилиях над русским дворянством; в 8-м и 9-м отделах излагаются постановления о решении споров по землевладению; здесь, между прочим, еще прибавлено, что свидетелями на судах не могут быть ни жиды, ни татары; в 10-м отделе говорится об имуществах, которые в долгах и залогах; в 11-м определяется вознаграждение, какое должно платить за убийство простых людей и за раны, нанесенные им; тут же говорится и о невольниках; 12-й и 18-й отделы посвящены воровству; здесь же рекомендуется и пытка для доведения вора до сознания.

Впоследствии статут Сигизмунда I исправлялся и дополнялся. Первое исправление его было при Сигизмунде-Августе, 14 лет спустя после его издания. Сигизмунд-Август для сей цели назначил 10 комиссаров, из коих было 5 католиков и 5 православных.

Комиссары эти, между прочим, составили 10 новых статей разного содержания. Этот второй статут, как и первый, был написан на русском языке. Последнюю редакцию Литовский статут получил в 1588 г., 23 января он был окончательно утвержден и напечатан на русском языке в Вильне, в типографии двух братьев Кузьмы и Льва Мамоничей. Статут этот в Литве сохранил силу до 1840 г., 2 сентября, а с этого времени он заменен русским законодательством.

Сигизмунд I скончался в глубокой старости, именно 88 лет. Он умер 1 апреля 1548 г. и похоронен в Кракове. По словам польских писателей, Сигизмунд I был прекрасной и величественной наружности; обладал необыкновенною физическою силою, так что ломал подковы и рвал без труда веревки толщиною в палец. Говорил мало, но сказанное было обдуманно и благоразумно. Был весьма воздержан как в пище, так и в питье. На войне отличался храбростью. Под конец жизни дворяне невзлюбили его. Да и трудно было угодить польско-литовскому католическому дворянству, этому чересчур вольному сословию! В царствование Сигизмунда сословие это часто подымало бунты даже в то время, когда требовалось более всего согласия с королем, например в походах против неприятеля; так, однажды летом 1518 г. Сигизмунд I, желая наказать валахского господаря Петра за измену, объявил так называемое «посполитое рушенье» (то есть всеобщее ополчение). Шляхта собралась в числе 150 000 человек и разместилась около Львова, но тут вместо того, чтобы приготовиться как следует к предстоящей борьбе, она сначала подняла споры с королем за привилегии, а потом между собою заспорила; споры эти скоро перешли в ругань, а ругань во всеобщую драку. Дело кончилось тем, что король должен был распустить войско. Война эта названа была «петушиною», потому что шляхта дралась между собою наподобие петухов, и «куриною», потому что она передушила и переела всех кур в окрестностях Львова.

Сигизмунд II

август 1548–1572 гг

Сигизмунд I, или Старый, как обыкновенно его называют, был женат на дочери герцога медиоланского, из фамилии Сфорца, Боне. Бона была женщина хитрая, властолюбивая и мстительная. Она принесла много огорчений своему мужу и была причиною разного рода неудовольствий в самом государстве. От брака сего родился сын, названный при крещении Сигизмундом-Августом. Мальчик от природы имел прекрасные способности, но воспитание погубило его. Мать Бона, желая из него сделать покорное орудие своим властолюбивым планам, чтобы впоследствии управлять государством посредством сына, сама взялась за его воспитание. Она окружила сына блестящею обстановкою и роскошью. Мальчик рос среди женщин и самых аристократических детей. День и ночь проводил он в такого рода забавах и играх, которые изнежили его и расслабили организм, а это впоследствии отразилось на его деятельности: Август был ленив и неспособен к серьезным занятиям. Все видели, что такого рода воспитание не поведет к добру, а потому при дворе Сигизмунда I среди вельмож поднялся ропот; это заставило короля отнять сына у матери и отдать его на воспитание умному и опытному гнезненскому каштеляну Петру Оссолинскому. Действительно, на первых порах Сигизмунд-Август у нового воспитателя обнаружил большое прилежание и блестящие успехи; но потом воспитание матери сказалось: молодой принц скоро бросил науки и стал предаваться роскоши и удовольствиям.

В 1526 г. в Вильне литовские вельможи составили сейм. На этом сейме они единогласно провозгласили своим князем Сигизмунда-Августа, которому в сие время едва исполнилось шесть лет, и тут же присягнули ему. Отсюда вельможи отправили послов в Краков к Сигизмунду I с просьбою: утвердить этот выбор и отпустить сына в Литву. При этом послы от лица сейма выразили желание, чтобы принц по прибытии в Вильну был коронован не княжеским венцом, а королевским, мотивируя свое желание тем, чтобы поляки не стремились к соединению Литвы с Польшею, которое, по словам послов, если бы состоялось, было бы не чем иным, как порабощением первой последнею[203]. Сигизмунд, как и следовало ожидать, отклонил эту просьбу. Но с этого времени литовские вельможи не переставали просить короля, чтобы он признал своего сына великим литовским князем, и действительно добились сего: в 1529 г. Сигизмунд-Август, когда ему было десять лет, сделан был литовским князем и отпущен в Вильну, где в кафедральном соборе Св. Станислава торжественно венчан княжеским венцом. Поступок Сигизмунда I и литовских вельмож был крайне неприятен польским панам: паны видели в этом обычное стремление литовской знати к отделению Литовского государства от Польши. Но явного протеста не заявляли, так как Сигизмунд-Август был еще мал, а следовательно, не мог постоянно жить в Вильне.

Двадцати четырех лет Сигизмунд-Август вступил в брак с дочерью германского императора Фердинанда I Елизаветою. По словам польских писателей, Елизавета отличалась красотою, умом и добротою сердца.

Вскоре после женитьбы своей Сигизмунд-Август, по усиленной просьбе литовских вельмож, несмотря на протест Боны и страшное нежелание польских панов, принял правление Литовским государством, переехал на житье в Вильну и поселился в нижнем замке.

Начало правления Сигизмунда-Августа было прекрасно и приводило всех в восхищение. Его простота в обращении, правосудие, благородство, доступность и в высшей степени симпатичная наружность привлекали к нему сердца подданных без различия национальностей и вероисповеданий. Но это недолго продолжалось: мало-помалу Сигизмунд-Август вошел в свою обыкновенную колею: перестал заниматься делами и предался удовольствиям; в это время умерла жена его Елизавета, а сие обстоятельство заставило его бросить и удовольствия и погрузиться в какую-то апатию; но, впрочем, последнее состояние продолжалось недолго: Сигизмунд-Август вскоре очнулся и снова стал предаваться удовольствиям даже с большею страстью, чем прежде; про государственные же дела он теперь совсем забыл. Рассказывают, что в это время в нижнем замке день и ночь гремела музыка, устраивались балы и маскарады, на которые собирался весь цвет тогдашнего виленского общества; каждый вечер обходился князю от 1000 до 1500 рублей.

В это самое время в Литве одним из знаменитейших родов был род Радзивиллов. В правление Сигизмунда-Августа представителями сего рода были два двоюродных брата: Николай Радзивилл, по прозванию Рыжий, и Николай Радзивилл, по прозванию Черный. Оба они были протестанты и оба играли выдающиеся роли в Литовском государстве. У первого из них была сестра по имени Варвара, девица редкой красоты. В 1538 г. Варвара, когда ей минуло 17 лет, выдана была замуж за воеводу новогрудского, графа Станислава Гаштольда, которому в это время было более 60 лет. Но спустя четыре года муж Варвары умер и оставил ее наследницею богатых имений. Молодая вдова Гаштольд, по окончании траура, стала являться вместе с своим братом Николаем Радзивиллом Рыжим и двоюродным Николаем Черным в нижний королевский замок на балы, где ее в первый раз и увидел Сигизмунд-Август. Впечатление, произведенное Варварою на князя, так было велико, что он с первой же встречи влюбился в нее и тут же порешил жениться на ней. И действительно, спустя полгода после первого знакомства с Варварою Сигизмунд-Август в сентябре 1547 г. тайно от всех вступил с нею в брак и затем скрыл ее до поры до времени в замке (в Дубинках), который находился в 50 верстах от Вильны, на горе, среди мрачного соснового леса. Об этом браке знали тогда только 5 человек: двое братьев Радзивилл, ксендз, венчавший сию пару, сестра Варвары Анна и ее муж, более никто. Но как Сигизмунд-Август ни старался скрыть свой поступок, он все-таки скоро сделался известным не только в Литве, но и в Польше. В Литве, между прочим, этому факту сильно порадовались: в нем литовцы видели залог более крепкой связи королевича с их государством и надежду в будущем на независимость от Польши. Но в Польше известие о браке Сигизмунда-Августа на Варваре, литвинке, произвело удручающее впечатление: поляки боялись, чтобы чрез этот брак не последовало бы отделения Литвы от Польши, а если не отделения, то преобладания Литвы над Польшею. Особенно Бона страшно была поражена поступком сына: матери хотелось приискать королевичу такую жену, которая бы совершенно предана была ей и ее видам, а о Варваре Бона знала, что у нее в Вильне есть два могучих брата, которые уж никак не позволят ей, как бы она ни старалась, подчинить волю сестры и сделать ее покорным орудием ее политики. Поэтому, когда факт женитьбы Сигизмунда-Августа на вдове Гаштольд подтвердился, Бона, в союзе с преданными ей панами, порешила расстроить этот брак.

В 1548 г. 1 апреля скончался, как мы уже видели, Сигизмунд I, или Старый. Это было на другой год после женитьбы сына его на Варваре. 17 апреля Сигизмунд-Август созвал сейм в Вильне и тут объявил сеймовым членам о своей женитьбе и просил признать его жену Варвару Радзивилл великою княгинею. Отсюда он отправился вместе с Варварою на Петроковский сейм для принятия польской короны. На этом сейме Сигизмунд-Август сделал то же самое, что и на Виленском сейме, то есть прежде всего объявил сеймовым членам о вступлении в брак с Варварою Радзивилл. Но лишь только молодой король сделал это, как между сеймовыми членами поднялось страшное волнение. Затем выступили три самых сильных магната Польши – коронный маршал Петр Кмита[204], граф Андрей Гурко и воевода сандомирский Иван Пельчинский. Они, по наущению Боны, матери Сигизмунда-Августа, в резких выражениях начали укорять его за женитьбу на Варваре Радзивилл; Иван Пельчинский, в порыве негодования, произнес даже: «Я скорее соглашусь видеть на польском престоле султана турецкого, чем Варвару Радзивилл!» В заключение просили Сигизмунда-Августа развестись с Варварою и жениться на другой. Но он наотрез отказал. Тогда все члены сейма встали с своих мест и пали пред ним на колени; но и это не помогло. Сигизмунд-Август, обнаруживавший слабость характера во всю свою жизнь, на этот раз остался непреклонным. На все убеждения сеймовых членов он в конце концов ответил следующими словами: «То, что совершилось, переменить нельзя, и вам следует просить меня не о том, чтобы нарушить данное слово жене, а о том, чтобы сохранить данное слово каждому из нас. Я дал клятву быть верным жене и не нарушу ее, пока Господь Бог будет хранить меня на сем свете. Для меня дороже честное слово, чем все государства в мире». Этим и кончился Петроковский сейм.

В 1550 г. Варвара была торжественно коронована и провозглашена королевою Польского государства. Сигизмунд-Август был счастлив: он достиг своего. Но это счастие продолжалось не долго: чрез год жена его умерла от рака, а по другим известиям, будто бы ее отравила Бона. Тело ее было перевезено в Вильну и погребено около костела Св. Станислава. Два года спустя после смерти Варвары Радзивилл Сигизмунд-Август вступил в третий брак. На этот раз король женился на эрцгерцогине австрийской Екатерине, вдове монтуанского герцога Франциска Гонзаго, и женился уже с согласия матери Боны и членов сейма. Но брак был несчастлив: чрез два года Август расстался с женою. С этого времени король решительно перестал не только заниматься государственными делами, но даже и думать о них. За свою леность и обыкновение откладывать дела, получил прозвище «Король завтра». Вместо занятия государственными делами Сигизмунд-Август начал предаваться разгульной жизни, кутежам и разным оргиям, напоминавшим времена последних римских императоров. А это вконец убило его тело и душу и сделало неспособным ни к чему серьезному и полезному. Под конец жизни он окружил себя наложницами, которые грабили его без зазрения совести, и колдуньями, которые призывались ко двору для восстановления потерянных сил короля от истощения и разврата. Когда Августа спрашивали: отчего он не занимается нужными делами, то он обыкновенно отвечал смеясь: «Это соколы (так он называл своих наложниц) не дают ни за что взяться, хотя бы и хотел». А когда он умер, то в казне не нашлось денег, чтобы заплатить за погребение: не нашли ни одной золотой цепи, ни одного кольца, какие следовало бы надеть на покойника[205].

Таков был Сигизмунд-Август по своим личным качествам и нравственному идеалу. Очевидно, при таком короле не могло быть порядка ни во внутренних делах, ни во внешних. И действительно, мы видим, что при Сигизмунде-Августе расстройство внутри и неудачи вне достигли крайних пределов. Но, впрочем, не от одного характера Сигизмунда-Августа произошли вышеозначенные явления, они были также и следствием нравственной порчи высшего польско-литовского католического дворянства: жажда покоя, изнеженность, безумная роскошь и расточительность в сие время овладели всем высшим сословием! Папский легат, кардинал Коммендони, бывший в сие время в Польше, так говорил однажды в польском сенате, обращаясь к членам его: «На предков ваших вы не похожи стали: они не на пирах за роскошными столами распространяли государство, а сидя на конях, трудными подвигами воинскими; они спорили не о том, кто больше осушит стаканов вина, а о том, кто кого превзойдет воинским искусством».

Тот же упадок нравственных сил у польских вельмож, ту же страсть к роскоши и наслаждениям заметил и московский выходец, князь Курбский: «Здешний король, – писал он, – думает не о том, как бы воевать с неверными, а только о плясках и маскарадах; также и вельможи знают только пить да есть сладко; пьяные они очень храбры: берут и Москву, и Константинополь, и если бы даже на небо забился турок, то и оттуда готовы его снять. А когда лягут на постели между теплыми перинами, то едва к полудню проспятся; встают чуть живы, с головною болью. Вельможи и княжата так робки и истомлены своими женами, что, послышав варварское нахождение, забьются в претвердые городки и, вооружившись, надев доспехи, сядут за столы, за кубки и болтают с своими пьяными бабами, из ворот же городских ни на шаг. А если и выступят в поход, то идут издали за врагом и, походивши два дня или три, возвращаются домой, а что бедный житель успел спасти от татар в лесах какое-нибудь имение или скот, то все поедят и последнее разграбят». Но грабежом не ограничивались; Курбский не говорит нам того, что говорят польские писатели: Немцевич, Модизевский и др.; по свидетельству их, шляхта убивала безнаказанно холопов, как собак.

Падение Ливонского ордена. Борьба Сигизмунда-Августа с московским царем Иоанном Васильевичем Грозным. В 1549 г. оканчивался срок последнему перемирию, заключенному, как мы видели, между Литвою и Москвою в 1542 г. Первые вспомнили об этом в Москве. Стали ожидать послов из Польши, но они не являлись: в это время Сигизмунд-Август занят был борьбою с панами за свою жену Варвару Радзивилл, а потому ему некогда было заняться вопросом о мире с Москвою и посылкою послов. Тогда московское правительство само отправило послов в Краков напомнить об истечении срока перемирия. В Москве торопились покончить это дело, так как предстояла тяжкая казанская война. В Литве и Польше русские послы были приняты с честию, и начались переговоры. По этому поводу несколько раз послы ездили то из Москвы в Польшу, то из Польши в Москву; но переговоры туго подвигались вперед: Август и его приближенные требовали заключения вечного мира, а Иоанн Васильевич не соглашался на это: он думал, очевидно, скоро начать войну с Августом. Правда, московский царь изъявлял желание заключить вечный мир, но на следующих тяжелых условиях: возвратить ему Киев, Полоцк, Витебск и другие русские города. Само собою разумеется, в Литве и Польше на это не согласились. Польско-литовское правительство, предлагая московскому царю вечный мир, уступало только те города, которые уже находились во власти Москвы со времен Иоанна ш, и при этом еще требовали, чтобы Иоанн IV не титуловался «царем всея Руси». Так дело тянулось в переговорах ровно шесть лет и кончилось только в 1556 г. перемирием еще на шесть лет. По этому перемирию ни Москва ничего не получила, ни Литва ничего; вопрос же о титуле остался открытым. Но перемирие это, впрочем, не продолжалось шесть лет: Ливонская война, которую начал Иоанн IV в 1559 г., была причиною войны и с Сигизмундом-Августом.

Со времени Иоанна Васильевича III у русских явилось желание заимствовать некоторые плоды западноевропейской образованности; при внуке его Иоанне IV желание это усилилось. Ведя частые войны с татарами, Иоанн Грозный стал нуждаться в западноевропейских мастерах как для литья пушек, так и для других дел; с этою целию русский царь начал выписывать их из Германии, но мастера, отправляясь в Москву, нередко были задерживаемы в Ливонии, когда проходили чрез нее. Подобные поступки ливонцев сильно раздражили Иоанна IV. Притом московский царь хорошо знал, что Ливония некогда принадлежала русским и что там его предками построены города и церкви Божии, которые теперь в пренебрежении и запустении; да наконец, Иоанн Васильевич хотел приобрести чрез Балтийское море более свободный доступ в западную Европу. Московский царь стал искать предлога к войне с ливонскими рыцарями. Предлог скоро нашелся. Иоанн Грозный вспомнил, что 56 лет тому назад (1503) рыцари еще деду его, Иоанну III, обещались платить дань и до сего времени не платили. Иоанн Грозный послал своего посла к ливонскому магистру и рижскому архиепископу напомнить об этой дани. Но когда те, после многих обещаний, не заплатили Иоанну IV ни гроша, то царь двинул в Ливонию две сильные рати, под начальством двух воевод: казанского царя Ших-Алея и Петра Ивановича Шуйского. В продолжение двух лет русские войска взяли многие ливонские города, страшно опустошили страну и этим окончательно добили орден, без того уже едва существовавший. Гермейстер ордена Фиртенберг сложил с себя звание; на его место избран был Готхард Кетлер, но и он не мог поправить дела: при этом магистре русские взяли Нарву, Дерпт и другие города; положение ордена было отчаянное: ни денег, ни войска, ни союзников, ничего не было у него. В таких обстоятельствах Кетлер обратился было за помощью сначала к Германии, а потом к Дании и Швеции, но везде получил отказ. А между тем русские продолжали захватывать в Ливонии все новые и новые города и наконец обложили город Ревель. Тогда молодой магистр стал искать спасения в союзе с Польшею. В 1560 г. он послал послов к Сигизмунду-Августу, и те от имени всех рыцарей со слезами на глазах стали упрашивать польского короля спасти погибающий орден и оказать помощь. Сигизмунд II действительно сжалился над орденом: заключил с послами договор и дал небольшую материальную помощь, состоящую из войска и денег. Получивши помощь от Польши, Готхард Кетлер снова начал борьбу с московским царем, но борьба эта не принесла существенной пользы ордену: она продолжила только агонию его.

В этот период войны русские, под начальством трех полководцев: Шуйского, Серебряного и Курбского, одержали над немцами еще несколько блестящих побед, причем взяли в плен множество рыцарей, в числе которых, между прочим, было два замечательных: ландмаршал Филипп Белли и старый магистр Фюльстенберг.

Последние победы русских окончательно привели Ливонский орден к политической смерти. Рыцари увидели, что не могут существовать самостоятельно: в 1561 г. началось полное разложение Ливонии. Первые отделились от рыцарей жители г. Ревеля и подчинились Швеции, а затем остров Эзель в качестве эзельского епископства отошел к Дании и, наконец, самый орден с Ригою отдался в полное владение Польши: 5 марта сего же года рыцари Ливонского ордена в своих регалиях вместе с магистром Горгардом Кетлером в последний раз собрались в одной из зал рижского замка и в присутствии Радзивилла, уполномоченного Сигизмундом-Августом, обнялись и поцеловались друг с другом в знак вечного прощания с тем званием, в котором они до сего времени находились, затем с рыданием и глубокою скорбию сняли с себя свои рыцарские мантии и кресты и объявили себя в зависимости от польского короля в качестве простых подданных. Орден перестал существовать как духовное учреждение. Готхард Кетлер за подчинение Польше получил право наследственного князя Курляндии и Симигалии.

Сигизмунд-Август, после подчинения Польше Ливонского ордена, прежде всего потребовал от русских удаления их из Ливонии, а затем и возвращения захваченных ими ливонских городов. А когда ему и в том и в другом требовании было отказано, то объявил московскому царю войну. Но еще за год до этого между московским царем и польским королем обнаружилось взаимное неудовольствие: в 1560 г. московский царь просил руки младшей сестры польского короля, но ему отказали. Иоанн IV страшно оскорбился отказом, но затаил злобу до поры до времени, так как дела ливонские еще не были окончены. Теперь же, когда Ливонский орден перешел под власть Польши и от Иоанна IV потребовали удаления из Ливонии русских войск и возвращения захваченных городов, война была неизбежна; если бы не начали войну поляки, то московский царь сам бы объявил ее Августу: Иоанн IV давно мечтал помериться силами с польским королем; поэтому объявление Сигизмундом-Августом войны Иоанну IV как раз совпадало с давнишним желанием самого московского царя.

Иоанн Васильевич так рад был начавшейся войне с Польшею, что сам лично выступил в поход. В половине января 1563 г. он обложил Полоцк; 15 февраля город сдался, причем воевода Сигизмунда-Августа Довойно и католический епископ были взяты в плен и отвезены в Москву. После этого царь уехал в Москву, а русские отряды продолжали опустошать Литву и доходили до Вильны.

Известие о взятии Полоцка и о появлении русских отрядов в окрестностях Вильны страшно поразили Сигизмунда-Августа и произвели переполох между польско-литовскими панами. Немедленно послано было посольство в Москву с просьбою о мире. Написано даже было письмо к московскому митрополиту, с целию походатайствовать пред царем за Польско-Литовское государство. Но теперь Иоанн Васильевич сделался очень несговорчивым. Правда, он соглашался на мир, но не иначе как на следующих условиях: возвратить России не только Витебск, Киев и Минск, но даже всю

Волынь, Подолье и Галицию; другими словами: все древние русские земли, захваченные Литвою еще со времен Миндовга! Понятно, что польско-литовские паны не согласились на это. Война снова началась. Но теперь русские действовали вяло: в характере Иоанна произошел крутой переворот; он начал, как известно, заниматься истреблением внутренних врагов и губить бояр, а это заставило многих из них бежать в Литву; в числе последних, между прочим, был один из даровитейших русских вельмож, именно князь Курбский. В это же время бежали в Литву и первые русские типографщики Иван Феодоров и Петр Мстиславский. Курбский, бежавший в Литву, в 1564 г. был даже предводителем польского войска против Москвы. Тогда же на Рязанскую землю, по просьбе Августа, напал и крымский хан. Но, несмотря на все это, русские вышли победителями: хан скоро был выгнан из русских пределов, а польско-литовское войско потерпело два сильных поражения; так, в 1565 г. Сапега был разбит московским воеводою Прозоровским под Черниговом, а вслед за тем другой польский полководец потерпел страшное поражение в Ливонии от Вешнякова и Буторлина, причем одних пленных было взято более 3200 человек. Эти две победы русских опять заставили Сигизмунда-Августа начать переговоры с царем о мире. Переговоры тянулись около пяти лет. Наконец, в 1570 г. в Москву прибыли от Августа большие послы: Ян Кротошевский и Николай Товлиш. После долгих споров о границах Полоцкой области заключено было перемирие на три года. Полоцк и другие города, а также и Ливония остались за Москвою. Это было последнее перемирие Сигизмунда-Августа с Москвою: чрез два года король скончался.

Люблинская уния

Самое замечательное событие в царствование Сигизмунда II Августа было соединение Литовского государства с Польшею; соединение – окончательное, оформленное официальным актом и подписанное всеми представителями литовско-русской национальности. Событие это, имевшее своими последствиями огромное политическое значение как для Польши с Литвою, так и для России, совершилось в 1569 г. в г. Люблине.

Соединение Литовского государства с Польским в 1386 г. до Люблинской унии было только персональное, личное, то есть связующим звеном обоих государств было только одно лицо государя из династии Ягайлы; все же остальное оба государства имели совершенно отдельное и независимое[206]. Но и личное соединение очень часто, как видели выше, нарушалось: Литовское государство нередко имело не только отдельных правителей от Польши, но и правителей совершенно самостоятельных и независимых от нее. До 1569 г. Литовское государство даже строго отделялось от польского и своими границами. Очень часто наряжались особые комиссии для определения границ, с тою целию, чтобы ни дела, ни люди литовские и польские не смешивались между собою. Юридически поляки даже не имели права селиться на Литовской земле и занимать в Литве должностей, хотя фактически нарушалось это волею короля, потому что в Литве королевская власть (княжеская) еще не была подавлена литовскою аристократиею.

Но, несмотря на все это, Литовское государство, будучи подвергнуто 200-летнему влиянию Польши, пред самою Люблинскою униею представляло во внутреннем устройстве уже много сходного с Польским государством.

Меры, предпринимаемые поляками в период от 1386 до 1569 г., для подготовления Литовского государства к окончательному соединению с Польшею. С самого первого соединения Литовского государства с Польским вплоть до Люблинской унии польское правительство постоянно стремилось к тому, чтобы, по мере возможности, упрочить эту связь между обоими государствами и слить их в одно общее политическое тело. Но так как на первых же порах этому соединению явились помехою многие несходные черты во внутреннем устройстве Литовского государства сравнительно с Польским, то поляки прежде всего порешили уничтожить эти несходные черты и затем уже приступить к окончательному и решительному соединению обоих государств.

В минуту первоначального соединения Литовского государства с Польским (в 1386 г.) оба эти государства по своему внутреннему устройству представляли следующие главнейшие несходства:

I) Литовское государство в это время представляло из себя монархию с почти неограниченною властию князя, а Польша, наоборот, представляла из себя такую монархию, в которой власть короля не имела никакого значения или, по крайней мере, весьма малое. Это, впрочем, скорее была аристократическая республика, чем монархия.

II) В Литовском государстве дворянство не имело никакого значения в делах политических и гражданских или, по крайней мере, весьма малое. Оно вполне зависело от князя. Нередко князь в Литве возводил на самые высшие административные должности лиц самого простого звания и даже холопов[207]. В Польском же государстве, наоборот, в делах политических и гражданских шляхта (дворянство) составляла все: она выбирала королей и управляла их судьбою, как хотела, издавала законы, облагала податями крестьян, объявляла войну, заключала мир и т. п. В то же время польская шляхта представляла из себя компактное равноправное сословие: самый беднейший шляхтич считал себя равноправным с самым богатым и знатным человеком своего сословия. А равноправие членов шляхетства и одинаковое участие их в политических и гражданских делах положили между польским дворянством (шляхтою) и остальными сословиями (исключая духовенство) Польши ту резкую грань, которая была впоследствии одною из главных причин падения Польши. В Литовском же государстве дворянское сословие, напротив, представляло целую лестницу зависящих друг от друга ленников, пользовавшихся не в равномерной степени поземельной собственностью и стоявших в различной (неодинаковой) степени к центральной или монархической власти: между тем как верхние слои этой феодальной лестницы по своему богатству, родственной связи с князем стояли очень близко к монархической власти, низшие же слои (бояре) незаметно сливались с свободными земледельцами и городскими общинниками. Словом, литовское дворянство, сравнительно с польскою шляхтою, отличалось: а) отсутствием в нем самостоятельного значения в делах политических и гражданских; б) безусловною зависимостью от монархической власти; в) неравноправностью между собою членов его, и г) отсутствием резкой сословной границы между ним (дворянством) и другими сословиями, не исключая и крестьян.

III) Положение крестьян в Литовском государстве резко отличалось от положения их в Польском королевстве. В Польском государстве крестьяне подавлены были целым рядом враждебных для них законоположений. В Литовском же государстве положение крестьян до начала XVI в. было хорошо: они пользовались до известной степени самосудом в конных судах[208] и в то же время наравне с дворянами были подсудны только старшинам и другим великокняжеским урядникам. Большая часть крестьян в Литовском государстве владела поземельною собственностию, и при этом почти все они, за очень малым исключением, пользовались полною личною свободою; иногда только связывали себя с дворянами добровольными срочными контрактами, да и то, впрочем, на короткое время[209].

Таким образом, Литовское государство в минуту первоначального соединения с Польшею при Ягайле в своем внутреннем устройстве представляло, сравнительно с Польшею, следующие главнейшие несходные черты: а) монархическая власть в Литовском государстве, как уже говорено было выше, имела совершенно иное значение, чем в Польше; б) литовское дворянство сравнительно с польскою шляхтою совершенно иначе было поставлено и в отношении к монархической власти, и в отношении между собою, и в отношении к крестьянам; в) наконец, положение крестьян в Литовском государстве было совершенно иное, чем положение их в Польше.

И вот теперь изгладить вышеозначенные несходства или, лучше сказать, подвести внутренний строй Литовского государства под уровень внутреннего польского строя, с целию облегчить предстоящее впереди окончательное соединение Литовского государства с Польским, и было главною задачею для польских панов со времен Ягайлы. На эту предварительную работу польские паны в продолжение почти двух веков (от 1386 до 1569 г.) затратили много энергии и настойчивых усилий, пока не достигли желанной цели и в конце концов не завершили всего этого окончательным соединением Литвы с своим государством.

Но как же именно все это было достигнуто?

Приступая к вышеозначенной работе, то есть к сглаживанию упомянутых несходств в Литве с Польшею, польские паны прежде всего обратили свое внимание на дворянство Литовского государства, его отношение к монархической власти и другим сословиям. Паны задумали из литовского дворянства сделать такое же могучее и равноправное сословие, какое они сами составляли в Польше, и потом, опираясь на него, провозгласить политическую унию обоих государств, но только более крепкую, чем та, какая уже раз была провозглашена при Ягайле.

Литовское дворянство, как уже говорено было выше, не составляло из себя замкнутого и равноправного сословия: оно представляло из себя чрезвычайно много феодально-расчлененных групп; но, несмотря на это, литовское дворянство по своему происхождению и количеству ленной материальности можно разделить на следующие две категории: высшее дворянство, или аристократию, которая имела крупные лены, и низшее дворянство, владевшее мелкою поземельною собственностию. К первой категории относилось весьма немного лиц. Эти лица были прямые потомки литовско-русских князей и составляли раду (совет) своего князя. Рада эта участвовала в политических и гражданских делах Литовского государства, но настолько, конечно, насколько это угодно было князю. Ко второй же группе относилось многочисленное количество членов: бояре, земяне и др. Члены этой группы были потомки литовско-русских княжеских дружинников и свободных литовско-русских земледельцев. Эти последние не имели ровно никакого политического значения, но они всегда могли попасть в число аристократов и даже в княжескую раду, или чрез женитьбу, или чрез личные заслуги, или, наконец, приобретением крупного лена.

И вот когда польские вельможи, после вступления Ягайлы на польский престол, задумали подготовить Литовское государство к окончательному соединению с Польшею, то прежде всего обратили внимание на литовскую аристократию. Чтобы привлечь ее на свою сторону и сделать из нее покорное орудие в деле окончательного и решительного слияния Литвы с Польшею, польские вельможи прежде всего решили расширить права литовской аристократии насчет центральной власти и для сей цели постановили как можно нагляднее познакомить ее с собственными правами и привилегиями, рассчитывая на непреодолимую заманчивость этого примера, и этим самым, конечно, более всего привязать ее к себе. Такой образ действия поляки приняли с Городельского съезда (1413). Задавшись мыслию уравнять права литовской аристократии с правами собственными, польские вельможи уже на этом съезде дали им свои гербы, право выбирать князя, право сеймов и обещали вперед помогать литовским вельможам в деле увеличения прав монархической власти и других сословий. И действительно, с течением времени права литовской знати благодаря, разумеется, польским панам все более и более увеличивались. Права и значение литовской аристократии с легкой руки польских панов особенно сильно увеличились во время борьбы Сигизмунда с Свидригайлою. А в конце XV в. литовская аристократия, заседавшая на сеймах (мелкое дворянство не допускалось), настолько уже была сильна, что заставила своего князя Александра дать торжественное обещание, чтобы он ничего не предпринимал без ее согласия (потом это обещание было узаконено при нем же). Словом, Литовское государство, вследствие силы и могущества его дворянства, к концу XV в. почти уже превратилось в такую же аристократическую республику, какою была в то время и Польша.

Но несмотря на то, что литовское высшее дворянство благодаря старанию панов и по правам, и по духу своему совершенно уподобилось польской аристократии, оно все-таки не сделалось поляками: и когда речь заходила, как мы уже видели в своем месте, не только об окончательном соединении Литвы с Польшею, но даже об отчислении какой-нибудь небольшой области от первой (то есть Литвы) к последней (то есть Польше), литовская аристократия в своих протестах против того и другого всегда восставала как один человек.

После этого польские паны увидели, что труды их пропали даром. Правда, они наделили литовскую аристократию своими правами, помогли ей ограбить монархическую власть относительно ее неограниченности, но главного-то не достигли, именно: склонить ее согласиться на окончательное соединение Литвы с Польшею.

Что было теперь делать польским панам?

Когда польские паны обманулись на литовской аристократии относительно желания их соединить Литву с своим государством, то решились прибегнуть внутри Литовского государства к совершению следующих двух действий.

Во-первых, выдвинуть многочисленный класс мелкого литовско-русского дворянства (бояр, земян, вольных земледельцев и других), расширить их права, дать им возможность приобресть неограниченное право над крестьянами и поземельною собственностию, обособить их от остальных сословий, наконец, помочь им приобрести решительное влияние на политическую и гражданскую судьбу края, с тем чтобы они за все эти услуги, когда снова подымется вопрос об окончательном слиянии Литвы с Польшею, стали бы на сторону их, то есть польских магнатов.

Во-вторых, обессилить православно-русских вельмож в Литовском государстве, лишить их политического значения, а главное – развить антагонизм между русско-православными вельможами, с одной стороны, и между литовско-католическими магнатами, с другой стороны, с тем чтобы они не могли соединиться между собою в крепкую и грозную оппозицию, когда будет приступлено к окончательному соединению Литвы с Польшею[210].

Задавшись такого рода целями, польские магнаты при посредстве своих королей и особенно духовенства приступили к выполнению их с особенною силою воли и энергии:

I) Уравнение прав мелкого литовского дворянства с польскою шляхтою, а следовательно, и со всею аристократиею началось скоро после смерти Витовта, потому что уже при этом князе литовские вельможи обнаружили свое нежелание соединить Литву с Польшею. В 1432 г. часть населения Волынской области, именно: дворяне, земяне, бояре и другие, была освобождена от всякой денежной и натуральной повинности и уравнена в своих правах с польскою шляхтою. В 1457 г. Казимир IV выдал жалованную грамоту «литовскому, русскому и жмудскому дворянству, рыцарям, боярам и земянам», как сказано в подлиннике, относительно свободного пользования наследством, выдачею замуж дочерей без согласия князя и другими привилегиями. После этого стали наделять мелкое литовское дворянство польскими гербами и шляхетскими дипломами. А при Сигизмунде I уже все литовское мелкое дворянство юридически признано было равноправным польской шляхте и принимало участие в сеймах. Но чтобы еще более привлечь на свою сторону мелкое литовское дворянство и сделать его сговорчивее, сравнительно с аристократиею, в деле политической унии, польские вельможи задумали рядом законодательных постановлений окончательно подчинить крестьян безусловному распоряжению сего мелкого литовского дворянства.

Подчинение литовских крестьян мелкому дворянству началось с половины XV в., с того именно времени, как задумали это мелкое дворянство сравнять с польскою шляхтою. Первый из польско-литовских государей, решившийся, по совету польских вельмож, на подчинение литовских крестьян его мелкому дворянству, был тот же Казимир IV, который, как мы видели недавно, выдал в 1457 г. привилегированную грамоту литовско-русскому и жмудскому дворянству, рыцарям и др.

Закон о подчинении литовских крестьян мелкому дворянству вышел в 1454 г.; после Казимира каждый новый польско-литовский государь издавал какое-нибудь новое постановление, клонившееся к большему и большему закреплению крестьян за дворянами. В конце XV в. мы знаем, что у крестьян отняли права судиться общественным судом (конным, или вечевым) и суд над ними перешел к владельцам, а в начале XVI в. в руки дворян-помещиков перешла, так сказать, и самая жизнь крестьян, то есть дворянин-помещик имел полное право, не давая о сем никому никакого отчета, лишить жизни своего крестьянина. Ко второй половине XVI в. уже все литовские крестьяне: отчичи, слободичи, данники и другие, бывшие свободными лет сто тому назад, окончательно низведены в невольную челядь и обращены в «быдло» (рабочий скот)[211] и положение их с этого времени сделалось настолько тяжелым, что они в конце сего столетия, то есть XVI, целыми толпами стали убегать на нижнее течение Днепра и Южного Буга.

Такого рода мерами высшая польская шляхта старалась привлечь на свою сторону мелкое литовское дворянство и ополячить его, с тем чтобы сделать из него грозную силу для высшего литовского дворянства, противящегося окончательному соединению Литвы с Польшею. И действительно, эта работа не пропала даром: громадное большинство литовского (и даже русского) дворянства к половине XVI в., то есть ко времени Люблинской унии, совершенно уподобилось польской шляхте и примкнуло к польской аристократии всеми своими симпатиями.

II) Работа касательно обессиления и лишения православных вельмож (да и вообще всех русских) политического значения в Литовском государстве, а главное: развития антагонизма между русским высшим дворянством, с одной стороны, и собственно литовско-католическим – с другой, началась в Литовском государстве довольно рано: с принятием Ягайлою католичества, то есть с 1386 г. Сначала, впрочем, работа эта производилась вследствие религиозной нетерпимости (фанатизма); с политическою же целию она началась только с половины XV в. Главными же действующими лицами в этом деле были духовные лица, поддерживаемые королем, польскими магнатами и даже самим папою. В 1387 г. 22 февраля Ягайло, как мы знаем, издал декрет, которым предоставлялись знатному литовскому дворянству, принявшему католичество, а также и тем, которые примут это исповедание, многие привилегии; к числу сих привилегий, между прочим, относились следующие: а) все те лица литовского дворянства, которые приняли католичество и которые примут, имеют право выдавать своих дочерей и сестер за кого угодно из католиков, по своему личному усмотрению, без согласия князя[212];

б) всем им предоставляется полное право пользоваться землею, какую они занимают, как собственностию, с передачею по наследству[213];

в) все лица вышеизложенных категорий освобождаются от всех денежных и натуральных государственных повинностей. Но эти привилегии не коснулись лиц православного исповедания, напротив, этим декретом еще запрещалось католикам вступать в брак с православными, а если кто из католиков желал вступить в брак с православною или наоборот, то лицо православное обязывалось перейти в католичество. Декрет этот был первым законодательным актом, которым полагалась рознь в Литовском государстве между литовским дворянством и русским. Мотив издания этого декрета был вовсе не политический, а фанатически-религиозный: духовенство католическое, вследствие своего фанатизма, настроило Ягайлу сделать сие. Будучи постоянно окружен католическим духовенством, Ягайло в продолжение всего своего царствования ничего не мог сделать без него. Под влиянием сего духовенства он нередко вооруженною силою отнимал у православных церкви и выгонял вон молящихся[214]. После Ягайлы двоюродный брат его Витовт, заступивший место его в Литовском государстве, по отношению к православным продолжал ту же систему действий, какой держался и Ягайло. Не любя православных, он ставил их в религиозном отношении наравне с евреями и церкви Божии, как говорили выше, называл синагогами. Но главное, что сделано было Витовтом для унижения русских и развития антагонизма между ними и католиками, – так это устранение их (русских) от участия в Городельском съезде, где, между прочим, постановлено было и подписано Витовтом: не допускать православных к участию в тайном королевском совете и занятию высших государственных должностей. Поступка сего решительно нельзя объяснить политическою целию; его только можно объяснить тем, что Витовт этим хотел угодить могучему литовскому католическому духовенству и самому папе[215]. С политическою целию стали унижать и стеснять православных, как уже замечено нами выше, с половины XV в., когда увидели польские паны, что высшая литовско-русская аристократия не желает соединения Литвы с Польшею. Первый из литовско-польских государей, который в этом направлении стал действовать, был Казимир IV.

При Казимире IV, как мы уже видели в своем месте, собиралось очень много сеймов, с целию соединения Литвы с Польшею, и каждый раз эти сеймы оканчивались полнейшею неудачею для сторонников унии. Но когда польское правительство заметило, что главными противниками соединения Литвы с Польшею по большей части являются православно-русские вельможи, то решилось употребить против них самые крутые меры, чтобы обессилить и сделать их безвредными: с этою целию польские светские магнаты в совокупности с высшими духовными лицами уговорили короля издать декрет, которым православно-русские лишались права занимать в Литовском государстве высшие государственные должности; затем, в 1480 г., как мы тоже видели выше, Казимир IV, по настоянию сына своего святого Казимира (а этот последний по настоянию духовенства), издал декрет, коим запрещалось православным строить новые и починять старые церкви, и наконец, воздвигнуто было на русских бояр такое гонение, что те целыми толпами должны были эмигрировать в соседнее Московское государство.

При последующих трех королях: Александре, Сигизмунде I и даже Сигизмунде II Августе унижение православно-русских бояр по-прежнему продолжалось. При Сигизмунде I уже настолько была развита ненависть у литовских вельмож по отношению к русским боярам, что они подняли страшную бурю против своего короля, когда тот задумал, как мы видели, сделать воеводою трокским и членом сената знаменитого Константина Острожского. Правда, Сигизмунд, несмотря на протест бояр-католиков, все-таки сделал Острожского воеводою и сенатором, но зато должен был дать формальную подписку, что вперед это повторяться не будет. Подобная же подписка взята была и от сына его, Сигизмунда II Августа.

Правда, иногда, по-видимому, уравнивались права католиков и православных в Литовском государстве (есть даже оставшиеся документы об этом), но это делалось только для отвода глаз грозному соседу, князю Московскому, которого поляки боялись больше всех татарских полчищ и под покровительство которого нередко русские вельможи Литовского государства прибегали[216]. Последний такого рода декрет (уравнивавший, по-видимому, православных с католиками) издан был Сигизмундом-Августом пред самою Люблинскою униею. Но декрет этот, кроме вышеозначенной цели, имел еще, впрочем, другую цель: отнять у русских предлог к протесту, когда начнется сейм об окончательном соединении Литвы с Польшею.

Действуя таким образом против православно-русской аристократии (да и вообще всего русского народа), польское правительство достигло желанной цели, именно: пред самою Люблинскою униею православные вельможи в Литве настолько были унижены и обессилены, что сделались неспособными ни к каким активным действиям и затем между литовско-католическими вельможами и православно-русскими существовал такой антагонизм, что он исключал всякую солидарность между ними по этому важному вопросу, то есть отстаиванию независимости Литовского государства от польских притязаний.

Итак, подводя к общему итогу все вышесказанное нами о работе польского правительства для уничтожений несходств во внутреннем устройстве Литовского государства с Польским, чтобы окончательно соединить первое с последним, мы видим, что поляки пред самою Люблинскою униею достигли следующих результатов в этой работе:

I. Монархическая власть, прежде бывшая в Литовском государстве неограниченною, теперь представлялась решительно не имеющею в нем никакого значения или, по крайней мере, весьма малое, то есть она сделалась такою же, какою уже с XIV в. была в Польше.

II. Литовское дворянство, состоявшее до 1386 г. из множества неравноправных ленников, пред Люблинскою униею представляло из себя сословие равноправное, в руках которого заключалась вся сила государственной жизни, а потому и самое Литовское государство из прежде бывшей монархии обратилось в аристократическую республику, то есть из Литовского государства сделалось то, что из Польского сделалось уже лет триста тому назад, если не более.

III. Крестьянское сословие Литовского государства, делившееся во время Ягайлы на несколько групп по своим правам на участки земли и при этом пользовавшееся широкою свободою (за исключением, как говорено было, невольной челяди), во время же Сигизмунда-Августа, автора, так сказать, Люблинской унии, явилось соединенным в одну группу под именем холопов, лишенных всех прав и сделавшихся для литовской только что вновь явившейся «шляхты» «быдлом» (или около того), то есть рабочим скотом.

Но кроме вышеозначенных сходств, достигнутых польскими панами, во внутреннем устройстве Литовского государства с Польшею было еще много и других сходств:

I. Политическое деление Литовского государства ко времени царствования Сигизмунда-Августа было совершенно такое же, какое и в

Польше. Литовское государство к этому времени делилось на воеводства, староства, поветы, державства, ключи и тиунства. Всех воеводств в Литовском государстве было 14: Виленское, Трокское, княжество Жмудское, воеводство Новогрудское, Минское, Полоцкое, Витебское, Мстиславское, Смоленское, Киевское, Подольское, Брацлавское (состоявшее из южной части нынешней Волынской губернии и северной – Подольской), Брестское и Волынское (состоявшее из северо-западной части Волынской губернии). Каждое воеводство управлялось, подобно Польше, воеводами, а остальные части управлялись старостами, державцами, ключниками и тиунами[217].

II. Со времен Ягайлы многие литовские города, подобно польским, стали усвоять себе магдебургское право (оно давалось польскими королями), по которому управление городом предоставлялось самим гражданам и сосредоточивалось в ратуше, где заседали бургомистр и лавники (мещане).

III. С 1413 г., то есть с Городельского съезда, в Литовском государстве, наподобие Польши, установлен был в Вильне, как уже мы раз заметили, центральный сейм, в котором принимали участие высшие литовские магнаты, а по городам собирались областные сеймы.

IV. Подобно Польше, и Литовское государство имело у себя много должностей и названий чинов по образцу польскому, таковы: гетман, или предводитель войска, воевода – правитель области (воеводства), каштелян – комендант крепости, староста – управитель королевских (княжеских) имений, маршал – председатель сейма и председатель так называемого «маршалкского суда» и т. п.[218]

V. Суды и производство их, какие существовали в Литовском государстве пред Люблинскою униею, по большей части были взяты по образцу судов, существовавших в Польше, таковы:

I. Магдебургский суд, или войтовско-лавничий. Личный состав этого суда: войт председатель и 12 лавников (лавники – своего рода были присяжные заседатели). Судом этим в городах судились мещане, а потому суд этот можно назвать еще и мещанским. Если войт избираем был мещанами, то был мещанин, а если он назначаем был королем, то был шляхтич. В первом случае (если председатель суда, войт, был из мещан) апелляция на этот суд поступала в магистрат, а во втором случае (если председатель суда, войт, был из шляхты) апелляция поступала в задворный асессорский суд. Магдебургскому суду подсудны были как уголовные, так и гражданские дела. Он имел право виновных казнить даже смертию; право это отнято было только в 1770 г.

II. Магистрат. Это был высший мещанский суд. Он состоял из двух бургомистров и одиннадцати ратманов, под председательством правительственного лица, так называемого бургабия. Апелляция на этот суд поступала только к королю.

III. Земские суды. Они установлены были в Литовском государстве в 1534 г. Суды эти состояли в том, что воеводы, старосты и другие правительственные лица областей или королевских имений в своих поветах выбирали двух земян (вольных земледельцев, дворян), приводили их к присяге и давали им право разбирать гражданские дела; разбор дела они всегда совершали в присутствии урядника, то есть лица, назначенного самим правительством из дворян. С 1566 г. состав этого суда изменился. По первой статье IV разряда Литовского статута издания 1566 г. литовским дворянам предоставлено было право в своих поветах выбирать по четыре кандидата в судьи, подсудка и писаря, всего 12 человек, из которых король назначал по своему личному выбору по одному лицу в вышеозначенные должности. Эти три лица и составляли земский суд. Он заседал три раза в год по шесть недель.

IV. Городские суды. Они утверждены были вместе с земскими судами, то есть в 1566 г. Суды эти существовали в поветах, или округах, и воеводствах и были производимы так называемыми старостами (высшими сановниками в администрации повета), подстаростами, воеводами и подвоеводами. При каждом из них было по три судьи с писарем, избираемых всегда воеводою. В этих судах разбирались только одни уголовные дела. Суды эти обыкновенно начинались или в январе месяце, или в феврале и продолжались не менее трех месяцев. Кроме вышеозначенных судов, в Литовском государстве были и другие суды, наподобие польских судов.

Таким образом, из всего вышесказанного о подготовительной работе польского правительства касательно соединения Литвы с Польшею видно, что Литовское государство во второй половине XVI в. по своему внутреннему устройству вполне было похоже на Польское государство, а это последнее и дало возможность полякам, хотя и с большим трудом, привести в исполнение давно задуманную политическую унию.

Люблинский сейм. Ближайшая причина, заставившая поляков побудить своего короля Сигизмунда-Августа II к окончательному соединению Литовского государства с Польским, была та, что король не обещал оставить по себе потомства.

Сигизмунд-Август, как говорено было уже выше, три раза был женат, но ни от одной жены детей не имел. Со смертию его династия Ягеллонов прекращалась, а с нею, конечно, и связь Литовского государства с Польским, так как собственно связующим звеном обоих государств и была только одна династия Ягеллонов. Вот что, собственно, и было ближайшею причиною стремления поляков к окончательному соединению Литовского государства с Польским.

Сигизмунд-Август, вследствие дурного воспитания, а также бурно и невоздержно проведенной молодости, к шестидесятым годам XVI в., когда ему еще не было и сорока пяти лет от роду, представлялся уже настолько слабым и хилым, что польские вельможи, боясь скорой смерти его, стали спешить о приведении в исполнение своей задуманной мысли касательно политической унии Литвы с Польшею, и притом такой, которая бы отличалась большею прочностию, чем бывшая до сего времени. В 1563 г. в г. Варшаве для этой цели в первый раз созван был королем сейм. На этом сейме были тоже и литовские послы, хотя и не в большом количестве. На нем поляки составили так называемую декларацию о соединении Литвы с Польшею, которую и преподнесли литовским представителям, с тем чтобы те приложили к ней свою печать и подписались бы; но литовские представители нашли эту декларацию неудобною для себя, а потому не согласились на нее, протестовали и затем уехали. В следующем году составился новый сейм, заседания которого происходили сначала в Вельске, а потом в Парчеве. Но и этот сейм кончился ничем. На этом сейме польские вельможи, впрочем, добились от своего короля одной весьма важной уступки, именно: Август отказался в пользу поляков от наследственных прав на Литовское государство. В силу этой уступки поляки, в случае смерти короля, имели даже законное право присоединить Литовское государство к Польше, если бы это присоединение не состоялось при Августе. Затем в 1565 г. в г. Бресте и в следующем, то есть 1566 г., в г. Люблине составлялись сеймы, опять с тою же целию, с какою созываемы были сеймы в Варшаве, Вельске и Парчеве. На этих двух сеймах Сигизмунд-Август, по совету поляков, раздал литовским депутатам много разного рода подарков и наградил их привилегиями, с целию заставить их подписаться под Варшавскую декларацию, составленную в 1563 г. Но и это не помогло: литовские депутаты не согласились подписаться под декларацией.

На всех вышеозначенных сеймах главным противником соединения Литвы с Польшею был литовский канцлер Николай Радзивилл Черный, двоюродный брат Варвары, второй жены Сигизмунда-Августа (некоторое время он был и виленским воеводою). Но в 1566 г. он умер, и литовцы, лишившись в покойном канцлере самого горячего защитника самостоятельности Литовского государства, смутились и упали духом, а поляки между тем начали действовать смелее и энергичнее.

23 декабря 1568 г. Сигизмунд-Август снова созвал сейм в г. Люблине, для окончательного соединения Литвы с Польшею. Но так как в это время наступали святки, то сеймовых членов собралось на съезд очень немного, а потому король открытие сейма отложил до окончания праздников, в надежде, что к этому времени соберутся все депутаты. В 1569 г. 10 января сейм был открыт в присутствии всех съехавшихся депутатов, как польских, так и литовско-русских. Самыми выдающимися представителями на Люблинском сейме от Литовского государства были: воевода виленский Николай Радзивилл Рыжий, родной брат Варвары, покойной жены Августа; староста жмудский Коткович; воевода киевский князь Константин Константинович Острожский (русский и православный); воевода волынский князь Адам Чарторыйский (тоже русский и православный) и, наконец, воевода брацлавский князь Роман Сангушко (русский и православный).

С первых же дней сеймовых заседаний между поляками и литовцами возникли ожесточенные споры по поводу понятия о политической унии обоих государств или, лучше сказать, по поводу той формы, в какую должно облечься предполагаемое соединение Польши с Литвою. Поляки требовали, чтобы политическая уния Литовского государства с Польским составлена была на основании прежних актов: Городельского трактата, привилегии Александра и недавно составленной варшавской декларации, то есть поляки хотели: во-первых, чтобы Польша и Литва составляли одно государство под названием «Речь Посполитая» (республика), а поляки с литовцами составляли бы один народ; во-вторых, чтобы один был общий сейм с одинаковым числом представителей обеих народностей, которые решали бы дела государственные и выбирали бы для себя общего короля; в-третьих, чтобы в Литовском государстве не было никаких отдельных должностей и чтобы на все должности одинаково выбирались как поляки, так и литовцы; в-четвертых, наконец, чтобы как поляки имели полное право покупать земли и селиться в Литовском государстве, так и литовцы – в Польском. Но литовские депутаты и слышать не хотели о соединении с Польшею на вышеозначенных условиях. Они заявили полякам, что прежние записи в настоящее время не имеют значения[219]. «Если эти записи, – говорили литовцы, – и подписаны были нашими предками, то все-таки на них ссылаться нет смысла, потому что прежние записи уничтожены были другими нашими предками»[220]. Отказу своему соединиться с Польшею на основании древних записей литовцы привели еще следующее весьма основательное доказательство: «Если мы, – сказали литовские депутаты, – уступим вашим требованиям и соединимся с вами, как того вы желаете, то скоро и мы, и весь народ наш будем затерты и подавлены множеством мудрых и достойных людей народа королевского, а между тем не забывайте, что наши предки и мы грудью и кровью добыли отечество и сражались за его свободу; за такие услуги наши и наших предков мы, уроженцы и действительно исконные обыватели этого государства, желаем сохранить свою самобытность и от своих государей вправе ожидать выгод от этой унии, если она состоится»[221].

Чтобы заставить литовцев соединиться с поляками, согласно желанию сих последних, Сигизмунд-Август несколько раз призывал к себе в замок, где он проживал во время сейма, литовских депутатов и уговаривал их не упорствовать. Но ничто не помогло. Наконец, дело дошло до развязки: наступил воскресный день первой недели Великого поста, это было 27 февраля, литовские депутаты уложили в сундуки и чемоданы свои вещи и на следующий день рано утром уехали из Люблина; своим бегством они ясно показали, что не желают соединения с Польшею.

Поляки сильно были поражены бегством послов литовских и на первых порах их отъезда растерялись и не знали, что делать; потом одумались и приступили к своему королю с требованием, чтобы тот употребил свою власть над литовцами и принудил бы литовских депутатов силою принять унию, а в случае нужды прибегнул бы к оружию: «К этой унии мы не видим иного пути, как употребление верховной власти вашего королевского величества, милостивого государя!» – сказали в заключение польские послы. После отъезда литовских послов, и притом отъезда тайного, Сигизмунд-Август и сам действительно признал необходимым употребить силу против беглецов. Он проникся сознанием, что политическая уния весьма нужна и полезна для обоих государств, и потому всецело стал на сторону поляков. «Я вижу, что сам Бог научает меня, – говорил Август польским сенаторам, – вести дело к тому, чтобы при мне состоялась уния для блага обоих народов, и я ничего не пожалею для того, чтобы довести дело унии до конца, ибо того самого желает сам Бог!» Очевидно, больной и дряблый король воображал, что, навязывая унию Литве, совершает угодное Богу дело. Польские вельможи, с своей стороны, старались уверить Августа в этом и сулили ему за сие на земле вечную и незабвенную память из рода в род, до конца мира, а в загробной жизни бесконечное блаженство! «Ваше величество, милостивый король, если вы соедините Литву с Польшею, то слава о вас пройдет по всему миру и память о великом деле вашем будет жить до тех пор, пока будет хоть один христианин на земле», – сказал один из польских депутатов. Под влиянием такого рода слов и в самом деле воображая, что совершает великое дело, Сигизмунд-Август действительно, после отъезда литовских послов, начал энергично действовать в пользу поляков. Прежде всего он издал универсал о присоединении к Польше литовских областей: Подлесья, Волыни, а потом и Киева. Последнюю область поляки сами потребовали у короля присоединить к короне, чтобы «обрезать крылья Литве», как говорили поляки. После этого Сигизмунд-Август потребовал на сейм всех знатных лиц и государственных чиновников из этих трех вновь присоединенных к Польше областей. И когда те приехали, король приказал всем им немедленно присягнуть на унию Польше, в противном случае угрожал лишением должностей и имений. В это же время порешено было, что в случае вооруженного сопротивления литовцев или даже простого упорства их принять унию, привлечь татар на свою сторону и вместе «с посполитым рушеньем» двинуться на Литву. Но до этого дело не дошло. Правда, уехавшие послы, узнавши, что Сигизмунд-Август уступил собственною властию Польше Подлесье, Волынь и Киев, стали было собирать войско против короля и поляков, но потом тоже одумались и порешили лучше послать послов с протестом. Но на протест, само собою разумеется, не обратили никакого внимания, мало того, прибывших послов арестовали и силою заставили присягнуть унии.

Люблинский сейм продолжался пять месяцев и двадцать дней. К концу сеймовых заседаний в Люблин прибыли и все те депутаты Литвы, которые бежали 28 февраля. Из всех заседаний этого сейма самое замечательное было заседание 28 июня 1569 г.

В этот день сеймовые члены собрались на заседание в начале десятого часа, а в десять ровно прибыл король. От лица литовцев выступил с речью жмудский староста Ходкевич. В сильной и трогательной речи он объяснил, как тяжело и больно согласиться литовцам на политическую унию в той форме, в какой желают ее видеть польские паны; затем просил короля и польских панов уступить литовцам хоть что-нибудь, хоть сохранить особую государственную печать на память о Литовском государстве. «Ваше королевское величество и сеймовые члены польской короны! Умоляем вас Богом: не унижайте нас, не делайте нас своими рабами, будьте к нам милостивы и не заставляйте нас вечно плакать; мы теперь доведены до того, что на коленях просим вас об этом!» При сих словах действительно все литовско-русские депутаты с плачем упали на колени, а Ходкевич между тем продолжал: «Именем Бога заклинаем всех вас устроить так, чтобы мы могли сохранить нашу добрую совесть, нашу честь и чтобы всем нам было от этого радостно».

Это сеймовое заседание кончилось поздно вечером: уния была признана, и притом в той форме, в какой желали ее видеть поляки.

29 июня, в день праздника святых апостолов Петра и Павла, в люблинских костелах пели: «Тебе, Бога, хвалим…» – и проповедники призывали с своих кафедр народ благодарить Бога за окончание счастливого события.

1 июля 1569 г. все члены сейма (и поляки, и литовцы с русскими) собрались в залы сеймового дома. В исходе 12-го часа дня Сигизмунд-Август, бледный и изнуренный последними бурными заседаниями, сопровождаемый своею свитою и гнезненским архиепископом, вошел в одну из сеймовых зал, где уже для него было приготовлено особое седалище, а против него стол, на котором разложены были протоколы, необходимые для подписи, и стоял крест с золотым изображением распятого Господа. Когда вошел король и занял свое место, то воцарилась глубокая тишина. Затем началось чтение протоколов и подпись их, а после присяга в верности этой унии. Из литовско-русских депутатов первые присягнули: Константин Константинович Острожский, воевода киевский, князь Александр Чарторыйский, воевода волынский, и Роман Сангушко, воевода брацлавский и винницкий. Последний, целуя золотой крест, поднесенный архиепископом гнезненским, стал на колени и просил короля, чтобы тот положил свою руку на его голову в знак того, что с него, Сангушки, снимается клятва, данная им Августу, как литовскому государю. Король исполнил желание Сангушки: он положил свою руку на его голову и при этом заявил, что прежнюю клятву берет на свою совесть и совесть польских сенаторов. Вслед за вышеозначенными тремя депутатами выступил жмудский депутат Коткович с остальными литовскими депутатами. Коткович, не принося еще присяги, подошел к королю и, упавши пред ним на колени, со слезами на глазах сказал: «Государь! Мы уступаем, но уступаем не декрету какому-нибудь, а единственному вашему соизволению, как исполнителю законов; но, – прибавил Коткович, – больно вспомнить нам о том, что, если наши внуки и правнуки взглянут на это дело не с любовию, а с жалостию и обвинят нас в том, что мы допустили сие порабощение!» Некоторые говорят, что Август на слова Котковича ответил с ирониею: «Неприлично сенатору стоять предо мною на коленях, это следует только делать пред крестом». После этого жмудский депутат встал и вместе с другими присягнул и подписал протоколы.

Таким образом совершилась Люблинская уния. Совершилась она так, как того желали польские паны. Литовские депутаты успели только выговорить себе сохранение титулов и всех почетных и служебных должностей, а также употребление русского языка в делах официальных. С этих пор Литва и Польша, как государства, соединенные в одно, стали называться одним общим именем «Речь Посполитая».

Но, говоря о Люблинской унии, в заключение мы должны прибавить, что литовско-русские магнаты при отстаивании независимости своего государства мало обнаружили энергии, тактичности и солидарности в своих действиях; а главное – в этом деле они не были поддержаны мелким дворянством; мало того: литовско-русское мелкое дворянство не только не поддержало своих старших братьев, когда те выступили с протестом против унии, но, ополяченное папами, стало к ним во враждебное отношение по сему вопросу, а это последнее и было главною причиною, что протестующие спустя немного времени один за другим стали соглашаться на политическую унию; действовать же одними собственными силами без мелкого дворянства литовско-русские магнаты не в состоянии были: во-первых, потому, что у них не было военной силы, так как военная сила заключалась в лице мелкого дворянства, и во-вторых, потому, что между литовско-русскими магнатами к этому времени такая была рознь и такой развит антагонизм, что о совокупном их действии не могло быть и речи.

Прощаясь с сеймовыми членами, Сигизмунд-Август сказал им речь, в которой благодарил членов сейма за согласие на унию и выставил на вид, что это дело Божие, а вовсе не его личное. При этом он высказал сожаление, что в соединенном государстве возникло много разных исповеданий христианской веры и что он будет стараться уничтожить эти различия, но без строгих мер и насилия совести. В заключение король прибавил: «Не увлекайтесь, как я не увлекался, обширностию этих двух государств и не гордитесь этим, но старайтесь о том, чтобы в них не было, как прежде, плача и стона и чтобы в них процветала справедливость, в противном случае Бог не только не увеличит государства, а, напротив, низвергнет его». Но, как увидим ниже, опасения его сбылись: справедливость скоро исчезла, стоны и плач с большею силою, чем прежде, наполнили Речь Посполитую; вместо славы и величия, как сулили поляки литовцам, когда приглашали их к унии, начались страшные смуты внутри соединенного государства и истребление друг друга в кровавых сечах. Поэтому неудивительно, что один из пограничных гетманов Польши, после одной внутренней резни взглянувши на поле, устланное трупами и русских, и польских тел, воскликнул, обливаясь слезами: «Вот тебе и братская уния, которой мы так сильно добивались: и поляк, и русский лежат вместе, зарезавши друг друга!»

Но что же в самом деле Люблинская уния дала хорошего литовско-русской народности? В настоящее время почти все польские писатели представляют Люблинскую унию великим и благодетельным актом для народностей, входивших в состав Литовского государства (так, например, думают Татомир, Бобржинский и Шайнох). По их словам, тут соединились свободные с свободными, равные с равными; они говорят, что Люблинская уния распространила в Литовском государстве шляхетскую вольность и развила в его народностях (русской и литовской) экономическое благосостояние и влила в них цвет цивилизации и т. п. Но едва ли можно с этим согласиться: стоит только прочитать дальнейшую историю Речи Посполитой после Люблинской унии даже по польским источникам и убедиться в противном. Сотни тысяч документов существуют, из которых ясно видно, что эта уния принесла пользу в Литовском государстве только тем лицам литовско-русской народности и притом принадлежащим к высшему дворянству, которые приняли католичество и отреклись от своей национальности. Что же касается остального народонаселения и тем более еще того, который остался верен своей религии и своей национальности, как большая часть русского православного, то и говорить нечего: положение его было самое ужасное во всех отношениях, доказательства чему мы увидим ниже.

Но в то самое время, как, по-видимому, дело соединения Литвы с Польшею было окончено счастливо и русские области с православным населением непосредственно были соединены с Польшею, в областях Речи Посполитой началось то движение, которое в лице иезуитов вызвало католическую реакцию, а эта последняя, доведенная иезуитами до крайности, была причиною отторжения от Польско-Литовского государства русских областей, а впоследствии одною из главных причин и самой гибели Речи Посполитой. Движение это – распространение реформационных учений Лютера, Кальвина, Социана и Гуса.

Распространение реформационных учений в Литовском государстве. Учения Лютера, Кальвина, Социана и Гуса. В первой четверти XVI в. в одном из германских городов, именно Виттенберге, появилось новое религиозное учение; учение это называется теперь «лютеранством», по имени своего основателя Лютера, а также «протестантством»; последнее название дано ему по поводу одного протеста, предъявленного последователями Лютера в г. Шпейере в 1529 г. на сейме против католиков. Из Виттенберга это новое учение скоро могучим потоком разлилось по всей западной Европе и, отторгнувши целые миллионы последователей от католической церкви, проникло в Речь Посполитую. Сначала это учение принесено было в собственно Польшу, а потом в Литву.

В Литву протестантизм проник очень рано. Первый принес его сюда в 1521 г. итальянец Франциск Лисманини, придворный проповедник Сигизмунда I и любимец жены его Боны.

После Лисманини распространителями протестантства в Литве были еще следующих два лица: Аврам Кульва и ксендз Виклеф[222]. Кульва распространял учение Лютера в Литве в 1534 г., а Виклеф – в 1550 г. При Виклефе в Вильне, на так называемой Немецкой улице построена была и лютеранская церковь.

Кальвинизм стал распространяться в Литве немного позже протестантизма. Он перешел сюда тоже из Польши. В Вильне он нашел себе могущественного покровителя в лице воеводы и канцлера Литвы Николая Радзивилла Черного[223]. Этот литовский магнат, бывши за границею для образования, в первый раз познакомился с кальвинизмом в нынешней Пруссии; возвратившись же в 1553 г. из-за границы, он открыто отступил от католичества и в 1555 г. вызвал реформатских проповедников в Вильну из Пруссии, Бельгии и Швейцарии. Проповедников этих он поселил в загородном доме, где устроил особую залу для публичного совершения богослужения и произношения проповедей. Когда началось открытое богослужение и проповедание кальвинистского учения, то жители города Вильны и окрестностей, преимущественно из дворянства и высшей аристократии, сходились сюда в огромном числе.

Десять лет спустя после прибытия в Вильну реформатских проповедников уже столько было лиц, принявших это новое учение, что не вмещались в вышеозначенной зале, отведенной для богослужения. Поэтому Радзивилл в 1565 г. выстроил великолепную и весьма обширную церковь (собор) против католической церкви Св. Яна.

Для распространения кальвинизма путем литературным Радзивилл Черный устроил в своем имении Несвиже типографию для печатания кальвинистских книг. В 1562 г. тут напечатаны были: катехизис кальвинистский и сочинение «Об оправдании грешного человека пред Богом». Книги эти напечатаны были на русском языке, как общеупотребительном.

После Вильны Брест был вторым важнейшим центром кальвинизма. Здесь кальвинисты устроили синод и в 1583 г. типографию, где в 1593 г. напечатана была Библия на польском языке.

В 1566 г. умер Николай Радзивилл Черный. Кальвинистская община нашла себе покровителя в двоюродном брате покойного Радзивилла – Николае Юрьевиче, Рыжем по прозванию.

Из сохранившихся документов конца XVI в. видно, что кальвинизм, как религиозное учение, отличавшееся более философским и систематическим изложением догматов веры, преимущественно захватывал высшие слои общества в Литве. Поэтому к секте этой в Литовском государстве принадлежали многие знаменитые дворянские роды. Но вообще нужно сказать, что в это время как протестантизм, так и кальвинизм сделались модными исповеданиями для литовской аристократии, признаком образования и вывескою современных понятий. Каждый пан, по мере проникновения в Речь Посполитую протестантства и кальвинизма, считал своею обязанностию, чтобы не отстать от века и не казаться невеждою, выбрать себе одно из этих исповеданий. Литовская католическая молодежь, отправляемая богатыми отцами в Германию для образования, возвращалась оттуда уже не католиками, а последователями того или другого, смотря по вкусу и месту пребывания за границею, реформацкого учения. Эта молодежь была одним из главных деятелей в Литве в деле пропаганды новых учений.

Самое широкое и свободное распространение реформационных учений в Литовском государстве было при Сигизмунде-Августе. Сам Сигизмунд-Август сильно сочувствовал новым учениям. Говорят, что он хотел даже принять кальвинизм, но удержан был от этого кардиналом Гозием[224]. Вожди реформации обращались к нему, как к своему покровителю и посвящали ему свои сочинения; так, Лютер посвятил ему свою немецкую Библию, а Кальвин – свое толкование на Послание к евреям.

Социанское учение проникло в Литовское государство в конце первой половины XVI в. Учение это совершенно сходно с ересью Ария, осужденной первым Вселенским собором в 325 г. Суть социанского учения следующая: Иисус Христос не есть Сын Божий и не равен Богу Отцу; первородного греха не существует; предопределения и благодати тоже. Первый проповедник этого учения был какой-то Петр из города Гениондза (теперь заштатного города Гродненской губ.) в 1558 г. В 1566 г. это учение имело уже многих последователей. К этому учению приставали как католики, так и кальвинисты. Секте этой особенно сильно протежировали две знатных литовских фамилии, именно: Кишки и Олесницких[225]. Больше всего эта секта распространялась в воеводствах Брестском и Новогрудском. У последователей этой секты также были школы и типографии. У них переведена была и Библия, так называемая «унитская». Вообще, эта секта имела весьма много даровитых личностей и политических писателей.

Гуситское учение проникло в Литовское государство в конце XV в., а в начале XVI это учение имело очень многих последователей[226]. Выдающаяся личность, принявшая сие учение в Литве, был Ян Рокота, один из приближенных Сигизмунда-Августа. Учение гуситов главным образом состояло в следующем: «Глава церкви есть Иисус Христос, а не папа; причащаться следует под обоими видами, то есть Тела и Крови Христовых, а не под одним, как учат католики; совершать богослужение должно на родном языке, а не на латинском» и т. п.

Кроме вышеозначенных сект, в Литве их еще было, как говорят, более 80. Этому весьма много содействовало общее настроение умов в Речи Посполитой: свобода и равноправность шляхты пролагала путь к свободе религиозной. При Сигизмунде-Августе разноверие в Речи Посполитой достигло своего апогея. Католическая религия в это время была подорвана: все лучшие католические силы или уже изменили католичеству, или же колебались в нем. Даже очень многие латинские епископы и священники, сохраняя внешним образом общение с папским престолом, в то же время проповедовали протестантское учение и требовали реформы в католической церкви. Некоторые священники стали вступать в брак. Литва и Польша в это время представляли в религиозном отношении какой-то хаос; борьба партий, преследование друг друга доходили до грандиозных размеров, а это впоследствии дало возможность скоро уничтожить все разноверия.

Эти бурные религиозные движения в Речи Посполитой, а также опасения за существование самого католичества вызвали среди латинского духовенства реакцию. Реакция эта началась при Сигизмунде-Августе, а при Стефане Батории и особенно Сигизмунде III развилась и получила вид систематического действия.

Прежде всего реакция эта проявилась в общественных молитвах, в которых латинское духовенство просило Бога спасти падающее католичество, а затем – в увещаниях, выразившихся в произношении проповедей и рассылке окружных посланий, чтобы быть верными Риму. Некоторые епископы просили даже короля ввести инквизицию (жмудский епископ Вацлав Вержбицкий просил это сделать). Наконец остановились на иезуитах.

Призвание иезуитов в Польшу. В 1550 г., в царствование Сигизмунда-Августа, в Прусской области, в Варминской епархии занял место бывшего знаменитого епископа-историка Мартина Кромера не менее знаменитый епископ Станислав Гозий. Это был человек глубокой учености и высокой нравственности. Он заседал на Треденском соборе в качестве папского легата и был самым выдающимся деятелем на этом соборе. За разные заслуги, оказанные римской церкви, папа возвел Гозия в кардиналы. Этот человек всю жизнь свою с неутомимою силою воли и энергиею боролся в Польше и Литве с реформатскими учениями и старался восстановить подорванное католичество. Он дни и ночи проводил в посте и молитве, по целым суткам лежал на голом полу в одной часовне с распростертыми руками пред крестом, обливаясь слезами и прося Бога спасти гибнувшую католическую церковь в Речи Посполитой. Но, видя, что молитва не помогает, Станислав Гозий в 1563 г. обратился к папе Пию IV с вопросом: что делать для спасения церкви? Папа для совета послал ему другого кардинала. Совет продолжался недолго: результат его был тот, что в 1564 г. Гозий пригласил к себе из Рима иезуитов и поселил их в городе Брунсберге.

Вызовом иезуитов в Польшу кардинал Гозий положил новую эпоху религиозно-социальной жизни народов, населяющих Речь Посполитую. Не будь Гозия, Речь Посполитая проложила бы себе иной путь социально-политическо-религиозной жизни и, пожалуй, более крепкий и надежный, чем тот, который положен был Гозием. Один польский писатель, именно Бронислав Трентовский, в своем сочинении «Голос Правды» так характеризует деятельность Гозия и его значение для Речи Посполитой по поводу призвания им иезуитов: «Как в Европе начинается новая эпоха от Мартина Лютера, так и в Польше – от кардинала Гозия. Он был из числа тех людей, которые родятся на свет для несчастия человечества. Поляки того времени были в том убеждены, что для них необходимо нужна в Польше церковная реформа, что власть Рима вредна для Польши и что следует установить в Польше чисто католическую церковь, учредить особый патриархат. Но хитрые и ловкие действия кардинала Гозия, с его необыкновенным красноречием, одержали верх над мнением людей свободномыслящих и любящих свое отечество; словом, польза Рима получила перевес. Гозий привел в Польшу иезуитов и поручил им воспитание шляхетской молодежи, угрожая диссидентам совершенным уничтожением. Главный принцип иезуитов, этих развратителей-монахов, было нравственное затмение народа. Это они доказали на воспитании юношества. Народ польский долго боролся с их системой, но вступил на престол польский Сигизмунд III и иезуиты восторжествовали. Участь Польши была решена. Она начала, как рак, пятиться назад почти с такою силою, с какою шла вперед».

Прибытие иезуитов в Литву. В год Люблинской унии, то есть в 1569 г., 5 человек иезуитов из города Брунсберга, напутствуемые благословениями Гозия, отправились в Вильну. Дело было осенью. По приезде в столицу литовскую иезуиты явились с письмом Гозия к виленскому католическому епископу Протасевичу. Епископ давно ждал этих гостей и заранее приготовил все необходимое для них. В их распоряжение Протасевич предоставил дом, совершенно приспособленный для устройства в нем коллегии, и удобное помещение, и притом не на пятерых только, а на целых тридцать. На содержание иезуитов епископ отпустил 2000 копгрошей и обеспечил эту сумму имением своим Ширвинты. На устройство школы и содержание ее Протасевич подарил несколько деревень и одно большое озеро. Вслед за первыми иезуитами стали прибывать в Вильну и другие, так что весною 1570 г. в литовской столице их считалось около двадцати человек. Летом того же года в Вильну прибыл провинциал австрийских и польских иезуитов Маги. Он между членами «братьев христовых» известен был как самый хитрый, ловкий и энергический деятель. При помощи некоторых лиц, сочувствующих иезуитам (большая часть жителей Вильны их не любила), и епископа Протасевича Маги устроил в литовской столице коллегию, состоявшую из пяти классов. При ней находилось еще особое отделение, предназначенное собственно для тех, коих иезуиты находили особенно полезным принять в свое общество. В этом последнем отделении дух и направление преподавания во многом отличны были от общей пятиклассной коллегии: в иезуитском отделении шло преподавание иезуитами открыто, зная наперед, на какую почву падает их учение и не опасаясь, чтобы кто изменил и выдал его.

Пробыв в Вильне два месяца, Маги уехал, назначив первым ректором коллегии Варшавицкого. Выбор ректора был как нельзя более удачный. Варшавицкий был сын варшавского каштеляна. Он получил отличное образование в заграничных университетах. Сигизмунд-Август очень часто посылал его в качестве посла к разным иностранным дворам. Если бы Варшавицкий оставался при Августе, то его ожидала бы блестящая карьера, но в 1567 г. он отправился в Рим, отказался от всех духовных и светских должностей и отдал себя на служение иезуитам.

Первая трудность, какая встретилась для коллегии, была недостаток учеников, потому что никто не хотел отдавать в иезуитскую коллегию своих детей, несмотря на бесплатное учение. И только благодаря стараниям Валериана Протасевича, виленского епископа, и вообще духовным лицам, в 1570 г. собрано было человек 15. Самыми опасными соперниками и недоброжелателями их были кальвинисты. Признавая себя более учеными и вообще образованнее иезуитов, кальвинисты, чтобы сразу осадить так называемых «братьев христовых» и оскандалить их пред лицом виленских жителей, в 1570 г. вызвали их на публичный диспут. Диспут произошел в стенах самой коллегии, при огромном стечении обывателей Вильны. Со стороны кальвинистов в диспуте участвовали два очень ученых лица – Андрей Волян и Андрей Тржецеский. Спор догматический происходил о присутствии Христа в евхаристии и продолжался ровно трое суток, но обе стороны остались при своем убеждении. После этого кальвинисты уже не приглашали иезуитов на диспут: они увидели, что это бесплодно. А между тем иезуиты не дремали: они, чтобы профанировать протестантское и реформатское учение, прибегли к драматическим представлениям, в которых выводили на сцену последователей Лютера и Кальвина в самом карикатурном виде и при этом заставляли актеров, изображающих реформатов и протестантов, а нередко и православных, признаваться в таких преступлениях, что в зрителях возбуждалось омерзение. Нужно еще к этому прибавить, что иезуиты подобного рода шутовские комедии давали по большей части на площадях, среди многолюдной толпы, состоящей из лиц разных исповеданий.

Протестантско-кальвинические проповедники с презрением относились к этим комедиям, не придавая им никакого значения. А на самом деле они имели огромное значение в деле подрыва лютеранско-реформационных учений и возвышения католичества. Правда, протестанты, кальвинисты и другие сектанты собирались на эти комедии из любопытства, часто смеялись до упаду, а нередко, взявши каменья, разгоняли актеров, но при этом немалая часть была и таких лиц вышеозначенных исповеданий, которые, приходя домой, после комедий, приносили в головах своих сомнения насчет истинности собственного исповедания, а раз они (сомнения) явились, то недалек был путь и к возвращению к католической церкви, что действительно нередко случалось после побывки на этих комедиях или же прослушания иезуитской проповеди.

На третий год своего прибытия в Вильну иезуиты получили в свое владение костел Св. Яна, находившийся (он и теперь есть) в самом многолюдном месте. Прежде всего они употребили огромные суммы денег на ремонт сего костела и декоративные украшения, а затем уже приступили к отправлению богослужения и проповеди Слова Божия. Вследствие прекрасного пения, отличной музыки и роскошной обстановки виленские жители массами шли в костел Св. Яна. Пользуясь этим, иезуиты все более и более придавали торжественности своему богослужению и его декоративной обстановке. Действуя таким образом на необразованные массы народа, иезуиты все более и более опутывали его и в конце концов они овладели почти всем населением: ряды протестантов и кальвинистов год от года все более и более редели.

Скоро после прихода иезуитов в Вильну город этот постигло моровое поветрие, а это обстоятельство как раз пришлось на руку иезуитам. Справедливо говорят некоторые, что, не будь в Вильне моровой язвы в 1573 г., иезуиты, пожалуй, не удержались бы долго в Литве или, по крайней мере, не приобрели бы такой силы, какую они приобрели после этой болезни. Дело вот в чем: когда в Вильне появилась моровая язва, то из города все духовные лица католического исповедания бежали вон, так что некому было совершать богослужения и напутствовать умиравших; иезуиты же, выделивши из своей среды пять человек самых даровитых и отправивши их как бы на развод в места, не зараженные чумою, все до одного остались на своих местах. И с каким самоотвержением и усердием оставшиеся иезуиты ухаживали за больными! Они по первому зову спешили со Святыми Дарами к умирающему, исповедовали его, причащали, утешали, напутствовали; нередко за свой счет лечили и хоронили; некоторые даже умирали около больных, а товарищи их все-таки шли к ним. Понятно, что такое самоотвержение и бескорыстие сильно подняло иезуитов в глазах виленских жителей; на них, после чумы, стали смотреть как на героев, сияющих добродетелями на высоте своего служения. Со времени чумы костел Св. Яна, прежде бывший полон народа, для многих, желающих помолиться в нем, решительно сделался недоступным по тесноте: места в нем не только для сидения, но даже для стояния брались с боя. Общественное мнение окончательно стало на сторону иезуитов. Теперь они прочно утвердились в литовской столице и смелее стали смотреть в будущее.

Не прошло пяти или шести лет после прибытия в Литву иезуитов, как они уже в одной Вильне успели возвратить в лоно католической церкви до шести тысяч человек и между ними несколько знатных фамилий: Ходкевичей, Радзивиллов, Сапег и др.

Ходкевичи принадлежали к одной из знатных и уважаемых русских православных фамилий в Литовском государстве; они отличались гордостью и были чужды всех интриг, какими вообще отличалось польско-литовское дворянство XVI в. В Литве члены этой фамилии занимали видные места: Александр Иванович Ходкевич был маршалком Литовского княжества. Он основал Супрасльский монастырь. Сыновья его, Иероним, Юрий и Григорий, шли по следам своего отца, а внук Александра Ходкевича – Иван Иеронимович, бывший литовский маршал, староста жмудский, превосходил умом и деятельностию всех своих бывших родичей: деда, отца и дядей. Эта фамилия прежде всех литовских знатных фамилий приняла католичество.

За Ходкевичами последовал другой знаменитый православный род – это род Сапег. Сначала принял католичество Лев Сапега, который в это время был воеводою виленским, гетманом литовским и канцлером; а потом – сын его и, наконец, двоюродный брат Николай, воевода минский и витебский, получивший впоследствии графский титул.

Но самым важным и дорогим приобретением иезуитов в Литве было возвращение в лоно католической церкви семейства Николая Радзивилла Черного. После смерти самого Николая Черного осталось, как мы уже отчасти выше заметили, четыре сына: Николай, прозванный Сироткою, Юрий, Альберт и Станислав. Первые два известны в истории, после принятия католичества, страшным фанатизмом против диссидентов, а особенно против православных. Юрий Радзивилл, вступив после Протасевича в управление Виленского епархиею, начал свою деятельность в сане епископа торжественным сожжением «схизматических» (православных) книг. В 1581 г. целые тысячи книг с русским текстом сожжены были на площади пред костелом Св. Яна рукою палача. Сиротка Радзивилл всю жизнь свою, как мы видели, употребил на сожжение русских книг и на это истратил огромный капитал. Он для отыскания экземпляров той Библии, какую издал его отец Николай Черный, употребил, как мы знаем, 5000 червонцев для того только, чтобы на той же площади сжечь рукою палача, и действительно достиг цели, то есть отыскал все экземпляры означенной Библии и сжег их.

Кроме вышеозначенных фамилий, иезуиты с течением времени обратили в католичество много и других знатных родов как православных, так и протестанто-кальвинских; но когда они хотели сделать то же самое и с простым народом, то этот последний не поддался. Правда, многие и из них были совращены или в католичество, или в унию, но зато громадное большинство осталось верно вере предков и в ограждение своего исповедания против насилования совести как со стороны иезуитов, так и польских панов подняли такое знамя бунта и так потрясли основы Речи Посполитой, что она после того и одного столетия не просуществовала – мы разумеем казацкие восстания. Но об этом речь впереди.

Через три года после соединения Литвы с Польшею, а также и призвания иезуитов в Литву Сигизмунд II Август, убегая от чумы, приехал в город Кнышин, где 7 июля, на 52-м году жизни, умер. Смертию Сигизмунда-Августа кончилась династия Ягеллы в Польско-Литовском государстве, просуществовав 186 лет. После Сигизмунда II Августа в Речи Посполитой настал период свободного избрания королей из разных фамилий.

Четвертый период

1572–1795 гг

Состояние Литовского государства после Люблинской унии под влиянием свободно избираемых правителей. Четвертый период истории Литовского государства представляет нам следующие характеристические явления: во-первых, усиленное стремление поляков к окончательному уничтожению и тени самостоятельности Литовского государства; для сей цели они в Литовском государстве прежнее политическое и гражданское устройство стараются заменить польским; во-вторых, принятие поляками разного рода мер к ассимилированию народностей, входящих в состав Литовского государства с собственно польским населением; то же можно сказать и относительно русско-православного дворянства; в-третьих, восстание русско-православного народа, когда поляки задумали и его слить с собою и для сей цели стали употреблять слишком жестокие меры; в-четвертых, вследствие фанатизма поляков по отношению к православным, отсутствия патриотизма и разъединенности сословий, самым выдающимся явлением в исторической жизни Речи Посполитой в этот период представляется постепенный упадок и разложение обоих соединенных государств, а финалом всего этого политическая смерть и Литвы, и Польши.

Генрих Валуа

С 21 февраля 1574 г. по 18 июля того же года, первый свободно избранный правитель в Польско-Литовском государстве или так называемой Речи Посполитой

Со смертию Сигизмунда-Августа кончилась, как говорено выше, в Польско-Литовском государстве династия Ягеллонов, а вместе с нею окончился и наследственный образ правления. С этого времени в вышеозначенном государстве начинается образ правления свободно избираемых королей, а вместе с тем и окончательный упадок монархической власти в Речи Посполитой, а также начало большого усиления шляхты, увеличения беспорядков и вмешательства соседей при избрании королей тем или другим способом: угрозами войны, родственными связями с богатыми фамилиями польско-литовской аристократии, а нередко и подкупами[227]. Все это, конечно, вело государство к разложению и политической смерти.

Когда умер Сигизмунд-Август, то прежде всего поднялся вопрос о том, кто должен назначать время для избирательного сейма – примас архиепископ ли царства Польского или коронный маршал? После многих и бурных заседаний в Кракове, Кнышине, Сьроде и других городах порешили: примас архиепископ будет назначать время для избирательного сейма и отбирать голоса. Тогда же положено, чтобы избирательный сейм составлялся непременно около Варшавы, недалеко от деревни Воли, на одном из окрестных обширных лугов[228]. Покончивши раз навсегда с этим вопросом, поляки приступили к избранию короля; но при этом образовались три партии: а) католическая партия, во главе которой стояли кардинал Гозий и папский легат Коммендони. Эта партия хотела избрать непременно католика, ввиду упадающего католичества в Речи Посполитой. Первый представитель этой партии, Гозий, день и ночь молился пред крестом об избрании в короли католика, а второй, Коммендони, хотел достигнуть сего самого посредством интриг. Больше всего боялись они оба, как бы на польский престол не попал «схизматик» русский царевич Феодор Иоаннович, сын Иоанна Грозного, так как за этого кандидата была сильная партия; б) литовско-русская партия, именно это та партия, которая хотела возвести на польский престол сына Грозного, чего больше всего боялись Гозий и Коммендони; в) протестантская партия, которая хотела видеть на престоле

Речи Посполитой протестанта; но так как эта партия была немногочисленна, а следовательно, и не опасна первым двум партиям, то эти последние мало и обращали внимания на нее. На предварительных совещаниях литовско-русская партия взяла верх, потому что католики к ней примкнули, и таким образом решено было избрать сына Иоанна Грозного. Православные решились на избрание московского царевича по естественному желанию иметь королем человека одной веры и одинаковой национальности. А поляки согласились на это из любви к деньгам и подаркам; полякам хорошо было известно, что московский царь очень богат, следовательно, они надеялись получить от него много денег и много подарков за избрание в короли Речи Посполитой сына его.

Когда на предварительных совещаниях оказалось, что большая часть депутатов желает иметь королем русского царевича, то с извещением об этом, а также с просьбою отпустить сына в Польшу к Иоанну Грозному в Москву посланы были два сенатора: Феодор Зенкевич и Воропай. Но извещение это очень не понравилось Грозному: ему хотелось самому быть литовско-польским королем или, лучше сказать, ему хотелось и Польшу, и Литву присоединить к Москве. На слова послов Иоанн ответил длинною речью, в которой, между прочим, сказал: «Ваши польские и литовские паны теперь остались без головы, потому что, хотя в короне польской и великом княжестве Литовском и много голов, однако одной доброй нет, которая бы всем управляла и к которой бы все вы могли прибегать, как потоки или воды к морю стекать». Потом в речи своей повел дело так, что прямо указал на себя, как на голову, способную управлять таким государством, какова Речь Посполитая, и при этом прибавил: «Если вы меня изберете в свои короли, то пред Богом обещаю, что все права и привилегии дворянства сохраню и даже большие дам». Относительно же желания поляков иметь королем сына его царь сказал: «У меня два сына, как два глаза во лбу; если мне отдать одного из них, то все равно что сердце вынуть». В случае избрания его королем Иоанн Грозный просил присоединить к Московскому государству польскую Ливонию до р. Двины, а за то обещал Польше Полоцк со всею его областью. В заключение он просил скорее прислать больших послов.

Предложение московского царя касательно избрания его самого в короли Польско-Литовского государства сильно не понравилось особенно депутатам польско-католической партии; по настоянию ее предложение это отвергнуто было всеми членами избирательного сейма. Но вот прошло почти шесть месяцев после этого, а в Речи Посполитой шли только споры да ссоры относительно кандидатов на престол, выставляемых тою или другою партией. Такое положение дела в Польско-Литовском государстве более всего надоело литовско-русским депутатам; вследствие этого те даже стали подумывать об избрании себе отдельного государя, но при этом они все-таки хотели получить его из Москвы. По этому поводу они, независимо от польских депутатов, вступили в переговоры с Иоанном Васильевичем Грозным. Но московский царь, вопреки всем политическим расчетам, не поддержал желания литовско-русской партии, и дело кончилось ничем.

Когда же среди польско-католической партии сделалось известным о поступке литовско-русских депутатов, то между членами ее произошло страшное волнение, поэтому они поспешили выставить своего кандидата в лице Генриха, брата французского короля Карла IX, из династии Валуа. Ловкий, хитрый и красноречивый французский посол при варшавском дворе Манлюк успел склонить на сторону Генриха и литовско-русских депутатов. На общем избирательном сейме, после длинной и искусной речи Манлюка, брат французского короля Генрих д’Анжу и был провозглашен гнезненским архиепископом королем Речи Посполитой.

Таким образом, первый избирательный король в Речи Посполитой, по прекращении в ней династии Ягеллонов, был Генрих Анжуйский из Франции.

18 февраля 1574 г. Генрих прибыл в Краков, 21-го же числа того же месяца короновался. Но положение его в Польше было очень комично: не имея никакой власти в государстве, его избравшем, и притом не зная ни польского, ни латинского языка и плохо объясняясь по-итальянски, Генрих решительно не знал, что делать и куда девать время. На сеймах он сидел как немой. Промучившись четыре месяца в Польше, где ему решительно все пришлось не по вкусу, он рад был, что нашел случай уехать из этого государства: в Париже умер бездетный брат его Карл IX, и Генрих решился ехать в Париж, чтобы там занять престол. Но когда он объявил об этом сенаторам, то те сказали ему, чтобы он собрал сейм и испросил у него отпуск. Это так не понравилось Генриху, что он решился тайно бежать из Кракова; свое намерение он и привел в исполнение ночью 18 июля. За ним бросились в погоню, догнали, стали просить вернуться назад, даже падали на колени, но Генрих остался непреклонен; он обещался только, если обстоятельства позволят, вернуться назад, но не вернулся. Таков был конец царствования первого избранного короля в Речи Посполитой.

Стефан Баторий

1576–1586 гг

Избрание его на престол; биографические сведения о нем. Спустя несколько времени после бегства Генриха поляки созвали сейм и приступили к новым выборам[229]. В это время в Речи Посполитой составилась сильная партия в пользу кандидатуры на литовско-польский престол самого московского царя. Во главе этой партии стоял самый влиятельный человек всего соединенного королевства, примас католической церкви, гнезненский архиепископ Уханский. Он сносился с царем и научил его, как добиться польско-литовской короны: побольше прислать сеймовым членам денег и дорогих подарков; по мнению Уханского, это было самое радикальное средство для достижения престола Речи Посполитой. Но Иоанн Васильевич и теперь ничего не предпринял для достижения польско-литовского престола, а между тем в Польше и Литве образовалась новая, более сильная партия в пользу семиградского князя Стефана Батория, который в марте 1576 г. и был действительно избран на престол Речи Посполитой. 18 апреля Стефан Баторий прибыл в Краков, где, принесши установленную присягу на ограничение собственной власти, немедленно короновался.

Стефан Баторий был один из замечательных людей своего времени и едва ли не лучше всех государей в Речи Посполитой, бывших после династии Ягеллонов. Он родился 25 сентября 1532 г. в Венгрии от благородных, но бедных родителей. Воспитание получил для того времени превосходное. Он сначала служил при венгерском короле Фердинанде и сопутствовал дочери его Екатерине в Италию, вступившей там в брак с герцогом Гонзаго, а затем бывшей вторым браком за польским королем Сигизмундом-Августом. Потом он был послом от венгерского короля Иоанна-Сигизмунда Запольского при германском императоре Максимилиане II; а по случаю возникновения неудовольствий между императором и венгерским королем Баторий попал в тюрьму и три года высидел в ней. Говорят, что это время Стефан Баторий употребил на чтение древних авторов, преимущественно исторических; записки Юлия Цезаря он знал на память. По смерти венгерского короля Иоанна-Сигизмунда Баторий был выпущен из тюрьмы. Пред избранием в польские короли был семиградским воеводою.

До вступления на польский престол Стефан Баторий известен был своими высокими личными достоинствами, именно: глубоким политическим умом, твердостью характера, военными дарованиями и выдающимися административными способностями.

Относительно религии Стефан Баторий – католик от рождения. Правда, почти все историки, как русские, так и польские, говорят, что Баторий до вступления на польский престол был протестантом; но это благодаря открытию новых источников в настоящее время оказывается несправедливым. «Теперь, – говорит профессор Любович, – уже достоверно известно, что все рассказы о том, будто Баторий был протестант до принятия польской короны, принадлежат к области басен».

Отношение Батория к иезуитам; преобразование виленской иезуитской коллегии в академию; характер воспитательной деятельности иезуитов. Новый польский король отличался глубокою набожностию; по донесению папских нунциев Калигари и Болонетти, он каждый день бывал в костеле и подолгу молился в нем. Сделавшись королем, Баторий немедленно приблизил к себе иезуитов и потом так их полюбил, что часто говорил своим друзьям: «Если бы я не был королем, то был бы иезуитом». Двух из них, самых умных и даровитых, Петра Скаргу и Антония Пассевина, он сделал главными своими советниками; первый был у него духовником и придворным проповедником, а второй – составителем дипломатических актов[230].

По просьбе сих двух любимцев Баторий в 1578 г. преобразовал виленскую иезуитскую коллегию в академию, со всеми правами и привилегиями западных университетов, то есть академии предоставлено было право раздавать дипломы на ученые степени: бакалавра, магистра и доктора, причем виленский католический епископ назначен был покровителем академии, а ректором – Петр Скарга.

В 1586 г. академия имела у себя 54 профессора и более 700 учеников. При академии была бурса, или конвикт, для бедных воспитанников; тут они пользовались даровым помещением, столом, а нередко и одеждою. Виленская академия разделялась на 7 классов и обнимала все ступени школьного образования, начиная с низших. Преподавание велось на латинском языке; главными предметами обучения были латынь, схоластическая риторика и богословие; медицинские, естественные и математические науки в академии не преподавались. Обучение по-прежнему совершалось бесплатно; но это, впрочем, так казалось: иезуиты получали с воспитанников натурою в десять раз больше того, что следовало бы деньгами. Система и направление иезуитского воспитания в этой академии, как и везде, не отличались и не могли отличаться благотворным влиянием на юношество: они до крайности суживали круг понятий воспитанников, убивали в них всякое самостоятельное развитие мысли и заковывали ее в цепи рабства. Подчиняя не только внешние поступки, но и самые душевные расположения молодых сердец постоянному и строгому контролю, иезуиты убивали в своих питомцах энергию воли в самом зародыше, а грубыми и унизительными наказаниями притупляли благородные чувства. Все науки преподавались в сухих схоластических формах. Притом все науки направлялись к одной цели: покорности папе и католичеству. Желая скорее и решительнее достигнуть предположенной цели, иезуиты нередко самым бесцеремонным образом искажали факты известной науки[231]. Больше всего в этом отношении выпадало на историю. Они даже отучали воспитанников от родного языка, заменяя его латинским. Воспитывая в юношестве любовь к папе и к католичеству и в то же время ненависть к другим исповеданиям, иезуиты доводили своих воспитанников академии до того, что те впоследствии становились для диссидентов не лучше татарских полчищ, особенно для православных.

Любя науку и ученых людей, Баторий очень часто посещал академию, присутствовал на экзаменах и на диспутах.

Борьба Батория с Иоанном Грозным. После коронации Баторий отправил своих послов к московскому царю с извещением о своем вступлении на польский престол. Царь, прочитавши известительную грамоту, сильно рассердился на Батория за то, что тот назвал себя в этой грамоте литовским государем и братом его. Московский царь считал Батория, как не наследственного правителя, нисколько не выше князей Острожских, Бельских и других польско-литовских князей, а потому считал для себя унизительным брататься с Баторием. Притом Иоанн Васильевич недоволен остался Баторием еще за то, что тот в своей известительной грамоте не потитуловал его словами «царь» и «князь Смоленский и Полоцкий». Все это Иоанн Васильевич тут же и высказал послам, и притом высказал в форме довольно неделикатной. Баторий, узнавши об этом, страшно оскорбился, но пока, до поры до времени, отложил свою месть: ему сначала нужно было кое-что сделать внутри собственного государства.

Борьба началась с 1579 г. по поводу завоеваний, сделанных московским царем в Ливонии.

Еще при жизни Сигизмунда-Августа, как мы уже видели выше, Иоанн Грозный начал завоевание Ливонии; но со времени перемирия, заключенного царем с польским королем в 1570 г., завоевание этой страны Грозным приостановилось. Но вот когда на престол Речи Посполитой вступил Баторий, московский царь снова начал войну в Ливонии. На этот раз Иоанн Васильевич напал на ту именно часть Ливонии, которая принадлежала Польше. Успех был необычайный: царь в короткое время забрал много городов, а еще более опустошил и разорил селений. Но этот поход Грозного уже никак не мог остаться без возмездия со стороны Батория, в противном случае Баторий на первых же порах глубоко уронил бы себя в глазах поляков. Сначала Баторий послал послов к Иоанну Васильевичу Грозному с просьбою возвратить захваченные им в последнюю войну города в Ливонии. Но на эту просьбу царь ответил оскорблением послов, причем и самого Батория обозвал «неприличными словами». После этого война была окончательно решена. В марте 1579 г. Баторий, собравши огромное войско из поляков, литовцев и наемных немцев, выступил против русских, находившихся в Ливонии. Война запылала страшная, и на этот раз счастие оставило московского царя. Под городом Вейденом (Лифляндской губ.), недалеко от р. Аа, Баторий в первый раз встретил русских и нанес им поражение. Затем он взял Полоцк; а под городом Сколом нанес русским вторичное и притом более сильное поражение, причем один из русских воевод (Шереметев) попался в плен, а другой (Шеин) убит. В то же самое время князь Константин Константинович Острожский забирал города в Северской области, а Кмита опустошал окрестности Смоленска.

Между тем как король польский громил русские войска в Ливонии, московский царь сидел без дела в Пскове и бражничал с опричниками. Но вот вдруг ему доносят о необычайных успехах польского короля; Иоанн Васильевич страшно перепугался, высокомерие его сразу исчезло, и он, схвативши казну, опрометью бежал в Москву. Отсюда царь немедленно послал к Баторию с предложением мира. Баторий принял послов сурово, на мир соглашался не иначе как на следующих условиях: уступить Польше Новгород, Псков и Великие Луки и кроме того уплатить еще ему 400 000 червонцев военной контрибуции. Московский царь отверг эти условия. Война опять началась, но только уже не с таким успехом для Батория, как в первый его поход. В этот новый поход польский король, после завоевания некоторых городов и селений в Новгородской области, напал на Псков, но тут потерпел неудачу: все его приступы были отбиты; к тому же наступила глубокая осень, дороги испортились, провизии не было, появились болезни среди войска, солдаты начали роптать, дисциплина ослабела. Словом, положение Батория под Псковом было очень печально, не лучше положения осажденных в городе. Отступить же ему от Пскова было в высшей степени позорно: ропоту в Польше не было бы конца и он там сразу потерял бы в глазах своих подданных и военную славу, и авторитет. Но к счастию Батория, царь возобновил переговоры о мире, а этим и воспользовался король, чтобы с меньшим скандалом отступить от Пскова.

16 января 1582 г., при посредстве папского легата Антония Пассевина, в деревне Киверова Горка (в 15 верстах от Запольского Яма), между Москвою и Речью Посполитой был заключен мир на 10 лет[232]. По этому миру русские уступили Польше Ливонию, Полоцк и Велиж, а Баторий отказался от Псковской области и городов Северской украйны.

Баторий недоволен был этим миром, ему хотелось снова начать войну с царем, но сейм не позволял. Король стал ждать удобного случая; случай представился: в 1584 г. умер Иоанн Васильевич Грозный; на престол вступил сын его Феодор Иоаннович; государством управлял шурин его Борис Годунов; вследствие преследования Годуновым некоторых бояр, покушавшихся отнять у него власть, один из них, именно Головин, бежал в Литву и там стал подбивать на Москву Батория, говоря, что в Москве не терпят Бориса и никто не станет его защищать. Баторий поверил, собрал сейм и убедил было его разрешить ему войну с Россией. Но Борис Годунов, узнавши о сем вовремя, отправил послов в Варшаву, которые посредством денег и дорогих подарков склонили влиятельных сеймовых членов на сторону его, и дело кончилось ничем. Тогда же польский сейм с своей стороны послал послов в Москву с предложением такого рода: заключить формальный договор, по которому в случае смерти Батория на польско-литовский престол должен быть возведен Феодор Иоаннович, а в случае смерти Феодора Иоанновича (если он умрет раньше Батория и притом бездетным) московский престол должен занять Баторий. Но московские бояре на это ответили так: «Нам не годиться говорить о кончине живого государя, пусть его Бог милует». Ясное дело, что московские бояре этим ответом хотели только отделаться от предложения поляков. Но тем не менее это предложение важно в том отношении, что оно послужило началом для подобных сношений после кончины Батория.

Положение православных в Речи Посполитой при Стефане Батории. Общее мнение утвердилось, что в Речи Посполитой при Стефане Баторий положение православных было в высшей степени отрадное. Баторий, говорят все, как человек, воспитанный в духе либеральных протестантских идей, не только не преследовал православных, но даже и не заботился ни об обращении их в католичество, ни об ополячении.

Но как то неверно, что Баторий воспитан был в духе либеральных протестантских идей, так и то неверно, что он не преследовал православных; а тем более ложно мнение, будто бы он не заботился об обращении православных в католичество и об ополячении их.

Мы видели недавно, что Баторий, получивши польскую корону, полюбил иезуитов, привлек их к себе и окружил ими свой престол. Но почему, спрашивается? Костомаров говорит, что Баторий сделал это с целию распространить просвещение в Речи Посполитой, так как иезуиты более всех были способны на это. Но это не так: Костомаров для подтверждения своих слов не привел никаких доказательств, основанных на документах. Совершенно иначе смотрит на этот факт профессор Любович, и мы вполне должны довериться взглядам этого почтенного ученого, как основанным на документах, заимствованных из тайных ватиканских архивов. Вот подлинные слова профессора Любовича: «Баторий был человек с широкими планами, энергический, предприимчивый и, находя эти черты в иезуитах, он не мог не покровительствовать им. Сверх того, он видел в них верных союзников и помощников в своем деле. Они содействовали ему всеми силами упрочить и закрепить за Польшею завоеванные русские земли. Баторий понимал, что он не удержит за собою иначе эти территориальные приобретения, как ополячив их население. Достигнуть же этого было возможно лишь путем водворения католицизма. Баторию было известно, что православное население русских земель, принадлежавших тогда Польше, во время войны его с Москвою молилось о даровании победы единоверному с ним государству. Иезуиты, несомненно, рекомендовали ему ввиду этого распространение католицизма среди русского народа. Но Баторий уже с самого начала своего царствования держался этой политики. Он и его канцлер Ян Замойский, а также некоторые иные магнаты направляли все силы на окатоличение русского населения, находившегося под польским владычеством. Ян Замойский, имевший большие поместья в русских областях, при посещении их всегда брал с собою иезуитов и, сверх того, посылал туда постоянно их или каких-либо иных ловких и красноречивых патеров… Стефан Баторий, – продолжает этот уважаемый ученый, – вполне разделял воззрения своего канцлера на иезуитов. Этим объясняется та готовность, с которою Баторий передавал в их руки народное образование. Не говоря уже о тех глубоких политических соображениях, в силу которых он преобразовал Виленскую иезуитскую коллегию в академию, указанием на понимание Баторием деятельности иезуитов, как политического фактора, может служить и та особенность, с какою он отнесся к учреждению коллегии этих патеров в Полоцке. Едва только город был завоеван, как он принял все меры, чтобы ввести туда иезуитов. Цель его в данном случае была ясна. Он понимал, как трудно будет удержать этот русский город за собой. Только искоренивши православие, окатоличивши несколько население, возможно было рассчитывать на некоторое примирение его с чужим владычеством. Действительно, Баторий самым энергическим образом старался об основании коллегии иезуитов в Полоцке, постоянно совещался с ними по этому вопросу и оказывал им самое сильное содействие в этом деле…» «Мы знаем, – говорит профессор Любович, – о сильном сопротивлении, оказанном в Полоцке учреждению иезуитской коллегии не только со стороны местного православного населения, но даже и со стороны поляков, протестантов и в том числе самого полоцкого воеводы. Между тем это нисколько не смутило Батория: он самым энергическим образом поддержал иезуитов и добился у Полоцка исполнения всех их требований. Отсюда ясно, что основание иезуитской коллегии, в особенности в его царствование, было результатом глубоких политических соображений. Ему хотелось покорить Русь оружием иезуитов. Действительно, как только силы их возросли в русских областях, они с началом восьмидесятых годов начинают уже работать над устройством унии».

Для той же цели, то есть для окатоличения православных, Стефан Баторий привлекал к себе и монахов францисканского и бернардинского орденов. И действительно, монахи этих орденов, как это видно из источников, при Стефане Батории обратили многих православных в католичество. «Из актов нунциатуры, – говорит тот же профессор Любович, – видно, что францисканские монахи, а также бернардины сильно занимались пропагандою католицизма среди православного населения. Они действовали в это время с особенным успехом в нижних слоях общества. Особенно часто бывали случаи перехода в католичество православной прислуги, находившейся у польской шляхты. Читая донесения о подобных совращениях, несмотря на их крайнюю сухость, невольно рисуются в уме картины унижения и притеснений, которым предварительно подвергался этот подневольный народ, его отчаяние и слезы, прежде чем отречься от веры отцов!»

Итак, мы видим, что Стефан Баторий, с целию прочнее скрепить с Речью Посполитой западнорусские области, употреблял все усилия к тому, чтобы окатоличить православно-русское население в своем государстве.

Но теперь спрашивается: прибегал ли Баторий к насильственным мерам в этом случае? Или лучше сказать: преследовал ли он православных? Конечно, сам лично Баторий не преследовал православных и, как кажется, не издавал никаких явных приказаний, клонившихся к стеснению их[233]. Но что при нем в Речи Посполитой были преследования православных католическим духовенством и панами и что эти преследования совершались с ведома его, то это не подлежит сомнению. Приведем некоторые факты.

В Львове в 1584 г., накануне Рождества Христова, католики, по приказанию своего епископа, с оружием в руках напали на православные монастыри и церкви, выволокли священников из алтарей – одних уже по освящении даров, а других еще до освящения, – запечатали церкви и настрого запретили отправлять в них богослужение.

Но особенно православные подвергались преследованиям как в собственной Литве, так и в южной Руси по поводу введения в Литовском государстве григорианского календаря:[234] нередко иезуиты и католические духовные лица врывались в православные церкви и палками выгоняли оттуда священников и прихожан, когда те собирались на богослужение в праздничные дни, обозначенные юлианским календарем.

Больше всего при Стефане Батории мы видим захватов католическим духовенством и польскими панами разного рода фундушей (т. е. движимого и недвижимого дарственного имущества), принадлежащих православным церквам, соборам и монастырям. Так, между прочим, отняты были при Батории богатые фундуши у Трокской архимандрии.

Трокская архимандрия была одною из древнейших святынь православной церкви в Литовском государстве. Основание ее относится ко временам Ягайлы. Двоюродный брат сего князя, Витовт, в 1384 г. в г. Троках, как мы уже раз выше заметили, построил две церкви: одну во имя Рождества Христова, а другую Рождества Пресвятой Богородицы с монастырем. Обе эти церкви и монастырь составляли первоначально так называемую Трокскую архимандрию. Впоследствии к ней присоединена была еще церковь Св. великомученика Георгия, основанная Сапегами на острове озера Гальве[235].

Каждая из этих церквей имела богатый надел земли и угодий, которые все вместе составляли фундуш Трокской архимандрии. Первый наделил Трокскую архимандрию фундушем Витовт, а затем подскарбий короля Сигизмунда I Иван Андреевич и княгиня Нелединская, из рода Кунцевич.

Но со вступлением на польско-литовский престол Стефана Батория католическое духовенство и паны стали расхищать богатые фундуши Трокской архимандрии. Особенно велико было расхищение в 1584 г. Так, некий пан Станислав Стровинский отнял у Трокской архимандрии пустошь (луга) Мейловщину, а потом другой пан, какой-то Толоконский, отнял плацы и монахов разогнал.

В царствование Батория иезуиты, на основании папской буллы, произвели так называемую «перечистку библиотек», то есть они, с дозволения короля, пересмотрели все костельные и монастырские библиотеки, причем выбрали из них книги, не соответствующие католическим убеждениям, снесли на площади и рукою палача сожгли как еретические; особенно много сожжено было в это время русских книг.

Но чтобы легче окатоличить православное население, а также и ослабить в Речи Посполитой все еще могучее значение русской народности, Стефан Баторий задумал уничтожить казачество, на которое опиралась русская народность.

Административное устройство, данное Баторием малороссийскому казачеству. Происхождение казачества. Запорожье. Казачество – это своего рода средневековое рыцарство, только образовавшееся не из немецко-романско-католической народности, а из русско-православной. Сословие это в истории государств Русского, Польского и Литовского имело огромное значение, и деятельность его была тесно связана с ними. Казачество, с одной стороны, немало способствовало развитию могущества Русского государства и его крепости, а с другой – немало содействовало и падению Речи Посполитой (т. е. Польского и Литовского государств вместе).

Нынешние губернии Киевская, Полтавская и Подольская (страна древних угличей и тиверцев) еще в XII в. назывались Украйною и входили в состав великого княжества Киевского. В XIV в. княжество это подчинено было подольским ханам, наместникам Золотой Орды; но когда в 1362 г. Ольгерд нанес поражение, как мы уже выше говорили, трем подольским ханам на Синих Водах, то Украйна подчинилась Литве и вошла в состав Литовского государства. Жители этой вновь приобретенной Ольгердом страны, вследствие частых столкновений с татарами, выработали у себя особое сословие, которое можно назвать военно-рыцарским. Это военно-рыцарское сословие с течением времени все более и более умножалось приливом беглых крестьян из Литвы и Белоруссии. Побеги крестьян (все эти беглецы были русские и православные, как и жители Украйны) особенно усилились с того времени, когда поляки, задумав подготовить соединение Литвы с Польшею, стали законодательным порядком закрепощать православно-русских крестьян (народ собственно) за дворянством Литовского государства, с целию привлечь сие дворянство на свою сторону и обрести в нем деятельных помощников в деле этой подготовки. Часть этих бежавших крестьян селилась на пустопорожних местах Украйны, в соседстве с туземным военным сословием, а другая – удалялась южнее и селилась на островах Днепра и по берегам его, в нынешних губерниях Екатеринославской и Херсонской. Главное поселение этих беглых крестьян, не оставшихся в У крайне, был остров Хортица. Остров этот находится за днепровскими порогами, а потому поселенцы его и соседних островов, а равно и береговые жители этой местности впоследствии стали называться «запорожцами», а место селения – «Запорожьем» или «Запорожскою Сечью».

В начале XVI в. как украинские поселенцы, так и запорожские стали называться казаками[236].

Те казаки, которые жили в Малороссии или, лучше сказать, в У крайне, назывались домовитыми; они были рассеяны по городам, селам, деревням и т. п. и все имели свои дома и хутора и жили очень зажиточно. Те же казаки, которые жили на острове Хортица и других близких к нему местах, назывались «голутвенными» или «голытьбою». Устройство этих последних было очень оригинально: во-первых, жили они не домами, а в общих жилищах, сплетенных из хвороста, которые назывались куренями, по несколько десятков человек вместе; во-вторых, женщины под страхом смертной казни не допускались в курени; в-третьих, кроме платья и оружия у них было все общее, обедали даже вместе. Верховная власть находилась в руках рады или казацкого собрания, которое похоже было на древнее вече. Рада выбирала себе главного начальника, который назывался атаманом, или кошевым, а все управление его называлось кошем. Атаман, или кошевой, до своей смены (а сменяла его тоже рада и притом когда ей вздумается) пользовался неограниченною властию, только после смены он давал отчет во всем раде, и при этом, если рада находила его в чем-либо виноватым, он мог потерять голову на плахе. У главного атамана (кошевого) было много помощников, которые назывались куренными атаманами; куренные атаманы были начальниками отдельных куреней. Число запорожских казаков не было ограничено: сюда поступал всякий, кто хотел, лишь бы только поступающий был русский и православный. Главный обет, который давали запорожцы, состоял в том, чтобы защищать православие и бить всех, кто восстает против него. Большею частию они вели борьбу с татарами и турками, а потом с поляками. Отвага, удаль и презрение к жизни в битвах; беззаботность, разгул и шумная веселость во время отдыха – были главные черты их жизни.

Отношения запорожских казаков к домовитым были самые дружественные. Нередко домовитые казаки, в случае какого-нибудь стеснения со стороны польского правительства, убегали в Сечь. Хотя соседние полякам народы (турки и татары) и считали запорожцев подвластными Речи Посполитой, но на самом деле они не признавали ничьей власти и делали что хотели.

Украинские казаки, или домовитые, до XVI в. не имели никакого устройства. В случае нападения неприятеля они собирались в группы и, выбрав начальника (гетмана), шли войной против врага, отбивши которого расходились но домам, и затем, подобно запорожцам, решительно никому не повиновались. Правда, у них были старосты, назначаемые от польского правительства, но казаки не обращали на этих старост никакого внимания: так, если казакам являлась необходимость идти куда-нибудь, то они шли, не спрашивая никого, а если не было необходимости, то сидели дома, хотя бы правительство и приказывало идти.

В начале XVI в. польское правительство образовало на Украйне два староства – Черкасское и Коневское, которые управлялись двумя особыми старостами. Этим старостам номинально были подчинены и все казаки; но те никогда и ни в чем не слушали их. При Сигизмунде I, в сороковых годах XVI в., двумя вышеозначенными староствами управлял почему-то один староста – Остан Дашков. Этого старосту малороссийские казаки очень любили. Пользуясь сим, Остан Дашков дал казакам некоторую организацию. Устройство, данное Дашковым домовитым казакам, во многом было похоже на устройство казаков в Запорожской Сечи. После Остана Дашкова административное устройство домовитых казаков усовершенствовали старосты Димитрий Вишневецкий, Лянскоронский и Рожинский. Старанием этих четырех старост малороссийские, или домовитые, казаки в административном отношении представляли следующее устройство: все казачество подчинено было раде (собранию); рада выбирала себе начальника, который назывался кошевым или атаманом; кош (все казачество) разделялся на курени (округа); в состав каждого куреня входило несколько сел, деревень и хуторов; каждый курень подчинен был куренному атаману. Кошевой атаман выбирался только на один год[237], власть его была неограниченна. Кроме вышеозначенных административных лиц (кошевого и куренных атаманов), в коше были еще следующие должностные лица: генеральный старшина, есаулы, судьи, писаря, обозные и т. п.

Первый из польских королей, обративший внимание на малороссийских казаков и оценивший их значение, был Стефан Баторий. Как умный человек, Баторий видел, что казаки составляют могучую и грозную силу, но только чуждую Польше, как державе католической; он видел также, что казаки составляют оплот русской народности и православия и в то же время служат главным препятствием к окончательному слиянию Литовского государства с Польским. Поэтому Баторий решился ослабить силу казаков и мало-помалу довести их до уничтожения. Приступая к выполнению этой цели, Стефан Баторий начал дело осторожно и стал употреблять для сего меры внешне благоприятные казакам.

В это время малороссийские казаки избрали себе кошевым, или атаманом (гетманом), некоего Феодора Богданку. Баторий, узнав об этом, как бы в знак милости и благосклонности своей, послал ему булаву, печать с изображением воина, знамя с королевским гербом и подтверждение в этом избрании. Затем он приказал записать в особые списки (реестры) 6000 казаков и назначить им жалованье по одному червонцу в год и по тулупу; но при этом король заявил, чтобы эти реестровые казаки исполняли пограничную службу и в случае надобности являлись бы к нему по первому требованию. Действуя таким образом по отношению к казакам, Стефан Баторий хотел показать им, что считает их своими подданными и имеет право верховного начальства над ними.

Учреждением в казацком сословии реестровых казаков польский король думал совершить разъединение между казаками, именно: поступая так, Баторий имел в виду, чтобы со временем только эти 6000 лиц, записанные в реестр, остались казаками, а все остальные мало-помалу перешли бы в сословие посполитых, то есть наравне с другими подпали бы под власть дворян (панов). Но кроме этого, сим учреждением Баторий думал достигнуть еще и того, чтобы и эти 6000 реестровых казаков, получая жалованье, как солдаты, и подчиняясь распоряжениям главнокомандующего польскими войсками, со временем сделались бы одним из отделов польской армии. План уничтожения казаков задуман был, очевидно, ловко и хитро, но он не привел к желанной цели. Правда, Богданко принял подарки и поблагодарил за них короля, но не подчинился ему: в том же году он, не спрашиваясь у Батория, начал войну с Турцией. Преемник его Ган Подкова овладел Молдавией, которая была в зависимости от Турции. Оттоманская Порта, считая казаков подданными Польши, просила сию последнюю усмирить Подкову, в противном случае грозила войною самой Речи Посполитой. Баторий, не имея достаточных средств для того, чтобы открытою силою заставить Подкову смириться, приказал тайно, хитростию, схватить его и казнить. После Подковы казаки выбрали гетманом друга его Шахта и начали мстить за Подкову. Вот с этого-то времени и началась столетняя борьба южнорусских жителей с поляками, к которой принадлежит и знаменитая эпоха Хмельницкого.

Шахт первый подал мысль посредством казаков защищать в Речи Посполитой русскую народность и православие от польских притеснений. Он не только принудил поляков выдать ему дочь, имущество и тело казненного Подковы, но и беспощадно выгонял шляхтичей, поселившихся в Подолье со времен Люблинской унии. Баторий хотел за это истребить всех казаков, но не успел, так как скоро умер. Говорят, перед смертию он сказал следующие знаменательные слова: «Бродяги эти, казаки, когда-нибудь большое зло принесут Польше» – и не ошибся.

Со времен Батория польское правительство уже постоянно назначало казакам в Украйну своего коронного гетмана, но казаки иногда признавали его власть, а иногда нет. Нередко гетман, выбранный в Малороссии, был вместе гетманом и Запорожья, а случалось и наоборот.

После Стефана Батория между домовитыми казаками и запорожскими (голутвенными) установилась полная солидарность: все, что только, бывало, польское правительство предпринимало в У крайне вредного относительно русской народности и православия, немедленно отзывалось в Запорожье и приводило его в страшное брожение.

К учреждениям и распоряжениям Стефана Батория, специально относящимся к Литовскому государству, принадлежит учреждение «Главного литовского трибунала».

Главный литовский трибунал учрежден был в 1581 г. Это был высший апелляционный суд, определения которого имели силу сеймовых постановлений и отменять которые не в праве был и сам король. Члены трибунала избираемы были на частных сеймах (сеймиках), по одному из каждого воеводства, земли и повета, на один год. Председательствовал в нем маршалок, которого выбирали сами члены трибунала. Заседания его (коденции) происходили в Вильне, Минске и Новогрудке. В Вильне заседания происходили ежегодно. Они обыкновенно начинались с Фоминой недели и продолжались 20 недель. В Минске же и Новогрудке – через год (один год в Минске, а другой в Новогрудке). В этих городах начинались они обыкновенно сейчас после виленских заседаний и продолжались также 20 недель[238].

Стефан Баторий царствовал всего 11 лет; умер 12 декабря 1586 г., в г. Гродне. Он был роста среднего, сложения крепкого, цвет лица имел темный, волосы черные. За несколько дней до смерти Баторий послал послов в Рим к папе Сиксту V просить денег для борьбы с Москвою. Папа денег не дал, да и послы, вернувшись в Польшу, уже не застали короля в живых.

Сигизмунд III

1587–1632 гг

Стефан Баторий умер, как мы сейчас сказали, в декабре 1586 г., а в следующем году в Речи Посполитой приступили к выбору нового короля. При этом избрании составились три партии: первая, под предводительством панов Зборовских, желала избрания на польско-литовский престол эрцгерцога Максимилиана, брата императора германского Рудольфа; вторая, во главе которой стоял гетман и канцлер польский Замойский, склонялась к выбору внука Густава Вазы, сына шведского короля Иоанна III, Сигизмунда; третья, состоявшая по большей части из литовско-русских дворян, желала видеть на престоле Речи Посполитой московского царя Феодора Иоанновича. Летом того же года московско-русская партия по этому поводу сносилась с Борисом Годуновым, а осенью по сему же делу в Польшу прибыли московские послы. От имени царя они заявили литовско-русской партии, что Феодор Иоаннович согласен на их предложение касательно принятия польской короны, и при этом прибавили, что московский царь, если только будет выбран на польский престол, даст всему дворянству Речи Посполитой большие привилегии. Литовско-русская партия благодарила послов за извещение и очень была довольна тем, что русский царь не отказывается от польской короны. Но чтобы окончательно упрочить успех избрания на польский престол Феодора, литовско-русская партия попросила 200 000 рублей, надеясь этими деньгами склонить на свою сторону остальные две партии. Но у послов денег не было. Несмотря на это, на избирательном сейме (элекционном) большинство депутатов заявили себя на стороне московского царя; когда выставили три значка кандидатов: австрийского эрцгерцога Максимилиана – шляпу немецкую, шведского принца – модель сельди и русского царя – модель наподобие шапки Мономаха, то под последним значком оказалось больше всего избирательных голосов. Выбрали 15 человек депутатов для переговоров с московскими послами. Депутаты предложили следующие условия: чтобы царь немедленно принял католичество, короновался в Кракове от гнезненского архиепископа и в титуле своем ставил Польшу выше Москвы. Послы на все это отказали наотрез. Затем депутаты потребовали 100 000 рублей; послы и этого не могли исполнить, так как при них и 100 000 не оказалось; они обещались после выслать, когда вернутся в Москву, но депутаты не могли ждать. Этим дело и кончилось. Поляки и литовцы произвели новые выборы и на этот раз выбрали Сигизмунда, шведского королевича, то есть такого человека, какого Москва менее всего желала. Московские послы, ездившие в Польшу хлопотать об избрании на польско-литовский престол Феодора Иоанновича, успели только в том, что продолжили перемирие на 15 лет.

16 декабря 1587 г. Сигизмунд короновался в Кракове и потом избрал своею столицею город Варшаву.

Сигизмунд III был недалекого ума, слабого характера и решительно не способен был к управлению государством. Все польские историки единогласно считают его первым королем Польши, положившим начало падению сего государства. Он вступил на польский престол 20 лет от роду и управлял Польшею, к ее несчастию, почти полстолетия. Поляки его не любили; он не понравился им с того самого момента, как вступил в Краков. Рассказывают, что когда Сигизмунд въезжал в этот город, то канцлер Замойский сказал ему блестящую приветственную речь, на которую король ни слова не ответил. Это так поразило канцлера, что тот, обратясь к сенатору Илье Сневальскому, который стоял около него и который больше всех хлопотал в пользу избрания Сигизмунда, громко сказал: «Какого немого черта вы привезли нам из Швеции?»

Вследствие отсутствия глубокого ума и твердости характера новый польский король, как только явился в Польшу, сразу попал в руки иезуитов и был ими опутан; отсюда и объясняется вся его государственная деятельность.

С самого раннего детства Сигизмунд III был воспитан в строгокатолическом духе, а потому, достигши престола Речи Посполитой, прежде всего обратил свое внимание на диссидентов, то есть на христиан некатоликов. Но так как в Польско-Литовском государстве в это время из числа диссидентов было больше всего православных, то Сигизмунд, руководимый иезуитами, обратил свое внимание главным образом на этих последних. Новому молодому и притом сильно нафанатизированному королю очень хотелось прославить свое царствование в глазах Европы и заслужить милость и похвалу святого римского отца обращением схизматиков в католичество. Но так как трудно и даже невозможно было, без волнения и бунта, сразу привести в католичество такое огромное число православных, какое их было в Речи Посполитой, то, по совету иезуитов, решено было сначала обратить всех православных в унию, а с течением времени и в католичество.

Уния, понимаемая в смысле церковном, есть такое православно-восточное исповедание, выработанное, как мы уже отчасти заметили выше, в Риме еще в XV в.[239], которое признает римского папу видимым главою церкви и подчиняется ему. Значит, уния была не что иное, как переходная ступень в католичество.

Церковная уния в Литовском государстве

Причины, подготовившие унию. Иезуиты, как мы видели выше, призваны были сначала в Польшу, а потом в Литовское государство для борьбы с реформаторами (кальвинистами) и протестантами (лютеранами). Благодаря распадению тех и других, то есть реформаторов и протестантов, на множество мелких сект и происшедших между ними, вследствие этого, споров и раздоров, иезуиты скоро и легко успели справиться с ними. Ко времени Сигизмунда III и последователи Кальвина, и приверженцы Лютера если не были окончательно уничтожены, то сильно ослаблены. У тех и других иезуиты в какие-нибудь пятнадцать лет успели отнять самых даровитых членов, а в остальных породить сомнения. Покончив с кальвинизмом и протестантизмом, иезуиты, опираясь на Сигизмунда III и католическую аристократию, приступили к выполнению заветной мечты римских пап, то есть к приведению «схизматиков» (православных) к единению с католическою церковью посредством изобретенной Римскою куриею особой для этого дела формы исповедания, так называемой унии.

Приступая к этой работе, иезуиты надеялись, что здесь легче и скорее пойдет дело, чем среди кальвинистов и протестантов, так как для цели их уже раньше была подготовлена почва. К сему последнему можно отнести: а) ополячение большей части литовско-русского православного дворянства и б) вкравшиеся в православную церковь Литовского государства беспорядки.

Ополячение русско-литовского дворянства. Польша по своему географическому положению ближе стояла к Западу, чем Литовское государство, связанное с нею политически. Запад же в это время по своему образованию, по своей культуре стоял выше Польши; поляки, соприкасаясь с пределами Запада, постоянно старались впитать в себя плоды цивилизации греко-романских народов. Когда же они достигли этого, то есть успели усвоить себе просвещение вышеозначенных народов, то сделались горды, недоступны и заносчивы. Образованная польская шляхта стала свысока смотреть на литовско-русское дворянство, щеголяя пред ним своими познаниями и своею по большей части сомнительною ученостию. Сталкиваясь часто с польским дворянством, вследствие своего политического единства, литовско-русское православное дворянство само почувствовало недостаток своего образования: жажда обновления охватила его, и притом очень сильно. Отсюда, само собою понятно, литовско-русское дворянство потянулось за польскою шляхтою и стало во всем подражать ей. Это влияние польско-католической шляхты на православно-русское дворянство Литовского государства прежде всего отразилось на внешнем образе жизни, а потом коснулось и внутренней стороны.

Принимая все польское и подделываясь под польскую шляхту, литовско-русское дворянство сначала обратило свое внимание на домашнюю жизнь. В домашней жизни все, составлявшее признак русской старины, по современному тогдашнему понятию, стало для литовско-русского западного дворянства признаком грубости и невежества; все же польское, употребляемое шляхтою у себя дома, представлялось ему образцом достойного подражания, признаком образованности и хорошего тона. Дика и безобразна показалась литовско-русскому православному дворянину его прежняя широкая и длиннополая одежда; нехороша стала и старинная домашняя обстановка и самые кухонные приготовления опротивели; непристойными для дворянского звания представились и барские помещения русских вельмож – одноэтажные, деревянные, с огромными сенями и вышками наверху дома. И вот литовско-русский православный дворянин, в порыве негодования, стал ломать и уничтожать вокруг себя все, что только носило признак русской старины: русская свободная и широкая одежда стала заменяться вычурным польским нарядом, заимствованным шляхтою из Германии, Франции, Италии и Испании; одноэтажные деревянные и неуклюжие дома уступили место дворцам и палаццо, убранным со всевозможным вкусом польской аристократии; переделал он даже свои повозки и колымаги на дрожки и экипажи; на кухне вместо щей и каши началось приготовление разного рода супов, жарких, соусов, состряпанных из каких-нибудь бобровых хвостиков, медвежьих пяточек, петушьих гребешков и фигурных пирожных. Словом, литовско-русское православное дворянство по своей внешней обстановке уже к концу царствования Сигизмунда-Августа совершенно походило на польскую шляхту. Тогда же русско-литовскими православными дворянами покинуты были родные нравы, обычаи и т. п., как свидетельствующие, по тогдашним новомодным современным понятиям, о грубости и невежестве придерживающихся их.

Ополячению литовско-русского православного дворянства, кроме личного желания сего последнего подражать во всем полякам, способствовало еще и вступление многих из его членов в брак с девицами польского происхождения, а где только польки входили в русскую семью, за нею входило и получало господство все польское и шляхетское, в ущерб всему русскому. Немало также способствовало ополячению русского дворянства в Литовском государстве обучение детей его в польско-католических школах, которых в это время в сем государстве, благодаря иезуитам и пожертвованиям частных лиц, было гораздо больше, чем православных, и притом они были гораздо лучше обставлены.

К концу царствования Сигизмунда-Августа литовско-русское православное дворянство настолько уже подчинилось польскому влиянию, что свой родной, русский язык стало изгонять из употребления не только в общественных собраниях, но даже в домашней, семейной жизни, считая его менее цивилизованным, чем чужой, польский, и заменяя его этим последним[240]. К концу же царствования Стефана Батория и началу правления Сигизмунда III в быте русско-литовского православного дворянства из всего русского осталось одно только православие, но и то к концу XVI в. настолько было поколеблено, что в 1596 г. дало смелость польскому правительству провозгласить унию, причем большая часть православного литовско-русского дворянства осталась равнодушною сему провозглашению, мало того, даже сочувствовала ему.

Беспорядки в православной церкви Литовского государства

Кроме ополячения большей части православного дворянства и его индифферентности к своему исповеданию, много помогли провозглашению унии в Речи Посполитой, как уже было выше замечено, беспорядки, вкравшиеся в это время в русскую церковь Литовского государства, именно: распущенность высшего православного духовенства, грубость и невежество низшего, самоуправство и деспотизм светских лиц в делах церкви и т. п.

Отличительною чертою устройства западнорусской церкви было то, что народ принимал деятельное участие во всех церковных делах ее, а в некоторых из них, более важных, он имел даже и решающий голос, например при избрании лиц на высшие духовные должности. Когда, например, избирали митрополита, епископов и настоятелей монастырей, то народу в этом деле принадлежало последнее слово: если народ признавал представленных кандидатов достойными тех мест, на которые их прочили, то они получали эти места, а если не признавал, то не получали, и никто ничего не мог поделать. Таким образом, собственно говоря, право избрания духовных лиц на высшие должности в западнорусской церкви принадлежало одному народу. Вот это-то право и составляло собственно отличительную черту западнорусской церкви. Русский народ крепко держался этого последнего права; он отлично сознавал, что от этого права зависела апостольская чистота православия, порядок и спокойствие церкви, потому что это право лишало врагов православия возможности посадить на то или другое высшее духовное место своего клеврета. Польское правительство тоже отлично сознавало всю важность этого права для православия и его последователей, а потому с давних пор, с самого начала подготовки к окончательному соединению Литвы с Польшею, пыталось отнять его у своих православных подданных, но все попытки его были неудачны. Как только, бывало, правительство подымет на сейме этот вопрос, сейчас встретит грозный протест со стороны удельных русско-литовских православных князей, – и дело обыкновенно кончалось ничем. Так тянулось до 1548 г.; в этом же году на Варшавском сейме польское правительство, после долгих препирательств с русскими представителями, добилось своего: право избрания лиц на высшие духовные должности православной церкви было отнято у народа и передано королю[241].

Получив право назначения лиц на высшие духовные должности русской церкви по своему усмотрению, польские короли решились воспользоваться этим для собственных целей: они стали возводить на высшие духовные места православной церкви таких лиц, какие им необходимы были или для политических целей, или для религиозно-фанатических, как это было при Сигизмунде III, причем, конечно, не было обращено должного внимания на нравственные качества возводимых лиц. С этого времени многие стали получать высшие духовные места в православной церкви (епископов, настоятелей монастырей, соборных протоиереев и т. и.) не по правилам святых отцов (каноническим), не по испытанию, а по связям и покровительству сильных; чаще всего получались места посредством подкупа и дорогих подарков[242]. Поэтому почти все те лица высшего духовного сана русской церкви, которые получали с 1548 г. свои места из рук польского правительства, отличались далеко не безупречною нравственностию[243]. Происходя по большей части из дворянских фамилий, русские пастыри даже под архиерейскими и монашескими одеждами сохранили светские привычки. Подобно светским лицам, высшее духовенство православной церкви (даже епископы и игумены) окружало себя огромною толпою слуг, с которыми делало наезды на своих соседей[244]. До нас дошло много жалоб, в которых некоторые из епископов обвиняются в самых отвратительных преступлениях[245].

Роскошное житье, которое дозволяло себе высшее православное духовенство, принуждало его извлекать из своих церковных имений как можно больше доходов, а это вело к страшному угнетению подданных. По словам одного современника (Иоанна из Вишни), духовные лица не хуже панов обременяли работами крестьян церковных имений и, подобно им, отбирали у крестьян лошадей, коров, овец и т. п., а в случае сопротивления подвергали истязаниям.

В то самое время, как высшее православное духовенство благодаря иноверному правительству жило пышно и роскошно, не заботясь ни о пользе церкви, ни о нуждах насущных, низшее духовенство (священники, диаконы) находилось в самом жалком положении: епископы обращались с ним грубо, облагали его налогами в свою пользу, наказывали побоями и тюремным заключением, не давая никому в этом отчета.

По своему образованию низшее православное духовенство стояло немного выше крестьян, негде было русскому священнику приобресть образование, приличное его званию: школ было мало, да и польское правительство строго наблюдало за тем, чтобы их появлялось как можно менее. Оставаясь в крайнем невежестве, православные священники и богослужения совершали с крайними искажениями. О поучении народа, разъяснении ему догматических истин или церковной обрядности не могло быть и речи. «Звание пресвитера дошло до такого презрения, – говорит православный писатель Захария Копыстенский, – что честный человек стыдился вступать в него».

Но чаще всего беспорядки в православной церкви Литовского государства происходили от вмешательства в церковные дела католических панов. Дело вот в чем: со времен Сигизмунда-Августа вошло в обыкновение православные епископские кафедры, а также богатые монастыри и церкви отдавать в подарок за заслуги военным и гражданским чинам: воеводам, старостам, каштелянам и другим лицам и притом по большей части католического исповедания. Лица, получавшие в подарок епископские кафедры или богатые монастыри и приходские церкви, обыкновенно назывались патронами (попечителями, покровителями)[246], а самые подарки – «королевскими бенефициями». Патроны эти по отношению к своим королевским бенефициям имели право: а) пользоваться всеми их доходами, б) выбирать для них кандидатов на все духовные должности, даже на епископские, в) передавать эти бенефиции другим лицам, г) управлять ими и д) судить в них, в известных границах. Пользуясь такими широкими правами по отношению к королевским бенефициям, патроны сих последних делали в них что хотели: обирали приписные к ним имения до последней нитки, закладывали жидам, проигрывали в карты, отдавали в приданое за дочерьми и т. п. Будучи заинтересованы только в материальной стороне дела, патроны часто в подаренных им королевских бенефициях по нескольку лет не избирали кандидатов на церковные должности, а вследствие этого много православных лиц умирало без напутствования, а детей – без крещения. Нередко патрон-католик, рассердившись на священника патронуемого им прихода, лишал его должности, запирал церковь на замок, прикладывал печать и в продолжение нескольких месяцев оставлял прихожан без церковных треб и духовного руководства. Подобные вещи они проделывали не только с простыми священниками, но даже и с епископами: так, например, в 1591 г., когда луцкий епископ Кирилл Терлецкий поссорился с старостою (католиком) г. Луцка, то староста запер патронуемую им соборную церковь своим замком, взял себе ключи и не пускал епископа служить в ней в великие дни Страстной недели и недели Святой Пасхи; мало того, для потехи своей и жителей города он приказал во все эти дни в притворе церкви играть музыке, а гайдамакам своим развлекаться стрельбою в церковные окна, купол и крест.

Очень часто пан-католик, получив в качестве королевской бенефиции какой-нибудь монастырь, выгонял монахов, – оставивши только некоторых из них для отправления богослужения, – поселялся в нем сам со всем семейством и проводил жизнь как в загородном имении: устраивая балы, пикники, карусели, фейерверки, турниры, а нередко и псарные дворы.

По словам одного современника, там, где православный приход попадал в руки пана-католика, более всего доставалось несчастным священникам: пан заставлял их отбывать поденщину и при этом придумывал для них самые унизительные работы; брал у них в услужение сыновей и дочерей, причем нередко совершал над ними самые грязные и отвратительные насилия. В большей части таких приходов патрон-католик облагал податями все церковные требы и самое богослужение, «чего, – говорит названный выше современник Иоанн из Вишни, – не было ни с жидовскими синагогами, ни с татарскими мечетями».

Такую печальную картину представляло положение православной церкви в Литовском государстве во второй половине XVI в.! «Все нашу благочестивую веру хулят, – говорит один православный писатель конца XVI в., – ненавидят, правила и уставы нашей церкви презирают и никто из наших не желает постоять за церковь Божию. Нет у нас учителей, нет проповедников Слова Божия; отступление от веры полное; ничто не утешает нас; приходится сказать с пророком: кто даст воду главе моей и источник слез глазам моим!»

Между тем иезуиты решились воспользоваться сим положением православной церкви, с целию подчинить ее главенству папе посредством введения унии. Чтобы вернее достигнуть этого, иезуиты задумали прежде всего подготовить среди самих же русских на высшие должности (епископские и настоятелей монастырей) православной церкви таких лиц, которые бы со временем могли бы быть помощниками им в задуманном деле. Работа по подготовке началась еще при жизни Стефана Батория, как только покончено было с протестантами и реформатами[247]. В продолжение каких-нибудь пяти лет иезуиты успели подготовить очень многих лиц, из которых некоторые уже в восьмидесятых годах XVI в. заняли епископские кафедры. Первым из таких иерархов был брестский епископ Феодосий Лозовский[248], а за ним следует целый ряд епископов; главнейшие из них были митрополит Онисифор Девочка[249], пинский епископ Леонтий Нельчицкий[250], холмский епископ Дионисий Зборуйский[251], Львовский епископ Гедеон Болобан[252], луцкий епископ Кирилл Терлецкий[253], Ипатий Поцей, епископ брестский[254], и киевский митрополит Рогоза.

Все перечисленные лица, получивши православные епископские кафедры из рук польского правительства, с первых же дней своего служения, как иезуитские ученики, начали вести дело так, чтобы потом без труда можно было подчинить православную церковь папе и объявить унию.

Задумавши обратить православных в унию, иезуиты и их клевреты начали дело тайно, но православно-русский народ скоро догадался об опасности, угрожающей его исповеданию, поэтому он во многих местах стал составлять тесные союзы, с специальною целию охранять православную церковь и радеть о материальном благосостоянии священнослужителей ее. Союзы эти получили название братств.

Западнорусские православные братства. Мысль о братствах перешла к нам с Запада. Там было в обычае составлять добровольные корпорации на религиозных началах. В первый раз, как мы уже видели, братства явились в Литовском государстве во время Сигизмунда I; но до второй половины XVI в., то есть до времени появления в Литве иезуитов или, лучше сказать, до Сигизмунда III, братства не имели такого значения в церковно-общественной жизни, какое они получили со времени царствования сего государя, когда православию и стала собственно угрожать опасность. Прежде деятельность братств ограничивалась только устройством школ, погребением умерших безродных и вспомоществованием бедным. Но со времени воцарения Сигизмунда III братства получили такое значение в церковно-общественных делах, что стали выше митрополита и епископов; их обязанностию стало наблюдение за чистотою религии и нравственностию православного духовенства. Братства имели право сноситься прямо с патриархом, обличать епископов, если те действовали в ущерб русской церкви; противиться им, как врагам истины, если они вели себя незаконно. Первое братство с такого рода нравами было Львовское.

В 1585 г. в южнорусскую область Речи Посполитой прибыл антиохийский патриарх Иоаким для сбора милостыни на поддержание храмов и утесненного духовенства в Сирии. В то же время ему поручено было константинопольским патриархом Иеремией узнать о положении православных в Польше. По прибытии в нынешнюю Галицию Иоаким остановился в г. Львове и прожил некоторое время при тамошней церкви Успения Пресвятой Богородицы. Расставаясь с православными жителями г. Львова, он 1 января 1586 г. благословил устроенное ими братство и утвердил составленные для него правила. В силу этих правил Львовскому братству предоставлены были весьма широкие права: устраивать школы, наблюдать за преподаванием в них, печатать книги, следить за действиями епископа и непосредственно сноситься с патриархом по всем делам.

Учреждение такого рода братства и с такими обширными правами сильно не понравилось тогдашнему львовскому православному епископу Гедеону Болобану, креатуре иезуитов и польского правительства: он видел, что при существовании сего братства ему нельзя будет успешно действовать в пользу унии, а потому, лишь только уехал патриарх Иоаким, он начал ссору с братством и стал энергически настаивать на том, чтобы оно отказалось от своих прав. Братство догадалось, какие мотивы заставили Гедеона Болобана действовать против него, и поэтому члены его еще сильнее сплотились между собою и решились энергичнее действовать против своего епископа. Дело кончилось, наконец, тем, что пылкий, своенравный и самолюбивый епископ в порыве гнева предал анафеме все братство, а то послало на него жалобу патриарху.

В 1588 г. константинопольский патриарх Иеремия сам прибыл в южнорусские области, принадлежавшие Польше, и, подобно Иоакиму, также остановился во Львове[255]. Тут он выслушал объяснения братства и Гедеона Болобана, принял сторону первого и пригрозил епископу Болобану отлучением, если он не смирится. Оскорбленный патриархом, Гедеон решился ускорить провозглашение унии. Для этой цели он начал все теснее и теснее сближаться как с иезуитами, так и с высшим католическим духовенством. Между тем Иеремия, пробыв недолго в пределах Речи Посполитой, отправился в Москву, откуда в 1589 г. снова вернулся в Литовско-Польское государство и на этот раз остановился у канцлера Замойского в Литве. Здесь патриарх прожил 4 месяца и отлично изучил то безотрадное положение, в каком находилось православие в пределах Речи Посполитой. Но, к сожалению, Иеремия не оказался деятельным и не проявил достаточной энергии для прекращения зла: ему следовало бы очистить иерархию от недостойных представителей ее и сильнее сплотить православных для борьбы с иезуитами и католическим духовенством, но он ничего подобного не сделал. Уже сама остановка его у иноверца Замойского, а не у тогдашнего борца за православие князя Острожского или у какого-либо другого русского князя обнаруживает бестактность патриарха, от которой произошло много вредного для православия. Правда, патриарх низложил митрополита Онисифора Девочку как иезуитского клеврета, но зато посвятил двух других иезуитских клевретов: Михаила Рогозу – в киевские митрополиты и Кирилла Терлецкого – в луцкие епископы. Одно, что сделал хорошего патриарх в бытность свою в юго-западной России, – это то, что разослал всем городам Речи Посполитой с русским населением окружное послание с предложением – не пожелают ли православные и других мест образовать новые братства по образцу Львовского.

Послание константинопольского патриарха Иеремии действительно не осталось без последствий: уже в том же году было основано Троицкое братство в Вильне; оно получило все права и привилегии, данные Львовскому братству. Это новое братство находилось в самом живом общении с Львовским: оно обменивалось с последним своими изданиями и получало от него учителей. Спустя несколько времени после основания Виленского и Львовского братств, явилось еще несколько братств, имевших одинаковые цели: киевское Богоявленское, луцкое Св. Креста, слуцкое Преображенское и др.

Основание братств было великим делом для пользы православной церкви в Литовском государстве. К братствам примкнули все лучшие силы русского народа Речи Посполитой, которым дорого было православие, русская народность, русский язык и т. п. Когда в 1596 г. на Брестском соборе объявлена была уния, то братства явились самыми деятельными противниками ее. Они издавали полемические сочинения, разъясняли своим единоверцам смысл унии и старались укрепить привязанность к вере предков и научить православных, как противодействовать униатской и иезуитской пропаганде, особенно тех, которые по своему положению были близки к иезуитам и католическому правительству. Против иезуитских школ (впоследствии базилианских) братства основали свои школы; против иезуитских ученых они выставили своих ученых; иезуитской науке противопоставили свою науку и создали целую полемическую литературу. Отстаивая права родной церкви против козней иезуитов и униатов, братства, правда, нередко уступали силе: у них посредством вооруженных нападений католики и униаты часто отнимали церкви и монастыри, изгоняли братчиков из их общественных домов, овладевали братскими школами и т. п. Но в нравственном отношении братства торжествовали, и чем больше иезуиты, католики и униаты преследовали их, тем они пользовались большим сочувствием своих единоверцев и тем ненавистнее делалась уния для сих последних.

Решительные действия иезуитов в деле унии. Лишь только основаны были первые братства, Львовское и Виленское, и едва они начали свою деятельность, как иезуиты сразу увидели, какая страшная опасность угрожает их делу, делу подчинения православной церкви римскому папе или, иначе говоря, унии. Вследствие сего иезуиты стали немедленно стремиться к тому, чтобы расстроить эти общества, но, не успев в этом, порешили повести дело круто: сразу объявить унию в Литовском государстве при посредстве ими подготовленных и облагодетельствованных русских епископов, а в случае сопротивления – прибегнуть и к насилию. Впрочем, иезуиты не рассчитывали на серьезное сопротивление: большая часть дворянства была уже подготовлена к этому, а высшие православные иерархи почти все были в их руках и желали унии; что же касается народа, то есть городского и сельского населения, то иезуиты о нем и думать не хотели. Дело в том, что иезуиты, приступая к введению унии, руководились чисто католическими взглядами на православную церковь. Католическая церковь, как известно, подчинена строгой централизации, в ней низшее духовенство и народ по отношению к делам церкви находятся в пассивном положении, а вследствие этого в католической церкви всякое нововведение, истекающее от высшей иерархии, признается низшим духовенством и народом как дело Божие, которому сопротивляться – значит грешить пред Духом Святым. Такое же представление они имели и о внутреннем устройстве православной церкви, когда приступали к религиозной унии: иезуиты и польское правительство, руководимое ими, думали, что достаточно заручиться содействием членов высшей церковной православной иерархии, чтобы вполне обеспечить успех унии в русских областях Речи Посполитой. Но в этом-то собственно и состояла главная ошибка руководителей унии; они забыли, что основную черту устройства православной церкви составляет ее соборный характер: в делах веры, в раскрытии догматов, изменении внешнего устройства богослужения, если это требовалось, в православной церкви низшее духовенство и народ (миряне) не играют, как в католической церкви, пассивной роли, а принимают и принимали, когда нужно было, живое, активное участие. Следовательно, если иезуиты и руководимая ими партия хотели, чтобы уния прочно утвердилась среди православно-русского населения Литовского государства, то им следовало бы прежде всего отдать это дело гласному обсуждению духовных лиц и мирян. А так как инициаторы унии к этому способу не прибегли, то и вызвали страшную реакцию среди русских. Борьба пошла на жизнь и на смерть, что имело роковое влияние на политическое существование Речи Посполитой.

Ввиду стремления братств к уничтожению затеи инициаторов унии иезуиты поспешили налечь на епископов, сочувствовавших унии, с целию побудить их к вступлению на более решительный путь. В июле месяце 1591 г. православные епископы: пинский – Леонтий Пельчицкий, холмский – Дионисий Збируйский, Львовский – Гедеон Болобан и митрополит Рогоза собрались в Брест и тут составили записку о подчинении православной церкви папе, но подписали ее только названные три епископа, митрополит же Рогоза почему-то уклонился от подписи. Узнав о последнем обстоятельстве, иезуиты страшно перепугались, подозревая Рогозу в замыслах против унии; но скоро догадались, как помочь делу. Зная нерешительный и трусливый характер митрополита, они немедленно отправили к нему ободряющее письмо с разного рода наставлениями, как действовать и как вести себя в деле распространения унии: «Не бойтесь ничего, ваша милость; вы только подумайте, как велика будет честь вам, когда вы воссядете рядом с примасом католического духовенства в сенате, яко первопрестольник Восточной церкви, а это возможно только тогда, когда вы перестанете признавать власть патриарха, находящегося под влиянием неверных, иначе это было бы противно чести короля и коронным уставам. У вашей милости есть королевская привилегия, в Короне и Литве связи, родство, приятели, вся католическая церковь станет за вас горою и никто не поколеблет вашего седалища. По примеру западных епископов и прелатов вы можете избрать себе коадъютора, с тем чтобы сделать его своим преемником. Ему будет готова привилегия его величества, лишь бы он пошел по следам вашим. Не смотрите, ваша милость, на ваше духовенство и глупое упрямство неразумной черни. С духовенством легко сладить вашей милости: заместите все вакансии людьми незнатными, чтобы они не кичились, людьми простыми, которые бы от вашей милости во всем зависели. А упрямых, непослушных и противящихся вам лишите должностей и на их место назначьте достойных. Берите с каждого поборы, чтобы они не разжирели; подозрительных тотчас отсылайте в другие места. Недурно также иных под видом почести отправлять в далекие путешествия и посольства за их собственный счет. Вообще, на попов наваливайте побольше налогов, под предлогом общей пользы церкви; остерегайтесь, чтобы они не делали сходок и не собирали складчины без воли вашей милости, а тех, кто преступит ваше приказание, запирайте в тюрьму. Со светскими, особенно с чернью, ваша милость вела дела благоразумнейшим образом, так и впредь ведите и старайтесь, чтобы не было пока ни малейшего повода проникнуть ваши намерения, между тем передовые головы следует всевозможными средствами заманить и привязать к себе или лично, или через посредство чье, либо оказавши им какую услугу, либо расположивши к себе подарками. Не вводите новых обрядов в церковь, обряды постоянно изменяются сами собою. Позволяйте себе диспуты и споры против западной церкви, чтобы таким образом затереть следы своего предприятия, и не только черни, но шляхте глаза закрыть. Для их молодежи пусть будут особые школы, лишь бы они не запрещали детям своим посещать костелы и получать последующее высшее воспитание в школах наших отцов. Слово уния должно быть изгнано; нетрудно выдумать другое слово, сноснее для человеческого уха. Недаром остерегаются носить красное платье те, которые около слонов ходят, как рассказывают».

Письмо это в то же время поручает митрополиту отвлекать православных от общения с протестантами. Оно оканчивается такими словами, исполненными надежд: «Положимся на Бога, на бдительность его величества, от которого зависит раздача церковных имений; положимся на ревность коронных членов, которые, владея правом патронатства над церквами в своих имениях, станут допускать к отправлению богослужения одних униатов. Будем надеяться, что наш благочестивый и богобоязливый государь и преданный католической вере сенат станут стеснять отступников от католической веры в судах и на сеймах и, таким образом, упорнейшие русские схизматики поневоле покорятся власти святого отца, а мы все законники (т. е. иезуиты) будем помогать не только молитвами, но и трудами».

Так, действительно, и действовал потом митрополит до конца жизни.

По получении вышеозначенного письма Рогоза прежде всего позаботился избрать себе ловкого и деятельного помощника. Помощник этот был епископ брестский Ипатий Поцей[256].

Поцей сначала принадлежал к православной церкви, но потом папский легат Коммендони обратил его в католичество. За переход в католичество Поцей получил должность каштеляна в Бресте и место в сенате. В сенате Поцей сошелся с иезуитами, которые склонили его действовать в пользу унии, причем, для большего успеха, уговорили его снова перейти наружно в православие и казаться глубоко преданным сему исповеданию, чтобы не возбудить подозрения братств и легче действовать в пользу унии. Затем, по желанию иезуитов, Поцей, как вдовый человек, был пострижен Терлецким в монахи во Владимире на Волыни, а по смерти владимирского епископа Мелетия, отличившегося глубокою преданностию православию, в 1593 г. посвящен был в епископы и сделан помощником Михаила Рогозы. Ипатий Поцей принадлежал к выдающимся членам того кружка, который работал в пользу унии.

Поцей был человек образованный, тонкий, ловкий и хитрый. Он отлично понимал все светские правила, которые усвоил, будучи каштеляном. Приобретение такого человека было великою находкою для иезуитов: он нужен был им для действий в высшем православном обществе. Иезуитам хотелось склонить к унии некоторых православных лиц из высшего аристократического общества, а особенно одного южнорусского магната – Константина Константиновича Острожского, который в это время считался столпом православия. Им думалось, что если удастся склонить к унии Острожского, то за ним последует не только все православное дворянство, еще не опутанное их сетями, но и вся чернь «схизмы».

Князь Константин Константинович Острожский и его академия. Фамилия князей Острожских ведет свое начало от пасынка Даниила Романовича Галицкого, Даниила Васильевича, прозванного князем Острожским по случаю получения им от Даниила Романовича (отчима своего) в удел Острога – небольшого городка с его округом. Фамилия эта выступает на историческую сцену и получает особенное значение в половине XIV в. Правнук Даниила Васильевича, тоже Даниил, в 1344 г. вооруженною рукою защищал, как известно из источников, Галицко-Волынское княжество от Казимира Великого. Внук Даниила Васильевича Феодор Острожский, будучи, как мы видели, другом Свидригайлы, защищал Волынь и Подолье от поляков[257]. Но знаменитыми представителями этого дома были Константин Иванович Острожский (правнук Феодора), великий литовский гетман[258], и Константин Константинович, сын сего последнего. Первый известен своею победою над русскими в 1514 г. под Оршею и над татарами, а второй борьбою с иезуитами и противодействием религиозной унии.

Константин Константинович Острожский был киевским воеводою и считался одним из влиятельнейших панов в Речи Посполитой в продолжение почти целого полстолетия и притом в эпоху, богатую событиями в юго-западной России.

Константин Константинович Острожский обладал огромными богатствами: ему принадлежало более 100 городов и 1000 селений; доходы его простирались до миллиона червонцев; одного войска Острожский мог выставить из своих владений более 30 000, то есть такое число, какого не мог выставить и сам король. Оставаясь верным православию, Константин Константинович до самого конца своей жизни был столпом религии предков. Правда, он соглашался на введение унии, но требовал, чтобы она сначала подвергнута была строгому обсуждению всей православной церкви, и только после одобрения сею последнею допускал возможность ввести ее в западнорусской церкви.

В борьбе с иезуитами и представителями унии Острожский немало руководился советами своего друга, московского беглеца, князя Курбского.

Когда иезуиты выступили с своими училищами[259] и стали воспитывать в них не только детей католиков, но даже и детей православных, то Острожский первый из русских вельмож выступил против них со своею знаменитою школою и изданием в ней печатных книг, направленных против иезуитов. Правда, школа Острожского основана была еще отцом его, но сыном преобразована в академию.

По количеству предметов и обширности их преподавания, а также составу профессоров академия Острожского превосходила Виленскую иезуитскую академию. В академии Острожского преподавались следующие предметы: славянский, греческий и латинский языки, богословие, философия, риторика, поэзия, история, медицина и естественные науки (последних двух наук в Виленской иезуитской академии не было). Во главе этой академии стоял Кирилл Лукарис. Лукарис был родом грек, обладал великим умом и обширными познаниями; его уму и познаниям удивлялись иезуиты и протестанты. Он 11 лет прожил в Италии и изучал науки в Венецианском и Падуанском университетах. Затем Лукарис объехал всю Европу и посетил все тогдашние университеты, где не раз вступал со многими учеными в диспуты. Лукарис знал в совершенстве следующие языки: русский, славянский, греческий, латинский, итальянский, турецкий, сербский, немецкий, французский и английский. Неудивительно, что академия Острожского при таком ректоре поставлена была высоко и слава о ней гремела по всему Западу. Многие западные ученые приезжали в Острог, чтобы послушать лекции знаменитого ректора. В 1581 г. здесь была напечатана первая славянская Библия[260]. В предисловии к этой Библии от лица К.К. Острожского сказано: «Я принужден был напечатать сию библию вследствие печального положения православной церкви. Церковь эту враги терзают и попирают ногами, и никто не в силах противостоять им по недостатку духовного оружия – Слова Божия». Вслед за Библией последовал целый ряд ученых сочинений, как переводных, так и оригинальных. Для переводных сочинений Острожский выписал рукописи и книги из Рима, Константинополя, греческих островов, Афин, Болгарии, Сербии и других стран юго-востока. Кроме Библии в академии Острожского изданы были следующие сочинения: 1) «О единой истинной и православной вере и святой апостольской церкви». Книга эта написана была в 1599 г. священником Василием против сочинения иезуита Скарги, вышедшего в 1597 г. под тем же заглавием. 2) «Исповедание об исхождении Святого Духа». 3) «О постничестве». 4) «Маргерат Св. Иоанна Златоустого» и мн. др.[261]

Вот для убеждения этого могучего русского князя к согласию принять унию иезуиты и подготовили Ипатия Поцея; инициаторы унии тем более рассчитывали на Поцея, что он приходился сродни Острожскому и был уважаем им. И действительно, как только Поцей получил сан епископа, немедленно вступил в переписку с князем относительно соединения церквей. В письмах своих к Константину Константиновичу Поцей выставлял себя глубоко преданным православию и ни одним словом не обмолвился, что он приверженец папства. Очевидно, Поцей начал эту переписку с князем Острожским с тою целию, чтобы узнать мысли своего родственника относительно унии. Но из переписки оказалось, что князь не одобряет той унии, какую имел в виду сам Поцей. Когда дело коснулось вопроса о соединении церквей, то Константин Константинович, признавая западнорусскую церковь не только национальною, но и частию вселенско-восточною, заявил Поцею, что он, Острожский, тогда только признает унию законною, если она, после гласного соборного обсуждения, будет признана и греческими патриархами, и московским митрополитом с русскими епископами. Поэтому князь посоветовал Поцею съездить в Грецию и в Москву и там сначала поговорить об этом предмете. Но Поцей, увидавши, какой унии желает его родственник, сильно был поражен этим, а потому наотрез отказался ехать и в Грецию, и в Москву. Относительно поездки в Москву он, между прочим, написал еще следующее: «Туда страшно ехать с такими вопросами, там с тобою не будут долго разговаривать, как раз угодят под кнут и жив не останешься; да, впрочем, – заключил Поцей, – зачем ездить в чужие земли, когда везде веруют правильно». Этим и кончилась переписка Поцея с Острожским.

Составление акта на унию; поездка Кирилла Терлецкого и Ипатия Поцея в Рим с этим актом. Действия Острожского. Пребывание Терлецкого и Поцея в Риме. Не успевши привлечь князя Константина Константиновича Острожского на свою сторону, иезуиты уговорили русских епископов и без Острожского составить акт на унию, выбрать депутатов и отправить их в Рим к папе с просьбою о принятии всей западнорусской церкви под его апостольскую руку. 12 июня 1595 г. акт на унию действительно был составлен (а где – неизвестно), и под ним, между прочим, подписались митрополит Михаил Рогоза, Кирилл Терлецкий – епископ луцкий, Ипатий Поцей – епископ владимирский, Гедеон Болобан – епископ львовский, Дионисий Збируйский – епископ холмский, Леонтий Нельчицкий – епископ пинский, Григорий (в монашестве Герман) Загоровский – викарий Полоцкой епархии, Михаил Копыстенский – епископ перемышльский и архимандрит Кобринского монастыря Иона Гоголь. Затем выбраны были два депутата: Терлецкий и Поцей и отправлены к королю Сигизмунду III, а тот в конце сентября того же года послал их к папе в Рим.

Отправляясь в Рим, Поцей написал письмо к Константину Острожскому, в котором извещал князя обо всем случившемся. Острожский, получив письмо Поцея, пришел в страшное негодование; он немедленно разослал послание во все епархии западнорусской церкви. В этом послании князь с глубокою скорбию извещает православных об отступлении от веры отцов как митрополита, так и остальных пяти епископов. Восхваляя православную церковь, как единую истинную, вселенскую и апостольскую, Острожский в своем послании просил всех ее последователей как можно теснее соединиться между собою для борьбы с латинскими кознями[262].

Послание Острожского произвело сильное волнение между православными. Они стали составлять съезды и готовиться к борьбе.

Когда об этом волнении узнал Сигизмунд III, то по совету иезуитов от себя разослал ко всем православным Речи Посполитой универсал, в котором, во-первых, объявлял официальным образом об унии, а во-вторых, старался успокоить их тем, что от подчинения папе они ничего не потеряют, – напротив, получат еще огромные выгоды. В заключение Сигизмунд III просил всех православных последовать примеру митрополита и тех епископов, которые уже признали унию. Но этот универсал, как и следовало ожидать, еще более усилил волнение между русскими.

Между тем поднятое Острожским волнение среди русского населения по поводу унии сильно перепугало митрополита Рогозу и Гедеона Болобана. Вследствие этого они оба решились оправдаться пред русским народом: митрополит Рогоза в оправдание свое разослал от себя послание ко всей православной церкви Речи Посполитой с извещением, что он, митрополит, решительно не причастен унии и что все, что о нем по этому делу говорят и пишут, есть сущая клевета. Но ему никто не поверил, так как против него было очень много явных улик. Гедеон же Болобан в этом отношении поступил энергичнее своего начальника: он, лишь только увидел, что дело унии принимает неблагоприятный оборот, сам лично явился во владимирский городской суд и тут, в присутствии Константина Константиновича Острожского и многих русских дворян, подал заявление об измене православию митрополита и епископов, при этом изложил и всю историю унии, свою же подпись под актом на унию объяснил так: будто ему Терлецкий и Поцей, вместе с митрополитом Рогозою, дали подписать чистый бланк, на котором, по их словам, должна быть написана жалоба к королю о притеснении православных, а между тем, как оказалось потом, написали на этом бланке акт об унии. Правду ли говорил Гедеон – хорошо неизвестно, но ему поверили и тогда же, между прочим, порешили составить собор для осуждения и низложения митрополита и тех епископов, которые приняли унию. В это же время и Михаил Копыстенский отказался от унии, но подробности сего дела хорошо неизвестны.

В начале июля 1595 г. Острожский отправил грамоту к восточным патриархам, в которой, извещая их о поступках митрополита и епископов, просил разрешения на открытие предполагаемого собора. В конце августа от патриархов был получен ответ. Патриархи разрешали Острожскому открыть собор под председательством Гедеона Болобана. При этом александрийский патриарх назначил от себя представителем на соборе своего великого протосанкелла, бывшего ректора Острожской академии, Кирилла Лукариса, а константинопольский – своего великого протосанкелла Никифора[263]. Причем срок открытия собора они назначили 6 октября, а место открытия – г. Брест.

Между тем Поцей и Терлецкий, отправленные в Рим, прибыли туда в начале ноября 1595 г. 15-го числа того же месяца они представились неофициально папе Клименту VIII. Тот принял их ласково, позволил поцеловать ногу и сказал: «Вы с дороги утомились, отдохните, делом займемся после». Им отвели помещение в самом Ватикане; тут они пробыли без дела более пяти недель: только 23 декабря приступили к делу. В этот день Поцея и Терлецкого повели к папе для официального представления. Аудиенция происходила в самой роскошнейшей зале Ватикана, именно той, где принимают государей. Когда ввели русских епископов, то Климент VIII в это время был уже в зале и сидел на драгоценном троне, под балдахином, во всех своих папских регалиях; около него стояли кардиналы, архиепископы, множество знатных светских лиц и высших путешественников. Увидавши папу, Кирилл Терлецкий и Ипатий Поцей пали ниц и не прежде встали, как им приказано было. Затем их подвели к трону святого отца, где они, «скрестивши на груди руки и затаив дыхание, – по словам одного хронографа, – опустились на колени пред троном и с благоговейным трепетом поцеловали кончик папского башмака (туфли)». Поднявшись же на ноги, епископы подали папе акт о подчинении западнорусской церкви его апостольской власти. Папа приказал тут же прочитать его. Акт этот написан был по-русски и прочитан на этом языке. Читал его находившийся при этом посольстве виленский каноник Евстафий Волович. Содержание сего акта было следующее: «Мы поручаем от нас, митрополита и всех русских епископов, двум из братий наших: епископу владимирскому и берестейскому и епископу луцкому и острожскому принести достодолжное повиновение вашему святейшеству, если ваше святейшество благоволите за себя и своих преемников утвердить ненарушимость отправления таинств и богослужебных обрядов, по уставу нашей греческой церкви, в том виде, в каком она находится в настоящее время». По окончании русского чтения то же было прочитано и по-латыни. В ответ на это одним из кардиналов от имени святого отца прочитана была речь, в которой Климент VIII благодарил всех русских епископов, подписавшихся под актом на унию, за их желание подчиниться римскому престолу и при этом выразил глубокое сожаление о том, что есть еще много православных, которые держатся древних заблуждений. Затем Ипатий Поцей громко прочел исповедание веры, составленное по поручению папы другим кардиналом. Суть этого исповедания состояла в том: а) что Дух Святой исходит от Отца и Сына (filioque); б) что таинство евхаристии можно совершать и на пресном хлебе, как и на квасном; в) что умершие с покаянием, но не успевшие принести плодов, достойных покаяния, в загробной жизни проходят чистилище; г) что папа есть наследник святого Петра, наместник Господа И. Христа, видимый глава церкви и стоящий выше всей вселенной; д) что римская церковь есть единая святая, вне которой нет спасения; е) что папа имеет право раздавать дары спасения в виде индульгенций; ж) что постановления Флорентийского собора и Триденского обязательны для всех, как канонические; з) что, наконец, все еретическое, схизматическое (православное) и не признающее римской церкви и ее первосвященника проклято. Исповедание это было прочитано сначала по-латыни, а потом по-русски. При этом Поцей и Терлецкий дали торжественную клятву, что они неуклонно будут соблюдать догматы сего исповедания, затем они подписали это исповедание. После этого Поцей и Терлецкий снова поклонились папе в ноги и, снова поцеловавши кончик папского башмака, удалились в свои покои. 24 декабря, накануне Рождества Христова, русские епископы были на вечерне в храме Св. Петра. Богослужение совершал сам Климент VIII со всеми кардиналами, находившимися в Риме.

В память соединения западнорусской церкви с католическою отслужен был благодарственный молебен и выбита медаль с следующим характерным изображением на ней: на одной стороне медали изображен папа, сидящий на престоле и благословляющий стоящего на коленях, со сложенными на груди руками, русского епископа, склонившего голову; позади его два стоящих лица, а на фасаде алтарь с распятием. На другой стороне медали портрет того же папы Климента VIII с надписью вокруг: «на воссоединение русских» (Ruthenis receptis).

В январе месяце 1596 г. Поцей и Терлецкий выехали из Рима, а в начале марта прибыли на родину.

Вслед за выбытием Поцея и Терлецкого из Рима папа отправил буллу митрополиту Михаилу Рогозе, в которой он поручал ему созвать областной собор из всех епископов и тут взять с них клятву: а) чтобы они неуклонно следовали тому исповеданию, которое приняли в Риме Поцей и Терлецкий; б) чтобы они изменили православное богослужение согласно сему исповеданию и в) чтобы они распространяли унию среди западнорусского населения применительно к этому исповеданию.

Но когда эта булла сообщена была епископам, то эти последние пришли в ужас; они не знали, как приступить к выполнению требований папы, особенно двух последних: если, думали епископы, один только слух о подчинении папе произвел страшное волнение среди западнорусского населения, то что же будет, когда они приступят к введению унии, которая, согласно требованию папы, должна быть совершенно похожа на латинство! Поэтому тогда же митрополит и епископы обратились к Клименту VIII с просьбою отменить свои требования, изложенные в вышеозначенной булле, и дозволить западнорусскому народу исповедовать ту унию, какую Терлецкий и Поцей представляли его святейшеству, когда были в Риме, то есть унию, допускающую одну только верховную власть папы над грековосточною церковью, с оставлением полной неприкосновенности догматов и обрядов ее. При этом митрополит и епископы представили папе и мотивы своей просьбы. В Риме, получивши эту просьбу и мотивы ее, поняли свою ошибку: там увидели, что слишком поторопились с приказанием на введение собственной унии; вследствие этого действительно скоро последовало согласие на просьбу митрополита и епископов, принявших унию. Между прочим Римская курия, уступивши желанию западнорусских епископов, тогда же приступила к выработке особого рода плана действий для обращения православных, принявших унию, в католичество. План этот состоял в создании среди униатов базилианского ордена, об основании которого мы скажем в своем месте.

Между тем, как получено было согласие папы на подчинение православной западнорусской церкви власти его святейшества в той именно форме, в какой этого желали русские епископы, король польский Сигизмунд III универсалом своим поручил митрополиту Рогозе созвать собор для провозглашения унии, причем местом собора назначил, как и православные, г. Брест. Митрополит, получивши этот универсал, немедленно разослал окружное послание ко всем духовным лицам православной церкви с приглашением на собор. День открытия его избран был тот, какой и православными, то есть 6 октября 1596 г.

Брестские соборы: православный и униатский. В конце сентября и в первых числах октября 1596 г. в г. Бресте на православный собор приехали Никифор, великий протосанкелл, в качестве представителя константинопольского патриарха, Кирилл Лукарис, Гедеон Болобан, Михаил Копыстенский – епископ перемышльский, Лука – митрополит сербский, более 10 архимандритов, 12 протоиереев, несколько иеромонахов и священников и до 300 светских лиц, в числе которых был и Острожский. Последний прибыл на собор с сыном и вооруженною дружиною. Собор открылся 6 октября, как было назначено, в доме одного богатого брестского обывателя, протестантского исповедания, по фамилии Райский. В церкви православные не могли открыть собора, потому что Поцей, как местный епископ, распорядился запереть все церкви, чтобы лишить православных приличного места для собора. Председателем был Гедеон Болобан, но главным действующим лицом на этом соборе был протосанкелл Никифор; он же его и открыл от лица вселенских патриархов.

Но в одно время с православными прибыли в Брест и те западнорусские епископы, которые приняли унию, именно: митрополит Михаил Рогоза, Ипатий Поцей, Кирилл Терлецкий, Дионисий Збируйский, Григорий (или Герман) Загоровский и Иона Гоголь[264]. Вместе с иезуитами и латинскими епископами они открыли в церкви Св. Николая свой униатский собор и как раз в тот самый день, в который открыт был и православный собор. Председателем этого собора избран был львовский католический архиепископ Суликовский. Латыняне и не могли выбрать лучшего лица для окончания начатого дела, как Суликовского: секретарь при Сигизмунде-Августе, исполнявший множество государственных поручений, он был одним из самых энергических прелатов римской церкви в Речи Посполитой.

Таким образом, в г. Бресте 6 октября 1596 г. разом открылось два собора: православный и униатский.

Православные, открывши собор, прежде всего постановили послать послов за митрополитом Рогозою и епископами его партии, чтобы они явились к ним для личного объяснения по поводу взводимых на них обвинений; но те, поддерживаемые польским правительством, иезуитами и латинским духовенством, само собою разумеется, не явились на зов православного собора. За первым приглашением, по примеру древней церкви, члены православного Брестского собора еще два раза посылали за ними, а когда и на эти два приглашения они не явились, то приступлено было к рассмотрению их проступков. Из объяснений как Львовского епископа Гедеона Болобана, так и других лиц, но особенно из подлинных писем отступников православия, ясно было, что больше всех виновны: сам митрополит Михаил Рогоза, а затем Поцей и Терлецкий, остальные же лица только последовали их примеру. Поэтому на четвертый день соборных заседаний, то есть 9 октября, все они, по единогласному решению собора, были лишены сана, о чем, через архимандрита Киево-Печерского монастыря Никифора Тура, и было объявлено им письменно. После этого собор занялся рассмотрением прошений, поданных протосанкеллу Никифору. Прошения эти поданы были от всех городов и земель области Волынской, а также от Киева, Переяславля, Пинска и разных областей бывшего Литовского государства. В этих прошениях народ просил членов собора не изменять древнего богослужения, не приступать к соединению с римскою церковью без согласия восточных патриархов, не вводить в православную церковь никакой новизны и отрешать от должностей всех, кто только задумает отпасть от православия. Эти прошения имели весьма важное значение, потому что они согласовались с намерениями самих членов собора и подняли дух и энергию сих последних.

9 октября (это было в субботу) собор закончил свои заседания торжественною молитвою и разошелся.

Униатский собор, под председательством Суликовского, продолжался так же, как и православный, четыре дня. На четвертый день своих заседаний (9 октября) члены сего собора осудили всех духовных лиц, присутствовавших на православном соборе, как противников митрополита; при этом униатский собор обвинил еще протосанкелла Никифора в самозванстве и дурном поведении.

В тот же день Михаил Рогоза и все униатские и римские епископы в торжественной процессии, в священных облачениях отправились в церковь Св. Николая и там торжественно провозгласили унию; а затем митрополит Рогоза разослал православному духовенству и мирянам окружное послание, в котором, объявляя о сем событии, укорял Восточную церковь в ее древнем заблуждении и отказывался от общения с нею.

В ответ на это послание протосанкелл Никифор от лица вселенских патриархов и Брестского православного собора также разослал грамоту, в которой объявлял об отлучении от церкви митрополита Рогозу и его сообщников, причем благословлял всех духовных лиц, оставшихся верными православию, и разрешал епископам – львовскому и перемышльскому – удовлетворять духовные нужды прочих епархий, епископы которых отпали в унию.

Таким образом, старания иезуитов увенчались успехом: уния была введена среди западнорусского народа в областях бывшего Литовского государства, по крайней мере официальным образом.

Арест протосанкелла Никифора и суд над ним. Полемическая литература. Спустя два месяца после провозглашения унии Сигизмунд III издал новый универсал, в котором снова объявлял о принятии сего исповедания митрополитом и русскими епископами и при этом опять убеждал всех православных последовать примеру своих владык. В то же время, по наущению иезуитов, король велел арестовать протосанкелла Никифора, как человека весьма опасного унии, и предать его суду.

В январе 1597 г. Никифора привезли в Варшаву и предали сеймовому суду. Суд производился над ним с промежутками около двух недель. На Никифора взведено было много обвинений, но ни одно из них не было доказано[265]. Защитником Никифора явился Константин Константинович Острожский. Будучи глубоко оскорблен несправедливым судом над Никифором, князь в самой зале суда сказал Сигизмунду III сильную обличительную речь. Он напомнил ему прежних королей: Сигизмунда I, Августа, Генриха и Стефана Батория, службу своих предков и свою собственную этим королям, свое старание об избрании Сигизмунда в короли, жаловался на Замойского, а потом все это заключил следующими словами: «Ваша королевская милость, вопреки справедливым доводам нашим и предстательству послов земских, не хотите оставлять нас при наших нравах, в нашей православной вере, вместо отступников дать нам иных пастырей; напротив, допускаете отступникам делать насилия и проливать кровь, грабить, выгонять из земли своей тех, которые не хотят приставать к их отступничеству. Ваша королевская милость посягаете на права нашей веры, стесняете наши вольности, насилуете нашу совесть и сами нарушаете присягу свою. Я, сенатор, не только терплю оскорбления, но вижу, что дело идет к окончательной гибели всей короны польской; после этого уже никто не обеспечен в своем праве и свободе… Скоро наступит великая смута; дай Бог, чтобы до чего иного не додумались… Предки наши, принося государю верность, послушание и подданство, получали взаимно от государя милость, справедливость и оборону; так одни другим присягали. Опомнитесь, ваше величество, и послушайте доброго совета! Я сильно оскорблен вами; на старости лет у меня отнимают то, что для меня всего милее: совесть и православную веру. Я уже в преклонных летах и надеюсь, что скоро расстанусь с этим светом; прощаясь с вами, ваше величество, я напоминаю вам, чтобы вы опомнились! Поручаю вам эту духовную особу; Бог взыщет за кровь его на страшном суде; а я прошу Бога: да не даст он моим очам более видеть нарушение прав наших, но сподобит меня на старости лет услышать о добром здоровье вашего величества и о лучшем состоянии ваших государств и наших прав!» После этих слов старик ослабел и упал в кресло: с ним сделалось дурно. Его вынесли на свежий воздух. Но протосанкелла он все-таки не спас; несмотря на то, что за ним решительно не нашли никакой вины, как ни старались об этом иезуиты, его все-таки осудили за то, что он открыл собор без дозволения короля, и отправили в Мариенбург в тюрьму, где он и умер, как говорят, от истощения.

После суда над Никифором православные, не надеясь уже более на справедливое отношение польского правительства к ним, решились соединиться с лютеранами для противодействия католичеству и с этою целию в мае 1599 г. устроили общий съезд в Вильне. Сюда съехались лица двух вероисповеданий, числом более 200. Со стороны православных, между прочим, тут были К. Острожский, белградский митрополит Лука и дубненский архимандрит Исаак. А со стороны лютеран – Николаевский и Эразм Гланцнер, оба отличавшиеся глубокою ученостию и высоким общественным положением. 18 мая на этом съезде составлен был акт конфедерации, или политического союза, которым дворянство западной России, православного и лютеранского исповеданий, обязывалось: а) сохранять мир и согласие между собою; б) защищать интересы как духовные, так и материальные дворян того и другого исповеданий; в) всеми силами противиться иезуитам и польскому правительству, когда они будут насильственными мерами обращать или православных в унию, или реформатов в католичество. Но постановления эти не принесли надлежащих плодов, потому что иезуиты сумели повести дело так, что разъединили православных и лютеран, поселили между ними холодность и недоверие и таким образом разрушили этот союз.

Гораздо важнее было по своим последствиям литературно-полемическое движение, явившееся вслед за введением унии.

После закрытия брестских соборов православные и униаты занялись изданием сочинений, в которых и те и другие оправдывали свои действия. Последним в этом деле много помогали иезуиты, а между ними особенно Петр Скарга. В 1597 г. он, как очевидец униатского Брестского собора, издал о нем книгу под заглавием «Собор Брестский и его защита». Книга эта отличается тенденциозностию и написана с католической точки зрения. Издана она была на двух языках – польском и русском.

В том же году со стороны православных Христофор Вронский издал сочинение под заглавием «Апокрисис» (ответ на книгу Скарги). Сочинение это своими серьезными доказательствами в пользу православия произвело переполох между униатами и католиками.

В 1598 г. со стороны православных было выпущено новое серьезное сочинение под именем «Перестрига», или предостережение. Оно написано львовским священником, который сам был на Брестском православном соборе. В этом сочинении выяснены причины возникшей в западнорусской церкви унии; в нем весьма подробно изложено, какими насильственными мерами вводилось сие исповедание.

В 1599 г. униаты выпустили в свет сочинение под заглавием «Антирресис». Оно было направлено против «Апокрисиса» и отличалось не столько научными доказательствами, сколько руганью, направленною по адресу Христофора Вронского. Автор этого курьезного сочинения был грек, уроженец острова Корфу, Петр Аркудий. Его привез из Рима в Литву в 1596 г. Поцей, как человека начитанного в церковной письменности. Поцей сначала поручил ему управление Брестскою школою, а потом сделал его архимандритом Лавришенского и Кобринского монастырей. Но после смерти Поцея Аркудий возвратился в Рим, где и состоял на службе при ватиканской библиотеке.

Но самыми главными защитниками православия в западнорусских областях посредством литературы были: патриарх александрийский Мелетий, настоятель виленского Свято-Духовского монастыря Леонтий Карпович и инок сего монастыря Мелетий Смотрицкий.

1. Патриарх Мелетий, как только получил известие о провозглашении унии, немедленно отправил к князю Константину Константиновичу Острожскому и к православным западнорусской церкви несколько посланий, в которых он отлучал от церкви бывшего митрополита Михаила Рогозу и владык, принявших унию; убеждал православных быть твердыми в своей вере и обличал латинян. Всех посланий Мелетия было более двадцати. Но особенно замечательно его послание от 15 октября 1599 г. к Ипатию Поцею. Это послание самое обширное. В нем патриарх обнаружил глубокое богословское знание. В этом послании он с особенною силою восстает против обычая римской церкви совершать таинство евхаристии на опресноках и преподавать его мирянам только под одним видом, а также – против догмата об исхождении Святого Духа и от Сына, главенства папы, безженства священников и нового календаря, и в заключение выставляет достоинства и превосходство православной церкви, причем убеждает Поцея оставить унию с Римом и возвратиться в недра православия[266].

Против александрийского патриарха и в защиту униатов выступил сам папа. Получив известие, что патриарх отлучил от церкви митрополита и владык, принявших унию, Климент VIII издал так называемое «апостольское постановление», которым отменял и уничтожал патриаршее отлучение, и прислал это постановление в Литву к митрополиту и владыкам, с тем чтобы оно повсюду торжественно было прочитано и объявлено всему духовенству и народу. В то же время папа особое послание прислал князю Острожскому, которого он сильно убеждал бросить православие и перейти или в унию, или в католичество.

2. Леонтий Карпович был сын православного священника, родился в 1580 г. Имея около тридцати лет от роду, он поступил в Свято-Духовский монастырь в качестве простого инока и корректора книг, издаваемых братством сего монастыря. В 1614 г. он избран был настоятелем монастыря. Карпович известен как великий проповедник. За красноречие его сравнивали с Златоустом. Слушать его проповеди приходили не только православные, но даже иноверцы: протестанты и католики. Из его проповедей особенно замечательны две: на Преображение Господне и Успение Пресвятой Богородицы. По словам современников, Карпович имел громадное влияние на виленское православное общество и благодаря ему не одна сотня лиц его осталась верна религии своих отцов.

3. Мелетий Смотрицкий родился в 1579 г. Отец его – Герасим Смотрицкий – принадлежал к аристократическому и самому образованному по тому времени кругу православных лиц. Первоначальное воспитание Мелетий Смотрицкий получил в доме родителей в г. Остроге, где его отец был ректором Острожской академии, а потом в семействе князя Острожского, куда он попал по смерти отца. Окончив курс Острожской академии под руководством знаменитого Кирилла Лукариса, Мелетий, как даровитый воспитанник, отправлен был слушать лекции сначала в Виленскую иезуитскую академию, а затем в заграничные университеты западной Европы. По возвращении из-за границы он жил некоторое время в г. Минске у одного из своих родственников. Отсюда он выступил защитником православия против латинства и униатов. Тут он написал свое знаменитое сочинение «Фринос», или «Плач вселенской восточной церкви». В этом сочинении Мелетий Смотрицкий прежде всего описывает бедственное положение православной церкви, до которого ее довели собственные дети, изменившие ей и принявшие унию с Римом; потом опровергает одно за другим, подробно и обстоятельно, особенности латинской церкви, как то: главенство папы, происхождение Святого Духа от Сына, совершение таинства евхаристии на опресноках, чистилище, причащение мирян под одним видом и в то же время оправдывает и защищает учение православной церкви. Далее Смотрицкий изображает на основании современных свидетельств страшную и безобразную картину крайнего упадка веры и благочестия в самой столице папской – Риме. В заключение он призывает всех отпавших от православия опомниться, покаяться и снова возвратиться в лоно своей матери – восточной церкви. Сочинение это проникнуто живым сочувствием к православию и неприязнию к латинству и унии; наполнено множеством сведений как из древней церковной литературы, так и из новейших писателей латинских и протестантских; запечатлено светлым умом, тонкою диалектикою и изложено изящным польским языком. Это сочинение произвело сильное впечатление не только на православных, но и на врагов западнорусской церкви. По свидетельству самих латинян, никто из еретиков не порицал так резко папского престола, как он порицался в сочинении Смотрицкого; «каждое слово в Плаче, – говорит один католический писатель, – есть жестокая рана, каждая мысль – смертельный яд для унии и папства, а потому не одни схизматики, но и еретики – протестанты с радостью приобретали и перечитывали эту книгу. Иные, – продолжает тот же писатель, – берегли ее как сокровище и завещевали своим детям, как драгоценное наследие; а из православного духовенства, – заканчивает он свои слова о Плаче, – некоторые ставили сочинение Смотрицкого наравне с творениями святых отцов и готовы были пролить за него кровь». Какое впечатление произвела книга Смотрицкого на все литовское общество, видно из того, что иезуит Скарга в том же году, то есть в 1610-м, поспешил против нее издать свое сочинение под заглавием «Предостережение против Плача», а два года спустя ученый униат Илья Мараховский, королевский секретарь, напечатал в Вильне свое «Утешение, или Утоление плача восточной церкви». Оба автора с ожесточением нападают на Мелетия, называют его учеником Лютера и Кальвина и стараются доказать, что римская церковь есть на земле одна истинная и святая, которая всегда сохраняла и сохраняет чистое учение И. Христа и апостолов Его и которого лишилась восточная церковь, как только прервала связь и единение с римскою и папою.

В 1617 г. Мелетий Смотрицкий поступил в число монахов Свято-Духовского монастыря и тут сделан был в братской школе преподавателем «свободных наук» и славянского языка. Составил для изучения последнего лексикон и грамматику, которые тогда же напечатаны были три раза. В 1619 г. он сделан был настоятелем Свято-Духовского монастыря, а чрез год полоцким епископом[267].

Преследование православных

Вместе с литературною полемикою шли и преследования православных. Преследования эти начались с первых годов провозглашения унии и затем, развиваясь все более и более, в XVII в. достигли своего апогея. Правда, преследования эти на первых порах не имели официального характера, напротив, до второй половины XVII в. мы видим, что сеймы издают указы даже в защиту православия. Первое правительственное постановление против православных относится к 1667 г. Но это решительно не говорит в пользу того, что православные будто бы спокойно жили и безопасно отправляли свое богослужение до вышеозначенного года. Если мы будем основывать свои познания о внутреннем состоянии Речи Посполитой только на официальных документах, то мы решительно ничего не будем знать о нем. Особенность социально-политического устройства Речи Посполитой состояла в том, что правительство в ней было, так сказать, само по себе, а шляхта и руководимое ею духовенство – само по себе, именно: в Речи Посполитой ни одно постановление правительства, ни один его указ не был обязателен в практическом применении для духовенства и для шляхты или, по крайней мере, они считали для себя необязательным; поэтому мы видим, что в Речи Посполитой духовенство и шляхта сплошь и рядом безнаказанно действовали против постановления не только короля и сената, но даже и сейма. Подобного рода явления особенно часто встречались среди духовенства по делам религиозным, да это и логично было: католическое духовенство, ставя себя выше короля, сенаторов и сейма, считало вправе и не слушаться их постановлений, когда эти последние относились к пользе еретиков и схизматиков, а следовательно, ко вреду, по их понятиям, латинству. Вот почему мы видим, что при Сигизмунде III и сыне его Владиславе IV, хотя и издавались постановления, гарантирующие свободу совести православных, но они оставались мертвою буквою[268].

Главными преследователями православных были католические дворяне (польская шляхта) и высшее униатское духовенство, то есть епископы и митрополиты. Само собою разумеется, что те и другие были побуждаемы к тому иезуитами и католическим духовенством. Преследования эти начались с устранением православных от занимаемых ими должностей, лишения духовных лиц приходов, отобрания церквей и церковных имений (фундушей) у православной иерархии, с передачею тех и других или в руки униатов, или в руки католиков.

Первые униатские митрополиты и их отношение к православным. Базилианский орден и его цель. Первый униатский митрополит, как мы знаем, был Михаил Рогоза. Но он недолго управлял церковью: после принятия унии в августе 1599 г. он умер. Как человек добрый, Рогоза не преследовал православных. Говорят даже, что он сильно раскаивался в своем отступлении от православия. Укоры совести за измену вере отцов свели его преждевременно в могилу.

Ипатий Поцей – второй униатский митрополит. При нем начались собственно преследования православных, особенно тех, которые решились восставать против унии или посредством проповедей, или издания ученых сочинений. Сделавшись униатским митрополитом, Поцей сейчас же разослал окружное послание ко всем духовным лицам православного исповедания своей митрополии с требованием принятия унии, а в случае отказа – грозил каждому отлучением от церкви и преданием суду. «Помните, – писал он в заключение своего послания, – я вам не Рогоза». И действительно, не прошло и года после обнародования сего послания, как Поцей начал приводить в исполнение свою угрозу: так, он известного ученого и знаменитого защитника православия Стефана Зизания прогнал из Виленского Свято-Духовского монастыря за его проповеди, говоренные в монастыре против унии, и самый монастырь закрыл и запечатал[269]. То же самое он сделал с Супрасльским монастырем и его настоятелем Иларионом Масальским. Тогда же Поцей подверг страшному гонению двух виленских священников Василия и Герасима за их твердость и нежелание принять унию. При нем в Вильне у православных отнято было 12 церквей и передано униатам. Но, впрочем, нужно заметить, что униаты недолго пользовались этими церквами: 1 июля 1610 г. они сгорели от сильного пожара, бывшего в городе. В Киеве агенты Поцея отняли у православных более половины всех церквей (из 30). В Троках отняли две церкви и монастырь. Но необходимо сказать, что отнятие православных церквей не везде сходило благополучно для агентов Поцея: в иных местах они терпели побои и платились здоровьем, а нередко и жизнию[270].

18 июля 1613 г. Поцей умер в г. Владимире-Волынском и погребен при тамошнем соборе[271].

Иосиф-Вельямин Рутский – это был третий и притом самый замечательный униатский митрополит. Он был друг Поцея и известен как преобразователь внутреннего устройства униатской церкви и основатель базилианского ордена.

Рутский был сын московского воеводы. В 1568 г., после сражения при Улле (притоке 3. Двины), Рутский передался на сторону поляков и принял было кальвинизм. Но иезуиты постарались его обратить в католичество, а потом, заметя в нем блестящие способности, отправили для образования в Рим. Там он определен был в греческую коллегию, где и окончил курс одним из первых учеников. По окончании курса иезуиты уговорили Рутского принять унию, с тем чтобы отправиться в западнорусские владения для обращения своих соотечественников в это исповедание. В 1605 г. он прибыл в Вильну. Митрополит Поцей принял его очень ласково, как будущего борца за унию. В следующем году Рутский поступил в монахи, а в 1608 г. возведен был в сан архимандрита Троицкого монастыря, в это время уже обращенного в униатский монастырь, и сделан наместником Поцея и его помощником. В качестве помощника митрополита Рутский усердно действовал для распространения и упрочения унии; он заведовал виленскою униатскою школою и Троицким униатским братством, и вообще широким взглядом обнимал положение дел униатской церкви.

8 августа 1613 г., после смерти Поцея, Сигизмунд III пожаловал Рутскому грамоту на униатскую митрополию, а спустя три месяца папа утвердил его в сане митрополита.

Сделавшись митрополитом, Вельямин Рутский занялся внутренним устройством униатской церкви и главным образом образованием базилианского ордена.

До церковной унии все русские монастыри в Речи Посполитой устроены были по уставу святого Василия Великого. Каждый из них был независим друг от друга и подчинялся только своему настоятелю и своему епархиальному владыке. В таком виде все они мало-помалу перешли в руки униатов. Рутский, получивши власть митрополита, задумал все эти монастыри соединить как бы в один общий монастырь и из всех униатских иноков образовать одно общество и братство по образцу братства иезуитского. С этою целию он в 1617 г. созвал в имение свое Новогродовичи (Минской губ.) на съезд всех настоятелей униатских монастырей и пригласил сюда нескольких ученых и опытных иезуитов для совещания. Съезд имел 10 заседаний, на которых постановлено было: а) все униатское монашество соединяется в одно общество под названием «ордена базилиан»; б) орден базилиан управляется особым генералом, или начальником ордена, который называется протоархимандритом, с четырьмя ассистентами; в) генералы и ассистенты выбираются из среды самого ордена на общем съезде настоятелей всех униатских монастырей и в присутствии митрополита, который имеет при этом два голоса; г) орден не зависит от епархиальных начальников (митрополита и епископов), он подчиняется одному папе и от одного его получает распоряжения; д) все униатские епископы избираются только из базилиан; е) распоряжения митрополита относительно назначения лиц на высшие униатские духовные должности совершаются не иначе как с согласия протоархимандрита и его ассистентов; ж) при каждом епархиальном архиерее находится один из членов базилианского ордена по назначению протоархимандрита; з) члены ордена базилиан считают членов ордена иезуитов своими братьями по духу, цели и действию; и) в орден имеют право поступать и католики; и) протоархимандрит, его ассистенты, настоятели монастырей и вообще все высшие лица в администрации базилианского ордена не иначе определяются на свои места, как предварительно получивши образование на Западе, в иезуитских школах; к) воспитание униатского юношества находится в руках базилиан, и никто не имеет права получить в униатской церкви место священника, если раньше не будет обучаться в униатских школах.

Такое устройство базилианского ордена явно показывает, что орден основан был с целью олатинить унию. И действительно, мы видим, что уния с того времени, как основан был базилианский орден, начала все более и более перерождаться в латинство. А это последнее повело к тому, что в 1720 г. на Замостском соборе торжественно было объявлено о признании униатскою церковью догматов и обрядов латинской церкви.

5 февраля 1637 г. Иосиф-Вельямин Рутский умер в Дермоне. После него униатских митрополитов было 13. Все они более или менее отличались миролюбивым направлением по отношению к православным, за исключением двух: Киприана Жоховского и Иасафа Смигоржевского.

Переход православных дворян в католичество. 13 февраля 1608 г. скончался знаменитый защитник православия князь Константин Константинович Острожский. Он умер на 82-м году своей жизни и погребен в острожской замковой Богоявленской церкви. Смерть Острожского была невознаградимою потерею для православных. По своей пламенной любви к вере отцов и по своему высокому положению на государственной службе, а также знатности, богатству, связям и личным заслугам князь Константин Константинович был самым могущественным покровителем православной церкви в Речи Посполитой и главным руководителем в борьбе с униею и латинством за нее. Это сознавали как сами православные, так и католики с униатами; последние думали, что если бы князь Острожский перешел в унию или в латинство, то все русские дворяне, и духовенство, и народ последовали бы за ним: так велико было значение его в Западно-Русском крае. И действительно, нельзя не согласиться, что если бы Острожский не стал твердо на защиту православия, то успехи унии и католичества в его время были бы быстрее и решительнее. Это и подтвердилось скоро после его смерти. В самом деле, лишь только могучий князь сошел в могилу, как русские дворяне один за другим стали переходить то в унию, то в католичество, но особенно в последнее. По свидетельству современников, в это время в латинство перешли самые знаменитые и древние фамилии: князей Острожских[272], Слуцких, Засловских, Сангушек, Пронских, Рожинских, Соломерецких, Головчинских, Вишневецких, Крашинских, Масальских, Горских, Соколинских, Лукомских, Ходкевичей, Глебовичей, Кишок, Сапег, Дорогостойских, Хмелецких, Войков, Воловичей, Зеновичей, Тышкевичей, Пацей, Скуминов, Корсаков, Гойских, Семашков, Гулевичей, Ярмолинских, Чолганских, Калиновских, Кирдей, Загоровских, Мелешков, Болвитинов, Павловичей, Сосновских и Поцеев.

Таким образом, мы видим, что уже в начале XVII в. почти все, за весьма малым исключением, православное дворянство отступило от веры и народности. В 1632 г. киевский митрополит Исаия Копинский писал московскому патриарху Филарету: «Благочестивых князей нет, благородных вельмож оскуде; все от восточного православия на запад уклонившася; едва кто уже от худых и неглавных при благочестии и православной вере обретается».

Кто же остался верен православию? «Худые и неславные», как говорит киевский митрополит, то есть остался верным православию простой народ – сельское население (крестьяне) и отчасти городское. Но зато сколько мучений и истязаний пришлось ему вытерпеть за это!

Положение простого православного населения, особенно крестьян, в областях бывшего Литовского государства после введения унии. Тяжело было положение в Речи Посполитой вообще всякого лица нешляхетского рода, но особенно оно безотрадно было тех лиц, которые находились под владычеством польских панов в качестве крепостных: польскому помещику представлялась полная власть над своими подданными: он имел право казнить их смертию, не давая в этом никому и никакого ответа. Даже всякий шляхтич, убивший простолюдина, по большей части оставался без всякого наказания, потому что для обвинения его требовалось представить доказательства, обставленные такого рода формальностями, которые почти невозможно было исполнить. Польские паны смотрели на своих крестьян как на рабочий скот и называли их «быдлом». Это «быдло» они так обирали, что оставляли ему из всего им приобретенного столько, сколько нужно было, чтобы не умереть с голоду. Иезуит Скарга, известный враг православия и русской народности, говорил, что на всем земном шаре не найдется государства, где бы так обходились с земледельцами (крестьянами), как в Польше: «Владельцы, или паны, не только отнимали у бедного холопа все, что он зарабатывал, но и убивали его самого, когда хотели и как хотели, и никто им за это не говорил дурного слова». Другой современник – поляк Старопольский – говорит: «У нас много толкуют о турецком рабстве; но это касается только военнопленных, а не тех, которые, живя под турецкою властью, занимаются земледелием и торговлею. Они, заплативши годовую дань, свободны, как у нас не свободен ни один шляхтич. В Турции никакой паша не может последнему мужику сделать того, что делается в наших местностях и селениях крестьянину. У нас в том только и свобода, что вольно делать всякому, что вздумается; а от этого выходит, что бедный и слабый крестьянин делается невольником богатого и сильного пана. Любой азиатский деспот не замучит во всю жизнь столько людей, сколько их замучат в один год в свободной Речи Посполитой». Французский инженер Боплан, состоявший некоторое время на службе у Сигизмунда III и сына его Владислава IV, в своем сочинении «Описание Украйны» также говорит, что «нет под солнцем безотраднее жизни человеческой, как жизнь польского холопа. Он мучится как в чистилище, а пан его блаженствует на его счет как в раю». Если в Речи Посполитой тяжело и безотрадно было положение крестьян-католиков, то что же сказать о положении в ней крестьян православных и притом под властью панов-католиков! Действительно, положение сих последних, как это видно из сохранившихся документов, было немного лучше индийских париев или спартанских илотов. Паны-католики, считая православных крестьян самыми отверженными и негодными холопами, которые по своей природе не способны ни к какой цивилизации, совершали над ними всякого рода насилия и издевательства: заключали их в оковы, вырывали волосы, томили голодом, замуровывали в каменные стены, топили, вешали и т. п.[273]

Но положение православных крестьян еще печальнее было в тех имениях, которые отданы были жидам в аренду. Жиды, сознавая, что эти имения только временно попали им в руки, напрягали и изощряли все свои способности на то, как бы побольше извлечь из них пользы. Прежде всего жиды облагали каждого взрослого человека (и мужчину, и женщину) постоянною годовою податью и притом тройною сравнительно с помещичьего, а затем назначали особую плату за каждое радостное или печальное событие, случившееся в семействе: так, если рождался в семействе ребенок, жид брал кону грошей, если кто умирал – две, а если отец желал женить сына или дочь выдать замуж – то три коны грошей[274]. Но если какой крестьянин не мог заплатить жиду, то дети оставались некрещеными, умершие непогребенными, а молодые люди без таинства брака. Кроме этого жид брал еще особую плату за каждую церковную службу: утреню, вечерню, обедню и т. п., не забывая при этом показать всякого рода нахальства и пренебрежение к религии, за которую некому было вступаться. Ко всему этому нужно прибавить, что имущество, жизнь крестьянина, честь и жизнь жены и детей находились в безотчетном распоряжении жида-арендатора. Обыкновенно жид, принимая в аренду имение, получал от помещика право судить крестьян, брать с них денежные пени и казнить смертию. Часто православные крестьяне арендуемых имений жидами, изнуренные работою и поборами, не в состоянии были платить требуемых денег, а священники, не получая содержания и притом терпя оскорбления от жидов, разбегались; тогда православная церковь, если ее не нужно было обращать в униатскую, уничтожалась, а вся святыня переходила в руки жидов.

В 1620 г. на Варшавском сейме депутат земли Волынской Лаврентий Древинский в присутствии сенаторов и Сигизмунда III такими красками очертил положение православной церкви в Речи Посполитой: «О Боже Живый! Кто же ясно сего не видит, какие великие притеснения и ужасные огорчения претерпевает этот древний русский православный народ относительно своей религии! Начну от Кракова: посмотрите, разве такого рода мерами должно распространяться Слово Божие, к каким прибегают сочувствующие унии? Уже в больших городах давно православные церкви запечатаны, имения церковные расхищены, в монастырях скот запирают. Но перейдем лучше к Литовскому государству и посмотрим, что делается там: там в пограничных Московскому государству городах совершается то же самое. В Могилеве, Орше церкви также запечатаны, священники разогнаны; в Пинске то же произведено; монастырь Лещанского в питейный дом превращен; дети без крещения от этого света отходят, тела умерших без церковного обряда из городов выносят; народ без благословения церковного в непотребстве живет; без исповеди, без причастия умирают. Неужели все это, сделанное вами, Самому Богу приятно? Ужели так все это пройдет и не будет наказано Богом?.. В Вильне же не вопиющие ли притеснения? Слышно ли что-нибудь подобное где-нибудь? Тело мертвого православного, когда нужно за город проводить, нельзя пронести чрез те самые ворота, которыми все ходят и ездят и чрез которые провозят своих мертвецов жиды, потому что их запирают так, что православные принуждены бывают выносить своих мертвецов чрез те ворота, которые назначены для вывоза нечистот. Даже в получении воды бедные крайне нуждаются. Монахов, непреклонных к унии, ловят, бьют или, поймавши на дороге, связывают по рукам и ногам. В гражданские чины православных лиц, достойных и по уму, и по развитию, не производят за то только, что они не униаты; и, вместо их, суды присутственных мест наполнены невеждами и простаками, которые решительно ничего не понимают. Суммы денежные от невинных православных без всякой основательной причины исторгают!»

Вследствие этих притеснений по всему Литовскому государству в судах и трибуналах накопилось тогда бесчисленное множество религиозных процессов. Иезуиты настраивали католиков и униатов подавать на православных доносы, обвиняющие их в хулении римско-католической веры. Обвиняемых заключали в оковы, подвергали мучительным пыткам, от которых многие умирали; а если когда кому-нибудь из обвиненных удавалось перенести муки или, просидев несколько лет в отвратительной тюрьме, остаться живым, то всегда постигала его конфискация имущества и лишение гражданской чести. Если православные много терпели от панов-католиков и их арендаторов-жидов, то еще более от русских ренегатов, то есть перешедших из православия в католичество или в унию. Эти ренегаты по отношению к своим братьям по национальности не знали меры жестокостям: не говоря уже о живых, они не давали покою даже и мертвым в гробах. Все способы и все средства для приведения православных в подчинение римского престола ренегаты считали нравственными и законными: подобно иезуитам, ренегаты считали, что цель оправдывает средства, да и руководителями их были лица, создавшие вышеозначенное безбожное правило, то есть иезуиты. Из множества лиц подобного рода, которыми наполнены страницы истории, больше всех выдался друг иезуитов, полоцкий униатский архиепископ Кунцевич.

Полоцкий униатский архиепископ Иосафат Кунцевич. Кунцевич родился в 1580 г., во Владимире-Волынском, от православных родителей по имени Гавриила и Матроны. В крещении он получил имя Иван. По профессии отец Кунцевича был сапожник.

Обучив сына русской и польской грамоте, Гавриил Кунцевич отдал его одному богатому купцу в г. Вильну, у которого он и прожил несколько лет в качестве приказчика. Так как лавка купца, у которого служил молодой Кунцевич приказчиком, была недалеко от Свято-Троицкого монастыря, то Кунцевич очень часто ходил в этот монастырь на богослужение; тут он сблизился с некоторыми монахами и с дозволения их нередко пел и читал на клиросе, а также исполнял должность звонаря. Впоследствии же, когда монастырь был обращен в униатский, Кунцевич благодаря иезуитам и Поцею, заметивших способности молодого приказчика, также был обращен в униатство. Вслед за переходом в униатство он оставил купца и перешел жить в монастырь, а отсюда в звании монастырского послушника стал ходить в иезуитскую академию для изучения разных наук. Здесь Иван Кунцевич подпал окончательному влиянию иезуитов и вместе с изучением наук в иезуитской академии усвоил себе ту фанатическую нетерпимость к последователям православия, какую потом, впоследствии, он старался проявить в самой неистовой форме. По окончании курса наук в академии Кунцевич в 1604 г. пострижен был в монахи с именем Иосафат, а через пять лет в иеромонахи. Будучи иеромонахом, Кунцевич написал книгу в защиту унии на польском языке, под заглавием: «Защита веры». С получением же иеромонашеского сана он сделался не только защитником унии, но и проповедником ее. По словам современников, Кунцевич проповедовал унию повсюду: на улицах, площадях, в церквах, частных домах, и притом с таким успехом, что в короткое время обратил в нее почти половину православных жителей г. Вильны, за что и прозван был русским «душехватом»[275]. За такую ревность к унии Кунцевич получил место настоятеля Жировицкого монастыря (Гродненской губ.). Когда же после смерти Поцея униатским митрополитом сделан был архимандрит виленского Свято-Троицкого монастыря Вельямин Рутский, то этот последний на свое место перевел Кунцевича.

Год спустя после этого перевода Кунцевич вместе с Рутским ездил в Киев. Рутский ездил туда для устройства некоторых церквей, недавно обращенных в унию, а Кунцевича взял с собою для проповедания унии тамошним православным жителям.

Действительно, Кунцевич, по прибытии в Киев, начал было в этом городе проповедовать унию, но на первых же порах потерпел такую неудачу, что больше уже не хотел выступать с проповедью. Дело вот в чем: Кунцевич, как только приехал в Киев, сейчас же отправился в лавру и, явясь туда, потребовал с собою публичного диспута об унии. Вызов принят был, но побежденный в научных доказательствах, Кунцевич со злости прибег к грубым и нахальным выходкам против православия, чем привел лаврских иноков в такое раздражение, что те, бросившись на Иосафата, избили его до полусмерти. Это-то самое и отбило у него охоту к проповеданию унии в Киеве; но зато в Вильне, по возвращении из Киева, Иосафат Кунцевич приобрел для унии много новых последователей и притом по большей части из знатных фамилий[276].

12 ноября 1617 г. Кунцевич за свои апостольские труды посвящен был в сан епископа и назначен викарием Полоцкой епархии, где в это время был архиепископом Гедеон Брольницкий. 9 января 1618 г. Кунцевич торжественно въехал в Полоцк, а в конце сего года он, вследствие смерти Гедеона, сделан был главным и самостоятельным полоцким епископом, а через год он получил и сан архиепископа.

Получивши утвердительную грамоту на полоцкую архиепископию, Кунцевич горячо принялся за дело обращения православных в унию. Прежде всего он в 1619 г. выхлопотал привилегию у короля на подчинение его власти всех православных церквей и монастырей в Полоцке, Витебске, Могилеве и Орше с их областями; а затем, по получении привилегии, разослал во все ему подчиненные церкви циркуляры с требованием, чтобы священники немедленно со всеми своими прихожанами приняли унию, в противном случае угрожал священникам лишением сана, а прихожанам – закрытием и запечатанием церквей. Когда же никто не исполнил требования Кунцевича, он действительно начал приводить свою угрозу в исполнение, и приводить мерами самыми жестокими. Сначала гнев его постиг приходы Полоцкого воеводства: в 1621 г. он приказал закрыть и запечатать все православные церкви, а священников сих церквей переловить, заковать в цепи и бросить в тюрьмы.

В 1622 г. Иосафат Кунцевич предпринял объезд по всей своей епархии с целию, чтобы и в других городах, местечках и селах сделать то же самое, что сделал и в Полоцком воеводстве, то есть заставить православных принять унию, а в случае отказа священников лишить места, а прихожан отлучить от церкви и самые храмы закрыть и запечатать. Прежде всего он направил свой путь в воеводства – Мстиславское и Витебское, но тут, где только он ни проезжал, православный народ встречал его с ружьями, саблями, пиками, рогатинами, а то просто с дубьем и кольями[277]. Если же где Кунцевичу и удавалось иногда с помощию гражданской католической власти, ограбивши какие-нибудь православные церкви, закрыть и запечатать сии последние, то не удавалось священников поймать: народ везде крепко стоял за них и, в случае опасности, далеко скрывал их от глаз правительства.

Впоследствии, когда Кунцевич уезжал, скрывшиеся священники выходили из своих убежищ и продолжали священнодействовать или в частных домах, или же в нарочно для сего устроенных среди лесов и болот простых шалашах, украшенных извне только одним крестом наверху. В воеводствах Полоцком, Витебском и Мстиславском (архиепископии Кунцевича) такого рода шалашей было много, но и тут, впрочем, небезопасно было служить: нередко слуги Кунцевича или правительственные чиновники нападали на эти шалаши и разоряли их до основания, а если при этом им попадались духовные лица и молящиеся прихожане, то те и другие избивались до полусмерти.

Но недолго буйствовал Кунцевич: ему скоро пришел конец – его убили в Витебске православные жители сего города.

Убийство Кунцевича произошло не по нечаянному какому-нибудь случаю, а по давно обдуманному намерению. Причиною этому было, кроме той жестокости, с которою он подвергал православных за непринятие ими унии, еще и следующее обстоятельство: в 1620 г., около 22 марта (в половине Великого поста), патриарх иерусалимский Феофан, по возвращении из Москвы, по поручению константинопольского патриарха, заехал в Киев и там по просьбе православных, особенно гетмана Сагайдачного, посвятил на православные епископские кафедры, занятые униатами, православных епископов и, между прочим, на полоцкую кафедру, где был Кунцевич, посвятил известного своею ученостию Мелетия Смотрицкого. 3 марта 1621 г. Смотрицкий прибыл в Витебск и, явившись в ратушу, предъявил свои права на полоцкую кафедру и тут же объявил Кунцевича лишенным сана, как отступника от православия. Члены ратуши пришли от этого в неописанный восторг и немедленно составили акт, в силу которого ими положено было защищать Мелетия всеми зависящими от них средствами и противиться унии. Примеру Витебска, как только стало известно, что Смотрицкий назначен епископом на полоцкую кафедру (к ней принадлежал и Витебск), последовали Полоцк, Могилев, Мстислав, Орша и другие города. Об этом стало известно Кунцевичу; Кунцевич немедленно донес Сигизмунду III; король приказал схватить Смотрицкого и передать суду; Смотрицкий вовремя узнал об этом, удалился из Витебска и стал инкогнито переезжать из одного места в другое, чтобы избежать угрожавшей опасности, а управление своею паствою продолжал посредством письменных грамот. Видя безуспешность распоряжений Сигизмунда III относительно поимки Мелетия, Иосафат Кунцевич решился сам отправиться на новый объезд своей епархии, с целию поймать Смотрицкого, а если это не удастся, то наказать православных за него; Кунцевичу особенно хотелось вымостить свою злобу на жителях г. Витебска, как первых принявших Мелетия. В последних числах октября 1623 г. Кунцевич прибыл в Витебск и тут воздвиг на православных такое гонение, что те думали, что пришел конец мира. Он не только отобрал от православных их церкви и выгнал из города всех непреклонных к унии священников, но даже запретил под страхом строгой ответственности совершать богослужение в нарочно для сего устроенных за городом шалашах. Когда же некоторые из священников, вопреки приказаниям Кунцевича, решались было отправлять богослужение в шалашах, то, по распоряжению его, нередко толпы униатов и католиков, иногда предводительствуемых городскими судьями или же архиепископскими слугами, нападали на шалаши, разгоняли молящихся и арестовывали священников. Последних за ослушание архиепископа заключали в оковы, томили голодом, вырывали волосы, били палками и содержали в подземельях.

Терпение православных, наконец, лопнуло, как иногда выражаются: они на тайном совещании, в ратуше, порешили убить Иосафата. В этом заговоре приняли участие все православные члены магистрата и знатнейшие граждане города. Для приведения в исполнение сего заговора ждали только удобного случая. Случай скоро представился. 12 ноября, в воскресенье, рано утром, Кунцевич отправился служить утреню в Пречистенскую (Успенскую) церковь; этим хотел воспользоваться один из православных священников, по имени Илья, чтобы тайно пробраться в один из загородных шалашей для отправления богослужения; но когда он в самом деле стал приводить в исполнение свое намерение, то замечен был архидиаконом Иосафата Дорофеем; этот архидиакон недолго думая бросился на священника Илью, избил его до полусмерти, а затем, при помощи архиепископских служителей, связал его по рукам и ногам и запер в кухонном подвале Кунцевича. Весть об этом дошла до заговорщиков, которые немедленно приказали ударить в вечевой колокол. На звук этого колокола православные жители, и старые и малые, высыпали на улицы и в недоумении спрашивали проходящих, что это значит? Но когда же узнали, в чем дело, то, подстрекаемые заговорщиками, схватили что попало в руки и двинулись массами к архиепископскому дому, на который с страшными криками, угрозами, ругательствами и напали. Сначала толпа освободила из заключения священника Илью, затем перебила всех слуг Кунцевича, в том числе убила и вышеозначенного архидиакона Дорофея и наконец ворвалась и в самые комнаты архиепископа. Архиепископ в это время только что возвратился из церкви, вошел в свой кабинет и начал раздеваться; разбушевавшаяся же толпа, увидавши Кунцевича, закричала: «Вот папежник, вот душехват! Бей его, руби его!» – с этими словами бросилась на него и начала наносить удары. Обливаясь кровью, Иосафат упал на пол, начал молить о пощаде, но выстрелом из ружья и ударом бердыша по голове был докончен. После этого заговорщики обвязали тело Кунцевича и повлекли из комнат через площадь к берегу Двины, с которого и спустили в лодку рыбакам, а те, привязавши к трупу камень, погрузили в воду около местечка так называемого Несковатик.

На третий день, когда народные страсти несколько утихли, каштелян замка (католик) приказал вытащить труп убитого архиепископа; после официального свидетельствования в замке и подписания протокола труп этот отправлен был на лодке по Двине в Полоцк, где и погребен в Софийском кафедральном соборе, под полом в склепе.

Об убийстве Кунцевича со всеми подробностями, а еще более с прикрасами, в декабре месяце того же года донесено было в Рим папе Урбану VIII.

В 1624 г. папа Урбан VIII, по ходатайству короля и униатского духовенства, причислил Иосафата к лику блаженных (полусвятых, так сказать) мучеников римской церкви и повелел праздновать память его 12 ноября, то есть день убиения его, о чем и прислал особую буллу[278]. Для обнародования папской буллы и для торжественного отпевания тела Иосафата созван был в том же году в г. Полоцке собор высшего униатского и отчасти латинского духовенства, под председательством тогдашнего униатского митрополита Иосифа Рутского. Торжество сие совершилось в полоцком Софийском соборе. Лучшие ораторы того времени произнесли несколько надгробных речей на латинском, польском и белорусском языках, а иезуит Лев Креза заключил все это торжество самым напыщенным панегириком. Гроб Кунцевича был вынут из склепа и поставлен среди церкви для всеобщего чествования.

Убийство Кунцевича дорого обошлось православным жителям не только Витебска, но даже и всей Белоруссии. Лишь только получено было известие Сигизмундом III об убийстве полоцкого униатского архиепископа Кунцевича, как король немедленно назначил особую комиссию для исследования самого факта убийства Иосафата и суда над виновными. В состав этой комиссии между прочими членами ее вошли следующие лица: воевода виленский и староста Мстиславский Лев Сапега, воевода витебский Николай Завиша, Мстиславский каштелян Христофор Друцкий-Соколинский, староста оршанский Богдан Сапега и др. Следствие и суд над виновными кончился в три дня; такая поспешность впоследствии объяснилась: комиссия перепугалась казаков, за которыми посылали жители г. Витебска и которые действительно уже шли к городу на защиту их. Протокол о следствии и суде над виновными в убийстве Кунцевича подписан был 22 января 1624 г. Из сего протокола, между прочим, видно, что душою заговора были писарь Гурко, священник Коменец, бургомистры Наум Волк, Семен Ниша и особенно некто Петр Васильев Полочанин. Видно также из протокола, что в заговоре принимали участие жители городов Орши, Могилева, Полоцка и даже отдаленной Вильны. По окончании следствия и суда комиссия отправилась в Варшаву, чтобы там на совещании с королем и сенатом постановить приговор. Дело о постановке приговора над осужденными, может быть, еще и затянулось бы или, по крайней мере, приговор не так жесток был бы, каким он на самом деле оказался, как мы сейчас увидим, если бы в это время не привезено было в Варшаву Сигизмунду III собственноручное письмо святейшего отца Урбана VIII, папы римского, касающегося именно убийц Кунцевича. В этом письме святейший отец, между прочим, приказывал как можно строже наказать «схизматиков» за убийство Иосафата Кунцевича и при этом грозил проклятием всякому, кто решился бы «удержать меч свой от наказания виновных», как сказано в подлиннике[279]. И действительно, благодаря папскому письму приговор над виновными в убийстве Кунцевича был самый суровый: сто человек осуждены были на смертную казнь, но казнили только 20 человек (им головы отрубили), остальные успели скрыться; более ста человек заключены в тюрьму, около 200 наказаны кнутом; многие осуждены на поселение в отдаленные города, а некоторые, по лишении имущества, просто выгнаны из родных селений. Город Витебск лишен был магдебургского права и всех вообще прав и преимуществ, дарованных его жителям, и подчинен воеводскому управлению; снят и вечевой колокол – знак преимущества и свободы города; ратуша, в которой составился заговор на жизнь Иосафата, разрушена до основания. Соборную Пречистенскую церковь, при которой совершено было убийство, определено сломать, а вместо нее для униатов выстроить, за счет граждан, новую в большем размере и великолепии; на колокольне ее повесить колокол, вылитый из бывших колоколов прежней церкви, а также из вечевого колокола и тех колоколов, в которые били в набат во время мятежа, и на вновь отлитом колоколе сделать надпись, содержащую краткую повесть об убиении Иосафата.

Наказание, обрушившееся на православных, не ограничилось одним Витебском, оно простерто было и на православных жителей городов Полоцка, Могилева, Орши, Мстислава и вообще всей Белоруссии: запрещена была православная вера, жителям не дозволено было строить и починять православные церкви и, наконец, всем приказано было принять унию и по делам веры быть в зависимости от полоцкого униатского архиепископа.

Так жестоко наказаны были православные за убийство врага своей веры Иосафата Кунцевича.

Но все старания римско-католической пропаганды со всеми ее преследованиями и жестокостями не могли, однако, привести к желанной цели, именно уничтожению православия и русской народности в Речи Посполитой. В то время, когда преследование православия и русской народности со стороны католиков и униатов достигло своего апогея, на защиту их восстает и ополчается, во-первых, страшное казачество, а во-вторых, наука и полемическая литература (собственно просвещение) в лице даровитых представителей юго-западных русских ученых (киевских собственно).

Восстание казаков на защиту православия и русской народности. После смерти Стефана Батория, при Сигизмунде III, польское правительство стало действовать по отношению к казакам не так осторожно, как умный Баторий. Желая сразу парализовать силу казаков, оно в 1590 г. постановило: 1) чтобы казацкий гетман в своем достоинстве утверждаем был королем; 2) чтобы число их не превышало 6000; 3) чтобы казаки не смели самовольно воевать и заключать договоры; 4) наконец, чтобы среди них находился коронный комиссар, который бы смотрел за их действиями и доносил бы в Варшаву сенату в случае незаконности сих последних. Постановления сии страшно озлобили казаков. Они в этом видели ни более ни менее, как только желание польских панов-католиков стеснить свободу и вольность их, казаков, как сословия, принадлежащего к русской народности и исповедующего православие. «Польские паны-католики захватили литовско-русские владения для того только, чтобы истребить нашу православную веру и нашу русскую народность, и привилегии на это все они имеют. Наши русские паны уже давно пошли по их следам. Казаковье, не сделаем мы этого, будем бить всех панов-ляхов!» Так говорил гетман Касинский в 1593 г.

Касинский – это первый замечательный казацкий гетман после Шахта, выбранный самими казаками вопреки постановлению сейма. Он же был и первый казацкий гетман, который поднял восстание казаков против привилегированного шляхетского сословия, основанного на родовом праве и направлявшего свою деятельность к подавлению православно-русской народности, дворянство которого уже давно ополячилось, а потому также сделалось враждебным казачеству. В восстании Касинского религиозный мотив, как причина восстания, еще не слишком заметен, – он заслоняется национальною враждою. Религиозные мотивы в казацких восстаниях начинаются только три года после этого, то есть с 1595 г., когда затевалась уния и когда предводителями казаков явились Лобода и Наливайко.

Касинский был родом из Полесья, по происхождению дворянин. Он, вследствие притеснений католиками православных, бежал с родины в Малороссию. Избранный малороссийскими казаками в качестве гетмана, Касинский с огромными силами начал нападать на шляхетские имения. В продолжение почти года он производил страшные опустошения в трех воеводствах – Брацлавском, Киевском и Волынском. Посланное против него войско было разбито наголову. Он взял Белую Церковь, Киев и другие города, разорил множество королевских имений и замков и жителей заставил присягнуть на свое имя. Говорят, что Касинский хотел отделить от Польши все русские земли, захваченные когда-то Литвою, и образовать из них особую республику. Это восстание казаков в ужас привело польское правительство. Сигизмунд III разослал универсалы и приказывал дворянам сплотиться против страшного врага, который угрожал самому престолу Сигизмунда III. Вследствие этого действительно польские дворяне, в том числе и Константин Острожский, имения которого разорил Касинский, составили сильное ополчение и двинулись против сего последнего. Битва произошла около г. Пятока (теперь местечко Волынской губернии) и кончилась ничем; Касинский потерял 3000 человек. После этого ему поляки предложили мир, и он принял его, а затем удалился в город Черкассы, чтобы там усилить свои войска и снова начать громить Речь Посполитую, но это ему не удалось сделать: в пьяном виде его изменнически убили.

После Касинского украинские казаки избрали своим гетманом Лободу. Его признало в этом звании и польское правительство; оно даже объявило Лободу гетманом реестровых казаков, надеясь этим самым привлечь на свою сторону как его самого, так и его казаков.

Но сей желанной цели польское правительство не достигло: Лобода не подчинился польскому правительству. Сделавшись гетманом всех украинских казаков, он задумал повторить походы Касинского и ждал только себе хорошего товарища, который действительно и не замедлил явиться. В 1594 г. один из казацких загонов, отделившись от Лободы, избрал себе особого предводителя некоего Наливайку, человека умного, хитрого и в высшей степени храброго и при этом глубоко преданного православию и русской народности. Родом он был из местечка Гусятина (Подольской губ.). Обладая такими способностями, Наливайко скоро стал известен во всей Украйне, а вследствие этого и многие другие загоны поспешили к нему примкнуть. Скоро познакомился с ним и Лобода. Последний сейчас оценил способности Наливайки, а потому добровольно подчинился ему со всеми своими казаками. С этого времени Лобода и Наливайко сделались друзьями.

На первых порах ни тот ни другой не обнаруживали ничего враждебного Польше. Оба они, то есть Лобода и Наливайко, занимались походами на татар, турок и Молдавию. На Молдавию и крымских татар они даже ходили в союзе с поляками. Но вот когда настал знаменитый 1595 г., в который Терлецкий и Поцей отправились в Рим к папе с предложением унии, то Наливайко и Лобода круто повернули свои действия и направили их против Речи Посполитой. Восстание этих двух представителей казацкой вольности уже явно носит религиозный характер, то есть борьбы за православие. В борьбе этой главным действующим лицом за русскую народность и православие является преимущественно Наливайко, как более храбрый и отважный. Но кто направил Наливайку с его казаками против Речи Посполитой – хорошо неизвестно. Некоторые говорят, что это было личное дело Острожского, но справедливо ли это или нет – не знаем; знаем только то, что в замке Острожского жила мать Наливайки, сестра и два брата; один из братьев, Дамиан, был даже священником при замковой Богоявленской церкви; известно также, что семейство Наливайковых страшно ненавидело польскую шляхту за то, что она лет десять тому назад избила до полусмерти отца, ограбила дом и отняла имение[280]. Но кто бы там ни направил Наливайку на борьбу с Речью Посполитою, но только эта борьба была гораздо серьезнее борьбы Касинского и притом носящая, как уже сказано было, совершенно иной характер, именно характер чисто религиозный. Это был протест народный против религиозной унии, затеянной иезуитами и польским правительством. Как знак того, что борьба была чисто религиозная, и в войске сего удальца на высоком древце развевалось шелковое знамя с следующею надписью: «Мир христианству, а на зачинщиков Бог и крест!»

Начавши борьбу на защиту русской народности и православия, Наливайко прежде всего обратился на Волынь и сделал нападение на город Луцк. Луцк, как известно, был епископский город; здесь жили слуги и сторонники Терлецкого, одного из главных поборников унии, а на них-то особенно и обратил свою злобу Наливайко[281]. Отсюда Наливайко быстро двинулся на северо-восток в Белоруссию, и где только он не проходил, русский народ встречал его радостно, а польская шляхта убегала куда глаза глядят. В конце октября 1595 г. Наливайко напал на Слуцк, взял с жителей-католиков 5000 кон литовских грошей контрибуции и затем разорил г. Добрушку и сжег г. Могилев.

Русский народ, услышавши о такого рода подвигах Наливайки, сильно стал сочувствовать ему; нередко многие из жителей, чрез земли коих проходил Наливайко, поступали к нему в войско и помогали нападать на панов. Не только простой народ ему сочувствовал, но очень многие из дворян православного исповедания, ненавидевшие унию, сочувствовали ему, а нередко и становились под его знамя.

Разоривши и разграбивши Могилев, Наливайко, вместе с одним русским шляхтичем по фамилии Гедройц, повернул снова на юго-запад и напал на г. Пинск. До Пинска он давно добирался: тут жили родственники Терлецкого и тут скрыты были у одного мещанина, Григория Крупы, все драгоценности этого епископа пред отправлением его в Рим. Но главное, что Наливайко хотел добыть, нападая на Пинск, так это два пергаментных документа с подписями лиц, устроивших унию; документы эти тоже хранились у мещанина Крупы. Наливайко вместе с Гедройцем наехал на дом Крупы и овладел как драгоценностями Терлецкого, так и двумя означенными документами[282]. Затем он напал на других панов, разорил их дома и захватил золото, серебро, хлеб и лошадей. Но самому страшному опустошению и разорению подвергся дом и имение брата Кирилла Терлецкого Яроша. Наливайко с Гедройцем разрушил дом и разметал его по бревнышку, а хлеб в имении и другие постройки в нем истребил огнем дотла.

В Пинске, как и в остальных местах, при разграблении панских имений помогали крестьяне. Один из них, Кмита, был даже главным проводником при нападении на имения помещиков и особенно родственников Терлецкого.

В то самое время, как Наливайко громил католических панов и сторонников унии в Белоруссии, на Волыни Лобода формировал новые загоны, назначал в них предводителей и, таким образом, составлял другое грозное ополчение, чтобы потом, соединившись с своим приятелем Наливайкою, начать борьбу с ненавистною им польскою шляхтою в самых широких размерах. И действительно, Речи Посполитой грозила большая опасность, если бы она еще немного помедлила отправкою регулярных войск против мятежников.

В 1596 г. в феврале месяце сильное войско Речи Посполитой, под начальством гетмана Жолкевского, двинулось против Наливайки и Лободы, которые между тем уже соединились для общего дела. Первая битва произошла недалеко от местечка Киевской губернии Белой Церкви, на реке Тясмине (некоторые говорят, что эта битва была около Чигорина). Битва продолжалась более семи часов и кончилась совершенным поражением Жолкевского; говорят, что в этой битве поляки потеряли более 17 000 человек. Но Наливайко не воспользовался своею победою: он, разгромивши Жолкевского, отправился в Украйну истреблять панов; а между тем к Жолкевскому прибыли свежие войска, приведенные старостою Потоцким из Каменецка, а также молодым Ходкевичем (впоследствии гетман) и другими; усилившись новыми войсками, Жолкевский снова двинулся против Наливайки, которого и настиг около р. Сулы; тут произошла другая кровопролитная битва, которая на этот раз кончилась поражением Наливайки, причем сам он попался в плен, а друг его Лобода был убит[283].

Наливайко с прочими предводителями был отправлен в Варшаву, где все они, за исключением Наливайки, погибли на эшафоте. Но для Наливайки придумали особую казнь: для этого случая сделали огромного медного быка с такого рода механизмом внутри, что если живой человек влезет в средину его (внутри бык был пустой) и закричит там, то крик этот будет вылетать из быка чрез его пасть страшным бычачьим ревом.

В назначенный для казни день привели Наливайку, всадили его в этого быка и зажгли дрова под ним. Но Наливайко знал это, «а потому, – прибавляет летописец, – он сгорел внутри быка, не произнесши ни одного слова и не издавши ни одного стона и таким образом не сделавши потехи безбожным папам-ляхам, как того они хотели».

Восстание Касинского, Лободы и Наливайки ясно доказало папам Речи Посполитой, какую страшную и могучую силу русские и православные имеют для защиты своей в лице казаков, а потому, после казни Наливайки, польское правительство, подстрекаемое иезуитами и католическим духовенством, порешило все силы употребить на то, чтобы обессилить казаков, дабы они более не были опасны Польскому государству. С этою целию в конце XVI в. оно объявило всех малороссийских казаков холопами и невольниками своими, а земли их принадлежащими короне. В 1598 г. Сигизмунд III приказал ввести войско в Украйну и расставить его по городам и деревням; при этом он объявил, чтобы весь украинский народ вместе с домовитыми казаками принимал унию, в противном случае народ этот объявлялся вне закона и считался преступником пред королевскою особою, за что должен быть подвергнут строгой ответственности. Очевидно, в Украйне готовилось повториться то же самое, что уже совершилось в собственно Литве. Но на защиту Украйны и ее русско-православной народности восстает Запорожье.

В 1606 г. запорожские казаки избрали себе гетманом Петра Конашевича-Сагайдачного. Родом он был из Червонной Руси, именно из Самбора. Образование Сагайдачный получил в Острожской академии. Он был одним из самых замечательных и счастливых борцов за русскую народность и православие.

После избрания Сагайдачного в запорожские гетманы, он сейчас же был признан гетманом и малороссийскими домовитыми казаками. Первые годы своего гетманства Сагайдачный провел в борьбе с неверными: турками, татарами и прославился взятием Кафы. Но эти походы Коносевича чуть-чуть было не втянули в войну с Турцией. Польское правительство за это страшно возненавидело отважного гетмана и задумало лишить его власти; с этою целию оно назначило было для казаков своего гетмана – сначала сотника Дамиана Кошку, а потом казацкого старосту Бородавку; но первый из них под Аккерманом был взят татарами в плен и убит, а второго сам Сагайдачный поймал и, после суда над ним, велел расстрелять. Освободившись от соперников, Сагайдачный двинулся было с огромным войском против Речи Посполитой, но польское правительство, испуганное этим, вступило с ним в переговоры. Результатом этих переговоров было то, что Сигизмунд III признал одних реестровых казаков 50 000 и дал слово не преследовать православных, не отбирать у них церквей и не лишать духовных мест. Сигизмунд III так боялся этого гетмана, что обращался с ним как с союзником. Более 20 лет Сагайдачный был гетманом и в страхе держал Польшу. За это время православные в Речи Посполитой отдохнули от преследования: паны и жиды сильно присмирели.

Действуя против унии, Сагайдачный сам писал ученые сочинения в защиту православия; посылал на сеймы протесты и обвинения против панов за утеснение народа; заводил училища с целию доставить православной церкви сведущих ревнителей веры; но самое главное, что он сделал для русского народа и русской церкви, так это восстановил православную иерархию в Литовском государстве.

В начале XVII в. на всю Белоруссию и всю южную Русь был только один православный епископ, именно львовский, а все остальные перешли в унию. По отдаленности от восточной Руси и трудности сношений с нею, православные Речи Посполитой обращались за своими духовными нуждами в Молдавию и Валахию или же к тем восточным иерархам, которые иногда приезжали в Литовское государство и временно проживали по монастырям. Но от этого происходило много беспорядков; православные сильно нуждались в собственных иерархах; в 1620 г. желание их исполнилось. В этом году, в начале марта, прибыл в Киев иерусалимский патриарх Феофан, возвращавшийся из Москвы, после посвящения московского патриарха Филарета; по пути он заехал и в юго-западную Русь, по поручению константинопольского патриарха. Гетман Конашевич-Сагайдачный, как только узнал о приезде Феофана, сейчас же обратился к нему с просьбою посвятить епископов на православные кафедры, занятые униатами. Патриарх, боясь Сигизмунда III и поляков, на первых порах отказал было в просьбе, но когда Сагайдачный и все казацкое войско объявили патриарху, что его никто не смеет тронуть, а для безопасности, на всякий случай, окружили его сильною стражею, «как пчелы матку», по картинному выражению Густинской летописи, то он согласился и посвятил шесть русских епископов, и между ними митрополита Иова Борецкого, человека с высокою душою, большою энергиею и обширным государственным умом; вообще, нужно сказать, что с этого времени на православные кафедры избирались лица с высоким образованием.

Восстановление в Речи Посполитой православной иерархии, и притом казаками, было дело великой важности в дальнейшей судьбе Польско-Литовского государства: во-первых, дело это Сагайдачного разделило сие государство, только что было сплотившееся в одно целое посредством единства религии, на две друг другу враждебные партии и, приведши которые в столкновение, было одною из главных причин падения Речи Посполитой; во-вторых, воодушевило русский народ для борьбы с поляками, давши при этом ему опору в иерархии, и, в-третьих, крепко связало православную церковь с казачеством и нравственно обязало его быть вечно защитником веры отцов против всех козней Римской курии. Правда, поляки скоро раскусили это, но уже было поздно – дело совершилось.

В 1623 г. Сагайдачный умер. Запорожцы избрали себе какого-то Жаймолу; домовитые казаки в Украйне тоже признали его своим гетманом. При нем казаки продолжали действовать так же смело, как и при Сагайдачном. Два года спустя после смерти Сагайдачного, именно в 1625 г., казаки отправили своих депутатов на Варшавский сейм, с требованием признать законными посвященных патриархом Феофаном иерархов для православных жителей Речи Посполитой, а также удалить униатское духовенство от церквей и церковных имений и уничтожить все стеснительные постановления против казаков и не ограничивать их числа. В то же самое время явившиеся депутаты изложили на сейме все те обиды, которым православные подвергались в Речи Посполитой. «У нас, – между прочим говорили казацкие депутаты, – отбирают церкви, таскают православных без всякой вины по судам, отдаляют их от цеховых ремесел, сажают в тюрьмы священников и там бьют их палками». Жаловались и на то, что православные дети вырастают без крещения, молодые люди живут без венчания и умирающие отходят в вечность без покаяния. В заключение депутаты просили, чтобы все православные сравнены были в своих правах с католиками и униатами. Но на все эти заявления и просьбы казацких депутатов сейм не обратил никакого внимания и просьбу оставил без последствий. После этого казаки решились с поляками разделаться по-своему. Прежде всего они стали нападать на лиц, более других содействующих распространению унии, и убивать их до смерти; а затем набросились на католическое духовенство и костелы. Ксендзов и прелатов казаки мучили без милосердия: они их душили, топили, вешали и расстреливали, а костелы грабили и сжигали. Панам-католикам также не было пощады, но больше всего досталось жидам: жидам, попавшим в руки казаков, нельзя было умолить их ни слезами, ни откупиться золотом; их по большей части вешали, так как казаки знали, что жиды больше всего боялись этого рода смерти. Наконец, казаки выбрали депутацию, во главе которой поставили луцкого епископа Исаака Борисковича и с благословения митрополита отправили в Москву с ходатайством пред царем Михаилом Феодоровичем и его отцом патриархом Филаретом о принятии Малороссии и запорожских казаков под покровительство Российской державы. В Москве этим были очень довольны, но нашли пока еще неудобным слишком серьезно взяться за сие важное дело, а потому ответили депутатам так: «Мысль эта у вас самих еще вполне не утвердилась; укрепления об этом между вами еще нет; так теперь сие дело пока начать нельзя; а если будет между вами соединение и укрепление о сем, то царскому величеству и патриарху дать знать».

Последнего обстоятельства польское правительство уже никак не могло простить казакам. По поручению его коронный гетман Станислав Конецпольский с 30 000 войска двинулся на Жаймолу и где-то около Днепра разбил его наголову.

Озлобленные казаки на Жаймолу за последнее поражение сменили его и избрали гетманом некоего Дорошенку. Но Дорошенко недолго управлял казаками: в первый поход против турок был убит. После этого казаки избрали своим гетманом какого-то Григория Черного. Но он оказался преданным полякам и унии, поэтому казаки избрали себе нового гетмана, корсунского полковника Тараса Трясилу, человека умного, честного и в высшей степени храброго, но главное – глубоко преданного православию и русской народности, а Григория Черного предали мучительной казни за его любовь к полякам и унии.

Получивши гетманское достоинство, Тарас Трясила прежде всего дал знать об этом польскому правительству, причем заявил ему, что казаки считают поляков самыми злейшими своими врагами за преследование ими православных; затем новый гетман со всеми своими наличными казацкими полками отступил в глубь Малороссии и укрепился недалеко от Переяславля. Отсюда он разослал по всей Речи Посполитой свои универсалы, с призванием всего русско-православного населения к восстанию против иезуитов, католического духовенства и униатов для наказания всех их за те мучения, каким они подвергают православных. Воззвания эти произвели всеобщее движение среди православных во всей Речи Посполитой: народ стал бросать свои жилища и убегать к Тарасу Трясиле, чтобы под его знаменами биться за веру отцов, поруганную и подранную польским правительством.

Польское правительство, получивши об этом известие, немедленно стало собирать войско и в то же время приказало своим пограничным стражникам употребить все зависящие от них меры для прекращения восстания, причем им рекомендовались самые жестокие наказания употреблять против православного населения. И действительно, пограничные стражники хорошо воспользовались этим: они произвели ужасные варварства и притом над людьми решительно ни в чем не повинными. Так, один коронный стражник Самуил Ланц в своем повете приказал всем православным обрезать уши и носы, а девиц отдать на растление солдатам. Другой же коронный стражник по фамилии также Ланц (родственник первому) в местечке Лысянке, которым он управлял, приказал всех православных вырезать поголовно, не разбирая ни пола, ни возраста; многие были убиты в церкви во время богослужения. Между тем польское правительство собрало 60 000 войска, которое и отправило против Трясилы под начальством гетмана Конецпольского. Конецпольский нашел Тараса стоящего с 50 000 казаков около самого Переяславля. 7 июня 1630 г. в католический праздник Божьего Тела между Конецпольским и Тарасом Трясилою произошла одна из кровопролитных битв и кончилась совершенным поражением поляков. По некоторым известиям, тут их пало более 40 000 человек. Сами поляки потом сознавались, что у них под Переяславлем столько погибло солдат, сколько не погибло их в трехлетнюю войну со шведами. После этой победы Тарас начал очищать Малороссию от поляков и жидов. И страшен он был в это время для тех и других! Одно имя Тараса, произнесенное кем-нибудь: в хате ли жида, или палатах знатного вельможи-поляка, все равно, заставляло хозяина и его семейство бледнеть и трястись как в лихорадке. Конец этой борьбы для нас хорошо неизвестен; известно только то, что Тарас каким-то чудом попал в Варшаву и там его сожгли живьем, привязавши к высокому дереву. Есть, впрочем, одно известие, что Тарас попал в Варшаву по приглашению самого польского правительства для заключения мира, давшего при этом ему торжественную клятву в его безопасности; но лишь только Тарас явился в польскую столицу, как был арестован и казнен. Это очень может быть, потому что польское правительство не раз нарушало клятву, данную казакам.

Казнь Тараса Трясилы не принесла пользы польскому правительству; напротив, казнь любимого гетмана только более ожесточила казаков и крепче соединила домовитых казаков, или малороссийских, с запорожскими. После Тараса казаки решились мстить Речи Посполитой, и мстить не на жизнь, а на смерть; но как раз в это время умер Сигизмунд III, и казаки должны были отложить свое мщение: им сначала хотелось подождать, какие уступки сделает им сын и преемник покойного короля Владислав IV, к которому они порешили обратиться с петициею.

Просвещение в русских областях Литовского государства, как сила, выступившая на защиту православия и русской народности. Кроме казацких восстаний на защиту православия и русской народности в конце XVI и начале XVII в. явилось, как уже выше говорено было, среди православно-русского населения просвещение. Сила и могущество этого просвещения начали возрастать и усиливаться по мере того, как опасность со стороны латинства и унии все более и более стала угрожать православию и русской народности. Главным источником развития образования и просвещения среди русско-православного населения в Литовском государстве были школы, основанные или частными лицами, или братствами. К концу XVI в. в Литовском государстве православные имели у себя следующие три замечательные школы: Острожскую (ее называют и академиею), Виленскую и Львовскую. Из этих трех школ вышло много замечательнейших борцов за православие и русскую народность, каковы братья Зизании, Иов Борецкий, Леонтий Карпович, Захария Капустенский, Памва Берында, Исаия Трофимович Козловский и многие другие[284]. А к первой половине XVII в. появились школы в Луцке, Киеве, Кремонце, Могилеве, Виннице и других городах. Но из всех этих школ самая замечательная по своей плодотворной деятельности для православия и русской народности была школа Кевская, Богоявленского братства. Школа эта высоко держала знамя православной церкви; она больше всех вышеупомянутых школ выпустила глубоких ученых и великих борцов за православие и русскую народность, и, вдобавок, это единственная школа, которой суждено было пережить преследования русских и их исповедания. На этой-то школе, как имеющей большое значение в деле просвещения для русской народности, мы и остановимся.

В 1615 г. жена мозырского маршалка Лозки Елизавета, урожденная Гулевич, в Киеве на Подоле подарила братству огромную площадь со всеми постройками, с тем чтобы тут был основан братский монастырь с училищем. При этом Гулевич поставила еще два следующих условия: а) чтобы монастырь и школа были подчинены константинопольскому патриарху и б) чтобы они ни в каком случае не выходили бы из-под власти православных и вечно были бы в зависимости от сих последних. Братство, получив означенный плац с постройками, немедленно исполнило волю дарительницы, то есть построило монастырь и школу; а так как церковь сего монастыря названа была Богоявленскою (главный престол ее был в честь Богоявления, или Крещения И. Христа), то и самое братство впоследствии от этой церкви стало называться Богоявленским. Тогда же, то есть в самом начале постройки монастыря и школы, многие из высокопоставленных лиц православного исповедания «чина монашеского и мирского» вписались в члены сего братства и тут же дали клятву дружно защищать как православие, так и школу с монастырем. С этою целию составлен был и новый устав братства, который утвержден в 1620 г. иерусалимским патриархом Феофаном. По правилам сего устава требовалось, чтобы при монастыре жил игумен и иноки и чтобы они были членами братства; игумен обязан был наблюдать и за иноками, и за школою; по уставу полагалось также, чтобы из числа монастырской братии выбирался ректор училища; но высший контроль над школою и монастырем принадлежал всему собранию братства. Школа при братстве называлась эллино-славянской. В педагогическом отношении, нравственно-воспитательном и по преподаванию наук школа эта поставлена была высоко; науки в ней преподавались все те, какие и в западных университетах. Очень часто из Богоявленской школы даровитых учеников посылали для дальнейшего усовершенствования в науках в заграничные университеты. Особенно школа Богоявленского братства сделалась известною с того времени, как она была преобразована Петром Могилою в академию. С Петра Могилы собственно и начинается длинный ряд глубоко ученых людей, вышедших из этой школы (академии) и заявивших себя энергическими защитниками православия и русской народности в Речи Посполитой.

Петр Могила происходил из знаменитой молдавской фамилии Могил. Отец его был господарем в Молдавии и Валахии, но когда турки лишили его владений, то поселился в Польше. Петр Могила родился 21 декабря 1597 г. О его образовании мы не имеем определенных сведений. Нужно полагать, что первоначальное образование он получил от наставников Львовской братской школы, а докончил его в Замойской академии, куда определен был своим опекуном, гетманом Жолкевским. По выходе из академии Петр Могила поступил в польское войско и принимал участие в Хоминской битве поляков с турками в 1621 г. В 1625 г. Петр Могила оставил военную службу и постригся в монахи в Киево-Печерской лавре; через два года, когда ему было 30 лет, возведен был в сан архимандрита и избран настоятелем сего монастыря, в каковой должности и был утвержден Сигизмундом III.

Сделавшись настоятелем Киево-Печерской лавры, Петр Могила обнаружил необыкновенную деятельность во всем, что касалось благосостояния лавры и благочиния в ней; но особенно внимание его было обращено на заведение высшей школы при монастыре. Еще до избрания Петра Могилы настоятель лавры, один из его предшественников, Елисей Плетинецкий устроил при монастыре бумажную фабрику, типографию и между прочим школу; школа эта была низшего разряда, она предназначена была только для обучения грамоте. Но вот когда Петр Могила вступил в должность настоятеля монастыря, то задумал преобразовать эту школу из низшего учебного заведения в высшее. Три года он трудился над этою школою и действительно преобразовал ее по своему плану. Зная, что для преобразованной школы нужны будут хорошие преподаватели, Петр Могила тогда же на собственные средства отправил несколько молодых людей в заграничные университеты. Но им не пришлось быть преподавателями в преобразованной Могилою школе: про нее недоброжелатели Петра Могилы распустили много нелепых слухов, и он, не дождавшись возвращения из заграницы посланных молодых людей, закрыл ее. Но, к счастию православно-русских людей, как раз в это время малороссийские дворяне, духовные лица и казацкие старшины со своим гетманом Петрижицким обратились к Могиле с просьбою принять в полное заведование братскую школу, находившуюся в Киеве, на Подоле, в Богоявленском монастыре. Петр Могила сначала не хотел принять предложения: он боялся этим оскорбить польское правительство; но когда казацкий гетман Петрижицкий от лица всего запорожского казачества дал торжественное обещание, что в случае нужды он вместе с казаками будет оружием защищать церковь, монастырь, школу и богадельню, то Петр Могила согласился быть заведующим братской школы.

В 1633 г. Петр Могила был посвящен во Львове волошским епископом в сан митрополита.

Сделавшись митрополитом, Петр Могила прежде всего обратил свое внимание на состояние православных церквей в Киеве, со времен унии находившихся в запустении, и решился восстановить их из развалин. Прежде всех была восстановлена и приведена в благолепный вид церковь Св. Софии; затем Петр Могила восстановил из развалин так называемую «Десятинную церковь». Во время производства работ около этой церкви в земле нашли гроб Святого Владимира. Голову сего святого Могила приказал поставить в Киево-Печерской лавре для всеобщего поклонения. Тогда же новым митрополитом возобновлены были Выдубецкий монастырь и церковь Св. Спаса на Берестове.

Занимаясь восстановлением древних разрушенных православных церквей в Киеве и его окрестностях, Петр Могила в то же время обратил внимание на богослужебные книги и отправление по ним церковных треб. Он заметил, что в богослужебные книги вкрались ошибки и противоречия, отчего происходило разнообразие в богослужении и исполнении треб и над чем часто смеялись враги православия. Могила решился исправить эти погрешности и неправильности и привести православное богослужение в строгий и однообразный порядок. Для сей цели Петр Могила издал служебник. Служебник Петра Могилы важен был тем особенно, что в нем изложено было догматическое и обрядовое изъяснение литургии, а это, во-первых, давало однообразное руководство священникам при совершении богослужения, а во-вторых, вместе с тем помогало им понимать то, что они совершали.

Приведши к единообразию православное богослужение, Петр Могила задумал улучшить и нравственность русского духовенства. Для этой цели в 1640 г. он созвал в Киеве собор из духовных и светских лиц; деяния этого собора не дошли до нас, известно только то, что на этом соборе был рассмотрен и одобрен требник или сборник богослужений, относящихся к священным требам. Этот требник долго служил руководством для всей России и известен под именем «Требника Петра Могилы». На этом же соборе поручено было Петру Могиле составить систематическое изложение догматов православной церкви, или катехизис. В 1643 г. катехизис был написан, рассмотрен собором, созванным Могилою по сему случаю, и одобрен им. В том же году катехизис Петра Могилы представлен был на рассмотрение восточным патриархам, которые также одобрили его. После этого катехизис Петра Могилы сделался каноническою книгою в православной церкви и впоследствии был переведен на все европейские языки; автор же его признан был на Западе одним из величайших богословов восточной церкви.

Кроме издания трех вышеозначенных книг, Петр Могила написал также много полемических сочинений в защиту православия; из них особенно замечательно сочинение «Лифос» (камень); оно написано было против одного отступника от православия, некоего Кассиана Саковича.

Но более всего Петр Могила занимался школою, отданною ему Богоявленским братством. С дозволения Владислава IV Петр Могила преобразовал ее в академию (коллегию). Цель этой академии была преимущественно религиозная: Петру Могиле хотелось образовать поколение умных и сведущих людей, которые могли бы сознательно видеть правоту православной церкви и защищать ее от нападок противников, особенно латинян и униатов. Петр Могила сильнее всего заботился о серьезном образовании духовных лиц, особенно тех, которым предоставлялось получать приходы, – он нередко сам экзаменовал их.

Со времени преобразования братской школы в академию в этом заведении началось новое направление как в учебном отношении, так и в воспитательном. В учебном отношении академия похожа была на иезуитскую коллегию. Лекции читались в ней на латинском языке, за исключением славянской грамматики и катехизиса, которые читались на русском языке. Академия эта находилась под управлением ректора, который вместе был и настоятелем братского монастыря, а также профессором богословия; у него был помощником один из иеромонахов монастыря, который также состоял профессором в академии. Часть студентов жила при академии, а часть на квартирах. В учебном отношении академия делилась на две части: отделение низшее и отделение высшее; в первом отделении было шесть классов, а во втором – два: философский класс и богословский. В академии преподавались все те предметы, которые преподавались тогда во всех западных университетах. Лучшие воспитанники академии для дальнейшего образования отправляемы были в иностранные высшие учебные заведения: в Краковскую и Замойскую академии, в университеты: Львовский, Римский и Парижский; иногда посылали даже и в английские университеты.

Киевская академия имела громадное значение для православнорусского населения в юго-западной России: она выпустила из своих стен целый ряд глубоких ученых и великих борцов за православие и русскую народность. Вот некоторые из них:

Иннокентий Гизель. Он был сначала протестантом, а потом перешел в православие и поступил в Киевскую академию; закончил свое образование в Львовской академии. С 1648 по 1665 г. был ректором академии, а потом в сане архимандрита почти 30 лет был настоятелем Киево-Печерской лавры. Гизель написал много сочинений, но самое замечательное из них было под заглавием «Синопсис»; сочинение это было не что иное, как русская история; до Ломоносова оно было учебником по русской истории во всех русских училищах.

Лазарь Баранович. Воспитание получил в школе Богоявленского братства. С 1650 по 1655 г. был ректором академии. Баранович отличался необыкновенною даровитостью и владел умом тонким и проницательным. В свое время он считался великим проповедником. До нас дошло два сборника его проповедей: «Меч духовный» и «Труба словес». Из полемических его сочинений самое замечательное: «Новая мера старой веры». Сочинение это направлено против книги иезуита Боймы о главенстве папы и об исхождении Святого Духа.

Иоанникий Голятовский. Он также некоторое время был воспитанником братской школы. После Барановича сделан был ректором академии. Голятовский считался одним из замечательнейших богословов своего времени. Из его сочинений известны: «Ключ разумения» – это собрание поучений на все праздники православной церкви – и «Небо новое с новыми звездами, то есть Преблагословенная Дева Мария с чудесами своими». Последнее сочинение есть не что иное, как руководство к составлению церковных проповедей (гомилетика). Писал он и полемические сочинения. Но особенно замечательна его «Белоцерковская беседа», которую Голятовский вел с иезуитом Пекарским в местечке Белая Церковь (Киевской губ.) в 1663 г.

В конце XVII века западнорусское (киевское) просвещение стало проникать и в Московское государство. При Алексее Михайловиче в Москву вызваны были некоторые киевские ученые для перевода рукописей с греческого языка на русский, а также и проповедания Слова Божия. Между западнорусскими учеными, призванными в Москву, замечательны были Епифаний Словинецкий и Симеон Полоцкий.

Деятельность западнорусских ученых в Московском государстве имела то благотворное влияние, что пробудила у великорусов любовь к просвещению и стремление к заведению собственных школ по образцу западных.

В начале XVIII в. при Петре Великом в России во главе духовенства и русских ученых стояли также два знаменитых питомца Киевской академии: Стефан Яворский и Феофан Прокопович.

Таково значение школы киевского Богоявленского братства, преобразованной Петром Могилою в академию.

Петр Могила скончался в 1647 г., когда ему еще не было и 50 лет от роду. Он умер одним годом раньше короля Владислава IV.

Отношение Сигизмунда III и поляков при нем к Московскому государству[285]. По вступлении на польский престол Сигизмунда III московский царь Феодор Иоаннович заключил с Польшею, как говорено выше, перемирие на 20 лет, а по смерти Феодора преемник его Борис Годунов продолжил перемирие это еще на 20 лет. Это было в 1603 г.

Но вот, как известно, на другой год после этого мира, именно в 1604 г., в Речи Посполитой явился беглый монах московского Чудова монастыря Григорий Отрепьев и тут пред польскими панами и иезуитами назвал себя сыном Иоанна Грозного Димитрием[286] и при этом просил их посодействовать ему, как законному наследнику, возвратить русский престол, незаконно занимаемый Годуновым. Польские паны и иезуиты, хотя вполне сознавали, что Отрепьев самозванец, тем не менее согласились помочь ему[287]. Решившись же взяться за это позорное дело, польские паны и иезуиты имели в виду собственные интересы: первые, то есть паны, думали посредством самозванца поправить свои материальные средства[288], а вторые, то есть иезуиты, надеялись чрез него обратить русских в католичество и подданство папы. Правда, средство, выбранное ими для этой цели, было не вполне нравственно, но, по понятиям иезуитов, оно освящалось целию, а потому законно.

В конце марта 1604 г. самозванец благодаря панам и иезуитам был представлен Сигизмунду III. Король принял его ласково, признал Отрепьева истинным царевичем и по просьбе иезуитов решился было открыто выступить покровителем самозванца. Но, к счастию поляков, в Речи Посполитой нашлись еще благородные лица (Замойский, Зборажский и Жолкевский), которые решительно восстали против этого безрассудного поступка короля и уговорили его не компрометировать и себя, и народ свой покровительством самозванцу. Поэтому Сигизмунд III ограничился только тем, что назначил ему жалованья 40 000 золотых в год и позволил вербовать в Польше и Литве охотников для ополчения против Годунова; за эту услугу король взял обещание с Отрепьева, что он, в случае успеха, уступит ему Смоленск и ту часть Северской области, которая принадлежала Московскому государству.

После аудиенции у Сигизмунда III самозванец стал составлять ополчение из польской шляхты, а чтобы иметь больший успех в последнем деле, он принял католицизм и пред папским нунцием Рангони дал торжественную клятву, что всеми силами будет стараться о подчинении православной церкви папе. Тогда же, по совету Рангони и иезуитов, Отрепьев написал письмо папе Клименту VIII; с этого времени началась переписка между папою и самозванцем. Папа, как видно из писем его, был в восторге от самозванца: он в этих письмах то и дело посылал ему благословение за благословением. Молясь сам усердно, папа приказывал и другим молиться за самозванца и его предприятие. И действительно, благодаря скоропостижной смерти Годунова и другим обстоятельствам Отрепьев, как известно, овладел московским престолом и женился на католичке; но только, к несчастию иезуитов и папы, а также и польских панов, самозванец не долго царствовал в Москве: одиннадцать месяцев спустя после занятия им русского престола он был убит московскими людьми, которые потом вместо него избрали царем Василия Ивановича Шуйского. Но со смертию Отрепьева, как мы знаем, не кончилось участие Сигизмунда и поляков в делах московских: когда в России явился новый самозванец, год спустя после первого, то поляки и к этому присоединились; они даже принудили жену первого самозванца признать его своим мужем[289]. Появление в Московском государстве другого самозванца произвело новые неурядицы в этом государстве, которые принудили Шуйского искать помощи у шведского короля Карла IX. Карл охотно согласился помочь русскому царю против второго самозванца и тех поляков, которые под видом помощи сему последнему целыми тысячами вторглись в пределы России для грабежа и разбоя.

Но помощь шведского короля не принесла большой пользы Василию Ивановичу Шуйскому, она только дала предлог Сигизмунду III объявить московскому царю войну. Сигизмунд III вступил в пределы Московского государства с большим войском; под стенами Смоленска он разделил его на две части, из коих одна часть, под личным управлением самого короля, обложила Смоленск, а другая, под начальством коронного гетмана Жолкевского, отправилась к Москве. Недалеко от Москвы Жолкевский встретил войско Василия Ивановича Шуйского, под начальством брата его Димитрия Шуйского; произошла битва и кончилась совершенным поражением Шуйского, после чего Жолкевский осадил Москву. Потеря Димитрием Шуйским битвы имела роковое последствие для самого царя: народ в Москве взбунтовался и потребовал лишения его занимаемого им престола, а бояре, не любившие Шуйского, воспользовались этим и действительно лишили его московского престола, а затем, вместе с братьями, отдали гетману Жолкевскому, который и отправил их под Смоленск к Сигизмунду III.

После свержения Шуйского в Москве образовалось несколько партий, из коих каждая хотела возвести на русский престол своего кандидата. Между этими партиями была одна партия, которая желала возвести на московский престол сына Сигизмунда III Владислава. Последняя партия была самая сильная; но, желая иметь решительный перевес над другими партиями, эта партия пригласила Жолкевского со всем его войском в Москву. И действительно, благодаря своей многочисленности и особенно присутствию в Москве польских войск партия Владислава одержала верх: все согласились иметь польского царевича русским царем, лишь бы он только принял православие и женился бы на православной.

В начале января 1611 г. русское посольство, во главе которого стоял ростовский митрополит Филарет (из дома Романовых), отправилось к Смоленску в лагерь Сигизмунда III с просьбою отпустить сына на московский престол. Но, к удивлению всех, Сигизмунд III принял послов очень холодно, затянул переговоры и наконец потребовал, чтобы послы приказали жителям Смоленска сдать ему город, но послы наотрез отказались исполнить требование короля. Отказ этот сильно раздражил Сигизмунда III; он прервал переговоры с послами, велел арестовать их и держать в лагере в качестве пленных; а затем приказал усилить приступы на Смоленск, который, наконец, 3 июля 1611 г. и был взят[290].

Весть о такого рода поступках Сигизмунда III быстро пронеслась по всему Московскому государству; русский народ догадался, в чем дело: он ясно понял, что король польский сам желает овладеть московским престолом, а этого последнего русский народ более всего на свете боялся: он знал, что Сигизмунд III находится под влиянием иезуитов и проникнут фанатизмом до мозга и костей, следовательно, если он овладеет Московским государством, то непременно начнет вводить католичество. Поэтому последние поступки Сигизмунда III так раздражили русский народ, что он немедленно прервал переговоры с ним касательно вступления Владислава на московский престол, собрал сильное ополчение, выгнал поляков из Москвы, которые успели там захватить все в свои руки и, наконец, 21 февраля 1613 г. возвел на русский престол Михаила Феодоровича Романова, сына митрополита Филарета, находившегося в это время в плену в Варшаве.

Избрание Михаила Феодоровича на московский престол подало полякам повод к новому походу на Русское государство. Сигизмунд III, узнавши об этом избрании, немедленно собрал войско и отправил его под начальством сына своего Владислава и гетмана Ходкевича к Москве; но поход этот не принес полякам никакой пользы: Владислав и Ходкевич воротились домой ни с чем. В 1618 г. между русскими и поляками заключено было так называемое Деулинское перемирие на 14 лет. По этому перемирию поляки удержали за собою Смоленск, Чернигов и Северскую область, а взамен того отпустили из плена отца Михаила Феодоровича, митрополита Филарета.

Но Деулинское перемирие не успокоило ни русских, ни поляков: русским жаль было Смоленска, уступленного полякам, и притом им неприятно было, что Владислав продолжал носить титул московского царя[291]; поляки же недовольны были тем, что на московском престоле сидит не королевич Владислав. Михаила Феодоровича они считали незаконным царем и при всяком удобном случае напоминали об этом москвичам. Словом, Деулинское перемирие не успокоило умов ни в Польше, ни в России, а поэтому все видели, что новая война между поляками и русскими рано или поздно неизбежна. И действительно, она вспыхнула, но только не при Сигизмунде, а при сыне его Владиславе IV.

Деулинское перемирие было последним делом Сигизмунда III по отношению к русским. Проведши всю свою жизнь в бесчисленных войнах и расстроивши свое государство бесцельным преследованием диссидентов, Сигизмунд III умер в Варшаве 30 апреля 1632 г., на 66-м году своей жизни, после 45-летнего царствования.

Владислав IV

1632–1648 гг

По смерти Сигизмунда III, по обыкновению, созван был в Варшаве так называемый избирательный сейм, на котором без особенных волнений был избран в польские короли сын Сигизмунда III Владислав IV[292].

Между тем, как происходил избирательный сейм, сюда явились депутаты от Виленского братства, малороссийского дворянства и украинских казаков; эти депутаты представили сейму то тяжелое положение православных жителей Речи Посполитой, какое они испытывают в ней от униатов и католиков, и при этом просили, чтобы сейм издал закон в защиту православных.

Виленское братство чрез своих депутатов представило сейму книгу под названием «Синопсис». В этой книге не только изложены были все те насилия, какие испытывали и испытывают православные в Польско-Литовском государстве как от католиков, так и от униатов, но к ней также приложены были и многие документы, свидетельствующие о неоспоримых правах православных на разного рода имения и фундуши, которые отняты были у них или католиками, или униатами, или же, наконец, самим правительством. В «Синопсисе», между прочим, сказано было: «В Вильне русские церкви обращены в кабаки, харчевни и корчмы. Разграблена церковь в Ковне, а принадлежащие к ней земли отобраны. Опустошены монастыри: трокский, лавришевский, гродненский и др. В Белостоке угрожают смертию тому, кто не пройдет с крестным ходом из церкви в костел. В Мядзиоле принуждают насильно православных принимать унию, а оказавших сопротивление отправляют в ссылку».

От малороссийского православного дворянства на сейм прибыла огромная депутация. Во главе этой депутации стоял Петр Могила, бывший в сие время еще архимандритом Киево-Печерской лавры. Эта депутация с своей стороны представила сейму петицию. В ней дворяне требовали, чтобы уничтожены были все акты, стесняющие свободу православного исповедания, а также чтобы возвращены были все отнятые церкви и имения. В той же петиции дворяне просили о дозволении им устраивать типографии и училища и об издании положительного закона в обеспечение православных от насилия униатов и католиков, а также от притеснений со стороны самого польского правительства. И действительно, голос православного дворянства не был оставлен без внимания: новоизбранный на польский престол король Владислав, с разрешения сейма, дал православным «диплом», по которому им дозволено было избирать митрополита и посвящать его в Константинополе, при этом им возвращены были две православные епархии – Луцкая и Перемышльская и еще вновь была открыта третья – Мстиславская. Тогда же вышел указ, чтобы отнюдь не делать никаких оскорблений православным.

Вслед за депутациею виленского братства и малороссийского дворянства на этот сейм явились депутаты и от украинских казаков. Украинские казаки, подобно названным двум депутациям, также представили сейму свою петицию, но только написанную в очень резких выражениях. «В царствование покойного короля, – сказано было в петиции их, – мы, казаки, терпели неслыханные оскорбления. Ваши униаты, да и вы, католики, отняли у нас наши церкви и ограбили их имущество; священников наших лишили мест и запрятали в тюрьмы, а вследствие этого наши дети остаются некрещеными, мертвецы не погребенными с христианскими обрядами, умирающие отходят на тот свет без покаяния и причастия, молодые люди сходятся и живут без церковного венчания. Вот что сделано вами! Пусть уния будет уничтожена, тогда мы со всем русским народом будем полагать свой живот за целость любезного отечества, членами которого мы себя считаем. Если же, сохрани Бог, и далее ничего хорошего не будет сделано для нас, и все останется по-прежнему, – то мы найдем другие меры удовлетворения». Такой резкий тон петиции сильно раздражил польских панов, которые вовсе не намерены были смягчать мер, предпринятых против казаков. «Казаки считают себя, – говорили паны, – членами Речи Посполитой, но они такие члены, как ногти и волосы, которые обрезывают». Затем казакам не только отказано было в том, чего они просили, но постановлено было строго наказывать тех из них, которые осмелятся повторить подобную дерзкую петицию. Отказ в просьбе казаков ожесточил последних до крайности; казаки порешили силою добиться того, чего не могли достигнуть мирным путем. Вследствие этого начинается новый ряд казацких восстаний. Восстания эти начинаются с восшествия Владислава IV на польский престол и продолжаются как во все его царствование, так и его преемника Яна-Казимира.

Казацкие восстания в царствование Владислава IV. После отказа сейма исполнить просьбу казаков последние немедленно подняли восстание. В 1635 г. они избрали себе гетманом некоего Сулиша, запорожца; но Сулиш оказался неискусным предводителем: в первой же стычке с польскими войсками он потерпел поражение, был взят в плен и в Варшаве четвертован. Но эта неудача не смутила казаков: в 1637 г. они избрали себе гетманом Павлюка, сына крещеного татарина. Сначала его избрали запорожцы, а потом и реестровые казаки, причем последние выдали Павлюку своего гетмана Кононовича, любимца поляков и избранного по их желанию. Павлюк велел казнить Кононовича.

Сделавшись гетманом и реестровых, и запорожских казаков, Павлюк начал рассылать универсалы за универсалами по всем русским областям Речи Посполитой. Универсалы эти произвели сильное брожение среди русского народа; он тысячами стал убегать от своих панов в Украйну к Павлюку, который заложил стан свой в местечке Мошнах, недалеко от Черкас. Сюда в короткое время с обеих сторон Днепра собралось около 30 000 человек. Но Павлюк, намереваясь начать с Польшей борьбу на жизнь и на смерть, считал это число недостаточным. Поручивши начальство над ним своему другу Скидону, он сам отправился в Запорожскую Сечь для нового сбора казаков с целию усилить свою армию.

Весть о новом восстании казаков скоро достигла Варшавы. Польское правительство немедленно отправило против казаков около 40 000 человек войска под начальством коронного гетмана Конецпольского и его товарища Потоцкого. 6 декабря близ деревни Кумейки произошла кровопролитная битва между Скидоном и Конецпольским[293]. Русские бились отчаянно и уже стали одолевать поляков, но в это самое время поднялась сильная снежная буря прямо в лицо казакам; снегом засыпало им глаза так, что они не могли различить своих от чужих; а между тем поляки, воспользовавшись этим, поналегли на казаков, те не выдержали и отступили к местечку Боровицам. Вслед за отступлением Скидона к Боровицам сюда прибыл сам Павлюк с несколькими тысячами запорожцев и, значительно усилив ими свое войско, хотел вступить в новую битву с поляками, и наверно выиграл бы ее. Но товарищ Конецпольского Потоцкий, управлявший войском за отсутствием гетмана, и друг его, брацлавский воевода Адам Кисель, успели не только предотвратить опасность, но даже направить дело в самую благоприятную для Речи Посполитой сторону. Дело вот в чем: Адам Кисель, как человек русский и православный, хорошо был известен реестровым казакам и уважаем ими; пользуясь этим, он смело явился в их стан и стал уговаривать смириться пред польским правительством, обещаясь за это выхлопотать им у Владислава IV большие привилегии. Благодаря своему красноречию, а также подаркам Потоцкого, Адам Кисель добился успеха: все реестровые казаки перешли на сторону поляков, мало того, они даже арестовали Павлюка с товарищами его и выдали Киселю и его другу Потоцкому, причем, однако, взяли с поляков клятву, что Павлюк с товарищами не будет казнен[294].

Павлюка и его товарищей привезли в Варшаву. Напрасно Кисель пред сеймом умолял даровать им жизнь, ссылаясь на свою клятву и клятву Потоцкого; его протеста не уважили: казацким предводителям отрубили голову. Мало того, сейм предписал еще Потоцкому опустошить Украйну и казнить всех казаков, которые принимали участие в мятеже, не разбирая – реестровые они или простые, домовитые.

Исполняя волю сейма, Потоцкий два раза прошел Украйну вдоль и поперек, разорил и разграбил целые казацкие селения, причем жителей предал страшным мучениям. По словам одного современника, Потоцкий уставил посаженными на кол русскими всю дорогу от Нежина до Днепра. Предавая казни русских, он обыкновенно кричал: «Я из вас восковых сделаю!», но получал смелый ответ: «Если ты, пан гетман, хочешь казнить виновных, то посади на кол разом всю правую и левую сторону Днепра».

В одной малороссийской рукописи записано предание о Тарасе Трясиле, будто он, испуская дух от страшных мучений, крикнул полякам с дерева, на котором его сожгли живым: «Помните, ляхи безбожные, что нет той силы на свете, которая одолела бы казаков!» И он правду сказал: чем больше поляки казнили казаков, тем отважнее и смелее они делались. Так было и на этот раз: лишь только Потоцкий оставил Малороссию, как началось там новое восстание.

На этот раз (это было весною 1638 г.) запорожцы выбрали себе атаманом бывшего нежинского полковника Степана Остраницу, а в помощники ему дали некоего Гуню. Остраница, подобно своему предшественнику Павлюку, также разослал универсалы с призывом вооружиться против поляков за православие и русскую народность. Вследствие этих универсалов у Остраницы к началу лета собралось около 40 000 человек войска, с которым он и выступил из Запорожья в Малороссию для борьбы с Речью Посполитой.

Польское правительство отправило против казаков армию в 50 000 под начальством того же Потоцкого. Враги встретились недалеко от Переяславля. Здесь, при небольшой речке Голтве, произошла кровопролитная битва между Остраницей и Потоцким. Бились целый день; новый казацкий гетман показал себя в этой битве отличным полководцем; Потоцкий был разбит наголову и едва спасся бегством. После поражения Потоцкого польское правительство сделало предводителем своего войска Лянкоронского. В конце лета 1638 г. Лянкоронский с новою армиею двинулся против Остраницы. На р. Сторице он встретился с казаками, и тут произошла новая битва, окончившаяся совершенным поражением Лянкоронского. Потеряв битву, Лянкоронский с остатками войска начал быстро отступать. Пройдя верст 200, он остановился в местечке Полонном; но тут окружил его следовавший за ним по пятам Остраница. Гибель поляков была неизбежна; но они избегли ее самым вероломным образом, именно: находясь в безвыходном положении, поляки сначала обратились к Остранице с предложением мира, но тот отказал, тогда по просьбе их из местечка Полонного выступило православное духовенство с крестами, иконами и хоругвями и направилось в казачий стан; явясь к Остранице, оно стало просить его пощадить местечко и помириться с поляками; при этом православное духовенство заявило Остранице от имени польского гетмана, что в случае согласия казаков на мир православным дадут одинаковые права с католиками и полную свободу вероисповедания. После некоторого колебания Остраница согласился на мир. Договорные статьи сего мира были подписаны в одной из церквей местечка Полонного и подтверждены обоюдною клятвою над крестом и евангелием.

Казаки опять поверили полякам, но и на этот раз были вероломно обмануты ими.

По заключении мира Остраница распустил казаков по домам на отдых, а сам с войсковыми старшинами и полковниками отправился в г. Конев помолиться в тамошнем монастыре за благоприятный исход предпринятого им дела (восстания). Но когда казаки спокойно молились Богу в коневском монастыре, вдруг на них напали поляки и всех до одного, в числе 87 человек, схватили, заковали в железо и отправили в Варшаву, монастырь же подожгли. В Варшаве казакам было объявлено, что Лянкоронский не имел права заключать договор с бунтовщиками без согласия сейма, а потому этот Полонный договор считается недействительным; затем предали их суду, который, как и следовало ожидать, приговорил всех захваченных к смертной казни. В назначенный для этой казни день поляки устроили церковную процессию из одного Варшавского костела к эшафоту. Среди этой процессии они поместили скованных казаков, которые двигались вместе с нею до самого места казни. Казнили казаков разными казнями: одним отрубили голову, других повесили, третьих четвертовали, самого же Остраницу колесовали.

После гибели Остраницы товарищ его Гуня некоторое время с успехом действовал против поляков, но потом, боясь быть выданным польскому правительству реестровыми казаками, бежал в Московское государство.

Со смертию Остраницы и бегством Гуни казаки утихли, присмирели. Пользуясь этим, польское правительство произвело во внутреннем устройстве Украйны такие реформы, которые обессилили казаков и сделали их если не навсегда, то на долгое время безопасными. Казаки лишены были навсегда права выбирать себе начальников; под страхом смертной казни им воспрещено было плавать по морю и убегать в Запорожье; их чайки, или суда, были схвачены и сожжены, артиллерия отнята; гетмана им не только не позволили выбирать, но даже и не назначили; вместо гетмана дали им польского пана в комиссары. Генеральные старшины, полковники и сотники назначены были или из шляхтичей, или из таких русских, которые были расположены к полякам. Эти начальники получили над казаками, их землями и имуществом неограниченную власть. Честь и жизнь казаков находилась в распоряжении этих начальников; за малейшее непослушание виновных казнили смертию. Казаки работали на них панщину, были обложены повинностями и поборами, притом чересчур непосильными. Весь русский народ южной части Речи Посполитой подвергся той же участи. По свидетельству русских летописей, поляки в сие время произвели над русскими неслыханные варварства. «И мучительство фараоново, – говорит одна летопись, – ничего не значит против ляшских тиранств. Ляхи детей варили в котлах, женщинам сосцы раздавливали деревом и творили иные неисповедимые мучительства»[295].

В таком тяжелом положении казаки пробыли почти десять лет, «как волы, работая на своих господ-ляхов», по словам одного современника. Но из этого фараонова мучительства их освободил Зиновий-Богдан Хмельницкий.

Богдан Хмельницкий[296]

Богдан Хмельницкий был сын казацкого сотника. Первоначальное воспитание он получил в Киевском училище, а закончил его в Галиции, в Ярославской иезуитской академии. В последней он научился хитрости, ловкости и изворотливости. По выходе из академии Хмельницкий некоторое время служил у польского пана Потоцкого, а потом поступил в число украинских казаков, где скоро получил должность войскового писаря, одну из высших в У крайне (она соответствовала нынешней должности начальника штаба). Поляки, служившие в Малороссии вместе с Хмельницким, видели в нем человека опасного для Речи Посполитой, а вследствие этого нередко делали ему разного рода неприятности, пока одна из них не заставила его произвести восстание, и притом такое, какого еще не видала Польша от начала своего существования. Дело было так: в восьми верстах от Чигирина у Хмельницкого был хутор Суботово, оставленный ему по наследству отцом. Раз, в отсутствие Хмельницкого, подстароста Чигиринский, шляхтич Чаплинский (католик), по обычаю польскому, сделал наезд на этот хутор, разграбил его, овладел женою Хмельницкого и засек его сына. Хмельницкий жаловался суду, но не получил удовлетворения. Потом, говорят, он жаловался самому королю Владиславу, но и тот, по своему бессилию пред польскими панами, не помог ему. Говорят, что будто бы Владислав сказал при этом Хмельницкому: «У вас, казаков, ведь есть свои сабли, так вы и расправились бы ими с шляхтою за свои обиды».

Был ли Хмельницкий у польского короля и жаловался ли ему на свою обиду – мы не знаем, знаем только то, что он, не получивши удовлетворения посредством суда, решился поднять восстание казаков против Польши.

В конце осени 1647 г. Богдан Хмельницкий бежал в Запорожье, объявил там о своей обиде и просил помощи. Запорожцы сочувственно отнеслись к Хмельницкому, согласились оказать ему свою помощь и стали формировать полки. Сам же Хмельницкий из Запорожья отправился в Крым, чтобы склонить татар на свою сторону. Татары приняли его очень ласково и дали отряд в 4000 человек, с которым он и вернулся в Запорожье.

Возвратясь в Запорожье, Хмельницкий нашел казаков вполне готовыми к походу. Мало того, они уже успели в его отсутствие взволновать и весь южнорусский народ и таким образом окончательно подготовить его к восстанию. Рассказывают, что казаки для этой цели путешествовали по всей Малороссии то под видом нищих, то богомольцев, а нередко купцов и монахов.

В апреле 1648 г. более 15 000 войска под начальством Хмельницкого выступило из Запорожья.

Между тем о волнении казаков дошло и до сведения польского правительства. Оно немедленно образовало армию тысяч в сорок и под начальством двух полководцев – Потоцкого и Калиновского – двинуло в Малороссию. 5 мая при небольшой речке Желтые Воды произошла первая битва между Хмельницким и одним из польских отрядов, тысяч в восемь, которым командовал сын Потоцкого. Битва кончилась совершенным поражением поляков, причем молодой Потоцкий был убит, а помощники его – Стефан Чарнецкий и Иван Выговский (впоследствии знаменитые люди в Польше) попали в плен. Вслед за Желтоводскою битвою последовала новая битва между Хмельницким и поляками. В этой битве участвовала вся главная армия поляков, предводимая Потоцким и Калиновским. Битва эта произошла около г. Корсуня, недалеко от р. Роси. Благодаря ссоре Потоцкого и Калиновского между собою, а также бездарности двух этих военачальников, Хмельницкий одержал над поляками полную победу. Потоцкий и Калиновский попали в плен.

Последняя битва (Корсунская) имела важные последствия. Как только сделалось известным в Речи Посполитой о корсунском поражении поляков, восстание охватило не только всю Украйну, но даже Белоруссию, Подолье и коснулось собственной Литвы. Крестьяне начали страшно мстить панам и жидам за свои долговременные страдания. Образовалось множество казацких шаек или так называемых «гайдамацких загонов». Загоны эти, избравши себе какого-нибудь предводителя, истребляли все, что только носило на себе печать нерусского и неправославного. Духовенство же русское, с своей стороны, возвысило голос на защиту православия и русской народности. «Пришел час, желанный час, – взывали священники, – время возвратить свободу и честь нашей поруганной вере! Время сбросить русскому народу, народу благочестивому, оковы, наложенные католиками! Вспомните, братие, сколько веков прошло в угнетении и постыдном унижении нашей святой православной веры, нам не давали даже убежища для молитвы! Все наши приходы, церкви, обители, епархии в руках латинян и униатов. Латинянам дают доходные места, а бедные православные восточного благочестия страдают в нищете. Жиды для панов лучше нас; жиды управляют имениями и мучат бедных христиан. Пора, пора! Ополчайтесь за свою жизнь! Бог благословит вас и поможет вам!»

Казаки-гайдамаки и православные холопы, наэлектризованные подобного рода воззваниями, производили страшные неистовства: католическая святыня предавалась поруганию, костелы разорялись и сжигались, образа католических святых простреливали, рубили и уродовали. Будучи больше всего ожесточены против католического духовенства, гайдамаки и русские холопы предавали его всевозможным мучениям: ксендзов и католических монахов они топили, вешали, обливали кипятком, живых зарывали в землю, сдирали с них кожу и т. п. По словам современников, ожесточение казаков против католиков и униатов было так велико, что они не давали пощады даже умершим. «Гайдамаки, – как говорит один писатель половины XVII в., – врывались в усыпальницы костелов, извлекали оттуда тела умерших и разбрасывали их; были даже такие безбожные лица, – говорит тот же писатель, – которые снимали с мертвых одежды, надевали их на себя и спокойно ходили в них». Памятником этой эпохи служит предание, что какой-то гайдамак повесил в костеле, над главным алтарем, ксендза, жида и собаку и вверху сделал следующую надпись: «Ксендз, жид и собака – все вера однака!»

В эту бурную и страшную эпоху казацких восстаний за православие и русскую народность больше всех досталось жидам. У казаков положено было окончательно истребить это племя. Всякого рода снисхождение или сожаление к этому народу равносильно было измене православию и русской народности, и того, кто решался высказать хоть малейшее сочувствие к жидам, ожидала неминуемая смерть. При истреблении жидов казаки не щадили ни пола, ни возраста и при этом применены были все роды мучений, какие только возможны были. Один раввин, каким-то чудом избежавший участи своих собратий, между прочим, так говорит об истреблении жидов казаками: «Везде, куда только не взглянешь, представляются глазам трупы народа Божия; одни из них валяются на земле, истерзанные мучителями; другие повешены на деревьях, заборах и под крышами домов; третьи плавают на поверхности воды озер, рек и прудов; тысячи младенцев побросаны в колодцы и засыпаны землею. Нет спасения никому из наших братий, ибо мучители их, – заканчивает тот же раввин, – быстрее орлов небесных!»[297]. Говорят, что в это время погибло жидов более 100 000 человек, кроме тех, которые умерли от голода и жажды. Желание казаков истребить жидов не было следствием религиозного фанатизма: жиды, будучи арендаторами и управителями панских имений, своими злоупотреблениями, а также тиранством над русским народом и поруганием православной святыни сами довели казаков до такого ожесточения.

Все польские паны, как только началось восстание казаков, обезумели от страха, потеряли голову и не знали, что делать. Между ними нашелся один только пан, который действительно не потерял головы, – это Иеремия Вишневецкий. Пан этот, незадолго перед этим перешедший из православия в католичество, с яростию ренегата истреблял казаков: «Мучьте их так, чтобы они чувствовали, что умирают!» – кричал он в каком-то исступлении палачам. Но один Вишневецкий, очевидно, не мог усмирить разбушевавшихся казаков; мучениями и истязаниями также нельзя было устрашить их. «Чи умрешь, чи повыснишь – уси один раз мати родила», – говорили они обыкновенно, идя на смерть.

К довершению несчастия поляков умер король Владислав IV. Смерть постигла его в местечке Мерече (Виленской губ.) 20 мая 1648 г., при возвращении его из Вильны в Варшаву. Король умер 54 лет.

Владислав был король умный, гуманный и в высшей степени справедливый. Он высоко ценил свободу совести каждого. Желая облегчить положение диссидентов, он с этою целию издал несколько универсалов; особенно Владислав был расположен к православным: при всяком удобном случае он старался высказать им это и резко осуждал унию. Когда однажды папский нунций стал было укорять его за сие, то король прямо сказал: «Я хорошо знаю историю унии, она введена насильно, без согласия лучшей части русского населения; ее приняли и ввели только некоторые духовные лица и притом из своекорыстных целей». Но несмотря на желание Владислава облегчить в своем государстве участь диссидентов, он не достиг сего: преследование их так же продолжалось и при нем, как и при отце его Сигизмунде III. Правда, в южнорусских областях православная церковь, как мы отчасти видели, пользовалась до некоторой степени свободою, но это было только благодаря личности Петра Могилы, которого и поляки уважали.

При Владиславе IV в Вильне совершено было три в высшей степени замечательных торжества; первые два совершены были католиками, а третье униатами:

I. Торжество по случаю открытия мощей св. Казимира. Открытие мощей последовало в 1636 г. 14 августа. Празднество по сему случаю происходило в Вильне и подробно описано современниками. К назначенному дню на виленских улицах и площадях устроены были триумфальные арки с эмблематическими изображениями и украшенные цветами и зеленью. В самый день празднества, в 10 часов утра, при громе орудий, колокольном звоне, музыке и пении совершено было крестное шествие из костела Св. Яна в кафедральный костел Св. Станислава. Литовский канцлер Лев Сапега нес знамя, присланное папою. Его сопровождали все сенаторы. Это крестное шествие, следуя в кафедральный костел, направилось туда не прямым путем, а разными боковыми улицами, причем около каждой арки останавливалось, совершало особое молитвословие и любовалось аллегорическим представлением. Так, у Рудницких ворот (теперь в Вильне на этом месте базарная площадь), где арки устроены были в виде колоссальной птицы, при приближении крестного шествия появилась на возвышении женщина в глубоком трауре. Она произнесла длинные латинские стихи, в которых изобразила печальное положение города вследствие того, что в нем множество народа, неверующего в католичество, но при этом утешила тем, что в будущем город процветет верными своими сынами, когда вознесут на престол мощи святого Казимира. За последними словами речи изнутри птицы мгновенно явились два ангела и в новых латинских стихах поздравляли жителей г. Вильны с радостным событием канонизации святейшим отцом папою литовского патрона, мощи которого займут подобающее место. Тогда траурная женщина быстро переоделась в царскую богато украшенную мантию с короной на голове; затем откуда-то явилась великолепная колесница, раздались оглушающие звуки труб, и царица торжественно вступила на колесницу и присоединилась к общей процессии. У ратуши изумленным жителям представился замок, как будто из земли выросший, с башнями и бойницами; шествие как бы невольно остановилось: представилось необходимым во что бы то ни стало уничтожить замок, чтобы идти далее; вдруг откуда-то со стороны послышались пушечные выстрелы и картонный замок разрушен: стены, башни, бойницы – все упало к ногам участвующих в процессии. Трубы и литавры загремели победу, и крестное шествие двинулось через развалины картонного замка, как бы на самом деле совершивши блестящую победу. У янского костела, мимо которого проходила процессия, встретило ее целое иезуитское отделение, представлявшее дочерей философии, богословия, поэзии и всех 9 муз, из коих каждая по очереди произносила стихи на языках: латинском, греческом, еврейском и польском (русский язык не был удостоен этой чести). Празднество продолжалось три дня. В память этого события построен был великолепный костел; через 4 года он сгорел.

II. В 1640 г. исполнилось столетие существования ордена иезуитов; в честь основателя сего ордена и было устроено торжество. Торжество это началось 31 августа, в день святого Игнатия Лойолы, и продолжалось ровно 8 дней. Иезуиты ничего не щадили, чтобы как можно торжественнее отпраздновать этот праздник. По случаю сего торжества все костелы, без исключения, были украшены и освещены со всевозможным великолепием, как внутри, так и снаружи. Не только стены костелов, но даже башни, ворота и принадлежащие иезуитам здания убраны были самым роскошным образом. В особенности в костеле Св. Яна, главном центре торжества, собрано было все, что только может поразить человека богатством, роскошью, великолепием. Больше всего отличался в этом отношении главный алтарь, где между цветами виднелись две статуи – одна представляла Лойолу, молящегося пред И. Христом, а другая – покоющегося в райском блаженстве; тут же была и серебряная надпись.

В продолжение 8 дней с восходом солнца начиналось в костелах богослужение, при бесчисленном стечении народа, и продолжалось до глубокой ночи: затем зажигались иллюминации, пускали фейерверки, стреляли из пушек, и музыка гремела до самого утра.

III. Три года спустя после иезуитского празднества в Вильне устроено было другое не менее торжественное празднество. Это последнее устроено было униатскими базилианами в честь Кунцевича. Празднество это происходило летом. Началось оно маневрами войск за городом при пушечных выстрелах. Оттуда войско, в сопровождении огромной толпы народа, прибыло к кафедральному собору, где встречено было католическим епископом со всем Виленским духовенством. Затем войско, разделенное на две части, расставлено было шпалерами по обеим сторонам Большой улицы, начиная от самого собора до Троицкого монастыря. В 12 часов дня из собора вынесена была статуя Иосафата Кунцевича и поставлена на великолепную колесницу под балдахином. От собора колесница двинулась по Большой улице, между двумя рядами войск, к Троицкому монастырю (тогда он был базилианский). Колесницу эту окружали юноши, одетые наподобие муз, которые пели в честь Кунцевича гимны. За колесницей шли в парадных одеждах воспитанники иезуитской академии и городской совет; тут же находились и музыканты. На полдороге, среди Большой улицы, под одною из триумфальных арок, процессию встретили базилиане и вместе с прочими вошли в церковь Троицкого монастыря. Ректор академии

Мельхиор Шемлинг при звуках музыки совершил обедню перед статуей Кунцевича. По окончании обедни два ксендза по очереди произнесли по похвальному слову, в которых прославляли жизнь и подвиги Кунцевича. При этом торжестве был и сам король Владислав IV.

Отношения Владислава IV к Московскому государству. Отношения Владислава к Московскому государству были более дружественные, чем враждебные. Раз только была борьба русских с поляками при Владиславе. Борьбу начали русские: они думали воспользоваться междуцарствием, бывшим в Польше, после смерти Сигизмунда III, пред избранием Владислава, чтобы возвратить утраченный Смоленск. Московское войско, под начальством боярина Шеина, двинулось в пределы Речи Посполитой и в конце 1632 г. обложило Смоленск. После восьмимесячной осады город уже был готов сдаться, как вдруг Владислав, избранный на польский престол, явился с войском на выручку Смоленска. Завязалась битва; русские были отбиты от города и заключились в окопы, где, в свою очередь, подверглись осаде со стороны поляков. Семь месяцев Шеин отбивался, пока голод и болезни не заставили его сдаться на капитуляцию. После этого Владислав двинулся было к Москве, но на дороге получил известие, что Речи Посполитой угрожают с одной стороны шведы, а с другой – турки; кроме того, в его войске также обнаружились голод и болезни; поэтому польский король первый предложил Михаилу Феодоровичу мир. Предложение было принято. На реке Поляновке в 1634 г. был заключен мир. По сему миру статьи Деулинского перемирия были подтверждены, да кроме того русские заплатили полякам 20 000 рублей; но зато Владислав навсегда отказался от притязаний на московский престол и Михаил Феодорович признан был царем; тогда же, по договору, возвращено было в Москву и тело умершего в Варшаве, в плену, царя Василия Ивановича Шуйского.

Борьба поляков с Хмельницким после смерти Владислава IV, пред избранием на польский престол Яна-Казимира. Месяц спустя после смерти Владислава IV польские паны отправили к Хмельницкому послов с извещением о смерти Владислава и с предложением мира; но при этом паны предложили ему такие условия, какие можно было предложить только побежденному; само собою разумеется, что условия эти были отвергнуты. Война началась.

В августе месяце 1648 г. сейм, созванный для избрания короля, отправил против Хмельницкого 30-тысячное войско. Войско это, по словам очевидца, так роскошно было одето и с таким комфортом располагалось стоянками в походе против неприятеля, что никто не подумал бы, если бы посмотрел на него, что оно идет биться с врагами отечества, скорее заключил бы, что оно следует куда-нибудь на бал или просто вышло попировать на вольный воздух[298]. Этим роскошным войском предводительствовали три лица: Заславский, Конецпольский и Остророг. Хвастливость в войске была необыкновенная. «Против такой сволочи, – говорили в лагере, – не стоит тратить пуль, мы их разгоним плетьми». А некоторые были так самонадеянны, что, по словам одного польского летописца, читали такую молитву: «Господи! Не помогай ни нам, ни им, а смотри только, как мы с этими негодными мужиками разделаемся!» В половине сентября польское войско остановилось около речки Пилявы и, по обыкновению, начало пировать.

20 сентября к этому роскошному войску приблизился Хмельницкий; произошла небольшая стычка, в которой поляки взяли несколько человек из войска Хмельницкого в плен. Пленные сильно напугали поляков: они сказали, что у самого Хмельницкого огромное войско, но кроме того он еще с часу на час ждет к себе крымского хана со всею ордою. Последнее сообщение произвело в польском лагере такой страх, что ночью все польское войско обратилось в бегство, покинув все имущество на волю неприятеля. Рано утром Хмельницкий ударил на бегущих; смятение усилилось: поляки кидали оружие, оставили раненых и пленных и сотнями гибли в тесноте и давке. По словам одного очевидца-поляка, между его соотечественниками была такая паника, что они, бросившись бежать, сами не знали, куда направиться, и при этом прибавляет: «Каждый из бежавших кричал: стойте! а сам только и думал о том, как бы до коня дорваться, и севши на него, летел без оглядки, чтобы не остаться». Во время сего всеобщего бегства польские рыцари не имели времени, по словам того же очевидца, остановиться, чтобы отереть пот с лица или приложить платок к бьющемуся сердцу. Другой очевидец бегства польского войска от р. Пилявы говорит: «Причиною паники и бегства польского войска были волшебные чары Хмельницкого».

Победителям досталось до ста тысяч возов, нагруженных разного рода имуществом, восемьдесят орудий и на десять миллионов польских злотых разных драгоценностей. Большая часть разбежавшихся панов ушли в г. Львов и там скрылись. Но бежали они, как передают современники, с такою быстротою, что достигли сего города в три дня, тогда как в спокойное и безопасное время польский пан ехал бы туда целых полгода.

От Пилявы Хмельницкий повернул к Зборажу, от Збоража к Львову, который и осадил. Перепуганные жители Львова, сознавая, что не в силах будут устоять пред напором казаков, вступили с Хмельницким в переговоры. Хмельницкий соглашался снять осаду, но с условием, чтобы ему заплатили 200 000 злотых контрибуции. Когда же у львовцев не оказалось такой суммы, то Хмельницкий согласился заменить ее разного рода драгоценностями. И львовцы действительно откупились только тем, что дали ему 16 000 злотых деньгами, тысяч на сто разного рода дорогих материй и тысяч на восемьдесят костельных украшений, а в заключение угостили казаков роскошным пиром. После этого Хмельницкий отступил к Замостью. Это было в конце октября 1648 г.

По рассказам польских писателей, у Хмельницкого под Замостьем было около 80 000 человек войска[299]. Но, несмотря на такую численность своей армии, Хмельницкий почему-то не решился двинуться в самую глубь Польши и овладеть ее столицею, как того желали и войско, и народ. Если бы Хмельницкий, исполняя желание войска и народа, в самом деле двинулся на Варшаву, то мог бы овладеть ею и произвести коренной переворот в Речи Посполитой: он легко мог бы, как все в этом согласны, сокрушить аристократический строй Польши и заменить его каким-нибудь другим. Защищать же столицу и вообще дать Хмельницкому отпор при движении его на Варшаву польское правительство не в состоянии было; у него в это время не было ни войска вооруженного, ни денег, ни короля; в Польше тогда царила анархия.

Из-под Замостья Хмельницкий двинулся к Киеву, оттуда к Переяславлю и тут остановился на зимовку. В это время он находился на высоте своего могущества. В Переяславль к нему стали приезжать послы соседних государств с предложением союзов и разного рода договоров.

Ян-Казимир

1648–1662 гг

В то время как Хмельницкий со всем своим войском отдыхал в Переяславле, в Варшаве происходили выборы короля. 22 ноября 1648 г. на польский престол выбран был брат умершего короля Владислава IV – Ян-Казимир, бывший до того времени монахом и кардиналом. 17 января 1649 г. он короновался, а затем, с разрешения папы, женился на вдове покойного брата Владислава.

Борьба Яна-Казимира с Хмельницким. Первым делом нового короля было вступление в переговоры с Хмельницким. С этою целию Ян-Казимир послал в Переяславль к Хмельницкому послов с разного рода подарками и предложением мира. Казацкий гетман принял послов ласково, хорошо отозвался о короле и беспощадно разбранил панов и ксендзов, а в заключение предложил следующие условия мира: 1) возвращение казакам прежних прав и преимуществ; 2) изгнание из Малороссии иезуитов и жидов; 3) уничтожение унии; 4) увеличение числа реестровых казаков до 40 000; 5) разрешение киевскому митрополиту заседать в сенате и занимать первое место после римско-католического архиепископа. Польское правительство отвергло эти условия, и война началась.

Ян-Казимир, приготовляясь вступить в борьбу с Хмельницким, собрал 40 000 войска и в мае 1649 г. выступил в поход. Пред выступлением из Варшавы король получил от папы благословение, священное знамя и священный меч. 5 августа около местечка Зборова (в Галиции) между поляками и казаками произошла кровопролитная битва, которая кончилась поражением поляков. «И благословение святого римского отца не помогло», – говорит современник-поляк.

Последнее поражение заставило польское правительство быть сговорчивее: оно, после сего поражения, первое послало послов к Хмельницкому с мирными предложениями. Предложения были приняты. 10 августа уполномоченные обеих сторон съехались в местечко Зборов и заключили мир. В основание сего мира легли те самые условия, какие пять месяцев тому назад были предложены Хмельницким полякам в Переяславле.

Но Зборовский мир не мог долго просуществовать, потому что не удовлетворял ни казаков, ни их противников: казаки, не попавшие в число реестровых, ни за что не хотели сделаться холопами и поступить снова под власть панов, а польские паны, и преимущественно католическое духовенство, решительно воспротивились тому, чтобы русский митрополит заседал в сенате. Когда киевский митрополит Сильвестр Коссов приехал в Варшаву занять свое место, то римско-католическое духовенство подняло страшный шум и вышло из сената, как только вошел сюда Коссов. Но особенно недовольны были Зборовским миром униаты, так как они, в силу сего мира, должны были вернуть православным многие богатые имения; поэтому униаты при всяком удобном случае старались подбить польское правительство к нарушению этого мира.

И действительно, в 1651 г., в феврале месяце, опять начались неприязненные действия между казаками и поляками. Первые нарушили мир поляки: коронный обозный гетман Калиновский в местечке Краснополье напал внезапно на казацкого полковника Даниила Нечая, разбил его и самого убил. После этого и Хмельницкий, и Ян-Казимир начали энергично готовиться к борьбе. Король по этому случаю объявил «посполитое рушенье», то есть поголовное ополчение.

20 июня около местечка Берестечка между Хмельницким и Яном-Казимиром произошла кровопролитная битва. Битва эта благодаря измене татар кончилась не в пользу Хмельницкого: он, потерявши 30 000 человек убитыми и ранеными, должен был отступить. Но берестечковское поражение не слишком ослабило Хмельницкого: через месяц он имел уже у себя более 50 000 человек войска, с которым и выступил снова против поляков. Произошли две новые битвы – одна под Хвостовым, другая около Белой Церкви. Исход этих двух битв хорошо неизвестен, но, судя по последствиям, нужно предположить, что он был не вполне счастлив для Хмельницкого:

мы видим, что Хмельницкий после этих двух битв первый посылает послов к Яну-Казимиру с предложением мира. Мир действительно был заключен в местечке Белой Церкви 28 сентября 1651 г. Самые условия этого мира ясно свидетельствуют, что в последних битвах Хмельницкий потерпел неудачу, так так принужден был согласиться на многие уступки, а именно: вместо прежнего числа 40 000 реестровых казаков положено было содержать их только 20 000 и, что всего обиднее было для казаков, жидам дозволялось жить в Малороссии.

После Белоцерковского мира ясно стало, что от поляков нельзя уже ожидать улучшения быта казаков, а потому Хмельницкий обратился к единоверному московскому государю Алексею Михайловичу и стал настойчиво просить его, чтобы он принял Малороссию «под свою высокую руку». Государь долго не соглашался и старался примирить казаков с Польшею. Но Хмельницкий и казаки говорили, что они скорее пойдут в неволю к турецкому султану, нежели будут терпеть угнетения от поляков. Тогда Алексей Михайлович созвал Земский собор и, по решению его, принял Малороссию в свое подданство. Это было в начале 1654 г.

Борьба за Малороссию. Естественным следствием подчинения Малороссии Москве была борьба Московского государства с Польским. Русское правительство, принявши Малороссию в свое подданство, формально объявило Польше войну. Русские, объявивши войну Польше, положили напасть на нее с двух сторон: сам царь Алексей Михайлович с главными силами порешил напасть на Речь Посполитую с востока, а воевода его Бутурлин, соединившись с Богданом Хмельницким, получил приказание сделать то же самое с юга.

Получивши от русского правительства формальное объявление войны, поляки также стали готовиться: они тоже организовали две довольно сильные армии: одну, тысяч в тридцать, под начальством Радзивилла отправили против того русского отряда, которым командовал сам царь, а другую, тысяч в двадцать пять, под начальством Чарнецкого и Лянкоронского двинули в Подолье для усмирения православно-русского населения, которое лишь только узнало, что сторону Хмельницкого принял русский царь, подняло восстание и стало формироваться в отдельные отряды.

Чарнецкий и Лянкоронский, прибывши в Подолье, произвели там, по словам современников, убийственную резню; так, город Немиров был истреблен до основания. 3000 человек, оставшихся в живых, скрылись было в одном огромном монастырском подвале, но тут их нашли поляки и стали выкуривать оттуда дымом, причем предлагали им пощаду, если только выдадут старшин. Но никто не был выдан, все погибли в дыму. Отсюда поляки разошлись отдельными отрядами по разным путям и, где только встречали местечко, деревню, убивали всех – и старого и малого, а жилища сжигали. Русские везде защищались отчаянно, чем попало: косами, дубьем, колодами; «все решились лучше погибнуть, чем покориться ляхам». В местечке Мушировке поляки на первый день Пасхи вырезали 5000 русских. Но больше всех пострадало в Подолье от польской мести местечко Буша. Местечко это построено было на высокой горе и обнесено крепкою стеною; сюда, убегая от поляков, столпилось более 12 000 человек русских. Зимою 1655 г. Чарнецкий и Лянкоронский осадили это местечко. Сначала польские военачальники начали было убеждать русских, чтобы они отворили ворота и сдались добровольно; но когда получили отказ, то отвели воду из пруда и затем, благодаря одному слабо защищенному месту в стене, ворвались внутрь местечка и стали истреблять всех без разбора – и старого и малого, и больного и здорового. Русские, видя, что уже ничего не могут сделать в свою защиту, сами зажгли свои дома и начали убивать друг друга. Женщины кидали в колодцы своих детей и сами бросались за ними. Жена убитого сотника Завистного села на бочку пороха, сказавши: «Не хочу после милого мужа достаться игрушкою польским жолнерам», – и взлетела на воздух. Семьдесят женщин укрылись с ружьями недалеко от местечка в пещере, закрытой густым терновником. Польский полковник Целарий, открывший это убежище, обещал им жизнь и целость имущества, если они выйдут из пещеры, но женщины ответили на это выстрелами. Целарий велел отвести воду от ближайшего источника в пещеру, – и все потонули, ни одна не сдалась. После разорения Буши поляки напали на местечко Демовку и погубили здесь около 15 000 человек.

Конец сим жестокостям положили прибывшие сюда Хмельницкий и Бутурлин: они начали разбивать польские войска и брать город за городом. Полякам пришлось плохо. В это же самое время с севера выступил против Польши шведский король Карл X. В короткое время он овладел Познанью, Краковом и Варшавою. Ян-Казимир бежал в Силезию, а шведы для того, чтобы прочнее утвердиться в Польше, вступили в переговоры с Хмельницким, заключили с ним тесный союз и даже, как говорят некоторые, тайный договор о разделе Польши: Карл X думал взять себе все собственно польские земли, а Хмельницкий – литовско-русские.

В то время, когда на юге Польско-Литовского государства происходили вышеозначенные события, московский царь Алексей Михайлович чрезвычайно удачно вел войну в Белоруссии и собственно Литве. Разбивши под Оршею главные силы поляков, предводительствуемые Радзивиллом, русские потом без всякого труда овладели Могилевом, Полоцком, Витебском, Минском и в 1655 г. подступили к Вильне. Страшная паника охватила поляков, униатов и особенно иезуитов, когда сделалось известным, что русские приближаются к столице Гедимина: они целыми тысячами, бросая дома и имущества, выселялись из города и уходили куда попало. Православное же население, пользуясь этим, начало с ожесточением нападать и на католиков, и на униатов, страшно мстя им за те мучения, какие оно претерпело от них. А когда 8 августа русское войско вступило в Вильну, то, по словам польских писателей, произошло такое избиение католическо-униатского населения, что все улицы и переулки города были завалены трупами; в первые три дня по вступлении сюда русского войска погибло будто бы до 25 000 человек униатов и католиков; казаки, как передают те же польские писатели, не щадили даже умерших: они входили в фамильные склепы и оттуда выбрасывали трупы католиков и униатов.

Во время занятия города Вильны русскими войсками сам царь Алексей Михайлович находился в 50 верстах от города в селе Крапивне. Спустя три дня после занятия города Алексей Михайлович, окруженный блестящею свитою, вступил в столицу Гедимина.

Православное население встретило московского царя с крестом, иконами и, как защитника православия, с пением церковных гимнов, а также, по русскому обычаю, с хлебом-солью.

Первым следствием занятия русскими г. Вильны было обратное получение православно-русским населением всех церквей, отнятых у них униатами. Тогда же мощи святых виленских мучеников перенесены были из Троицкого монастыря в Духовский.

Алексей Михайлович пробыл в Вильне не долго, не более недели. Оставивши в городе гарнизон в 4000 человек, под начальством князя Михаила Шаховского, человека умного и дельного, царь поспешил в Москву.

Князь Шаховской своими кроткими и гуманными мерами во внутреннем управлении внушил к себе такую любовь и такое доверие, что разбежавшиеся католики и униаты вернулись опять в город, который в короткое время успокоился и принял свой обычный вид. Но в это время посетила Вильну чума; от нее, как говорят, погибло больше половины населения города.

С занятием русскими войсками Литвы и Белоруссии, а шведскими собственно Польши, положение Речи Посполитой сделалось отчаянным. Для спасения своего погибающего отечества поляки решились сначала помириться, ценою каких бы то ни было уступок, с самым страшным и грозным врагом, царем русским. С этою целию они обратились к германскому императору Фердинанду III с просьбою взять на себя ходатайство пред Алексеем Михайловичем о мире. Германский император принял просьбу поляков и через своих послов действительно обратился к русскому царю с предложением заключить мир с поляками. После долгих колебаний царь согласился помириться. 3 июня 1656 г. в г. Вильне и был заключен мир между русскими и поляками. В силу этого мира московский царь признан был, во-первых, наследником Речи Посполитой; во-вторых, к Московскому государству присоединялась Белоруссия и Малороссия; в-третьих, наконец, дано слово уничтожить унию. К заключению мира русских с поляками, кроме ходатайства германского императора пред русским царем, побудило еще и то, что шведский король Карл X, завладевши Познанью, Краковом и Варшавою, стал заявлять притязание и на те города Речи Посполитой, которые уже принадлежали русским по праву завоевания.

Весть о мире Алексея Михайловича с поляками дошла до Хмельницкого, который в это время лежал больным в Чигирине, и страшно его поразила. Он немедленно послал к Алексею Михайловичу своих послов с собственноручным письмом, в котором умолял царя не заключать мира с поляками. Но старый гетман не дождался возвращения своих послов от царя: 15 августа 1657 г. он скончался в Чигирине. 30 августа тело его при колокольном звоне и пушечных выстрелах привезено было в Суботово. Когда гроб с телом гетмана опускали в землю, то казаки подняли такой плач, что заглушили им и звон колоколов, и пушечные выстрелы. «То не ветры осенние в дубраве бушуют, то плачут и воют казаки, погребая батьку своего, старого гетмана Хмельницкого!» – поет одна народная дума. Впоследствии Чарнецкий вынул из могилы гроб Хмельницкого и тело человека, потрясшего могущество Польши, куда-то забросил.

Заключивши мир с Польшею, Алексей Михайлович двинул свои войска против Карла X. Сначала поход на шведов был удачен для русских, но потом счастье им изменило, и они, проигравши несколько битв, в 1661 г. в г. Кардисе (Лифляндской губ., Дерптского уезда) заключили с шведами мир.

Но в то самое время, когда русские вели войну с шведами, поляки успели оправиться и притом настолько, что объявили войну русским. Таким образом, произошла новая борьба между русскими и поляками; но на этот раз она была не вполне удачна для русских, как это было в первый раз.

Поляки, объявивши русским войну, собрали значительное войско и под начальством Гонсевского напали на русскую армию, находившуюся со времени отъезда Алексея Михайловича из Вильны около сего города, в предместье Верки, под командою воеводы Долгорукого. 11 октября 1658 г. около Верок между русскими и поляками произошла первая битва, которая кончилась поражением поляков, причем и сам Гонсевский попался в плен и был отослан Долгоруким в Москву. Но Долгорукий не воспользовался своею победою: вместо того, чтобы укрепить Вильну и, засевши в ней, ждать подкрепления, он оставил в городе небольшой гарнизон под начальством Шаховского и удалился по направлению к Москве. Шаховской более года мужественно отбивался от нападений поляков, пока не был вызван в Москву. Оставляя Вильну, он передал начальство над русским гарнизоном боярину Мышецкому, человеку в высшей степени стойкому, храброму и обладавшему железною силою воли.

В марте месяце 1661 г. под стенами Вильны явился литовский гетман Михаил Пац. На Страстной неделе он задумал было вступить в самый город, но на улицах его встретили русские из гарнизона Мышецкого и начали с ними убийственную резню. Более десяти часов продолжалась эта резня, пока русские, подавленные численным превосходством поляков, не удалились в верхний и нижний замки и не засели там.

Восемь месяцев еще держался Мышецкий в виленских замках, не падая духом и неутомимо работая над поддержанием и развитием укреплений замков. Начались приступы, Мышецкий мужественно отбивал их. Но ясно было, что, несмотря на его сверхъестественную силу и энергию, он не в состоянии будет долго продержаться, так как у него осталось всего 80 человек. Тем не менее на требование сдаться он ответил, что скорее умрет голодною смертию, чем это сделает. Король велел готовиться к новому приступу, и притом самому энергическому. Узнавши об этом, Мышецкий приказал вкатить в свою комнату 10 бочек пороху, с тем чтобы, в случае овладения замками, взорвать немедленно на воздух и себя, и своих товарищей по защите. Но этого ему не удалось исполнить: нашлись изменники, которые за обещанную награду связали Мышецкого по рукам и ногам и выдали Яну-Казимиру. Одна из русских летописей сохранила даже и имена сих изменников: Ивашка Чемиха, Антошка повар и Сенька подьячий. Когда Мышецкого привели к Яну-Казимиру, то он не поклонился королю; сконфуженный король сейчас же удалился из той комнаты, где был Мышецкий; вместо себя он прислал Паца, чтобы спросить Мышецкого, какое он желает испросить милосердие от короля? «Никакого», – отвечал герой. «Тебя казнят», – сказали ему поляки. «За что? Ужели за то, что я свято исполнил свой долг, защищая честь своего государя? Да я в этом клялся животворящим крестом!» – сказал Мышецкий. Слова эти показались слишком дерзкими; его предали военному суду, который приговорил Мышецкого к смертной казни. Это было в 1661 г. 28 ноября. Иезуиты упросили отложить казнь на два дня; они думали употребить это время на увещание его принять католичество; но, несмотря на все увещания и даже застращивания лютыми пытками, Мышецкий остался верен православию. 30 ноября под сильным конвоем привели Мышецкого на площадь и поставили на эшафот. Пред самою казнию Мышецкий попросил палача, чтобы тот дозволил ему помолиться; палач дозволил. Мышецкий помолился на церковь, затем поклонился на все четыре стороны и сделал три земных поклона по направлению к тому дому, где жил Ян-Казимир; когда же ему заметили, что теперь короля нет в доме, то Мышецкий ответил: «Это все равно, лишь бы Бог видел, что я прощаю короля и прощаюсь с ним заочно». Собственный повар Мышецкого, перешедший к полякам и принявший католичество, отрубил ему голову. Тело Мышецкого похоронено было в Свято-Духовском монастыре.

Смертию Мышецкого кончилось господство русских в Вильне, где оно продолжалось пять или шесть лет. Алексей Михайлович не мог подать помощи Мышецкому вследствие внутренних смут в своем собственном государстве.

Таким образом, после нарушения поляками Виленского договора, состоявшегося 3 июня 1656 г., дело русских в собственно Литве кончилось, как мы видели, полною неудачею. Что же касается Малороссии, за которую собственно и началась борьба, то и там течение дел приняло не вполне благоприятный оборот для русских. В Малороссии по смерти Богдана Хмельницкого власть над казаками захватил генеральный писарь Иван Выговский. Сделавшись гетманом, он изменил русским и перешел на сторону поляков; мало того, Выговский в 1659 г. даже напал на один из русских отрядов, предводительствуемый Трубецким, и под Конотопом разбил его наголову. Но Выговский, впрочем, недолго был гетманом: русская партия (там было их две – русская и польская) скоро взяла верх, лишила его власти и вместо него избрала гетманом сына умершего Хмельницкого – Юрия Хмельницкого, затем малороссийское казачество снова признало власть Москвы.

Между тем поляки, покончивши с русскими в собственно Литве, под предводительством двух очень искусных полководцев, Чарнецкого и Любомирского, двинули сильную армию в Малороссию, чтобы и оттуда выгнать русских, находившихся в это время там под начальством Шереметева. Двигаясь в Малороссию против русских, Чарнецкий и Любомирский не сомневались в успехе, как это видно теперь из их собственноручных писем, потому что там было много доброжелателей Речи Посполитой и ее социально-государственного устройства, особенно между казаками-дворянами; притом польским полководцам известно было, что Шереметев, главный начальник всех русских войск в Малороссии, не пользовался уважением даже среди русского населения страны; это был человек высокомерный, суровый и даже жестокий; своими незаконными действиями он навлек на себя ненависть почти всей Малороссии.

По прибытии в Малороссию Чарнецкий и Любомирский прежде всего напали на Юрия Хмельницкого. Битва произошла 7 октября 1662 г. Во время этой битвы сын Богдана Хмельницкого обнаружил полнейшую бездарность и вдобавок такую трусость, что первый бросил поле битвы и побежал куда глаза глядят; затем он вступил в переговоры с поляками, передался на их сторону, причем отказался от гетманства и спустя два года постригся в монахи.

Докончивши с казаками, Чарнецкий и Любомирский напали на самого Шереметева. Вследствие измены одного из казацких полковников, находившегося в русском войске, по имени Николы Цыцуры, Шереметев проиграл битву и положил оружие перед польскими полководцами. Последнее обстоятельство было причиною того, что вся правая сторона Днепра признала свою зависимость от Речи Посполитой. 6 января 1663 г. для казаков правой стороны Днепра поляки поставили гетманом переяславского полковника Павла Тетерю.

В то самое время, когда правая сторона Днепра, благодаря удачным действиям Чарнецкого и Любомирского, перешла под власть Польши, левая сторона осталась верна Московскому государству. Тут малороссийское казачество 17 июня 1663 г. целою радою избрало своим гетманом бывшего слугу Богдана Хмельницкого, Ивана Брюховецкого, о чем сейчас же донесено было московскому правительству, которое немедленно и утвердило это избрание.

С избранием на правой стороне Днепра в гетманы Тетери, а на левой – Брюховецкого, Малороссия разделилась на две части: правую, или польскую, и левую, или московскую. Это деление осталось надолго – до самого падения Польши. Но как на той, так и на другой стороне волнения и бунты не прекращались в продолжение всего этого времени. По большей части волнения и бунты происходили вследствие того, что в Малороссии образовались две партии: одна шляхетско-казацкая (чиновничья), проникнутая духом шляхетской вольности и потому стремившаяся к подчинению Речи Посполитой, другая же демократическая, народная, желавшая подчинения Москве[300].

После разделения Малороссии на две части и избрания отдельных гетманов в каждой из этих частей борьба в Малороссии не только не прекратилась, но еще более усилилась. В 1664 г. Чарнецкий вместе с Тетерею перешел на левую сторону Днепра, намереваясь опустошить ее, но был прогнан оттуда Брюховецким и запорожцами, которые, в свою очередь, переправились на правую сторону Днепра и разорили там много хуторов, принадлежавших польским панам. В следующем году Чарнецкий с Тетерею снова повторил свой поход на левую сторону Днепра, но и на этот раз не вполне удачно. Правда, Чарнецкий опустошил много русских селений, ограбил и сжег Суботово, где, между прочим, вынул из могилы гроб Хмельницкого и тело героя, как мы уже раз заметили, куда-то забросил; но зато в одной из стычек с казаками он получил смертельную рану, от которой и умер. Русский народ видел в этом наказание Божие за поругание над телом Хмельницкого.

По смерти Чарнецкого друг его Тетеря недолго оставался гетманом: в начале 1665 г. против него восстали казаки правой стороны Днепра и хотели убить его, и он спасся только тем, что бежал в Турцию и там умер. Вместо него на правой стороне Днепра был избран гетманом и утвержден польским правительством Дорошенко.

После смерти Чарнецкого и бегства Тетери война между русскими и поляками продолжалась еще полтора года. Затем оба государства – Русское и Польское, – утомленные долгою войною, решились помириться: 30 января 1667 г. в деревне Андрусове (Смоленской губ., Красн. уезда) мир этот и был заключен. По этому миру Московское государство получило Смоленск, Северскую область, а также часть Малороссии, именно ту, которая лежала по левую сторону Днепра, с прибавлением небольшой части правой; Киев тоже был уступлен России, – правда, на два года только, как значилось в договоре, но он уже не был возвращен Польше.

Но Андрусовским миром остались очень недовольны гетманы обеих сторон Днепра – Дорошенко и Брюховецкий. Они, не желая подчиниться условиям сего мира, решились передаться со всею Малороссиею турецкому султану, чтобы потом, под охраною его, в качестве султанских наместников, управлять ею. Для разработки частностей этого плана оба гетмана съехались на левой стороне Днепра, около местечка Опочны, но тут произошел спор между ними, который затем перешел в ссору и кончился тем, что Дорошенко убил Брюховецкого и объявил себя гетманом обеих сторон Днепра. С этого времени до 1677 г. события в Малороссии вращаются около этой личности. Деятельность Дорошенки началась в последний год царствования Яна-Казимира и потом продолжалась при польском короле Михаиле Вишневецком, кончилась же в третий год царствования Собесского.

После Андрусовского мира Ян-Казимир оставался королем польским не более года. Продолжительные войны с казаками и московским государем, внутренние беспорядки, борьба с одним из своих подданных[301] и, наконец, смерть любимой супруги потрясли здоровье короля до того, что он решился отказаться от престола и остаток дней своих провести в тишине и спокойствии. В 1668 г., в начале сентября, Ян-Казимир созвал в Варшаве сейм. 16-го числа того же месяца он, явившись в залу сеймовых заседаний, отказался от правления и сложил с себя корону. При этом благородный король произнес замечательную речь и, между прочим, сказал: «Дай Бог, чтобы я не был пророком, но говорю вам: если вы не исправитесь, если вы не измените ваших порядков и ваших мнимо-свободных избраний и если не откажетесь от некоторых ваших вольностей, то Речь Посполитая сделается жертвою иноземцев, именно: Москва оторвет русские земли и Литву до самого Буга, Царева и даже Вислы. Пруссия отнимет Великую Польшу и польскую Пруссию. Австрия же, видя, что другие делят между собою наше добро, кинется на Краковское и смежные воеводства, и каждая из соседних держав пожелает лучше владеть частию нашего государства, чем иметь его все с вашими нынешними вольностями»[302].

Отказавшись от престола, король уехал во Францию, где сделан был аббатом Сен-Жерменского монастыря и прожил еще четыре года, получая из Польши 150 000 злотых пенсии. Ян-Казимир был человек умный и благородный; если бы он мог действовать самостоятельно, то наверное сделал бы Польшу счастливою. За преследование диссидентов папа Александр VII дал ему титул правоверного. Он умер в 1672 г. 16 декабря в Невере; тело его перевезено было в Краков и положено в соборе.

Михаил Вишневецкий

1669–1673 гг

После отречения Яна-Казимира от престола поляки приступили к избранию нового короля. В числе кандидатов был выставлен и сын Алексея Михайловича Феодор Алексеевич. Но когда 19 июня 1669 г. произведены были выборы, то на престол Речи Посполитой попал человек, менее всего об этом думавший, именно Михаил-Корибут Вишневецкий (сын известного Иеремии Вишневецкого). Говорят, когда к нему явилась депутация от сейма с извещением о его избрании, то он в ужасе вскрикнул: «Господи, да мимо идет меня сия чаша!» Но как ни отказывался он от этой чаши, а все-таки должен был испить ее до дна. 24 сентября Михаил короновался.

Тяжело было царствование Михаила Вишневецкого. Сенаторы убедили его жениться на австрийской принцессе. Но лишь только она вышла за него замуж, как возненавидела своего супруга и стала на сторону его врагов, которых у Михаила было много. Каждый почти сейм, созываемый в его царствование, был срываем криками: «Не позвалям!» Вместо того чтобы рассуждать о делах государственных, паны, съехавшиеся на сейм, только ссорились между собою, да вызывали друг друга на дуэли и резались в глазах короля. И года не прошло после избрания Михаила Вишневецкого на престол, как примас архиепископ Пражмовский и коронный гетман Ян Собесский составили против него заговор, с целию лишить власти; к сему заговору присоединилась, говорят, даже и жена Михаила Екатерина. И заговор наверное был бы приведен в исполнение, если бы краковский епископ Тржебицкий не постарался разрушить его, ввиду того, что в это время представлялась война с турецким султаном Магометом IV, которого вооружил против Польши Дорошенко. Дело в том, что Дорошенко, объявивши себя гетманом обеих сторон Днепра, передался под покровительство султана и этим самым вовлек Польшу в борьбу с Турцией.

В 1672 г., в половине июля, Магомет IV, во главе огромного войска, сам лично выступил против Польши. При урочище Батоге в Подолье между польскими войсками, которыми предводительствовали Холенко и Лужецкий, и Магометом IV произошла кровопролитная битва, кончившаяся совершенным поражением поляков. Затем султан осадил город Каменец, где был небольшой гарнизон. Через два дня город сдался. 19 сентября султан торжественно вступил в Каменец, причем, как рассказывают, турки по грязным улицам города, по которым должен был проезжать Магомет IV, клали образа святых в знак торжества ислама над христианством. Всех жителей султан пощадил, за исключением нескольких десятков красивых девушек, которых он и его генералы взяли к себе в гаремы.

Победа Магомета IV при Батоге поразила польское правительство до крайности: слабый король, не имея ни войска, ни денег, поспешил заключить с султаном под Бучатом, в Галиции, мир. По сему миру поляки уступили туркам Подолье, Украйну по правую сторону Днепра и обязались каждогодно платить им дань в количестве 22 000 червонцев[303].

Такой постыдный мир сильно задел за живое всех поляков, и они решились во что бы то ни стало смыть этот позор путем войны. В 1678 г., в конце лета, поляки собрали сильное войско и под предводительством коронного гетмана Собесского двинули его против турок. Сам король принял было участие в этом походе, но на дороге заболел и 10 ноября в г. Львове умер; в это время ему было только 35 лет от роду.

Между тем Собесский, не зная о смерти короля, продолжал двигаться против турок; 12 ноября (следовательно, на другой день по смерти Михаила) он подошел к главному их лагерю около Хотина и, пользуясь туманом, стремительно напал на лагерь. Битва была кровопролитная и кончилась совершенным поражением турок. После этого гетман хотел было совсем выгнать турок из Малороссии и начал к тому готовиться, но вдруг получил известие о смерти короля, бросил войско и немедленно поскакал в Варшаву, где стали приготовляться к избранию нового короля, а Собесский сам метил на престол Речи Посполитой.

Ян Собесский

1674–1696 гг

Более десяти кандидатов явилось на польский престол, когда начались выборы. К числу сих кандидатов принадлежал и сын Алексея Михайловича Феодор Алексеевич. В качестве кандидата на престол Речи Посполитой Феодора Алексеевича выставила литовско-русская партия, во главе которой стояли гетман Пан, князь Огинский, Бристовский и др.; при этом литовско-русская партия поставила русскому царевичу следующие условия: принять католичество, вступить в брак с вдовою Михаила Вишневецкого, возвратить Польше все завоеванные от нее прежними русскими царями земли и дать денег на войну с Турцией. Алексей Михайлович не согласился отпустить своего сына в Польшу на подобных условиях.

8 мая 1674 г. поляки избрали королем Яна Собесского. Выбор был очень удачен: Собесский принадлежал к числу выдающихся полководцев своего времени.

Все царствование Яна Собесского наполнено борьбою с турками. Уже в первые годы своего правления Собесский своими победами над турками успел смыть с Польши то пятно, которое положил на нее его предшественник Вишневецкий при заключении Бучатского мира. Очистивши Малороссию и Подолье от турок и поразивши их под Веною 12 сентября 1683 г., Собесский составил план об изгнании их из Европы. С этою целию он пригласил многих европейских государей составить священный союз и общими силами ударить на врагов Креста Господня. Важнее всего для него была помощь России. Но русское правительство не прежде согласилось помогать полякам, как вынудив у них заключение вечного мира, уступки Киева навсегда и права ходатайствовать пред сеймом за своих единоверцев. Со слезами на глазах Собесский согласился на эти условия. Вслед за тем польский король начал было борьбу с турками и даже разбил их в нескольких битвах, но плана своего не осуществил: во-первых, союзники ему плохо помогали, а во-вторых, помехою этому были беспорядки внутри собственного государства, именно: в Речи Посполитой в сие время по-прежнему шло преследование православных, которое поглощало все силы польских панов, так что им не было времени заняться турками.

Положение православных в Речи Посполитой при Яне Собесском. Шумлянский. Отношения между Россиею и Польшею при Собесском были, как мы видели, более дружественные, чем враждебные. Но положение православно-русского населения в Речи Посполитой при этом короле было тяжело и даже безотрадно по-прежнему. Сказать правду, положение православных при нем было даже более невыносимым, чем при его предшественниках. При Собесском над православными производились те же насилия, что и при Сигизмунде III, только в более суровой форме.

В первый же год царствования Яна Собесского польское правительство задумало посредством подарков и разного рода выгодных обещаний склонить к унии тех православных епископов, которые еще остались в Речи Посполитой верными восточному исповеданию. Таких епископов было два (за исключением белорусского): львовский – Иосиф Шумлянский, человек умный, хитрый и ловкий, и перемышльский – Иннокентий Винницкий[304]. В 1675 г. польское правительство и обратилось к одному из них, именно к Шумлянскому, как более умному и авторитетному в глазах православных, с предложением: не пожелает ли он за известное вознаграждение перейти в унию и затем содействовать обращению в сие исповедание всех остальных лиц православно-русского населения? Шумлянский с радостию принял это предложение; он обещался склонить и Винницкого на свою сторону, а также образовать особый кружок, который бы энергически действовал в пользу унии, и, в заключение, обещался представить особый проект, как нужно действовать в этом деле, чтобы не произвести волнения.

Заручившись категорическим обещанием Шумлянского, польское правительство в 1676 г. по этому поводу созвало в Варшаве сейм. На этом сейме положено было употребить самые энергические средства как для ослабления православия в Речи Посполитой, так и для обращения православных в унию. Вслед за этим постановлением Варшавский сейм начал обнародовать все более и более враждебные православным законоположения[305]. Таких законоположений при Яне Собесском издано было несколько, но мы приведем только два из них, как более важные и притом отличающиеся своею суровостию:

1. «Православные братства не должны сноситься с восточными патриархами по делам веры, как это было прежде; если у них явятся спорные религиозные вопросы, то за решением их они должны обращаться или к местным епископам, или же к светским судам».

Законоположение, как видим, направлено было против братств. Почему? Братства, как известно, были важным оплотом для православия; силу и энергию в деле поддержания православного исповедания они почерпали от восточных патриархов; теперь же, когда польское правительство задумало энергическими мерами ослабить православие, с целию облегчить путь унии среди лиц сего исповедания, оно пришло к убеждению, что для достижения сей цели прежде всего нужно ослабить силу и значение самих братств, – и вот по этой причине и был издан вышеозначенный закон.

Обнародованием сего закона польское правительство до некоторой степени действительно достигло намеченной цели: вследствие запрещения братствам обращаться к восточным патриархам по делам веры братства лишились нравственной поддержки, сделались слабыми в деле ограждения православия от внешних нападок и бессильны в борьбе с врагами за свое исповедание. А между тем польское правительство изготовило новый закон против православных, и притом более суровый; в половине 1677 г. оно обнародовало его:

2. «Никто из православных, под страхом смертной казни и конфискации имущества, не должен выезжать за границу и приезжать оттуда». Старостам и комендантам пограничных крепостей поручалось строго следить за исполнением сего закона.

Сейм мотивировал сие постановление тем, что будто бы православные, выезжая за границу к константинопольскому патриарху, под предлогом дел, касающихся религиозных интересов греко-русской церкви, извещают врагов Речи Посполитой (турок) о внутреннем состоянии в самой Речи Посполитой. Но мотив представлен был ложный: под этим предлогом скрывалась другая цель, и притом весьма серьезная: воспрещением православным выезда за границу и приезда оттуда польское правительство думало достигнуть упразднения всего православного клира, чтобы потом легче обратить русских в унию. В самом деле, когда православные епископы перейдут в унию[306], то откуда русский народ возьмет себе епископов? Правда, он мог бы послать выбранных лиц для посвящения в епископы за границу, именно: в Россию, Грецию, Молдавию и Валахию и таким образом снова имел бы законных иерархов; но только что приведенный нами закон делал сие решительно невозможным. Затем, когда православно-русское население останется без епископов, то кто будет рукополагать ему священников для отправления богослужения и совершения треб? Ясно теперь, что православное население, оставшись без епископов и священников, волею или неволею должно будет перейти в унию, так как налицо останется только духовенство униатской церкви[307].

Вот к чему должны были привести, по расчетам польского правительства, как переговоры с Иосифом Шумлянским, так и обнародование двух вышеозначенных законоположений.

В то самое время, как польское правительство занято было изобретением стеснительных мер против православия, Шумлянский, исполняя свое обещание, привлек на свою сторону Иннокентия Винницкого, образовал кружок, в состав которого вошли, кроме самого Шумлянского и его друга Винницкого, один архимандрит, один игумен и человек шесть каких-то светских лиц, и составил проект относительно мер для привлечения православных в унию. Суть сего проекта была следующая: а) уравнять во всех правах униатское духовенство с католическим и подтвердить это уравнение сеймовою конституцией; б) подчинить ему, Шумлянскому, все православное духовенство Речи Посполитой[308]; в) назначать частые соборы и съезды для униатского духовенства, причем сделать обязательным присутствие на них православных духовных под страхом лишения должностей за неявку; г) преследовать православных духовных лиц, несогласных принять унию, путем административным, именно: лишать их должностей и применять к ним законы, относящиеся к бунтовщикам; д) стараться обратить в унию возможно большее число дворян; е) позаботиться об уничтожении братств и ж) наконец, называть православных и униатов в официальных актах одним общим именем «лицами греческой веры».

Из всех пунктов проекта Шумлянского по своим последствиям самый важный был последний пункт, то есть пункт, в котором говорится, чтобы и православных, и униатов называть одним общим именем «лицами греческой веры». Пункт этот важен был в том отношении, что польское правительство, когда приняло проект Шумлянского, благодаря этому пункту так замаскировывало постановления, направляемые во вред православным, что трудно было догадаться, против кого они направлялись: против ли православных или против униатов[309]. Такая маскировка дела употребляема была с тою целию, чтобы сбить с толку православных и не вызвать между ними волнения и чтобы соседи, особенно Россия, не приняли участия в судьбе их.

И вообще, нужно сказать, что Шумлянский, приступая к обращению православных в унию, постоянно требовал, чтобы соглашение его с правительством насчет этого предмета оставалось тайною и чтобы решительно никто из православных не знал, что их думают обратить в унию. Необходимость тайны он, в одной из своих докладных записок на имя короля, мотивировал следующими указаниями: если православные узнают, что их думают обратить в унию, то, во-первых, низшее духовенство, а также православные дворяне и духовные братства немедленно составят между собою союз во всех епархиях для противодействия унии и будут ей сопротивляться до последней крайности; во-вторых, они начнут искать поддержки и покровительства у иностранных держав; в-третьих, духовенство будет на исповеди укреплять в вере мирян и, в-четвертых, в крайности православные побегут за пределы Речи Посполитой, даже в Турцию, «ибо под тиранским мраком турок они, – говорит Шумлянский, – предпочтут поселиться, пользуясь там свободою вероисповедания».

В 1679 г. Иосиф Шумлянский представил свой проект папскому нунцию, чтобы тот передал королю. К проекту Шумлянский приложил также записку о том, какие награды следует дать как ему самому, так и членам его кружка за содействие распространению унии. Себе лично Шумлянский требовал следующего: чтобы в его распоряжение отданы были все имения, принадлежащие Киевской митрополии, чтобы, сверх того, ему предоставлены были имения Львовской епископии, чтобы папа определил ему от себя особое денежное жалованье; кроме того, он требовал себе сана киево-печерского архимандрита, то есть доходов с имений Киево-Печерской лавры, оставшихся в пределах Речи Посполитой после того, как Киев, по Андрусовскому миру, отошел к России. Папский нунций, получивши проект и записку, немедленно передал их королю. Ян Собесский, прочитавши то и другое, прежде всего одобрил проект и сделал распоряжение о передаче его сейму, потом дал согласие на удовлетворение требований Шумлянского относительно наград, за исключением предоставления жалованья от папы, так как это дело не зависело от короля. В заключение король просил Шумлянского, чтобы он поторопился принять унию и приступил к распространению ее между православными.

В январе 1680 г. Иосиф Шумлянский, друг его Иннокентий Винницкий и некоторые из членов их кружка прибыли в Варшаву, где в присутствии папского нунция и приняли унию. А год спустя после этого на сейме был прочитан проект Шумлянского и утвержден без изменения, причем Шумлянский сделан был, согласно его желанию, администратором всех православных церквей в Речи Посполитой[310].

Получивши последнюю должность, Шумлянский и члены его кружка начинают действовать в пользу унии с необыкновенною энергиею и силою воли. Выдавая себя с удивительным бесстыдством за людей глубоко преданных православию, враги эти пользуются всеми случаями для достижения своей цели, причем «действия свои, – говорит профессор Антонович, – прикрывают тайною, недомолвками, умышленным непониманием терминов, неясностью положения лиц и партий; они не требуют общего согласия на унию и тем не дают православным возможности прибегать к гласному протесту; борьба размельчается на бесчисленный ряд отдельных случаев и административных преследований и поощрений; но как в тех, так и в других никогда не выставляется наружу главная их побудительная причина: согласия или несогласия на унию; напротив того, она тщательно прикрывается посторонними обстоятельствами, личными побуждениями и требованиями канонического права православной церкви и т. п.». Замаскировав таким образом свои действия, приверженцы унии направили удары преимущественно против духовных лиц православного исповедания: им хотелось, не возбуждая волнения и явного протеста, лишить их мест и определить своих приверженцев. И действительно, в очень короткое время Шумлянский с своими друзьями успел отстранить от должностей более двухсот православных священников и заменить их своими униатскими ставленниками. Но, устраняя православных священников от мест, ни Шумлянский, ни его друзья не показывали и вида, что делают это за приверженность этих священников к православию; они обыкновенно выставляли другие причины, а нередко взводили и ложные обвинения. Правда, бывали случаи, что некоторые из священников, догадавшись, в чем дело, пытались протестовать, но попытки эти обыкновенно влекли крайне дурные последствия для протестующих: Шумлянский немедленно арестовывал таких лиц, проклинал, отдавал под суд, сажал в тюрьмы и т. п. Часто Шумлянский, узнавши стороною, что в таком-то селе священник отличается преданностию православию, сейчас же посылал туда своих наместников, которые выгоняли священника из села, забирали из церкви антиминс, сосуды, святое миро и все это привозили к Шумлянскому. Шумлянский же, получив означенные вещи, начинал обыкновенно кощунствовать над сими священными предметами: плевать, ругаться и топтать их ногами; затем посылал в это село своего священника, давал другой антиминс и другую утварь (всегда по ценности ниже прежней), за что брал особую денежную плату.

Следуя такому образу действий, Шумлянский пользовался весьма деятельною поддержкою польского правительства, постоянно подкреплявшего его власть своими административными распоряжениями, а также горячим сочувствием и содействием папы, католического духовенства и особенно иезуитов.

Но как ни враждебны православию были действия Шумлянского и распоряжения польского правительства, однако они далеко уступают тем враждебным действиям, какие обнаружила при Яне Собесском польская шляхта против последователей православия. Она, узнавши о замыслах Шумлянского и содействии его планам правительства, в сие время проявила гораздо больше жестокости к православно-русскому населению, чем в прежние годы, и подвергла его в высшей степени бесчеловечным преследованиям, причем больше всего досталось белому и черному духовенству.

Буйства польской шляхты при Яне Собесском и управлении православною церковью Шумлянским. Преследование православных польским дворянством при Яне Собесском по большей части вытекало из религиозной ненависти. Очень часто польские дворяне, разоряя православные церкви и овладевая имуществом русского духовенства, думали, что угождают Богу, разрушая «схизму проклятую». Но были случаи, когда гонение, воздвигаемое шляхтою на православие, вытекало просто из своекорыстия: дворяне стремились увеличить собственное благосостояние через грабеж православных храмов, имений и т. п., прикрыв все это подвигом благочестия.

Доказательством всего этого служат тысячи актов, оставшихся от того времени[311]. Мы приведем несколько примеров:

1. На Волыни находилось несколько имений, принадлежавших Киево-Печерской лавре; по свидетельству документов, на эти имения в продолжение 30 лет (1687–1713) польскою шляхтою сделано было более 20 нападений или «наездов», как обыкновенно в то время называли эти нападения, причем нападающими произведены были всевозможные бесчинства: грабеж имущества, увечье и избиение братии, причетников и монастырских крестьян и т. п.

2. В одном из актов юго-западной России под 1693 г. записана жалоба киевского Кирилловского монастыря Евстратия Самборовича на нападение польской шляхты на имение сего монастыря. Из этой жалобы, между прочим, видно, что дворянин Александр Щеневский, вооружив значительный отряд людей и пригласив соседа Александра Шумлянского, также с вооруженною толпою слуг и крестьян, отправился в поход на село Андреевку, принадлежавшее Кирилловскому монастырю. Явившись на рассвете, союзники вбежали в село и стали рубить и стрелять всех встречных, нанесли тяжелые раны монаху Банькевичу, изрубили монастырских слуг и крестьян и ограбили все движимое имущество монастыря и монастырских подданных.

3. В 1686 г., рассказывается в другом документе, польский дворянин Жабокрыцкий захватил богатое имение, принадлежавшее Белостоцкому монастырю (на Волыни), а когда монахи стали было протестовать, то он велел стрелять в них и рубить их саблями; многих тяжело ранил, а некоторых и убил. Правда, игумен монастыря подавал жалобу, но из этого ничего не вышло. После жалобы Жабокрыцкий сделал еще наезд на это монастырское имение и захватил мельницу, причем заявил монахам и монастырским людям, что если кто явится на мельницу, то будет убит наповал.

4. Жолнеры, передается в третьем документе, панцырной хоругви ночью напали на церковь села Хлуплян, выбили в ней двери и унесли из нее не только церковное имущество, но и частное, сложенное в церкви прихожанами для большей безопасности.

5. В местечке Брагине, также сообщается в одном из документов, дворянин Шукста захватил земли, принадлежавшие церкви Св. Николая. Когда настоятель этой церкви Иван Давидович пошел посмотреть эти земли, то тут на него напал Шукста вместе с униатским священником Бернацким; последний, отличаясь необыкновенною силою, повалил на землю Ивана Давидовича, топтал ногами, вырвал волосы на бороде и, сломавши несколько ребер, оставил чуть живого.

6. В городе Остроге городской подстароста Ледуховский отнял у православной церкви Св. Николая земли, отказанные в ее пользу в XIV в. князем Даниилом и княгинею Василисою Острожскими, и приказал вырубить леса, принадлежавшие этой церкви; когда же протоиерей Терпиловский обратился к нему с представлением и указал на свои права, то Ледуховский, не оспаривая последних, ответил: «Я волен отнять у церквей то, что им пожаловано моими предшественниками» – и оставил землю за собою. Факт этот изложен в жалобе протоиерея Терпиловского.

7. В Овруче доминиканские монахи присвоили себе не только пахотные земли, принадлежавшие православному монастырю, но приказали обнести оградою, присоединяя к своей усадьбе, места, принадлежавшие монастырю в самом городе и в том числе место, на котором была построена православная церковь; захват этот сопровождался, по обыкновению, грабежом движимого имущества и личными оскорблениями.

8. Дворянин Чеконский отнял землю у Перекальского монастыря (на Волыни); когда же туда приехал игумен сего монастыря пахать землю, то сюда прибыла и жена Чеконского; увидавши игумена, она выскочила из коляски, бросилась на него, вцепилась в бороду и вырвала целый клок волос; затем приказала слугам своим прогнать избитого игумена и его работников.

Из вышеозначенных фактов мы видим, что нападения польской шляхты (грабеж, собственно говоря) на имения православных совершались в Речи Посполитой с целию личного обогащения. Но в тех же самых актах, откуда взяты вышеизложенные примеры, встречается многочисленный ряд фактов о насилиях над православными, совершавшихся с религиозно-фанатическими целями. В актах, сохранившихся от времен царствования Яна Собесского, мы находим тысячи свидетельств о самых варварских поступках, не вызванных, по-видимому, никакими причинами, над лицами православного исповедания, и особенно над лицами духовного звания. Каждый православный, а особенно священник, был ежеминутно в опасности подвергнуться самым бесчеловечным оскорблениям и обидам: встречался ли шляхтич на рынке в городе с священником, он, по первому попавшемуся предлогу, а чаще всего без всякого предлога, заводил с ним ссору и наносил ему публично побои; увидев священника, занимающегося беседой с крестьянами, он бросался на него, опрокидывал на землю, бил каблуками и палкою, рвал у него волосы; наткнулся пан на жену священника, скупавшую провизию на базаре, он чувствовал обязанность отпустить ей, без всякого повода, несколько ударов нагайкою; иной раз шляхтич, напившись пьяным, бегал по городу с обнаженною саблей и для потехи пробовал силу удара на священнике. Если же обиженные пытались остановить обидчика указанием на свое духовное звание, то шляхтич обыкновенно нахально отвечал, что только католические ксендзы – дворяне и им он обязан оказывать почтение, «попы же – мужики» и потому им нечего ссылаться на свой сан. В доме у себя священник был так же мало безопасен, как и вне его; под пустым предлогом, а чаще и без всякого предлога, помещик или помещица врывались в его дом, били, истязали как самого священника, так и членов его семейства, расточали оскорбления и бранные слова; нередко заключали хозяина в свою дворовую тюрьму и держали, сколько хотели, по своему произволу, или же дозволяли, для большего, по их мнению, посрамления, совершать бесчинства над священником еврею-арендатору. Вот некоторые факты:

1. В селе Скородном, на Полесье, во времена Шумлянского, был священником Иосиф Загорский, человек высокой честности и глубоко преданный православию. В этом же селе жил и помещик Прушинский, католик. Прушинский был страшный фанатик, он терпеть не мог православного священника и нередко бил его без всякой причины. Узнавши же, что Шумлянский принял унию, Прушинский немедленно явился к Загорскому с требованием, чтобы тот принял сие исповедание; когда же Загорский отказался это сделать, то помещик призвал своих людей, схватил Загорского, вытащил за село в поле и там, избивши до полусмерти, бросил его; затем помещик ограбил весь дом отца Иосифа и отправился домой. Между тем избитый священник очнулся и через силу добрался до соседнего православного помещика Феодора Павши, который и приютил его. Узнав об этом, Прушинский пришел в страшную ярость и решился силою овладеть Загорским и предать его новому мучению. В одну темную ночь Прушинский со своею дворнею напал на дом Павши, выломал ворота, ворвался в комнаты и вытащил оттуда отца Иосифа. Приведя домой, Прушинский посадил его в домашнюю тюрьму, а на шею надел толстое бревно, сложенное из двух половин, с вырезкою для этой части тела. Об этом узнал сын священника; он тайно прокрался в тюрьму, где сидел отец, и несколько облегчил снаряд, в котором тот задыхался; но когда сострадательный сын стал выбираться оттуда, то попал в руки самого пана Прушинского, который избил его до такой степени, что его замертво снесли домой; положение же отца Прушинский еще ухудшил: он приказал томить голодом о. Иосифа и холодом. Наконец Прушинский, придя в тюрьму, где сидел несчастный священник, объявил ему, что если он не примет унии и не будет служить по-униатски, то будет замучен до смерти. Загорский принужден был согласиться на требование Прушинского, принял унию и стал служить по-униатски, но только он после этого недолго жил, скоро умер.

2. В селе Ласках, в окрестностях Овруча, жолнеры панцырной хоругви ворвались с оружием в руках в дом православного священника, схватили самого хозяина и принялись истязать его; но он как-то вырвался и, выскочив в окно, бежал в церковь и упал пред иконою; тут его поймали жолнеры и рассекли мечом голову, так что кровь обрызгала алтарь и иконы.

3. В окрестностях г. Каменца находилось село Врублевцы; недалеко от этого села жил польский пан, католик, Кобельский. Последнему сильно не нравился священник сего села за свою преданность православию и трезвую жизнь. И вот Кобельский, напившись однажды пьяным, отправился в село Врублевцы; там он под каким-то предлогом вызвал священника на улицу и, сидя верхом на лошади, схватил его за одежду и потащил за село; здесь он рвал ему бороду, пытался отрубить ее саблею, нанес несколько ран и ударов как самому священнику, так и его жене, прибежавшей молить о пощаде, и отпустил только тогда, когда священник обещал ему 10 талеров выкупа; но этим дело не кончилось: польский пан несколько раз возобновлял нападение и заставил священника сначала скрываться у прихожан, а потом и совсем бежать из села.

4. Недалеко от г. Острога, в селе Вельбуйном, был священник Стефан Петриковский. Во время храмового праздника, по окончании литургии, священник вышел из церкви и стал разговаривать со своими прихожанами, которых в этот день собралось очень много. На беду сюда приехал из Острога, как раз в этот момент, пан Криштоф Малецкий. Увидавши стечение народа и узнавши, в чем дело, Малецкий возгорелся фанатическим рвением; вместе с огромною своею дворнею въехал верхом в толпу, опрокинул священника и стал бить его плашмя саблею; только окружавшие прихожане успели освободить своего священника и отвести домой. Но Малецкий не ограничился этим: он подъехал к дому священника и, увидав, что двери крепко заперты изнутри, поместился у окна и стал стрелять в комнату из лука. Одна из стрел попала Петриковскому в глаз и проникла в мозг; священник упал на пол и начал мучиться в предсмертной агонии, а между тем Малецкий, увидя это, стал писать от имени умирающего самому себе квитанцию, в которой священник будто бы заявлял, что не имеет к нему, Малецкому, никакой претензии и считает его непричастным к своей кончине, которая действительно и последовала на глазах помещика. После этого Малецкий отправился дальше и в ближайшем городе заявил эту квитанцию.

5. В Овручском повете на село Ковасово в 1686 г. помещик соседнего имения сделал нападение, ограбил дома духовных лиц и ворвался в церковь; но так как в это время день склонялся к вечеру, то пан с своими людьми остался тут ночевать; удаляясь утром, он ограбил и церковь.

6. Одному пану-католику, находившемуся в своем имении, недалеко от г. Кремонца, понадобился строительный материал; недолго думая он послал работников на православное кладбище и велел там разбить надгробные памятники: плиты и кресты перевезли в обломках к нему в имение.

7. Другому помещику понадобился сад в италианском вкусе. Он приказал в своем имении разрыть могилы на православном кладбище, выбросить кости покойников, сровнять местность и засадить ее деревьями по задуманному им плану.

8. На Волыни один помещик, рассердившись на своих крестьян православного исповедания, лишил их на долгое время церковных треб.

Мы привели весьма незначительную часть тех фактов, которые свидетельствуют о насилиях католических панов над православными; притом фанатическое преследование православных совершалось не только в Малороссии и Подолье, но и во всей Речи Посполитой, где только были православные. Из многих найденных актов видно, что некоторые из православных решались было подавать жалобы в суд, но дело обыкновенно кончалось ничем: «почти не было примера, – говорит один современник, – где бы православный выиграл процесс». Нередко судебное дело оканчивалось очень дурно для истца (православного): часто ответчик, выходя из суда, нападал на своего жалобщика и тут же увечил его, а были примеры, что и насмерть убивал[312].

Последние действия Шумлянского. Благодаря энергическому образу действий Шумлянского, а также сильной поддержке польского правительства и жестокостям шляхты, к началу XVIII в. православная иерархия в Речи Посполитой действительно была разрушена: все православные епархии (за исключением Белорусской) в 1700 г. были объявлены униатскими, а епископы этих епархий – принявшими унию[313]; при этом богатые фундуши православных церквей отданы были униатам и католикам.

После перехода южнорусских православных епископов в унию в Речи Посполитой осталось (за исключением Белоруссии и некоторой части собственно Литвы) очень мало православных. За православием в это время осталась только небольшая часть простого народа и низшее духовенство, да и то первые, вследствие страшных угнетений со стороны панов (паны по большей части были католики), а вторые, по причине частых шляхетских наездов, обнищали, отупели и сделались равнодушными к религии: им было все равно – принадлежать ли к православию или к униатскому исповеданию. Поэтому неудивительно, если мы видим, что при преемниках Яна Собесского польское правительство целые десятки православных сел и деревень зараз объявляло униатскими, не спрашивая жителей сих последних – хотят ли они этого или нет.

Двадцать лет прошло с того времени, как Иосиф Шумлянский за известное вознаграждение заключил формальный договор с польским правительством относительно обращения православных в унию; к концу XVII в. он нашел уже предложенные им меры настолько успешными и принесенные ими плоды до того полными, что решился сбросить с себя маску и всенародно объвить себя униатом[314]. И действительно, в конце 1700 г. Шумлянский прибыл в Варшаву и там в одном из костелов, при огромном стечении народа, объявил торжественно, что он униат и что уже более девятнадцати лет принадлежит к сему исповеданию, в доказательство чего произнес и клятву.

После торжественного заявления своего исповедания Шумлянский недолго жил: в начале 1703 г. он умер.

Одним из последних подвигов Шумлянского было обращение православной церкви Львовского братства в унию. В 1702 г., в июне месяце, Шумлянский пригласил к себе старших членов Львовского православного братства и грозно объявил им, чтобы они к празднику святых апостолов Петра и Павла приготовили в своей церкви все необходимое для архиерейского служения, так как он, Шумлянский, в этот праздник думает в их церкви торжественно совершить литургию по униатскому ретулу и затем объявить эту церковь униатскою. Накануне этого дня Шумлянский пригласил присутствовать при служении в церкви Львовского братства всех находившихся в Львове знатных лиц католического обряда, как духовных, так и светских, в том числе великого коронного гетмана Яблонского, его сыновей, каштеляна крепости, хорунжия и многих других. Современник и очевидец, католический каноник Ян Юзефович описывает следующими словами это водворение унии в более всего чтимой народом львовской церкви: «Когда Шумлянский в обществе многочисленных почтенных гостей пришел к церкви, то нашел главные и боковые двери запертыми на замок. Приглашенные гости долгое время должны были ожидать, краснея от стыда и негодования, частию на крыльце церкви, частию в экипажах. Епископ, обиженный столь дерзким сопротивлением мещан, обратился к гетману Яблонскому, чтобы он приказал солдатам взломать двери. Яблонский охотно согласился исполнить эту просьбу, и солдаты, по его приказанию, проникли в церковь, вырубили двери топорами, так как не могли добыть ломов, и таким образом открыли путь в церковь епископу и его гостям. После этого епископ Шумлянский совершил литургию в присутствии народа и всех приглашенных лиц и принял братскую церковь в свое управление». В тот же день он устроил торжество и раздал награды своим союзникам. Тем не менее он принужден был часто терпеливо выслушивать ругательства не только от черни, но и от многих духовных лиц.

Место умершего Шумлянского заступил Димитрий Жабокрыцкий[315].

Таково было положение православной церкви в Речи Посполитой в царствование Яна Собесского. Конечно, в преследовании православных нельзя винить самого Яна Собесского: не имея в своих руках никакой власти, он не мог вредить им; все эти преследования устраивались заправилами Речи Посполитой, а именно: высшими духовными лицами католического исповедания и польско-литовскими светскими магнатами того же исповедания, а потому и ответственность пред лицом истории падает на них.

Насколько вообще в Речи Посполитой в это время велико было своеволие и разнузданность высшего католического духовенства и светских магнатов, можно видеть из той ссоры, которая происходила в Литве между виленским епископом Бржостовским и литовским гетманом Сапегою. Ссора эта составляет любопытную картину внутреннего состояния Речи Посполитой в конце XVII в.; она ярко изображает то нравственное разложение польского общества, к которому оно пришло по своей собственной воле.

Ссора между литовским гетманом Казимиром Сапегою и виленским епископом Бржостовским. Власть гетмана в Речи Посполитой была почти неограниченна. Он имел право расставлять свои войска кому хотел и когда хотел; имел также право самовольно облагать народ податями и разного рода поборами на содержание войска. От всех воинских повинностей в Польско-Литовском государстве избавлены были только духовные лица католического и униатского исповеданий.

Казимир Сапега, бывши в это время литовским гетманом, в продолжение десяти лет не трогал духовных лиц того и другого исповедания (т. е. католического и униатского) относительно исполнения воинской повинности; но вот ему однажды понадобилась небольшая сумма денег для покрытия некоторых издержек по армии, и гетман задумал собрать эту сумму с имений духовных лиц католического исповедания. Об этом дошло до сведения Виленского епископа Бржостовского; тот счел сие действие Сапеги незаконным, донес королю; но в доносе написал много ложного и компрометирующего Сапегу. Сапега, узнавши об этом, в отместку Бржостовскому, приказал расставить солдат по всем имениям духовных лиц католического исповедания во всей Литве, а в имении самого епископа, кроме солдат, поместить еще татарское знамя. С этого времени между Сапегою и Бржостовским действительно началась серьезная ссора. Друзья, знатные лица, родственники, сам король хотели помирить враждующих, но напрасно: это еще более раздражало их. Во время сей вражды епископ, чтобы докопать своего врага, употребил все, что только есть на свете Божием низкого и постыдного: ложь, клевету, подлог, подкуп и т. п., а когда и это не помогло, то прибег к духовному оружию: 18 апреля 1694 г. он публично предал Сапегу проклятию. Церемония совершилась в Виленском кафедральном соборе с обычною средневековою обстановкою: с колокольным звоном, пением погребальных песен и бросанием зажженных свечей.

Проклятие, произнесенное над гетманом, должно было поставить Сапегу в самое безвыходное положение: оно налагало обязанность на всех христиан-католиков избегать всякого общения с проклятым; его нельзя было ни накормить, ни напоить, даже огня ему нельзя было дать. Но проклятие мало подействовало на гетмана: узнавши о нем, гетман в тот же вечер в своем антокольском дворце устроил блестящий бал, на который собралось все высшее виленское общество. Приезжие гости приняли живейшее участие в обиде, причиненной Бржостовским гетману. При роскошном угощении, при звуках труб и литавр, то и дело раздавались тосты за здоровье отлученного от церкви. Но, впрочем, Сапега не ограничился только этою одною демонстрациею: он на следующий же день отправил к папе апелляцию на незаконные действия епископа. Но и епископ Бржостовский не бездействовал: после проклятия он немедленно разослал циркуляры во все монастыри и костелы с приказанием – везде с кафедр объявить народу об анафеме над Сапегою. Переполох произошел страшный: настоятели монастырей и костелов не знали, что делать; они собрали всех знакомых богословов и ученых, пересмотрели множество книг и богословских трактатов и только убедились в том, что епископ не имел никакой причины проклинать гетмана, а потому они сочли себя вправе не исполнять присланного им по сему предмету циркуляра. После этого все настоятели виленских монастырей и костелов через своих уполномоченных дали знать Бржостовскому, что так как он прежде произнесения анафемы над гетманом Сапегою не посоветовался с ними, то и после произнесения ее над ним не может требовать их содействия, а в заключение прибавили: пока папа не рассмотрит апелляции Сапеги, они анафемы не объявят.

Получив этот ответ от настоятелей монастырей и костелов, Бржостовский пришел в ярость. Он немедленно пригласил всех их к себе, с целию принудить их силою к исполнению своей воли, но встретил всеобщее отрицание. Смягчившись немного, епископ стал просить собравшихся настоятелей монастырей и костелов по крайней мере не принимать к себе отлученного от церкви Сапегу, не допускать его к причастию и богослужению, если уже они не желают объявить народу с кафедр об анафеме над ним; но настоятели и на это не согласились. Видя такое настойчивое упорство, Бржостовский запер все двери своего дома и объявил собравшимся: если они не исполнят его требования, то он отсюда их не выпустит, голодом всех переморит; но и это не помогло. После сего Бржостовский, чтобы как-нибудь и чем-нибудь допечь, так сказать, своего врага, начал распускать ложный слух насчет гетмана: будто, по наущению его, татары и казаки идут на Вильну для грабежа, но гетман благоразумными мерами, предпринятыми против этой клеветы, успел уничтожить замысел епископа и успокоил народ. Когда епископ увидел, что ничего не может поделать с своим противником, то начал громко жаловаться и на словах, и на бумаге: что его вконец разорили и ограбили, и что он вместо золотого креста должен носить теперь деревянный, и что он теперь не уверен в безопасности своей жизни, и что, подобно Станиславу, он хочет погибнуть мученическою смертию, защищая церковное имущество; но ему никто не поверил.

Между тем о действиях виленского епископа дошло до сведения примаса католической церкви в Речи Посполитой Родзиевского, проживавшего в Гнезне; тот сначала снял проклятие с гетмана, а затем прислал Бржостовскому письмо, в котором старался образумить расходившегося епископа; но Бржостовский и слышать не хотел ни о чем: между прочим он говорил, что примас не имеет права вмешиваться в дела литовской церкви, так как он, Бржостовский, в Литовском государстве есть такой же примас, как Родзиевский в Польше. А когда он узнал, что примас снял с Сапеги проклятие, то разослал послание ко всем литовским церквам, в котором доказывал, что поступок примаса незаконен и анафема должна быть оставлена в силе.

Борьба все более и более разгоралась. Родзиевский, задетый за живое последними действиями виленского епископа, потребовал формальным образом явки его к себе на суд в Гнезно. Бржостовский не поехал, несмотря на принуждения самого короля. В 1694 г. примас собрал к себе многих духовных лиц польского королевства и изложил им поступок Бржостовского; 30 мая съезд этот признал Бржостовского виновным во всем, о чем и донес в Рим. По этому поводу в следующем году в Польшу прибыл папский нунций. Нунций принял сторону Бржостовского и потребовал к себе на суд настоятелей монастырей и костелов, как ослушников епископа; но они не явились. Нунций донес папе. Дело приняло еще более серьезное направление. В это самое время вся Речь Посполитая, в лице своего дворянства и духовенства, разделилась на две части: одна стала на сторону Сапеги и Родзиевского, а другая на сторону Бржостовского; первая состояла собственно из литовцев, вторая же из поляков. Вследствие волнений, поднятых Бржостовским и Сапегою, государственные дела в Речи Посполитой совершенно остановились: ни король, ни сенат не знали, что делать и за что приняться; да никто, впрочем, и не хотел делать ничего серьезного; каждый из правительственных лиц Речи Посполитой, принадлежа к той или другой партии, то есть или к партии Сапеги, или к партии Бржостовского, думал только о том, как бы наделать своим противникам побольше пакостей, если так можно выразиться.

Бржостовский, чувствуя за собою большую силу, задумал уничтожить своего заклятого врага Сапегу посредством сеймового суда. Он уговорил короля созвать по этому поводу сейм в Варшаве. В 1695 г., 12 января, сейм был созван. Когда приступили к избранию маршала для руководства прениями, то поднялся такой шум и крик, что не было никакой возможности произвести избрания: партия Бржостовского хотела избрать своего сторонника, а партия Сапеги своего. Затем спор скоро перешел в ругань, а потом и в драку. И ровно 40 дней сеймовые члены спорили, ругались и дрались! Дело кончилось тем, что 23 февраля все разъехались, не начавши своих заседаний.

Между тем спустя четыре месяца в Вильне произошло еще одно скандальное событие, которое, так сказать, подлило масла в огонь. Дело вот в чем. В праздник Божьего Тела в кафедральный костел собрались все монахи виленских католических монастырей и настоятели костелов для участия в процессии по городу. По окончании обедни, которую служил сам епископ, началась процессия. Но лишь только прошли главную улицу, как произошел скандал: епископ при повороте с главной улицы пошел с настоятелями костелов в одну сторону, а монахи и магистрат – в другую. Бржостовский был приведен в бешенство этим поступком монахов и магистрата: он, не окончив процессии, уехал домой. Вслед за этим Бржостовский приступил к целому ряду проклятий – сначала он проклял монахов католических орденов, а затем и членов магистрата. Проклятия происходили в продолжение трех месяцев в праздничные дни. В заключение епископ приказал затворить и запечатать все виленские монастыри и костелы и произнес интердикт на всю епархию, с запрещением исповеди и проповеди.

Поражая проклятием приверженцев Сапеги, епископ Бржостовский не оставил в покое и сего последнего. В то время, когда епископ проклинал монахов и членов магистрата, Сапега удалился в лагерь, находившийся около Дубенок, чтобы оттуда напасть на турок. Бржостовский, узнавши об этом, послал туда своих тайных агентов, с тем чтобы они взбунтовали против Сапеги войско и таким образом лишили бы гетмана власти. Но происки Бржостовского не удались: войско осталось верным своему полководцу, и гетман скоро одержал блистательную победу над турками.

Но вот в следующем году (1696) вдруг из Рима пришло два решения: первое по поводу жалобы Бржостовского на монахов, а второе на апелляцию Сапеги. В первом решении папа приказывал, чтобы все монахи виленских монастырей испросили себе прощение у епископа Бржостовского под страхом отлучения от церкви и изгнания из монастырей. Во втором папа поручал своему нунцию примирить гетмана с епископом. Первое решение было ударом для непокорных монахов; они смирились и в глубоком унижении испросили прощение; в то же время Бржостовский снял проклятие с членов магистрата и других лиц, приказал открыть костелы и по-прежнему отправлять богослужение и произносить проповеди. Тогда же виленский епископ, при посредстве папского нунция, помирился с гетманом Сапегою. Но, впрочем, этот последний мир не был искренним: в следующее царствование друзья Бржостовского, подстрекаемые сим последним, вооружились против всей фамилии Сапегов и произвели страшную смуту в Речи Посполитой. Смута эта была причиною ослабления всего Польского государства и в то же время дала возможность Карлу XII, как увидим ниже, разгромить Польшу и лишить ее короля Августа II престола.

Ян Собесский не дождался окончания борьбы между Сапегою и Бржостовским: 17 июня 1696 г., в 9 часов утра, он скончался от подагры и каменной болезни. Говорят, что пред смертию придворные просили Собесского, чтобы он составил завещание насчет избрания ему преемника, но он с усмешкою отвечал: «Смешно было бы с моей стороны писать завещание в надежде, что после моей смерти исполнят мою волю те люди, которые не исполняли ее при моей жизни».

Август II

1698–1733 гг

Несмотря на то что почти ни один из польских королей не мог похвалиться спокойною и счастливою жизнию на своем престоле, по смерти Собесского явилось семь кандидатов на этот престол. Старший сын покойного короля Иаков более других имел надежды на получение польско-литовского престола, но мать его, вдовствующая королева Мария, так была озлоблена на сына, что со слезами на глазах просила членов избирательного сейма и сенаторов не избирать его. Она даже, как передают историки, не согласилась выдать из своей сокровищницы корону, чтобы возложить ее на голову мертвого короля, пока тот будет погребен, – и знаменитый Собесский до самых похорон лежал в гробу без короны: голову его покрывала шляпа.

Вследствие интриг и подкупов вдовствующей королевы партия, желавшая было возвести на престол Речи Посполитой сына покойного короля Иакова, мало-помалу начала слабеть, а потом скоро и совсем расстроилась. Когда же открылся избирательный сейм, то обозначились две новые партии, из коих каждая выставила своего кандидата. Первая партия была так называемая французская; она хотела возвести на польский престол французского принца де Конта. Вторая – саксонская; эта партия думала возвести на польско-литовский престол курфюрста саксонского Фридриха-Августа. Фридрих-Август и сам добивался польского престола; он даже обещал полякам, что, в случае его избрания, примет католичество (он был протестант) и подарит сеймовым членам 10 миллионов злотых (1½ млн рублей серебром).

27 июня 1697 г. и та и другая партия провозгласила, каждая отдельно, своего собственного кандидата. Поэтому в один и тот же день, в одном и том же костеле Св. Иоанна, сперва примас архиепископ со своею партиею пропел «Тебе, Бога, хвалим» за избрание королем принца де Конта, а потом епископ куявский со своею партиею пропел ту же благодарственную песнь Богу за избрание курфюрста саксонского Августа. После этого каждая партия послала депутатов к своему избранному кандидату с приглашением вступить на престол. Но так как Август был ближе к месту своего избрания, то он и упредил прибытием в Варшаву принца де Конта. Чтобы привлечь на свою сторону примаса архиепископа, Август заплатил ему значительную сумму денег, и тот 15 сентября 1698 г. короновал его.

Между тем и принц де Конт, получивши уведомление о своем избрании на польский престол, отправился в Варшаву, но только не сухим путем, а морем. Прибывши в Гданьск, он узнал, что в Польше уже избран король и коронован архиепископом, поэтому должен был обратно вернуться во Францию.

В то время, когда в Речи Посполитой, после смерти Собесского, занимались избранием нового короля, турки, пользуясь этим, беспрестанно нападали на Волынь и безнаказанно опустошали ее. Поэтому Август, как только вступил на польский престол, немедленно послал было против них польско-саксонские войска. Но войска эти не дошли до места: на половине пути военачальники перессорились и даже передрались между собою и вернулись назад домой, не видав и в глаза турок. К счастию поляков, в это самое время Петр I взятием Азова, а Австрия другими своими победами над турками заставили сих последних заключить с Августом II мир, по которому турки уступили даже Речи Посполитой Каменец-Подольск.

Но лишь только Польша успокоилась несколько извне, как внутри ее началось страшное междоусобие. Оно началось в Литве между двумя знатными литовскими фамилиями – Сапегами и Огинскими. Междоусобие это было продолжением той ссоры, которая начата была еще при Собесском между виленским епископом и гетманом Сапегою и продолжалась почти во все царствование Августа II.

Борьба между знатными литовскими фамилиями: Сапегами, Огинскими, Вишневецкими и др. По смерти Яна Собесского, в период междуцарствия, Казимир Сапега, гетман литовский, опираясь на войско, заставил сенат сделать сына своего Юрия жмудским маршалом и председателем каптурового суда[316]. Но назначением этим осталась недовольна фамилия Огинских; они боялись, как бы Сапеги не захватили в свои руки всей власти в Литовском государстве. Между тем о неудовольствиях Огинских на Сапегов узнал виленский епископ Бржостовский, который и решился воспользоваться этим, чтобы подбить Огинских на своих бывших врагов. И действительно, благодаря содействию жмудского епископа Кришпина Бржостовский скоро достиг своей цели: между Сапегами и Огинскими началась борьба.

Из фамилии Огинских прежде всех начал враждебные действия против Сапегов литовский хорунжий Станислав Огинский. Он вместе со своими друзьями разослал универсалы по всем литовским и жмудским поветам с приказанием всей шляхте явиться в местечко Скорстимони[317]. Мотивом этого призыва в универсалах было выставлено то, чтобы вооруженною силою поддержать права старшего сына Собесского (это было еще до избрания Августа II) Иакова на польско-литовский престол. Но на самом-то деле целию сего призыва было то, чтобы при содействии шляхты отнять у Казимира Сапеги гетманскую власть. Об этом скоро узнал сам гетман; он немедленно послал своего сына Юрия к местечку Скорстимони с отрядом войска, чтобы разогнать собравшуюся шляхту. Молодой Сапега, придя к Скорстимони, никого не нашел там: Огинский и его друзья, испуганные приближением Юрия Сапеги, бросились к Брест-Литовску и там заключились в окопы. Юрий тоже повернул за ними к Бресту и остановился у окопов. Но так как он один не мог сладить с скрывшимся в окопах неприятелем, то просил к себе на помощь отца. Казимир Сапега поспешил на зов своего сына; придя к Бресту, он обложил Огинского с его друзьями и шляхтою и стал томить их голодом. Осажденные, терпя большой недостаток в провианте, принуждены были вступить с гетманом в переговоры. Они обещались сдаться Сапеге на капитуляцию, если он простит их вину и выдаст им жалованье вперед за месяц; гетман обещал, только просил обождать выдачи денег; на этом враги и помирились пока.

Но вот прошло несколько месяцев, а гетман Сапега между тем не исполнял своего обещания насчет выдачи жалованья; когда же ему об этом напомнили, то он прямо заявил, что из своих денег не будет платить, а казенных нет. Отказ в обещанном жалованье был причиною новой ссоры Сапеги с Огинским, и на этот раз ссора была гораздо сильнее.

Благодаря содействию друзей Станислав Огинский привлек на свою сторону значительную часть войска и, опираясь на него, стал раздражать Казимира Сапегу, называя его вором и мошенником за невыдачу обещанного жалованья; гетман пожаловался королю Августу II. Король послал приказание Огинскому распустить войско и подчиниться Сапеге, как гетману. Но Огинский не распустил войска; он отправился в Варшаву и там при помощи своих доброжелателей успел расположить к себе короля, который не только стал благосклоннее относиться к нему, но даже видимо охладел к гетману.

Пользуясь расположением короля и поддержкою многочисленных друзей, Огинский, вернувшись в Литву, вместе со своими сообщниками собрал около 20 000 человек войска и с ним напал на владения Сапегов и стал их грабить и опустошать; вслед за тем Огинский ворвался в Жмудь и там начал производить то же самое, что и в имениях Сапегов. Огинский зол был на жмудских панов и хотел отомстить им за то, что те стояли на стороне Сапеги и поддерживали его. Между тем гетман Сапега, не успевши собрать достаточного войска, чтобы вступить в открытую борьбу с Огинским, обратился с новою жалобою к королю. Но король на эту жалобу не обратил внимания; напротив, он даже, как говорят, радовался тому, что литовские паны подверглись нападению Огинского. Август недоволен был литовскими панами за то, что они противились его избранию.

Сапега, увидевши, что король не предпринимает никаких мер против его врага, решился сам действовать против него. Он прежде всего, также с помощью своих друзей, постарался собрать тоже около 20 000 войска, с которым, в свою очередь, стал нападать на имения Огинского и его сообщников. С этого времени внутри Литовского государства действительно запылала междоусобная война, и притом война, сопровождавшаяся страшными жестокостями и насилиями над сельскими и городскими жителями, ни в чем не повинными. Города, села, местечки и деревни в Литве и Жмуди предавались разграблению и сожжению; целые тысячи людей остались без крова и пищи; воровство, разбои, грабежи, насилия и т. п. сделались обыкновенным явлением; общая паника охватила всех: все трепетали или за жизнь, или за имущество. Сенат, духовенство и многие высокопоставленные лица – вообще все друзья мира, так сказать, стали просить короля помирить враждующих, а в случае несогласия их на это усмирить вооруженною рукою. Король послушался. Сначала он послал доверенных лиц к Огинскому и Сапеге с предложением мира, а когда те отклонили это предложение, то отправил 20 000 войска, лично ему принадлежащего, именно саксонцев. Но войско это не столько пользы принесло, сколько вреда. Признавая себя чуждым Речи Посполитой, войско Августа II, где только приходилось останавливаться ему для стоянки, производило страшные бесчинства: оно разоряло и опустошало имения духовных и светских лиц, подвергало ужасным истязаниям тех, кто им противился, насиловало жен и дочерей и т. п. Против королевского войска поднялся ропот по всей Литве и Жмуди; начались тысячи судебных процессов; Август должен был вывести свое войско, тем более что в нем не было нужды, так как борьба Сапеги с Огинским начала, к счастью для Польши, утихать и воюющие завели переговоры о мире.

Очень может быть, что начатые переговоры Огинских с Сапегою кончились бы успешно, если бы не присоединилось сюда одно непредвиденное обстоятельство, которое послужило к возобновлению борьбы между двумя названными магнатами и на этот раз еще с большим ожесточением.

Дело вот в чем. Наступило в г. Вильне время трибуналов. Два молодых князя – Михаил и Януш Вишневецкие – накануне открытия трибуналов, рано утром, проезжали по Ивановской улице, направляясь к отведенной им квартире; но как раз в это время и на этой же улице князья Вишневецкие повстречались с гетманом Сапегою, который возвращался с бала, бывшего у польского гетмана Служки, на Антоколе. Карету Сапеги, по обыкновению, окружали гайдамаки, которые благодаря угощению Служки на этот раз были пьяны. Последние, увидевши карету князей Вишневецких, запряженную булаными лошадьми, бросились к ней и стали сгонять с дороги: они думали, что карета принадлежит Коцеллу, каштеляну г. Вильны, главному врагу гетмана, так как Коцелл имел обыкновение ездить на буланых лошадях. Своеволие гайдамаков Сапеги привело в раздражение свиту Вишневецких, сопровождавшую карету молодых князей^1. Вследствие этого произошла сначала ссора, а потом и драка; при этом пущены были в ход не только кулаки и ременные плетки, которыми погоняют лошадей, но и огнестрельное оружие. В это время минский ротмистр Цедровский, находившийся в свите Вишневецких, подскочил к карете, где сидел Сапега, и выстрелил в дремавшего гетмана. Цедровский наверное убил бы гетмана, но, к счастью сего последнего, заряженный пистолет оказался без пули: ротмистр, заряжая пистолет, забыл положить в него пулю. Испуганный гетман выскочил из своей кареты и приказал стрелять в карету Вишневецких, думая, подобно своим гайдамакам, что в ней едет Коцелл; князья Вишневецкие были ранены. На этот шум из гауптвахты прибежали солдаты и хотели арестовать всех едущих, но тут сейчас же дело и объяснилось: Сапега и гайдамаки поняли свою ошибку. Гетман немедленно приказал везти Вишневецких в свой дом, уложил их в постели и стал лечить на собственные средства, причем оказал им самое искреннее участие и всеми силами старался оправдаться пред ними и убедить их в своей невинности. Но князья Вишневецкие, несмотря на все просьбы гетмана извинить его за происшествие на Ивановской улице, не извинили. Правда, они, живя в его доме, не высказывали этого, но лишь только вы- [318] здоровели и перебрались в свои поместья, как объявили себя врагами Сапеги. Не решаясь же одни начать борьбы с сильным гетманом, Вишневецкие обратились к Огинскому, стали просить его, чтобы он прервал с Сапегою переговоры о мире и начал бы с ним новую борьбу, причем князья предложили Огинскому и свою помощь. После долгих колебаний Огинский принял предложение Вишневецких, и, таким образом, началась новая борьба Огинских с Сапегою, с тем только различием, что теперь у Огинских силы и друзья увеличились, а у Сапеги – наоборот.

Эта новая борьба Огинского с Сапегою имеет тесную связь с борьбою Августа II с шведским королем Карлом XII. Борьба вышеозначенных литовских магнатов между собою была, как мы уже раз заметили выше, одною из главных причин разгрома Карлом XII Речи Посполитой и опустошения сего государства.

Союз Августа II с русским царем Петром I и датским королем Христианом V против шведского короля Карла XII. Продолжение борьбы Сапеги с Огинским и новыми друзьями сего последнего Вишневецкими. Измена Сапеги своему отечеству. Вступая на польский престол, Август II дал слово полякам возвратить им Лифляндию, отторгнутую от Речи Посполитой шведским королем Карлом X[319]. Поэтому Август II лишь только кончил в 1699 г. войну с турками, как вступил в союз с русским царем Петром I и датским королем Христианом V против Швеции, где в это время царствовал Карл XII, 18-летний юноша [320].

Летом в 1700 г. польский король Август II, собравши свои саксонские войска, выступил против Швеции и осадил г. Ригу. Но в то самое время, как король занят был осадою г. Риги, в Литовском государстве началась новая борьба между магнатами: Сапеги с Огинским и Вишневецкими. Борьба эта, как мы видели, возобновилась вследствие подстрекательства Вишневецких Огинского против Сапеги.

Август II, уезжая в Лифляндию, просил сейм, чтобы он, в отсутствие его, собрал войско и прислал бы ему на помощь под Ригу. Сейм не исполнил просьбы короля. А между прочим, этим самым воспользовались враги Сапеги – Огинский и Вишневецкие. Они, под предлогом помощи королю против шведов, собрали в Ошмянском повете, в местечке Олькениках[321], более 20 000 шляхты и предводителем ее назначили Михаила Вишневецкого; затем приняли титул «патриотической конфедерации» и объявили себя защитниками Речи Посполитой от зловредных действий Сапеги.

Узнавши о действиях Огинского и Вишневецких, литовский гетман Сапега, с своей стороны, собрал около 10 000 войска, с которым и двинулся против конфедератов. 17 ноября 1700 г., недалеко от Олькеник, между гетманом и конфедератами, предводительствуемыми Михаилом Вишневецким, произошла кровопролитная битва. Она началась рано утром и продолжалась ровно шесть часов. Битва кончилась совершенным поражением гетмана. Во время этой битвы изменнически взят был в плен сын Сапеги Михаил. Конфедераты привезли его в Олькеники, где на следующий день, часов в пять утра, по настоянию виленского каноника Бялозора, он был умерщвлен шляхтою самым бесчеловечным образом (его изрубили саблями в куски) [322].

Спустя дней пять после поражения гетмана Сапеги под Олькениками Огинский и Вишневецкие двинулись в Вильну, где скрылся гетман. Они думали поймать его там и так же поступить с ним, как шляхта из их конфедерации поступила с сыном его. Но Сапега, предупрежденный об этом заранее, бежал в Варшаву.

Оставшись главными деятелями в Литве, Огинский и Вишневецкие, по прибытии в г. Вильну, издали от себя универсал, в котором объявляли Сапегу и его друзей врагами отечества, исключенными из-под покровительства законов и достойными смертной казни и конфискации имущества.

Благодаря такого рода универсалу, изданному врагами Сапеги, Литва представляла в это время печальную картину: родственники и знакомые Сапеги, – а их было немало, – принуждены были бросить свои дома и свои поместья и скрываться от Огинского и Вишневецких где только возможно: большая часть их эмигрировала за границу, остальные прятались в лесах, болотах, горах, монастырях, подземельях и т. п. По дорогам умножились грабежи, разбои и воровства. Никто не был уверен в своей безопасности и обладании собственным имуществом. Многочисленные шайки бродяг нападали на целые селения, грабили их и сжигали. Голодная шляхта из отрядов Огинского и Вишневецких действовала внутри Литвы хуже, чем самые оборванные бродяги: она, врываясь в селения, не только грабила и уничтожала все, что только попадалось под руки ей, но предавала истязаниям самих обывателей под тем предлогом, что будто бы они друзья гетмана Сапеги, и насиловала их жен и дочерей. В это тяжелое и мрачное время в Речи Посполитой больше всего доставалось православным: по свидетельству современников, русские в это время терпели такие насилия и подвергались таким истязаниям от польской шляхты, что думали – наступил конец мира. При приближении же войск патриотической конфедерации (т. е. Огинского и Вишневецких) те русские и православные жители Речи Посполитой, которые не успевали уйти куда-нибудь или скрыться где-нибудь, каждый раз исповедовались и причащались, готовясь к смерти.

Между тем гетман Сапега, бежавший от своих врагов в Варшаву, обратился с жалобою на Огинского и Вишневецких к королю[323] и архиепископу примасу; в пространном письменном донесении Сапега подробно изложил противозаконные действия «литовской патриотической конфедерации», как величали себя враги гетмана, и просил их принять энергичные меры против конфедератов, так как поступки их грозят гибелью для всей Речи Посполитой. Король и примас, прочитавши донесение гетмана, действительно решились было обратить внимание на действия Огинского и Вишневецких; по их старанию сначала учреждена была из шести сенаторов особая комиссия для рассмотрения поступков конфедератов, а затем предложено было сейму, только что начавшему свои заседания по делам борьбы со шведами, разрешить принять энергические меры против конфедератов. Но это ни к чему не повело: комиссия, вследствие разногласия членов, не только не приступила к своим занятиям, но официально даже не была и открыта, а сейм по каким-то интригам отказал во всем, что предполагалось сделать против Огинского и Вишневецких.

Враги Сапеги – Огинский и Вишневецкие, видя безуспешность гетмана, решились окончательно погубить сего последнего. С этою целию они стали увеличивать свое войско, которое и довели скоро тысяч до тридцати. Гетман же Сапега, увидевши, что против него собирается новая сила, и притом гораздо большая, чем прежде, опять обратился к королю; на этот раз он просил Августа, чтобы тот оградил его личность от предстоящей опасности, но король не обратил внимания на эту просьбу, потому что в сие время он сам уже сблизился с конфедератами и стал на их сторону. Дело вот в чем: мы видели выше, что Август II, отправляясь под г. Ригу, просил сейм, чтобы тот собрал войско и прислал бы ему на помощь туда; но сейм, как мы знаем, не исполнил просьбы короля, поэтому король с одними своими саксонскими войсками должен был вести осаду г. Риги. Три месяца Август осаждал Ригу и кончил дело тем, что, вследствие малочисленности войска, снял осаду и прибыл в Варшаву, где снова обратился за помощью к сейму, но сейм опять отказал. Что было делать королю? Одно из двух – или бросить начатое им дело, или же сблизиться с так называемою «патриотическою конфедерацией» и воспользоваться ее войсками. После долгих колебаний Август II выбрал последнее. Огинский и Вишневецкие очень рады были этому; они обещались действовать согласно с желанием короля, но за эту услугу они упросили короля позволить им при случае наказать примерным образом своего заклятого врага – Сапегу; король дал согласие.

О состоявшейся сделке между королем и врагами Сапеги скоро сделалось известно сему последнему; гетману теперь ясно стало, почему король не обратил внимания на его последнюю просьбу; поэтому он, не видя другого исхода, решился изменить отечеству и перейти на сторону Карла XII, что он и сделал в конце 1700 г.

Вторжение Карла XII в пределы Речи Посполитой и борьба его с Августом II. Прибытие такого знатного лица, каков был Сапега, чрезвычайно обрадовало шведского короля, тем более что это случилось как раз в то время, когда король, разделавшись с Христианом V и разбивши Петра I под Нарвою, намеревался двинуться в Курляндию, чтобы напасть на войско Августа II, которое, после неудачной осады г. Риги, расположено было в той местности на зимние квартиры.

В конце 1700 г. Карл XII начал стягивать в Курляндию свою армию. В начале 1701 г. она уже вся была сосредоточена там. Польский король пришел в ужас: он немедленно обратился за помощью к русскому царю Петру I. По этому поводу в 1701 г. 20 февраля в Жмуди, в местечке Биржах, происходило свидание между Августом II и Петром I; тут был заключен окончательный договор с русским царем. В силу этого договора русский царь обещал прислать Августу II несколько полков вспомогательного войска.

Обещанная помощь действительно была прислана в мае, но она существенной пользы не принесла: в конце июня Карл XII напал на союзные войска, которыми командовал Штейнау, и разбил их наголову.

После этого Карл XII, по совету польского гетмана Сапеги, отправил в Жмудь часть своего войска, под начальством трех предводителей, для занятия некоторых стратегических пунктов. Против него, по просьбе Августа II, выступил было Огинский, враг Сапеги. Но, подойдя к шведам, Огинский почему-то не решился напасть на них, хотя имел вдвое больше войска, чем неприятель: он ограничился только тем, что стал наблюдать за шведами и от нечего делать занялся грабежом духовных имений в Жмуди, за что католический епископ грозил ему проклятием.

В конце ноября в Жмудь приехал сам Карл XII. Соединивши свои разбросанные отряды, шведский король двинулся на Огинского, но тот быстро начал отступать вовнутрь Литвы, опустошая на пути все поместья обывателей хуже, чем самые шведы, по словам одного современника. В конце декабря Огинский прибыл в Вильну, где нашел друга своего Вишневецкого, которому и передал начальство над своим войском, как более опытному.

Между тем Карл XII, не настигши Огинского, занял Ковну. Но в Ковне шведский король недолго прожил: узнавши, что Вишневецкий, имея в пять раз сильнейшее войско, думает напасть на него, оставил город и быстро направился в Курляндию, откуда немедленно привел в Жмудь всю свою армию. 17 января 1702 г. он в четырех верстах от г. Россией, в местечке Беловицах, устроил свою главную квартиру, а с марта месяца начал действовать против Вишневецкого, проживавшего в это время в Вильне. Первая значительная битва между шведами и Вишневецким произошла около местечка Езно и кончилась совершенным поражением Вишневецкого: в этой битве поляки потеряли десять пушек.

15 марта около местечка Дорсунишек между Вишневецким и шведами произошла новая битва. На этот раз шведы, несмотря на отчаянную храбрость, были разбиты наголову, причем и главнокомандующий их генерал Гуммериельм попался в плен[324].

Карл XII, узнавши об истреблении отряда Гуммериельма и взятии в плен самого предводителя, отдал приказание генералу Мернеру и полковнику Стембоку немедленно овладеть Вильною, чтобы этим самым лишить Вишневецкого опоры для борьбы. 5 апреля Мернер и Стембок исполнили поручение своего короля самым блестящим образом: они с такою быстротою бросились на Вильну и так неожиданно напали на нее, что сам Вишневецкий едва успел сесть на коня и выехать за город в поле. За ним погнался было один шведский солдат, который догнал его, схватил за повод лошади и стал поворачивать обратно в Вильну; но в это время подскочил какой-то литовский ополченец и убил шведского солдата.

Мернер и Стембок, овладев Вильною, захватили много пушек, лошадей и фуража; кроме того, они получили от жителей в виде контрибуции 148 605 злотых деньгами, 1859 фунтов пороху и 2503 фунтов свинца.

Между тем Вишневецкий, выгнанный из Вильны, задумал было напасть на Ковну, которая была занята шведами, но потерпел неудачу: два раза он на нее нападал и два раза был отбит с большим уроном. После этого Вишневецкий удалился за Вильну, где соединился с Огинским, который привел к нему значительное подкрепление.

В то время как большая часть Литвы занята была шведами, сам польский король Август II находился в Варшаве и бездействовал: сейм по-прежнему не давал ему войска; мало того, сейм даже высказал порицание королю за начатие им войны с Карлом XII; наконец, дело дошло до того, что сейм отправил нескольких депутатов к Карлу в местечко Деуговицы, где он в это время находился с своим штабом, с просьбою прекратить войну и заключить с ним мир. Но шведский король принял депутатов холодно и прямо заявил, что если они желают заключить с ним мир, то пусть лишат своего короля престола и заплатят ему военные издержки (т. е. контрибуцию), в противном случае он сам лишит Августа II престола и на место его возведет другого, а с них возьмет такую контрибуцию, какая ему вздумается. Послы никак не ожидали этого, а потому явились в Варшаву сильно сконфуженные приемом шведского короля.

Расставшись с польскими послами, Карл сейчас же из Литвы двинулся вглубь собственно Польши, куда приказал идти и тем войскам, которые занимали Ковну и Вильну. После этого в Литовском государстве осталось очень немного шведского войска, которое притом рассыпано было мелкими отрядами. Но, несмотря на это, шведское войско, как в высшей степени дисциплинированное, представляло для Литвы грозную неприятельскую силу, тем более что оно находилось в руках двух опытных лиц в военном деле, именно: генерала Левенгаупта и бывшего литовского гетмана Сапеги.

По удалении шведского короля в пределы собственно Польши в Литве началась было партизанская война: многие литовско-польские паны, составив из своей челяди небольшие отряды, стали делать нападения на шведские войска; но только они мало принесли пользы для Речи Посполитой, потому что паны-партизаны, начавши такого рода войну, не сумели как следует взяться за дело, а вследствие этого по большей части терпели неудачи. На помощь партизанам-панам выступили было Вишневецкий и Огинский, но тоже неудачно. Первая довольно серьезная битва между Вишневецким и Огинским, с одной стороны, и Левенгауптом и Сапегою, с другой, произошла около местечка Салантского и кончилась совершенным поражением Вишневецкого и Огинского: они потеряли 600 человек убитыми, 11 пушек, весь обоз и едва сами избегли плена. Вторая битва последовала около местечка Радзивилишек (Виленской губ.). Битва эта, как и около местечка Салантского, кончилась также совершенным поражением Вишневецкого и Огинского. Во время этой битвы Сапега овладел большим обозом Вишневецкого, в котором находился большой запас пороху, свинцу, а также все семейные драгоценности Вишневецкого и 27 000 талеров наличных денег.

После Радзивилишской битвы положение Вишневецкого и Огинского сделалось критическим; помощи им нельзя было ожидать ниоткуда; тем более что и в Польше, куда направился Карл XII против Августа II, дела были еще печальнее: в продолжение какого-нибудь года Карл овладел Варшавою, Краковом и, лишив Августа II польского престола, возвел на него Станислава Лещинского, человека вполне преданного шведскому королю.

Поражение Вишневецкого и Огинского в Литве, взятие Варшавы и Кракова, а также лишение престола Августа II принудили поляков искать помощи у Петра I. С этою целию в 1704 г. в конце июня отправлено было посольство под Нарву, где в это время находился русский царь. Посольство принято было радушно; 19 августа между русским царем и польскими послами был заключен оборонительный и наступательный договор против шведов. В силу этого договора Петр I тогда же отправил генерала Репнина с шестью полками пехоты и столько же кавалерии к Полоцку; в то же время он приказал другому генералу, Ренегу, командовавшему трехтысячным отрядом, соединиться с войсками Вишневецкого и занять г. Вильну и там ждать дальнейших распоряжений.

В конце июня 1705 г. Петр сам со всем своим войском, в количестве 60 000 человек, от берегов Финского залива выступил в Литву[325]1. 15 июля русский царь вступил в литовскую столицу; он прибыл в нее около вечера чрез Полоцкую заставу, от которой до самой ратуши шел пешком во главе Преображенского полка. На пятый день прибытия Петра в Вильну в честь него виленское общество устроило великолепный бал, на котором присутствовала вся знать этого города. 31 июля Петр I с сыном Алексеем и со всем штабом посетил иезуитскую академию, где по этому случаю был устроен диспут. На другой день царь был в главном трибунале.

Из Вильны Петр I отправился в Курляндию; он завоевал там два города: Зельбург и Митаву. 27 сентября Петр снова вернулся в Литву, где в г. Гродне виделся с Августом II, которому дал несколько тысяч войска. 18 декабря царь уехал в Москву.

По отъезде из Литвы русского царя сюда поспешил двинуться генерал Дикерт с шведским войском[326]. 8 марта 1706 г. Дикерт, разбивши наголову под Олькениками литовско-русские войска, которыми командовали Вишневецкий и Огинский, занял г. Вильну.

Вторичное занятие шведами Вильны, по словам одного поляка-писателя, нелегко обошлось жителям ее: они должны были содержать войско Дикерта и заплатить большую контрибуцию, для взыскания которой шведы употребили большие насилия. Но тяжелее всех отозвалось вторичное занятие Вильны на отцах иезуитах: они должны были заплатить около 5000 червонцев в счет контрибуции; сумма эта разложена была как на каждого из них в отдельности, так на их дома и их имения. По если же кто из отцов иезуитов, по неимению денег, не мог внести требуемой суммы, «то он, – говорит тот же поляк-писатель, – подвергался всевозможным истязаниям». «Шведы, – пишет другой современник, – собирая контрибуцию, врывались в костелы, разбивали сундуки с церковным имуществом, обдирали святые иконы и грабили все, что только было сколько-нибудь ценного; они даже не щадили святых сосудов, – нередко были случаи, что отбирали эти последние у ксендзов, когда те совершали таинства евхаристии».

Успехи шведского оружия в Литве над войсками сторонников Августа II заставили сего последнего просить мира у Карла XII, тем более это необходимо было, поскольку Карл, овладевши всею Речью Посполитой, направил войска свои в Саксонию и начал опустошать родовые владения Августа II. В 1706 г. 14 августа в Саксонии, в местечке Альтранштате (недалеко от Лейпцига) произошло свидание Августа II с Карлом XII и заключен мир. По этому миру Август отказался от польского престола в пользу Лещинского, которому, по настоянию Карла, написал даже собственноручное письмо с поздравлением; разорвал союз с Петром I; дал слово заплатить контрибуцию и обещался вперед никогда не нападать на Швецию и не вступать против нее ни с кем ни в какие союзы.

Русский царь, узнав об Альтранштатском мире, понял, что Карл XII из Саксонии чрез польско-литовские владения непременно двинется в Россию; поэтому он немедленно поспешил в Польшу и там 7 февраля 1707 г. на Люблинском сейме заключил со сторонниками Августа II договор, по которому царь дал слово, в случае успешного окончания борьбы с Карлом, возвести на польский престол Августа, а те обещались ему всеми силами затруднять движение Карла в Россию.

27 июня 1709 г. Петр I, как известно, одержал под Полтавою над Карлом XII решительную победу, а это дало совершенно иной оборот делу партии Августа II в Речи Посполитой. Когда весть о поражении Карла XII под Полтавою и о бегстве его в Бендеры дошла до лиц, преданных Августу II, то они немедленно собрали войско и в союзе с русскими заставили Станислава Лещинского бежать за границу. Вслед за ним в Варшаву прибыл Август II.

8 октября в г. Торне Август имел свидание с русским царем Петром; тут оба государя снова возобновили свой союз.

После торнского свидания главною заботою Августа II было успокоение Речи Посполитой внутри. С этою целию в начале 1710 г. созван был так называемый «большой сейм». 4 февраля, в присутствии русского посла Григория Долгорукого, сейм этот был открыт. Он продолжался ровно два месяца. На нем, между прочим, постановлено было: а) считать Альтранштатский договор недействительным; б) признать Августа II королем Польши; в) одобрить возобновленный Августом союз с русским царем; г) иметь Речи Посполитой постоянного войска 24 000 человек для охранения внутреннего порядка, с платою ему жалованья от правительства; д) собирать ежегодно податей в количестве 15 000 000 злотых; с) запретить под страхом строгой ответственности составлять частные, произвольные вооруженные конфедерации и всякого рода наезды. 4 апреля «большой сейм» закрылся.

Но этот сейм не успокоил Речи Посполитой; постановления его по большей части остались мертвою буквой: в Речи Посполитой по-прежнему составлялись частные вооруженные конфедерации, по-прежнему совершались наезды одного пана на имения другого; одно только постановление вышеозначенного сейма приведено было в исполнение, именно: организовано было войско для охранения внутреннего порядка, – но это принесло не столько пользы, сколько вреда: вновь организованное польское войско, вместо того чтобы охранять порядок внутри Речи Посполитой, начало борьбу с королевским саксонским войском и этим еще больше увеличило беспорядок в государстве.

Пять лет польское правительство билось с внутренними беспорядками; по этому поводу оно несколько раз собирало сеймы, но это ни к чему не привело; наконец, утомленное внутреннею неурядицею и бесплодным собранием сеймов, польское правительство обратилось за помощью к русскому царю Петру I. Петр рад был этому: ему представился удобный случай утвердить в Речи Посполитой свое могучее влияние. Поэтому он немедленно послал туда свое войско для охраны внутреннего порядка, как того желало само польское правительство. Затем царь отправил в Варшаву с инструкциями своего уполномоченного, того же самого Григория Долгорукого, который был в 1710 г. 1 февраля 1717 г., по совету Долгорукого, созван был новый сейм для совещания о прекращении внутренних беспорядков; сейм этот продолжался всего семь часов и назван «немым», по причине устранения всех противоречий. На этом сейме подтверждены были те же самые статьи, которые приняты были сеймом 4 февраля 1710 г., и с прибавлением новых трех: а) благодарить русского царя за присылку войска и просить его, чтобы он дозволил сему войску пробыть в Польше по крайней мере года два; б) удалить саксонские войска в их собственные владения (Саксонию) и в) облечь русского царя правом быть посредником и миротворцем между польским королем с одной стороны и его подданными – с другой, когда возникнут у них обоюдные несогласия [327].

Вышеозначенный сейм, как видим, был необыкновенно замечателен, особенно по отношению к последней статье: во всей всемирной истории нет другого примера, где бы какой народ добровольно представлял право соседнему государю быть посредником и миротворцем между ним и его собственным государем; дать это право – значит поставить и себя, и своего государя в полную зависимость от того, кому дано. Неудивительно, что Петр I, получивши известие (он был в это время за границею) о сем, данном ему поляками, праве, так был рад этому, что устроил пир своей свите и затем писал в Петербург сенату: «Поляки так обязали себя в волю медиаторскую (посредническую), что вздохнуть нельзя». Действительно, как это сеймовое постановление, так и та статья договора, бывшего в 1686 г., по которой русскому государю представлялось право ходатайствовать в Речи Посполитой за своих единоверцев, связывало Польшу по рукам и ногам и целиком отдавало ее во власть России.

Но поляки скоро поняли, что постановление последнего сейма предало их окончательно в руки русских. Но, не имея никакой возможности, по своему политическому бессилию, освободиться от «москалей и схизматиков», как обыкновенно католики называют русских, они решились выместить всю свою злобу на тех русских и православных, которые находились в Речи Посполитой и были в зависимости от них. Поэтому царствование Августа II представляет много примеров самого варварского отношения к сим последним.

Положение православных в Речи Посполитой при Августе II. Первые двадцать лет царствования Августа II мы не видим в Польше явного преследования православных; может быть, это было следствием пребывания в Речи Посполитой русских войск. Преследование православно-русской народности и жалобы на поляков во время Августа II начинаются именно с так называемого «немого сейма», то есть с того времени, как Петру I предоставлено было право посредничества и миротворца между поляками и их государями. В 1718 г. 3 октября в г. Гродне был собран сейм. На этом сейме виленский каноник Жебровский сказал длинную речь. Вся эта речь направлена была против диссидентов и преимущественно православных. Жебровский, между прочим, доказывал в своей речи, что все те несчастия, какие в настоящее время испытывает Речь Посполитая, есть наказание Божие за потворство «схизматикам» (православным); в заключение Жебровский заклинал истребить их, чтобы к Польше вернулось благословение Божие. Речь Жебровского произвела сильное впечатление, и громадное большинство (если только не все) вполне согласилось с этим[328]. За речью каноника последовало представление одним иезуитом проекта об искоренении православных в Речи Посполитой. Из этого любопытного документа, подлинник которого найден в Львове в капитульном архиве, мы приводим некоторые выдержки.

Прежде всего в этом проекте говорилось о том, что надо извлечь из восточной ереси (православия) всех знатных лиц, рассеянных по всему пространству Литвы и Белоруссии и служащих опорою для нее[329]; чтобы достигнуть этой цели, в проекте, между прочим, рекомендовалось: «Никому из православных и знатных лиц этой ереси не давать таких мест, которые бы доставляли им почесть и богатство. Всякий из нас поляков-католиков обязан во всех собраниях – частных и официальных – оказывать им пренебрежение, насмехаться над ними и при всяком удобном случае выставлять свое превосходство: все это принудит их отступиться от веры своей и перейти в латинство. Не надо давать возможности, чтобы они получали образование, пусть сравняются по невежеству и грубости с холопами. Хорошо то же делать и с дворянами-униатами: ведь и униаты той русской народности, какой и схизматики – и при первой возможности эти недоверки с холопскою верою постараются снова перейти в восточную схизматическую ересь». Далее проект требует, чтобы более всего обращать внимание на православное духовенство: «В архиереи и другие знатные духовные должности определять только тех лиц, которые находятся в родстве с поляками-католика-ми. Латинские епископы обязаны для общей пользы употреблять всевозможные средства, чтобы отнять у них всякое значение, подчинить их себе, зорко следить за ними и при этом обнаруживать всякое злоупотребление со стороны православно-греческого духовенства, и непременно давать огласку, чтобы этим самым возбудить против них всеобщее презрение. А главное – православное духовенство держать в невежестве, для усиления в них суеверия, сделать их неспособными поучать народ и заставить их впасть в презрение между своими собственными прихожанами. К этому привести их весьма легко, если помещик не будет давать им средств к существованию; бедность приучит их более заботиться о прокормлении себя и семейств своих, нежели о приобретении сведений, необходимых для служения церкви; нужно пользоваться каждым случаем, чтобы отнять у них церковные имения; хорошо отдавать схизматические церкви жидам; жиды по природе своей для таких дел ловки: они скоро заберут в свои руки доходы церкви и незаметным образом вытеснят православное духовенство из городов и заставят их исполнять барщину, а если же возникнет жалоба между русским попом и жидом, брать сторону последнего. Если же и после этого священнические дети еще будут поступать в наши школы, то товарищи их и учителя поляки-католики должны оказывать им всевозможные презрения и пренебрежения, сваливать на них все шалости в школе, подвергать их чрез это наказаниям и доводить до желания отказаться от своей ереси».

Затем составитель проекта говорит, что нельзя оставить без внимания и крестьянского русского населения: у него должны быть отняты все средства к приобретению грамотности, в противном случае крестьяне, читая свои схизматические книги, будут оставаться в вере предков.

В заключение автор проекта «уничтожения русских» рекомендует следующие средства польскому правительству, чтобы не упрекали его соседние государства в жестокости по отношению к русским: «Нужно тщательно записывать все неправильные поступки лиц православно-русской народности и таким образом всегда иметь готовые обвинения против русских. Но если бы недостаточно было одних действительных упреков к подавлению русских, то весьма полезно к подкреплению наших замыслов разглашать хорошо обдуманные против них вымыслы; а также хорошо подбрасывать от имени их священников, а еще лучше архиереев письма, вредные нашей святой католической вере и самой Польше; не дурно будет возводить на них мятежи и убийства, только бы это служило в свое время немаловажным поводом к уничтожению греческой веры в Речи Посполитой. Когда же все это будет подготовлено и когда постепенно, с осмотрительностью и благоразумием успеем в некоторых местах, – то поощрением, то обманом, то угрозою, перевести русских на римлян, то все останутся в той мысли, что, при помощи Божией, во всей стране русской, к общему всех желанию, будет процветать одно римское вероисповедание» [330].

Таков был проект, предложенный в 1718 г. 3 октября на Гродненском сейме одним иезуитом (имя неизвестно) для окончательного истребления православных в Речи Посполитой[331]. Мы не знаем, как отнеслись сеймовые члены к сему проекту, по всей вероятности, благосклонно. Нам известно только то, что со времени Гродненского сейма преследования православных начались ужаснейшие, как это можно видеть из многих оставшихся официальных документов. Один из этих документов, принадлежащий русскому резиденту (послу) при варшавском дворе Голембовскому, мы приводим.

«Ваше высокопреосвященство! (документ писан к примасу польской церкви) посмотрите, что делает шляхта Речи Посполитой: забывши страх Божий, она врывается верхом в православные церкви, стреляет в алтари и в иконы, рвет эти последние и ломает кресты; на духовных и мирян она нападает в Божиих храмах и до смерти убивает тех и других; она выбрасывает монахов из монастырей, а в женских монастырях для посмешища раздевает монахинь донага и в таком виде изгоняет их. Отымает имущества и доходы монастырей, разрушает церкви, бьет в них окна, ломает крыши, изображение Спасителя она попирает ногами, режет и прокалывает ножами, бросает и таскает по улицам, приговаривая богохульные слова: «Схизматический Боже! Неужели Ты не постоишь за свою обиду?»

Гонение на православных, воздвигнутое поляками в Речи Посполитой при Августе II, принудило русское народонаселение Литвы и Белоруссии обратиться к русскому царю Петру I за защитою. Первая просьба такого рода была отправлена Петру Великому в 1718 г. В этой просьбе православные писали: «Мы терпим великое и нестерпимое гонение, и поляки всеконечно хотят истребить благочестие (православие), и если вскоре не пришлете нам, ваше величество, помощи, то святая вера как в королевстве Польском, так и в княжестве Литовском вконец истребится и благочестивые должны будут уйти в другие страны». В 1719 г. от старосты гомельского Красинского и в 1720-м от белорусского епископа Сильвестра князя Четвертинского также поступили жалобы к Петру Великому. «Не обретается под солнцем утеснения, – писал белорусский епископ, – какое древняя греческая вера в стране короны польской и Великого Литовского княжества давно терпит. Постановления, данные во вред благочестивой вере, не только не изменяются, но еще худшие день ото дня измышляются. На нынешних сеймах зорко следят о том, чтобы из православных никто туда не был послан… Слезно прошу, ваше величество, показать нам, бедным, милосердие и помощь и охранить нас от обид, наносимых нам нашими неприятелями, да не рекут языцы, где есть Бог!» Вследствие этих жалоб со стороны Петра I последовало к польскому правительству категорическое требование – прекратить преследование православных, в противном случае русский царь грозил войною. Польское правительство испугалось угрозы Петра Великого; зная его энергический характер, оно решилось исполнить требование Петра; по этому случаю по всей Речи Посполитой от лица Августа II был разослан декрет, в котором под страхом строгой ответственности воспрещалось отбирать у православных их монастыри, церкви и имения и делать русским насилия. Декрет действительно подействовал: враги православнорусского населения присмирели, по крайней мере, почти до самого конца царствования Августа мы не видим жалоб на преследования.

Замостский собор. Поляки, оставив православных на некоторое время в покое, вследствие энергических требований Петра Великого, обратили все свое внимание на униатов. Иезуиты и польско-католическое духовенство нашло теперь самое удобное время сблизить унию с своим исповеданием посредством введения в нее римских догматов и римских обрядов. Приступая к выполнению этой цели, они начали действовать (при помощи, конечно, самого правительства) совершенно так же, как и при введении унии, именно: посредством подарков и разного рода обещаний сначала склонили на свою сторону высшую униатскую духовную иерархию, а потом приступили к самому делу. После нескольких частных совещаний относительно сближения унии с католичеством инициаторы сего дела открыли так называемый Замостский униатский собор.

Собор открылся в 1720 г., в конце августа, в г. Замостье (Люблинской губ.). Председателем его был папский нунций в Польше Иероним Гримольда, друг иезуитов и любимец римского первосвященника. На этом соборе присутствовали все высшие духовные униатские лица, именно: митрополит Лев Кишка, шесть епископов: владимирский, луцкий, перемышльский, пинский, львовский и смоленский и протоархимандрит (генерал) базилианского ордена, а также делегаты от всех униатских епархий, латинские каноники и несколько иезуитов. Заседания собора происходили в церкви Покрова Пресвятой Богородицы. Всех соборных заседаний было три; первое заседание было 26 августа, а второе 1 сентября. На этих двух заседаниях были рассмотрены догматы униатской церкви и ее обрядовая сторона, а также составлена программа для обращения в унию православных, живущих в Литве и Белоруссии. Но эти два первых заседания, собственно говоря, были подготовлением к третьему заседанию, самому важному. Третье заседание произошло 17 сентября, то есть шестнадцать дней спустя после первых двух заседаний. На этом третьем заседании члены собора прежде всего провозгласили унию, как единственную законную церковь греко-восточного обряда в Речи Посполитой; затем они приступили к выполнению самого важного и существенного вопроса: сближению униатской церкви с латинскою посредством замены некоторых догматов и обрядов греко-восточного исповедания догматами римско-католического исповедания. Для этой цели, без всякого протеста кого бы то ни было из членов собора, постановлено было: а) признавать униатскою церковью исхождение Святого Духа и от Сына (filioque) согласно с римскою церковью; б) признавать непогрешимость папы в толковании Священного Писания (в деле веры); в) признавать чистилище; г) признавать униатскою церковью обязательным те отличия римской церкви от восточной, которые признаны и утверждены Флорентийским собором; д) совершать униатам празднество в честь Тела Христова и в честь мученической кончины Иосафата Кунцевича. Это были главные, так сказать, постановления Замостского собора, но были еще и второстепенные, именно: во время всякого церковного богослужения молиться о здравии и благоденствии папы; стараться о распространении правил Треденского собора между всеми последователями унии; посвящать в священника безженных лиц; одеваться униатским священникам по примеру римских ксендзов; освобождать народ, если он того пожелает, от соблюдения Петрова поста; ввести читанные обедни в число церковных богослужений. В заключение всего этого постановлено было униатским Замостским собором – издать для униатов новые богослужебные книги сообразно с теми изменениями, какие введены были сим собором в униатскую церковь. В 1724 г. папа Бенедикт XIII утвердил постановления сего собора.

После сего собора действительно начинаются изменения в униатской церкви согласно постановлению его. Сначала этими изменениями занялся митрополит Лев Кишка, а потом его преемник Афанасий Шептицкий, но особенную ревность к сему обнаружили базилианские монахи. К порче униатского богослужения скоро присоединилось и изменение внутреннего устройства униатских храмов; так, к половине XVIII в. во многих униатских храмах появились открытые алтари, возвышенные кафедры, органы, боковые престолы и т. п. Какие дальнейшие последствия Замостского собора для унии – мы увидим в следующем царствовании.

Последние годы царствования Августа II; генеральная конфедерация 1732 г. и ее постановления. Смерть Августа II. Общий взгляд на состояние Речи Посполитой после его смерти. Вообще все царствование Августа II было несчастливо, но последние годы особенно. Желая искренно улучшить положение Речи Посполитой внутри, он остальные пять лет своей жизни только и думал об этом. По этому поводу Август II несколько раз собирал сеймы, но все они были сорваны. Последний сейм для этой цели был созван 18 сентября 1732 г. в Варшаве. Этот сейм более всех отличался своим буйным характером: ни одного заседания не проходило, чтобы на нем не было или ссоры, или драки[332]; кончился он, по примеру предшествующих сеймов, ничем. Но этот сейм остался памятным для православных Речи Посполитой. Он образовал так называемую «генеральную конфедерацию», которой поручено было пересмотреть все привилегии православно-русского населения, с целию уничтожить некоторые из них. Конфедерация с жаром взялась за это дело: в какие-нибудь недели две она пересмотрела их и нашла удобным законодательным порядком уничтожить из них следующие: а) избрание православных лиц в качестве депутатов на сеймы, а также в трибуналы и в специальные комиссии, составляемые по каким бы то ни было делам; б) составление православными съездов или каких-нибудь собраний; в) принятие православных на должности в воеводствах, городах и землях Речи Посполитой и, наконец, г) сношения, какие бы то ни было, со всеми иностранными представителями при варшавском дворе[333]. Но сверх этих узаконений, вошедших в кодекс польских законоположений, постановлением той же генеральной конфедерации указаны были в административном порядке меры еще гораздо более стеснительные для православия: духовенству запрещено было ходить по улицам явно со Святыми Дарами; церковные требы: крещение, брак, похороны разрешено было совершать не иначе как с дозволения католических ксендзов, за установленную последними плату. Публичные похороны совершенно воспрещались: православные должны были хоронить мертвых ночью; на них также возлагалась обязанность присутствовать при католических крестных ходах. Дети, рожденные от смешанных браков, должны были принадлежать к католической церкви и даже пасынки отца-католика обязаны были принимать католичество. Канонические правила католиков обязательными делались для православных, как и прочим диссидентам[334].

Все вышеозначенные постановления генеральной конфедерации составлены были вопреки желанию самого короля. Самое обнародование их произошло как раз в то время, когда Бирон, друг поляков, вызван был в Петербург и сделан был обер-камергером императрицы Анны Иоанновны, причем получил достоинство графа.

Последний неудачный сейм сильно расстроил Августа II. В конце октября он с глубокою тоскою на сердце, что ничего не может хорошего сделать для Речи Посполитой, выехал из Варшавы в Дрезден. Там он пробыл до 16 января 1733 г., а затем снова отправился в Польшу. В Польше в это время опять собирался сейм, на который Август II и спешил было, но ему не пришлось уже быть на нем. Несколько лет тому назад король раздробил себе палец на ноге и очень часто страдал от этого; когда же король выехал из Дрездена, то дорогою этот палец сильно разболелся, а затем на нем образовался антонов огонь, от которого Август II 1 февраля и скончался. 20-го числа того же месяца он был и погребен в Кракове.

Под конец царствования Августа II Речь Посполитая, вследствие борьбы с Карлом XII и междоусобия шляхты, представляла печальную картину; многие города, села и деревня опустели, большая часть плодородных полей обратилась в пустыню и поросла сорною травою; промышленность и торговля совершенно упали, общественная безопасность исчезла. Отсутствие образования, пренебрежение к науке и к людям, занимавшимся наукою, сделались отличительною чертой высшего сословия; отсюда зародились во всех сословиях безнравственность и необузданное своеволие, возбуждаемые еще отвратительным пьянством. «В это время, – говорит один историк, – в управлении Польского государства не было никакого порядка: все сделалось продажным, все унижалось. Мелкая шляхта снимала шапки пред вельможами; воспитываясь при дворах богатых и получая от них в пожизненное владение мызы и деревни, она поддерживала их на сеймах и сеймиках, потому что ей так приказывалось. Вельможи, в свою очередь, выманивали у короля доходные должности и богатые староства. Справедливость, честность, любовь к отечеству и тому подобные добродетели исчезли с территории Речи Посполитой». Но несмотря на все эти признаки внутреннего разложения государства, Польша после Августа еще просуществовала около шестидесяти лет; но это было не что иное, как предсмертная агония умирающей Речи Посполитой – и мы посмотрим, как эта агония выразилась в Литовском государстве при следующих двух королях Польши.

Август III

1736–1763 гг

После смерти Августа II в Польше образовались две партии: одна, во главе которой стоял примас архиепископ Феодор Потоцкий, желала возвести на престол Станислава Лещинского[335], а другая, во главе которой находился литовский канцлер Вишневецкий, намеревалась избрать своим государем сына Августа II. После долгой борьбы двух этих партий за своих кандидатов последняя партия благодаря прибывшему на помощь русскому войску одержала верх и королем провозглашен был сын покойного короля Августа II тоже Август, под именем Август III.

Пять месяцев спустя после восшествия Августа III на престол Речи Посполитой собрался так называемый «Миротворительный сейм»; он продолжался всего несколько дней и кончился 9 июля 1737 г. Сейм этот в истории Польского государства замечателен тем, что это был единственный сейм, который не был сорван в 30-летнее царствование Августа III. В продолжение всего своего царствования Август III созывал более 30 сеймов по разным делам и ни один из них не окончился благополучно: все они были сорваны словом «не позвалям». Знаменитый польский историк Нарушевич, поднося свое историческое сочинение королю, после только что одного сорванного сейма, сказал, обливаясь слезами: «Мы несчастный народ, ваше величество, у нас нет правления, наши магнаты все отняли у ваших предков и все разрушили». Позднейший польский историк (Бантке) так говорит о Польше в царствование Августа III: «Не было тогда в Польше ни высших постоянных судебных мест, ни порядка. Магнаты воевали между собою, как будто в XI и XII веке. Расстройство и беспорядок были всеобщи, и Польша была похожа на заезжую корчму, в которой всякий что хотел, то и делал».

Положение православных в Речи Посполитой при Августе III. Но эта анархия, это безначалие больше всего отзывались на православных жителях Литвы и Белоруссии. В русских и польских документах, относящихся к царствованию Августа III, можно встретить тысячи фактов, которые ясно свидетельствуют, что положение православных в Речи Посполитой, несмотря на заступничество русского правительства, было в высшей степени печально: преследование православных, насильное обращение их в униатов по-прежнему продолжались с тою же настойчивостью, с какою это совершалось в царствование Сигизмунда III, Яна Собесского и Августа II. По возможности мы постараемся привести некоторые факты, свидетельствующие о преследовании православных при Августе III.

По свидетельству упоминаемого нами русского резидента в Варшаве Голембовского – польские паны и униаты в продолжение одиннадцати лет, с 1732 до 1743 г., «заехали» на унию 128 монастырей и церквей православных в одной только Белорусской епархии и смежной с нею Туровской. «Заезд» этот собственно состоял в том, что нежданно появлялся в монастырь помещик или духовный католический, или униатский в сопровождении толпы вооруженных слуг и без всяких предварительных разговоров он побоями разгонял иноков и, «очистив» таким образом монастырь, передавал его во владение униатского епископа. То же происходило и с сельскими приходскими церквами, только здесь помещик менее стеснялся, чувствуя себя вправе распоряжаться церковью и приходом как своею собственностью; там, где встречалось хоть малейшее сопротивление, ярость шляхтича не знала пределов, как это видно из донесения того же Голембовского к польскому примасу. Вот несколько частных случаев, подтверждающих всю истину этой отвратительной картины:

1. В 1737 г. один из князей Вишневецких праздновал свадьбу своей дочери; на эту свадьбу съехалось много гостей, в числе которых был и один униатский епископ; подгулявши хорошенько, все они, по предложению хозяина, сели на коней и в сопровождении гайдамаков совершили «наезд» на три православных монастыря один за другим; перебили монахов, ограбили утварь и объявили эти монастыри обращенными в унию.

2. В 1736 г. ксендз Иоанн Пенский села Копылья совершил «наезд» на один из соседних православных приходов, с целию обращения жителей в унию; он тут бушевал двое суток; перебил всех жителей, давши каждому из них по 150 палок в спину, так как никто из прихожан не хотел принимать унии.

3. В 1748 г. в один из соседних православных приходов местечка Уллы (в Витебской губ.) прибыл доминиканский монах Овлочанский, с целию обратить жителей в унию; но когда он посредством проповеди и разного рода обещаний не достиг цели, то прибег к более радикальному средству, практикуемому обыкновенно католическими миссионерами, – насилию, именно: созвавши буйную шляхту, Овлочанский сначала овладел с нею Преображенскою церковью, а затем переловил жителей и подверг их жестоким мучениям: православных били палками, секли кнутами, таскали за волосы; но когда и это не помогло, то всех их вывел за село в поле, возложил на их плечи трехпудовые кресты, на головы надел какие-то шутовские венцы, шеи обвязал грязными веревками и в таком виде, подгоняя страдальцев палками и кнутами, отправил в местечко Уллу в тюрьму.

4. В том же году в Петриковской волости водворял унию пан Гребницкий средствами нисколько не лучшими, чем и миссионер Овлочанский. У профессора Антоновича об этом рассказывается так: «Гребницкий, руководимый ксендзом Фомою Еленским, потребовал от всех православных священников Петриковской волости предъявления документов, на основании которых они занимали приходы; когда же священники предъявили ставленные грамоты, выданные им от слуцкого архимандрита, то Гребницкий объявил их недействительными, поносил ругательствами всю православную иерархию и в заключение объявил, что он не признает ее и что впредь священники будут зависеть в церковных делах исключительно от суда экономии. На следующий же день он потребовал в присутствии этого суда, – составленного из него самого и ксендза Еленского, – шестидесятилетнего старика, приходского священника села Ляскович, отца Прохора Забытневича; обвинив последнего голословно в обращении в православие 20 человек униатов, не дозволив ему ни объясниться, ни привести свидетелей, не выслушав даже ответа, он тут же приговорил священника к наказанию, которое должно было состоять в следующем: священник обязан был, взамен за мнимых униатов, отчислить из своего прихода 20 человек в унию; затем священнику в течение года запрещалось исполнять требы и входить в церковь; сверх того, он должен был 6 недель сидеть в экономической тюрьме, вместе с заключенными в ней за разные преступления евреями, и в течение этого времени его трижды в день под стражею выводили в костел, где подвергали бичеванию «дисциплинами». Приговор Гребницкого был немедленно приведен в исполнение; когда на другой день явилась к нему депутация, состоявшая из православных священников и почетных мещан, просить о помиловании отца Прохора, то Гребницкий, прогнав ее от порога с ругательствами, приказал переловить ее членов, отвести в костел и подвергнуть там разным унизительным наказаниям. Вслед за тем Гребницкий распределил жителей своего имения на приходы, причем большее число церквей и сел отписал в унию и зазвал в них на приходы униатских священников; когда крестьяне отказались ходить к новым пастырям, то последовала общая экзекуция: слуги и челядинцы из экономии и костела ходили толпою по селам; они виновных людей били и истязали без милосердия, и, наконец, всех поголовно с женами и детьми погнали в петриковский замок, наставляя их в вере веревками, палками и розгами; они вогнали несчастную толпу в петриковский костел, где принуждали их богохульствовать и плевать на свою православную веру. Оставшимся еще в имении православным священникам пан Гребницкий запретил принимать в церковь крестьян из отчисленных им в унию сел или являться для исполнения треб в эти села под опасением потери здоровья и жизни. В села эти наехали с командами униатские священники; они гнали насильно крестьян в церкви и заставляли их присягать на унию, в случае отказа они тут же их истязали собственноручно; один из них, Григорий Яроцкий, понуждал прихожан к присяге ударами толстой восковой свечи, которую он в запальчивости схватил из алтаря. Крестьяне, отказываясь от принятия унии, несмотря на эти насилия, были лишены церковных треб, умирали без напутствования, оставались невенчаными, хоронили мертвых без церковных обрядов и т. п.».

Подобные отвратительные сцены над православными происходили повсеместно в Литве и Белоруссии с разными видоизменениями, смотря по личному праву и изобретательности пана или ксендза.

В первые годы царствования Августа III в одной Белорусской епархии «заехано было на унию» более 200 приходских церквей и причислено к Полоцкой епархии. В Мстиславском воеводстве обращено было в унию три мужских монастыря: Пустынский, Онуфриевский и Нагорный и два женских: Мозаковский и Церковицкий.

Если православие, находясь в таком стесненном и гонимом положении в литовско-русских владениях при Августе III, не было окончательно искоренено, то благодаря только следующим трем причинам: стойкости крестьян, заступничеству России и нравственной поддержке, получаемой православными от своих духовных лиц.

К числу последних особенно можно отнести епископа Белорусской епархии Георгия Конисского.

Георгий Конисский. Он был истинным защитником православных в Литве и Белоруссии во второй половине XVIII в. Будучи посвящен в 1755 г. из ректоров Киевской академии в сан белорусского епископа, он, по прибытии в свою епархию, прежде всего обратил внимание на образование подчиненного ему духовенства; с этою целию Конисский основал в Могилеве православную духовную семинарию и при ней духовное училище, на что испросил у русского правительства пособие в количестве 400 рублей. Затем устроил при архиерейском дворе типографию, в которой, между прочим, напечатан был катехизис Феофана Прокоповича. Книгу эту он разослал ко всем православным церквам своей епархии, поставив в обязанность священникам научать своих прихожан пониманию православной веры по этой книге. Тогда же Григорий Конисский обратил внимание на приписные имения к церквам и монастырям своей епархии. Дело вот в чем: так как очень часто и униаты, и католики захватывали имения, принадлежащие православным церквам и монастырям, на том основании, что они не имели на владения их документов, то Конисский приказал осмотреть все церковные архивы, отыскать в них документы, на основании которых православные церкви и монастыри Белорусской епархии владели тем или другим имением, и переслать их к нему. Из этих старинных документов он составил в Могилеве при кафедральном соборе огромный архив, послуживший впоследствии для многих ученых богатым материалом для истории Литвы и Белоруссии. Следя зорко за отношением католиков и униатов к православным, белорусский епископ тотчас доносил русскому правительству о всем, что только делалось в Речи Посполитой против православных, и русское правительство, лишь только получало от него донесение, немедленно принимало соответствующие меры к ограждению православных от насилия. Благодаря Конисскому действительно не одна тысяча православных уцелела от совращения или в унию, или в католичество, а также и не один десяток церквей спасен от шляхетских «наездов». За свою любовь к православию и за свои донесения русскому правительству Георгий Конисский очень часто подвергался оскорблениям, а нередко и опасности лишиться жизни как от униатов, так и от католиков. Так, в 1759 г. Конисский, несмотря на разного рода угрозы, задумал объехать свою епархию; в конце января он отправился в г. Оршу, где находился уже известный нам миссионер Овлочанский; узнав о намерении Конисского посетить Оршу, он решился устроить ему неприятность.

При самом въезде преосвященного Георгия в город навстречу к нему выскочил Овлочанский с доминиканскими монахами и множеством шляхты, и лишь только увидали приближающийся экипаж Конисского, как начали кричать, ругаться и поносить епископа всевозможными бранными словами, а когда городские цехи вышли было с хоругвями для встречи его, то их палками, камнями и грязью разогнали в разные стороны; мало этого: когда на другой день преосвященный Георгий, после богослужения в одной из церквей города, стал говорить к народу поучение, то в это самое время в церковь ворвался тот же Овлочанский и с теми же лицами, которые вчера встречали и ругали Конисского при въезде в город. Не снимая шапок, они стали бегать по церкви и выгонять из нее всех вон палками и обнаженными саблями; преосвященный спасся от побоев только тем, что успел боковыми дверями незаметным образом уйти в соседний монастырь и там скрыться. Но этим, впрочем, дело не кончилось. Овлочанский и его сподвижники, узнавши об исчезновении Конисского, направились к монастырю; они порешили теперь вытащить оттуда епископа и убить его; разъяренная толпа, подойдя к обители, начала бить в стены ее камнями, бревнами и железными ломами. Монастырские монахи, видя, что не в состоянии укрыть своего архипастыря, положили его на крестьянскую телегу и, прикрывши навозом, незаметным образом вывезли из монастыря, куда немедленно вторгнулись осаждавшие обитель; тут они бушевали до самого вечера и в озлоблении, что не нашли Конисского, разграбили монастырь и пересекли розгами всех монахов. После этого Георгий Конисский не решился продолжать обзора своей епархии и вернулся назад в Могилев; но он, впрочем, не был безопасен от нападения и в самом Могилеве: в 1760 г. иезуитские студенты тамошней коллегии, по наущению ксендза Зеновича, напали на архиерейский дом, с целию убить Конисского, и наверное достигли бы своей цели, если бы он не успел скрыться от них в потаенный подвал; отсюда они отправились в православную семинарию и тут выбили окна, переломали мебель и произвели экзекуции над многими из воспитанников семинарии.

О всех вышеозначенных поступках католических фанатиков белорусский епископ довел до сведении русской императрицы Елисаветы Петровны, и дело могло бы кончиться очень дурно для Речи Посполитой. Но императрица умерла. Преемник ее Петр III, которому тоже жаловался преосвященный Георгий, также горячо взялся за это; он послал польскому правительству ультиматум, который оканчивался такими словами: «Если польское правительство не прекратит преследования благочестивых (православных) христиан, то нам не будет оставаться другого способа, как только употребить против Речи Посполитой такие меры, какие для нее будут тягостны». Но и Петру III не пришлось привести в исполнение своей угрозы: он тоже скоро умер; спасительницею православных в Речи Посполитой собственно была супруга покойного императора Екатерина II Великая.

Положение униатов в Речи Посполитой во второй половине XVIII в. Преследование униатов. В то самое время, когда в Литве и Белоруссии польское дворянство и католическое духовенство преследовали православных с целию побудить их к скорейшему переходу в унию, в западнорусских областях Речи Посполитой (в Галиции и Подолье) они совершали то же самое по отношению к униатам, с целию побудить их к скорейшему переходу в католичество. Такой образ действий польского дворянства и католического духовенства по отношению к униатам западнорусских областей Речи Посполитой показывает ясно, до очевидности, что сословия эти, подобно Римской курии и иезуитам, смотрели на унию и водворяли ее как временную меру, как средство, облегчающее, по их мнению, переход в католичество.

Польское дворянство и католическое духовенство лишь только заметили, что уния крепко утвердилась в западнорусских областях Речи Посполитой, или, говоря определеннее, в епархиях: Львовской, Галицкой и Каменец-Подольской, как немедленно приступили к обращению в католичество последователей сего исповедания. Деятельность свою они начали при Августе III с того именно времени, как увидели, что постановления Замостского собора уже вошли в практику в униатской церкви и достаточно привились в ней и таким образом желанное сближение униатской церкви с латинскою фактически совершилось.

Приступивши к обращению униатов в католичество, польское дворянство и католическое духовенство употребляли при сем те же самые грубые и жестокие меры, какие употреблялись и для совращения православных в унию; как там, так и здесь они совершали наезды на униатские церкви и монастыри, наносили побои духовным лицам, требовали с них барщины, захватывали и отчуждали церковные и монастырские земли и т. п.; как там, так и здесь польское дворянство и католическое духовенство вмешивались в церковное униатское управление, разверстывали по своему желанию приходы, налагали на священников запрещения исполнять требы и входить в церковь, не допускали строить церкви и праздновать в них храмовые праздники. Но, впрочем, нужно сказать, что в поступках польского дворянства и католического духовенства, направленных против униатов, проявлялось гораздо менее ненависти и жестокости, чем в отношении к православным; но зато в них постоянно просвечивалась другая сторона – презрение, насмешка и разного рода издевательства. Задумавши обратить униатов в католичество, польское дворянство и католическое духовенство при достижении этой цели постоянно употребляли вышеозначенные приемы, особенно по отношению к униатскому духовенству. И паны, и ксендзы никогда не упускали случая унизить униатских духовных лиц, поставить их в самое невыгодное положение, дать им почувствовать, что хотя их и терпят в Речи Посполитой, но тем не менее уния составляет вероисповедание низшего разбора, что она не более как холопская вера и что они, паны и ксендзы, имеют право шутить и насмехаться над ними. Так, например, существует жалоба униатского священника Мартышевича, из которой ясно видны вышеприведенные черты отношения панов к униатскому духовенству. Из этой жалобы, между прочим, видно: протоиерей села Каменец Мартышевич отправился в другое село Должок. Проходя по улице мимо дома знатного пана, скарбника подольского, Иосифа Лянкоронского, протоиерей Мартышевич был остановлен сим последним и любезно приглашен в дом. У Лянкоронского в это время были гости, которым хозяин и решился доставить развлечение за счет униатского «попа». Лишь только Мартышевич вошел в комнату Лянкоронского, как ему сейчас предложили выпить рюмку водки; протоиерей отказался пить, объясняя, что ему сейчас нужно будет служить обедню, а потому не следует ничего вкушать до принятия Святых Даров. Лянкоронский в ответ на это обнажил саблю и, подставляя ее к самому горлу Мартышевича, закричал: «Пей, а то горло перережу!» Вслед за тем он приказал одному из своих слуг насильно лить водку и мед в горло священнику, а в случае сопротивления награждать побоями. Опьяневшего священника Лянкоронский приказал своим слугам отвести в шинок, напоить вторично и выпустить только тогда, когда он будет совершенно в нетрезвом виде.

Другой пан допустил еврея-арендатора наносить публично побои униатскому священнику в церковной ограде; иные, пользуясь нерасположением крестьян к унии, забавлялись тем, что отдавали униатских священников на поругание своим слугам: так, например, пан Аксак, преследуя униатского священника в своем селе, приказал его бить и таскать за волосы крестьянам, что они исполняли «из врожденной злости и ненависти к унии»; когда же священник заявил о том, что он не зависит от помещика, а подсуден только своему епископу, то Аксак ответил: «Я здесь епископ и владыка, как совершу над тобою освящение, то с места не встанешь».

Совращением униатов в латинство больше всего занимались ксендзы и католические монахи. Пропагандируя католичество среди униатов, те и другие выставляли его исповеданием господствующим, благородным, панским; унию же – учением невежественным, мужицким, презренным, свойственным неблагородной русской породе людей. «Бог сотворил попа для холопа, а плебана (ксендза) для пана», – говорил публично один ксендз. Более усердные ксендзы заходили еще дальше в благочестивом рвении, утверждая, что уния не более как ересь, сравнивали ее с нехристианскими исповеданиями, обзывали «собачьею верою». «Всякий русак собака, вера их – собачья вера!» – проповедовал каноник Коссовский пред русскою униатскою громадою в селе Яслишках. В г. Жолкви ксендз Квяткевич, заметивши однажды католический крестный ход, направлявшийся из костела в униатскую церковь Св. Троицы, остановил его и громко закричал: «Зачем вы идете к этим схизматикам, на которых и смотреть-то совестно»[336]. В селе Тысьменчанах ксендз Томицкий среди многочисленного собрания народа издевался над обрядами униатской церкви, утверждая, между прочим, «что униатское церковное пение похоже на вой собак». Иезуиты в проповедях утверждали, что обряды униатской церкви достойны осмеяния, что ее учение хуже веры турецкой, еврейской и лютеранской, что никто из последователей ее не может быть спасен, что церкви униатские хуже синагог. Но особенно ревностно преследовал насмешками все обряды и таинства униатской церкви, при обращении униатов в католичество, ксендз Цвейнарский; он, между прочим, публично доказывал, что униатские священники «не крестят детей, а лишь оскверняют».

По свидетельству современников, как это видно из сохранившихся актов того времени, насмешки и презрение, которыми наделяли униатов, особенно сильно развиты были в школах и имели решительное влияние на учеников; в документах того времени встречаются многочисленные примеры того, что мальчики-униаты, подвергаясь постоянным насмешкам со стороны учителей и сотоварищей, не были в состоянии вынести их и только спасались переходом в католичество. Ксендзы, желая тем же оружием действовать и на взрослых, не ограничивались порицанием унии на словах, в речах и проповедях; они старались представить наглядные доказательства зависимости униатской церкви, ее второстепенного положения и неблагородного значения; так, между прочим, установился повсеместно обычай, в силу которого ксендзы запрещали в униатских церквах звонить в колокола в день Св. Пасхи, в случае если она приходилась раньше католической и совпадала с последними неделями поста у католиков; если униатский священник не повиновался этому запрещению, то ему приходилось испытывать довольно крутые меры преследования со стороны ксендзов; так, например, один приходской священник в наказание за то, что приказал звонить во время всенощной на Св. Пасху, был арестован жившими в одном с ним местечке доминиканцами; вместо тюрьмы его посадили в склеп костельный и продержали там всю ночь среди гробов и покойников. Если при исполнении какого-нибудь церковного обряда сходились вместе католические и униатские священники, то первые держали себя гордо и неприступно по отношению ко вторым и старались избегать их общества; так, имеются сведения о том, что несколько униатских священников было приглашено для участия в погребальной процессии в кармелитский монастырь; после совершения обряда католическое духовенство было приглашено к обеду в монастырскую столовую, униатским же священникам монахи выслали закусить в конюшню.

Все указанные нами примеры преследования униатов католиками не составляют и сотой доли того, что было с ними на самом деле. Но если преследования, воздвигнутые панами и ксендзами против униатской церкви, которая признана была святою всем католическим миром и санкционирована самим папою, были так жестоки, то что же сказать о преследовании православной церкви, которая в глазах благочестивых католиков была хуже языческой? Если уния в XVIII в. в понятии католиков стала верою холопского, крестьянского сословия, недостойною высшего класса, то православие в это время в общественном мнении стало верою отверженною, самою низкою, достойною крайнего презрения: то была вера, по словам польского дворянства и польских ксендзов, не только холопов, как уния, но вера самых негодных холопов, не способных по своей дикости и закоснелости стать на несколько высшую ступень религиозного общественного разумения; то было не более и не менее, как жалкое исповедание самых презренных лиц человеческого рода, которым и за гробом нет спасения!

В царствование Августа III Польша ни с кем не вела войны. Вследствие отсутствия в ней всякого правления и порядка через ее области свободно проходили и русские войска, воевавшие с Турцией при Анне Иоанновне и Пруссиею при Елисавете Петровне, и прусские, воевавшие с Австрией при Фридрихе Великом. Фридрих II, нуждавшийся в солдатах во время Семилетней войны, свободно даже вербовал в свое войско поляков в самой Варшаве. В царствование Августа III Курляндия, бывшая в зависимости от Польши, перешла в полное владение России, и при этом Польша настолько была слаба, что не высказала протеста даже и для формы.

Не имея никаких занятий в Польше по причине совершенного расстройства ее во всех частях, Август III почти все свое царствование прожил в Дрездене; в Польшу он приезжал только для охоты и на сеймы, которые, впрочем, только созывались, но к благополучному концу никогда не приводили.

Август умер в 1763 г., имея от роду 67 лет. Прах его покоится в Дрездене.

Станислав Понятовский

1764–1786 гг

Последнее междуцарствие продолжалось в Речи Посполитой одиннадцать месяцев. Польша в это время так упала в глазах Европы, что никто из сторонних лиц не явился, как это прежде было, кандидатом на ее престол. По примеру прошлых лет в Польше, после смерти Августа III, также образовались партии, из коих каждая думала возвести на престол Речи Посполитой своего кандидата; на этот раз этих партий было три: саксонская, французская и русская. Последняя партия была самая многочисленная; во главе ее стояли Чарторыйские; соперниками их были Броницкие и Радзивиллы, представители так называемой французской партии. 7 сентября 1764 г. открыт был избирательный сейм, на котором Чарторыйские благодаря присутствию в Варшаве русских войск[337] одержали верх: королем Польши провозглашен был племянник Чарторыйских Станислав Понятовский. Новоизбранный король был лично известен русской императрице Екатерине Великой, да и самое избрание его совершилось по ее указанию. 25 ноября он короновался. Царствовал 21 год; при нем совершилось падение Польши, а потому он и считается последним королем Речи Посполитой.

Станислав Понятовский вступил на престол Речи Посполитой 35 лет от роду. Он был весьма красивой наружности, обладал светлым умом и мягким сердцем; глубоко преданный своему отечеству, Понятовский искренно желал ему всего доброго. Проживши несколько лет при дворах парижском, лондонском и петербургском и зная внутренний строй Франции, Англии и России, Станислав Понятовский мог бы много сделать полезного для своего отечества; но он ничего не сделал, потому что Речь Посполитая в это время была уже слишком расстроена: при нем она переживала, так сказать, последние минуты своей предсмертной агонии. Тот же самый историк Нарушевич, который несколько лет тому назад поднес свою «Историю Польши» Августу III, такими красками обрисовал Речь Посполитую, будучи на аудиенции у Понятовского сейчас после его коронации: «Ваше величество! Напрасно вы приняли корону Польши; вы не поправите положения сего государства; посмотрите, ваше величество, что вы приняли от ваших предшественников? Раздоры и несогласия внутри, ограбленную казну, отсутствие дисциплины в войсках, опустелые замки, опустевшие города, правление без связи и рады; бестолковые сеймы и, при этих явлениях, грозное вокруг соседство. Ваше величество! – продолжал Нарушевич. – Если Казимир Великий, имевший в своих руках право суда и законодательства, войско и казну, ничего не мог сделать, то что вы, как король избирательный и ограниченный в своих правах, можете сделать? Ничего. Вам остается одно – терпеть за чужие грехи и быть мишенью для выстрелов ненависти, потому что на высоком месте стоите».

Содействуя восшествию на престол Речи Посполитой Станислава Понятовского, русская императрица Екатерина Великая искренно желала добра сему государству; она даже помогла новому королю добиться того, что ограничено было на сеймах, так называемое liberum veto – это страшное зло Польши. Благодаря Екатерине II постановлено было, чтобы вперед на сеймах решались дела не обидим согласием всех членов собрания, а только большинством голосов. Но это благоразумное постановление недолго просуществовало в Польше: спустя полтора года оно было отменено самими поляками, и Речь Посполитая снова понеслась быстрыми шагами в пропасть, самой себе приготовленную. Но что собственно окончательно сокрушило Польшу и было причиною гибели ее при Понятовском, так это опять же фанатизм шляхты и особенно духовенства. Очень может быть, что Речь Посполитая и просуществовала бы несколько времени, если бы уступила требованию соседних держав относительно прав иноверцев; но в том-то и дело, что сильная клерикальная партия в Польше готова была скорее погубить свое государство, чем сделать малейшую уступку в религиозном вопросе или хоть несколько попятиться в деле католического прозелитизма.

Вопрос о диссидентах. Преследование православных в Литве, Белоруссии и Малороссии. После коронации Станислава Понятовского послы дворов петербургского и берлинского предложили ему желание своих государей, чтобы все диссиденты пользовались в Польше свободою вероисповедания, были допускаемы на государственную службу и чтобы епископы греко-восточного исповедания имели места в польском сенате, подобно католическим епископам. Станислав Понятовский принял эти предложения в высшей степени сочувственно и дал послам слово употребить все свое влияние, чтобы сейм исполнил законное требование России и Пруссии. Но между тем об этом узнали в руководящих сферах Речи Посполитой, там порешили отвергнуть предложения послов русского и прусского, если они поступят на обсуждение сейма; тогда же в них положено было усилить преследование православных, как главных виновников вмешательства чужих правительств во внутренние дела Речи Посполитой. С этою целию сенат и высшее католическое духовенство, руководимое иезуитами, стали тайно рассылать циркуляры с требованием, чтобы шляхта соединилась как один человек на защиту гибнувшего, по их мнению, отечества и католичества от «схизматиков» (православных) и их беззаконных требований, то есть уравнения прав с католиками. Вследствие этого по всей Литве, Белоруссии и даже Малороссии начались страшные преследования православных; снова вернулись времена Кунцевича и Шумлянского. В то же время целые толпы доминиканских и францисканских монахов, в качестве миссионеров, рассыпались по Белоруссии и Украине, причем со стороны вышеозначенных лиц пущены были в ход ложь, обман, тюремные заключения и разного рода истязания, словом все, чтобы только обратить православных в унию или католичество. В Белоруссии католические миссионеры и помогавшая им шляхта не встретили особенного сопротивления со стороны православного населения, потому что оно здесь было запугано и забито еще раньше. Белорусы, по свидетельству современников, «как безответные овцы, подгоняемые дубьем и палкою», шли или в костел для принятия католицизма, или в униатскую церковь для объявления себя униатами[338]. Но совсем другой характер имела латино-униатская пропаганда в Малороссии: там нельзя было заставить энергический малороссийский народ, развившийся на свободных началах казачества, отступиться от веры отцов одною проповедью, как в Белоруссии; чтобы иметь какой-нибудь успех в деле совращения православных в унию или в латинство, в Малороссии необходимо было употребить силу; она действительно и употреблена была. В начале 1766 г. в Малороссию прибыл для обращения православных в унию викарий униатского митрополита Мокрыцкий, в сопровождении значительного числа жолнеров (солдат), которыми командовал полковник Воронин. Мокрыцкий прежде всего начал свою миссионерскую деятельность с той части Малороссии, которая по населению своему более других местностей отличалась преданностию православию, именно с Черкасского округа. По единогласному свидетельству очевидцев, Мокрыцкий и Воронин воздвигли такое гонение на православных священников в вышеозначенной местности, что их более ста человек бежало за границу; тех же, которые не успели бежать, Мокрыцкий и Воронин предали ужасным истязаниям: их томили голодом, пекли огнем, разрывали рот, выворачивали руки и ноги, выдергивали волосы и т. п. Затем искалеченных отправили в Радомысль и там заставили возить тачками землю, причем награждали их каждый день палочными ударами. Из Черкасского округа Мокрыцкий и Воронин отправились в местечко Жаботин (на юг от Черкасс), где жители также глубоко преданы были православию. Тут Мокрыцкий и Воронин, созвавши православных на площадь, прямо сказали им, что если они в продолжение суток не примут унии, то все будут перерезаны. Следующий день был праздничный (Преображение Господне): народ сотнями повалил в церковь, оттуда, после исповеди и причастия Святых Тайн, направился к дому, где остановились Мокрыцкий и Воронин, и объявили этим последним, что за православную веру готовы умереть. Мокрыцкий и Воронин не решились привести в исполнение своей угрозы, они ограничились только тем, что приказали схватить сотника местечка по фамилии Харько и отрубить ему голову; остальных прогнали, сказав, что в другое время с ними расправятся. Из Жаботина Мокрыцкий и Воронин с жолнерами отправились в местечко Телепин, где так же, как и в Жаботине, собрали православных на площадь и заявили им, что если они не примут унии, то все до одного человека, не исключая и младенцев, будут казнены смертию. Те поверили и перешли в унию. Отсюда два этих страшных миссионера отправились далее на юг, к р. Бугу, причем на пути своем совершили множество казней над православными. Между прочим они пришли в одно местечко по имени Мглеев и остановились у одного из тамошних панов. На другой день прибывшие потребовали к себе священника и некоего старика Даниила Кушнера на суд, первого за то, что будто бы удерживал своих прихожан, когда те желали перейти в унию, а второго за кощунство над униатскими Святыми Дарами[339].

Священника приговорили к тюремному заключению, а старика Даниила Кушнера к смертной казни. Казнь над Даниилом положено было произвести за местечком на поле. Чтобы внушить православным более страха и заставить их скорее переходить в унию, Мокрыцкий и Воронин распорядились со всех окрестных сел и деревень согнать православных к месту казни. Когда приказание это было исполнено и когда на место, назначенное для казни, действительно собралось более трех тысяч человек, то привели 70-летнего Даниила; привязали его к столбу, обвили руки паклею, обложили всего соломою и зажгли; старик от великой боли застонал и закричал: «Господи Боже мой! Что сие подал ми еси, но воля Твоя святая да будет на мне; приими дух мой с миром!» Потом, взглянув на плачущий народ, сказал: «Православные христиане, не верьте вы униатам, они прокляты и вера их проклята!» Говорят, поляки от этих слов смутились, хотели было прекратить казнь и освободить страдальца от мучений; но бывший тут униатский протопоп Гдышицкий настоял на том, чтобы Даниилу отрубили голову, которую затем прибили гвоздем к высокому столбу «для внушения схизматикам страха и ужаса», тело же сожгли. Спустя несколько недель после казни Даниила православные тайно похитили голову страдальца и отправили на левую сторону Днепра в Переяславль. 24 октября 1766 г. по этому случаю в Переяславле было великое торжество: епископ Гервасий в облачении и с хоругвями, в сопровождении многочисленного духовенства и нескольких тысяч народа, вышел навстречу, принял голову и внес ее в кафедральный собор, где и похоронил за левым клиросом.

Преследование православных Мокрыцким и Ворониным, мученическая кончина Даниила и торжественное погребение головы страдальца сильно подействовали на православных жителей польской Украины, то есть правой стороны Днепра: там все порешили лучше умереть, чем принять унию или перейти в католичество. Настроение это поддерживалось в народе двумя знаменитыми лицами того времени: переяславским епископом Гервасием и игуменом Матренинского монастыря (недалеко от Чигирина) Мельхиседеком Яворским[340]. Но так как польское правительство не переставало преследовать православных, то решимость этих последних пострадать за веру перешла в ожесточение против униатов и католиков, которое, наконец, и вызвало впоследствии знаменитую «Колиевгцину».

Между тем о нежелании польского правительства дать диссидентам одинаковые права с католиками, а также о рассылке им тайных циркуляров для возбуждения шляхты против православных и действиях Мокрыцкого и Воронина стало известно Екатерине Великой. Раздраженная императрица приказала своему послу в Варшаве, князю Репнину, объявить польскому правительству, если оно не уравняет православных и протестантов с католиками в правах гражданских и не прекратит преследование православных, то за последствия не отвечает, то есть императрица грозила войною. Польское правительство, испуганное этою угрозою, в конце сентября 1766 г. действительно созвало сейм, на котором и изложило требование русского правительства. Начались ожесточенные прения, которые продолжались ровно полтора месяца. Большинство сеймовых членов было против диссидентов и при этом поносило более всего православных; тогда же, между прочим, публично заявлено было, что все зло в Речи Посполитой происходит от «схизматиков», то есть православных, которых, по понятию некоторых депутатов, следовало бы давным-давно искоренить, как людей неугодных Богу. Главными противниками требований Репнина и ненавистниками православных были краковский епископ Солтык и папский нунций Висконти. 24 ноября сейм постановил: не давать никаких прав диссидентам, лишить их даже и тех, какие они имеют, с православными же поступать так, как и прежде, то есть преследовать их, хотя, впрочем, этого не было сказано, но оно ясно было само собой. Сейм разошелся.

Когда же об этом донесено было русской императрице, то она приказала Репнину заставить короля и сенат снова созвать сейм и затем употребить против них силу, чтобы они согласились на уравнение прав диссидентов с католиками, и распорядился бы о немедленном прекращении преследования православных; но для большего успеха Екатерина отправила в Речь Посполитую значительное войско под начальством Салтыкова и Кречетникова.

Между тем православные и протестанты (т. е. диссиденты) вследствие постановления последнего сейма, направленного против них, составили из себя две вооруженные конфедерации: первые в Слуцке, а вторые в Торпе, причем и те, и другие заявили, что будут добиваться своих прав силою оружия. В то же время сами католики составили из себя много конфедераций в различных местах Литвы и Польши и с совершенно различными целями: одни конфедерации провозглашали низвержение Чарторыйских; другие требовали низложения короля; третьи объявляли, что они вооружены для восстановления старинных законов королевства и наследственной королевской власти; но все конфедерации согласны были в одном: не давать диссидентам никаких прав. Всех конфедераций в это время в Речи Посполитой, говорят, было около 200. Но, несмотря, однако ж, на всю очевидную разрозненность этих мелких восставших групп, на их неприязнь к видам русской политики, Репнину удалось, пользуясь общим им всем желанием шума и движения, овладеть ими всеми, стать, так сказать, в центре их и, наконец, связать их в одну общую конфедерацию, известную под именем Радомской. По инициативе русского посла в г. Радом собрались все представители мелких конфедераций и по указанию его избрали предводителем Радзивилла; тут же благодаря усилиям Репнина положено было уничтожить постановление прошлого сейма и обратиться к покровительству русской императрицы. Король тоже примкнул к Радомской конфедерации.

Устроивши дела с конфедератами и не надеясь теперь получить отказ на сейме касательно прав диссидентов, Репнин уговорил короля опять созвать сейм. 5 октября 1767 г. в Варшаве, окруженной русскими войсками, действительно открылся новый сейм. Но лишь только на сейм явился русский посол и потребовал уравнения прав православных и протестантов с католиками и распоряжения о прекращении преследования первых, как поднялся страшный шум и крик: все члены сейма, за исключением весьма немногих, приняли в этом участие; но больше всех шумели и кричали четыре депутата: два епископа – краковский Каэтан Солтык и куявский Иосиф Залуцкий и два пана Ржевусских – отец и сын. Но Репнин приказал арестовать их и под конвоем отправить в казармы к войскам. Мера эта сильно подействовала на остальных членов сейма: все притихли и смирились, все начали спокойно рассуждать о предложениях русского посла и, наконец, 13 февраля 1768 г. постановили: а) все законы, изданные против диссидентов, отменить и дозволить им свободно отправлять богослужения, строить церкви, заводить училища, присутствовать в сенате и участвовать в сеймовых совещаниях; б) с Россиею заключить вечный мир и предоставить русской императрице право оберегать как диссидентов, так и саму Речь Посполитую. Затем сейм был закрыт и русские войска выведены из Варшавы.

Конфедерация в Баре. Преследование русскими войсками конфедератов; первый раздел Польши. Не прошло и трех месяцев после вышеозначенного сейма, как в г. Баре (Подольской губ.) некоторые из польских магнатов составили конфедерацию, с целию уничтожить постановления последнего сейма. Главными деятелями этой конфедерации были каменец-подольский епископ Адам Красинский и староста Казимир Пуловский. Оба они – Красинский и Пуловский – тайно от короля и Репнина объехали почти всю Речь Посполитую и повсюду старались возбудить шляхту против Станислава Понятовского и России. Вследствие этого опять начались страшные преследования православного населения, которое считалось виновником постановлений последнего сейма. Но на этот раз преследования эти не остались без возмездия: на защиту православных, как и при Сигизмунде III, восстали казаки под начальством Максима Железняка[341].

Восстание казаков на защиту православных началось в местечке Смолом (Киевской губ.), в одном из имений князя Любомирского, одного из богатейших польских панов. Летом в 1768 г. сюда прибыло около двухсот запорожцев под начальством Железняка; на клич его собралось несколько тысяч крестьян, и замок князя был немедленно разграблен: экономы и управляющие перебиты, евреи-арендаторы перевешаны, корчмы, мельницы, костелы разорены до основания[342]. Отсюда Железняк направился к местечку Умань, одному из богатейших имений графа Потоцкого; на пути везде к нему прибывали новые толпы крестьян; шляхта, евреи и ксендзы повсюду были убиваемы. Восстание все более и более разросталось; в несколько недель оно охватило всю нижнюю часть нынешних губерний Киевской и Подольской. Умань, куда направился Максим Железняк, была окружена валом и имела 32 пушки; охраняли ее несколько сот жолнеров и около трех тысяч казаков под начальством Гонты. Лишь только Железняк подступил к Умани, как Гонта со всеми казаками перешел на его сторону. Железняк вступил в местечко без боя и тут не дал пощады никому из католиков: всех перерезал, не щадя ни пола, ни возраста; говорят, что он тут истребил поляков более 6000 человек. Событие это известно в истории под именем «Уманской резни».

Восстание казаков и Барская конфедерация поставили польское правительство в крайне тяжелое положение: оно растерялось и не знало, что делать. Собравшись немного с мыслями, польское правительство обратилось за помощью к Екатерине II. Императрица приказала своим войскам, находившимся в Польше, подавить восстание казаков и уничтожить Барскую конфедерацию. Исполняя приказания императрицы, предводитель русских войск Кречетников прежде всего двинулся на казаков и в короткое время покончил с ними, причем Железняк и Гонта взяты были в плен: первый, наказанный кнутом, сослан в Сибирь, а второй замучен в Варшаве – с него кожу содрали. Затем Кречетников бросился на конфедератов и нанес им несколько поражений, но окончательно не мог уничтожить: вследствие начавшейся войны России с Турциею он был отозван в Петербург[343]; место его занял генерал Веймарн, человек ленивый и малоспособный; поэтому преследование конфедератов приостановилось. А между тем конфедераты этим воспользовались: они оправились от поражений, нанесенных им Кречетниковым, и исходатайствовали для себя помощь у французского правительства. В начале 1770 г., по распоряжению министра Шуазеля, из Франции на помощь конфедератам прибыло несколько офицеров под начальством Дюмурье, знаменитого впоследствии французского полководца. Но французы нашли в Польше такой беспорядок, что рассчитывать на успех не было никакой надежды. Действительно, вожди конфедератов ссорились между собою; шляхта проводила время в пирах и удовольствиях, употребляя на это большие издержки; ни крепостей, ни пушек не было; конфедераты, вместо того чтобы вести правильную войну, занимались грабежом, совершали «наезды» на имения богатых и истязаниями вымогали у них деньги, били и увечили крестьян, лишая их последнего достояния. Дюмурье о всем этом немедленно донес во Францию; в своем донесении он, между прочим, писал: «Я нигде ничего не видал подобного в Европе, что вижу в Польше: нравы вождей конфедератов чисто азиатские. Изумительная роскошь, безумные издержки, длинные обеды, игры, пляски – вот их занятия. Они думали, что я привез им целые сокровища на их пьянство и безобразие, и пришли в отчаяние, когда узнали, что я не имею денег. Войска у них около 16 000, но в нем нет никакой дисциплины, никакого порядка и вдобавок оно без всякого вооружения. Войско это находится под начальством восьми или девяти вождей, но все они не согласны между собою, подозревают друг друга и нередко ссорятся и дерутся один с другим, а о спасении отечества и не думают. У них нет ни одной крепости. Конфедераты нападают на своих, грабят крестьян и бьют их до смерти. Я, – писал далее Дюмурье в своем донесении, – среди конфедератов не нашел ни одного порядочного человека, за исключением литвина Богуша; главный распорядитель конфедератов – князь Радзивилл, совершенное животное». В заключение Дюмурье просил министра Шуазеля не высылать более пенсий вождям конфедератов, потому что это значило бы даром бросать деньги.

Сам Дюмурье немного пробыл в Польше, каких-нибудь три или четыре месяца. Вся его деятельность в этом государстве ограничилась тем, что он образовал так называемую «Литовскую конфедерацию», а затем удалился во Францию, оставив, впрочем, в Польше своих товарищей.

Вновь сформированная конфедерация избрала себе предводителем Огинского; эта новая конфедерация оказалась самая многочисленная и деятельная; по крайней мере, она первая приступила к военным действиям против русских. Летом 1770 г. Огинский напал на русский отряд, находившийся недалеко от Несвижа, и нанес ему поражение, причем убито было 800 человек и сам командир попался в плен. После этого он стал истреблять и другие мелкие русские отряды, разбросанные по Литве. Об этом доведено было до сведения императрицы; она немедленно приказала своему послу в Варшаве Салдерну сменить неспособного Веймарна и передать начальство над русскими войсками находившемуся в Польше генералу Бибикову, с тем чтобы тот поручил усмирение конфедератов Суворову, бывшему в это время с отрядом русских войск около Люблина. Распоряжение это оказалось самым удачным: Суворов блестяще исполнил поручение. Прежде всего он напал на Огинского около местечка Станович и в 1771 г. 23 сентября нанес ему полное поражение, при этом убито было 2000 человек, более 1000 взято в плен, а также достались победителям 12 пушек, весь обоз, все знамена, и в заключение попала в руки Суворова шкатулка Огинского со всеми фамильными драгоценностями и секретными бумагами[344].

Покончивши с самою главною конфедерациею, Суворов быстро стал подавлять и уничтожать другие мелкие вооруженные группы, не встречая решительно нигде сопротивления. В начале 1772 г. ему донесено было, что конфедераты, предводимые французскими офицерами, овладели Краковом; благодаря оплошности русского коменданта они провели свою партию чрез отверстие, оставленное в стене для стока нечистот. Получив об этом известие, Суворов кинулся туда, быстро овладел городом и пленил всех французов и конфедератов. Первых, впрочем, он скоро отпустил на следующих условиях: во-первых, никогда больше не являться на помощь полякам, во-вторых, выйти из города тем путем, каким сюда вошли, то есть чрез отверстие, устроенное для стока нечистот.

Быстрые и энергические действия Суворова против конфедератов окончательно успокоили Речь Посполитую. Таким образом, ни на севере республики, ни на юге не удалось, как желал бы французский двор, организовать серьезного восстания. Да оно и не могло быть, потому что масса народа, как в Литве, так и в собственно Польше, оставалась равнодушна к обороне своего отечества. Законами и обычаями это почетное дело возлагалось на одну шляхту, а шляхетское сословие в это время нравственно разлагалось и поэтому не в состоянии было бороться с русскою нациею, крепкою своими духовными силами.

Истребление Суворовым конфедератов как раз совпало с блестящими победами русских войск в Турции. По этому поводу в Петербурге был устроен целый ряд празднеств. На эти празднества, между прочим, попал брат Фридриха II, короля прусского, Генрих. Он приехал сюда по поручению брата узнать мысли русской императрицы относительно раздела Польши, который необходимо было для прусского короля. Дело вот в чем: Фридриху II нужна была та часть северной Польши, которая лежала между его владениями (бывшим курфюрством Бранденбургским и герцогством Прусским) и разъединяла их; взять же эту часть Польши самовластно прусский король не решался: боялся России. После долгих переговоров и колебаний русская императрица, наконец, согласилась на раздел Польши. Сюда скоро присоединилась и австрийская императрица Мария Терезия. Таким образом, три европейские державы: Пруссия, Австрия и Россия решили отнять у Польши некоторые из ее областей в наказание за те беспокойства, какие она своею анархиею доставляла соседям, и чтобы этим самым заставить шляхту поближе взглянуть на самих себя и позаботиться о своем исправлении. 14 июля 1772 г. акт о разделе Польши был подписан в Петербурге и затем предъявлен на сейме польскому правительству.

По первому разделу Австрия получила Галицию, Пруссия – Померанию (без Гданьска и Торна, городов на Висле), Россия – земли, лежащие между Днепром, 3. Двиною и Дручем, или так называемую Белоруссию.

Положение областей, отошедших к России по первому разделу. Польские области, отошедшие к России по первому разделу, лет триста тому назад принадлежали ей, а затем, как известно, составляли часть Литовского государства. Получивши обратно эти древнерусские области, императрица Екатерина II приказала образовать из них две губернии: Псковскую и Могилевскую[345]; в первой она назначила губернатором Коховского, а во второй Кречетникова, с подчинением особому генерал-губернатору, которым в это время назначен был Чернышев. Отправляя Чернышева во вновь учрежденные губернии, императрица дала ему такое наставление: «Старайтесь о том, чтобы в них (т. е. во вновь присоединенных губерниях) пресеклись всякие притеснения, несправедливости, разбои, смертоубийства, преследования, пытки и всякого рода суровые наказания; одним словом: я желаю, чтобы провинции эти покорены были нами не силою оружия, а кротостию, снисходительностию, правосудием и человеколюбием, пусть сами жители их увидят и убедятся в превосходстве правления и законов Российской империи с их прежнею анархическою республикой».

Так как в это время в Петербурге составлялись проекты общего для всей России провинциального управления, то в Белоруссии некоторые польские учреждения были сохранены; но официальным языком признан был русский язык. Через год после присоединения Белоруссии к России в ней введены были губернские и провинциальные суды и определен штат канцелярских чиновников. В 1773 г. 13 сентября вышел указ о податях. По этому указу все крестьяне облагались податью в количестве семи гривен с каждого взрослого мужчины, а купцы и жиды обязаны были платить по 1 рублю и 20 копеек.

Устроивши гражданскую часть Белоруссии, Екатерина II занялась устройством церковной, то есть устройством православных приходов, униатских и католических.

Из вновь присоединенных областей было образовано две православных епархии: Псковская и Могилевская. В первой был епископом Иннокентий, а во второй уже известный нам знаменитый Георгий Конисский. Вслед за тем в этих двух епархиях обнародовано было три правительственных распоряжения: а) под страхом строгой ответственности запрещалось совращать православных в унию; наоборот, разрешалось униатам, если кто пожелает, возвращаться в православие; б) запрещалось обнародовать папские буллы без согласия русского правительства; в) приказывалось, чтобы от смешанных браков сыновья были православными. Эти три правительственных распоряжения сильно подняли дух православно-русского населения в присоединенных областях; мало того, они повлияли и на униатов сих областей. Дело в том, что громадное большинство униатов Белоруссии (да и вообще всей Речи Посполитой, как увидим скоро ниже) страшно было недовольно своим религиозным положением: большинство это держалось силою навязанного им исповедания из страха пред католическими властями Польши, но лишь только этот страх миновал, как униаты десятками тысяч стали возвращаться к вере своих отцов, то есть православию. В продолжение первых семи или восьми лет после присоединения в Белоруссии обратилось униатов в православие около 250 000 человек, в Псковской епархии около 130 000 человек и Могилевской около 120 000.

Вслед за приведением в порядок дел православной церкви в присоединенных областях Екатерина Великая занялась устройством униатской церкви. Когда присоединена была к России Белоруссия, то там оказалось две униатских епархии: Полоцкая и Смоленская; в первой был епископом Иосиф Смогоржевский, а во второй Иосиф Лобкович. Но так как в Смоленской униатской епархии мало было униатов, то императрица приказала закрыть ее, а Лобковича, как заштатного, поселить в Онуфриевском монастыре, где он в 1778 г. и умер; в то же время она распорядилась всех униатов, находившихся в пределах Белоруссии, подчинить Смогоржевскому, считая его человеком благонадежным в смысле политическом. Но в этом последнем великая императрица ошиблась: Смогоржевский оказался далеко не благонадежным человеком.

Смогоржевский по происхождению был мазур из Великой Польши; родители его принадлежали к римско-католическому исповеданию; воспитание он получил в Риме, в греко-униатской коллегии; в 1762 г. он был возведен в сан епископа и определен на полоцкую униатскую кафедру[346]. Поступивши под власть русского правительства, Смогоржевский, как истый поляк, со всеми польско-шляхетскими замашками, страшно ненавидел Россию. Поэтому он с первых же дней раздела Польши порешил тайно подготовить в Белоруссии партию недовольных Россиею, с тем чтобы впоследствии, опершись на нее, отторгнуть эту область от России и снова присоединить ее к Польше. Для большего успеха в предположенной цели Смогоржевский сблизился с базилианами, в руках которых находилось воспитание юношества; вместе с ними он составил для учащегося юношества программы в духе полонизма. Но Смогоржевский, преследуя польско-шляхетские тенденции, а не католическо-униатские, столкнулся с иезуитами, которые и постарались навести на него подозрение русского правительства[347]. Русское правительство действительно стало строго следить за ним и очень может быть, что он скоро бы был арестован и отправлен куда следует; но, к счастию его, в 1779 г. умер в Польше униатский митрополит Лев Шентицкий (преемник Волоткевича) и на его место избран был Смогоржевский. В начале 1780 г. Смогоржевский отправился к месту назначения и поселился в Радомысле (Киевской губ.). Место же его в Полоцке, по распоряжению русской императрицы, занял архиепископ Ираклий Лисовский, правда, человек глубоко преданный унии, но в то же время преданный и русской народности и страшный ненавистник поляков и введения в униатское богослужение обрядов римской церкви. Занимаясь в Белоруссии устройством православной и униатской церкви, Екатерина II не оставила без внимания и церкви римско-католической. По сему случаю в 1773 г. 22 ноября в Белоруссии был обнародован указ такого содержания: а) образовать в Могилеве особую католическую епархию, с тем чтоб ее епископу были подчинены все костелы и католические монастыри в России; б) просить виленского епископа князя Мосальского, чтобы он назначил по своему усмотрению епископа во вновь учрежденную в Белоруссии католическую епархию.

Учреждение императрицею Могилевской католической епархии сильно не понравилось Мосальскому, потому что он чрез это терял часть доходов, так как католики Белоруссии до сего времени зависели от него, но ослушаться императрицы и не назначить туда особого епископа он не осмелился, зная силу и энергический характер Екатерины II. Мосальский, по сношении с Римом, в том же году определил католическим епископом в Могилев Станислава Сестрженцевича-Богуша, известного своею ученостью. Спустя некоторое время Белорусская (Могилевская) католическая епархия сделана была архиепископиею, а потом и митрополиею, – и Сестрженцевич скоро получил сан архиепископа, а потом и митрополита.

Окончивши устройство Белоруссии в гражданском и церковном отношении, императрица Екатерина II занялась судьбою православных в самой Речи Посполитой, которые в это время подвергались там преследованию со стороны нового униатского митрополита, именно Смогоржевского.

Смогоржевский, получивши в Речи Посполитой, как мы видели, кафедру униатского митрополита и поселившись в Радомысле, стал открыто и энергически действовать в этом государстве против всего русского и православного; прежде всего этот фанатик, как только приехал в Радомысль, созвал униатский собор, на котором постановил под страхом строгой ответственности во всех униатских церквах совершать богослужение с дополнениями римско-католической обрядности, как установлено в 1720 г. на Замостском соборе; затем он разослал окружное послание ко всем духовным и гражданским лицам с требованием, чтобы они всеми силами старались об обращении православных в унию; для большего успеха Смогоржевский рекомендовал против упорных «схизматиков» употреблять силу в виде экзекуций, лишения мест, тюремных заключений и т. п. Но об этом скоро узнала русская императрица; она чрез своего уполномоченного дала ему знать, что если он не прекратит своих фанатических действий против православных, то рискует быть арестованным и в своем государстве.

Затем Екатерина II приказала образовать в Речи Посполитой особую православную епархию с отдельным епископом; цель этого была та, чтобы православные Речи Посполитой имели опору против козней Смогоржевского и ему подобных лиц. Первым епископом этой вновь образованной епархии был Виктор Садковский, – он посвящен в этот сан из архимандритов Слуцкого монастыря. Местом его пребывания императрица назначила г. Слуцк. Появление православного епископа в Польском государстве и притом в той части ее, где русско-униатское население отличалось ненавистью ко всему польско-католическому и даже своему униатскому, сильно встревожило как католические власти, так и униатские, но особенно Смогоржевского: последний больше всего опасался, как бы православный епископ не стал тайно или явно пропагандировать православие между униатами. Чтобы разузнать намерения и цели Виктора Садковского, Смогоржевский окружил его шпионами, которые доносили ему о всяком действии и поступке Садковского. Между шпионами, окружавшими Виктора, самым замечательным был суфраган униатской митрополии Ленинский. Этот шпион удачнее всех вел свое дело: он скоро сблизился с Виктором и затем вошел к нему в такое доверие, что тот по своей простоте и откровенности много открыл такого, чего не следовало бы открывать. Но, несмотря на это, опасения Смогоржевского отчасти сбылись: правда, православный епископ ни тайно, ни явно не пропагандировал своего исповедания между униатами, но сами униаты, по своему личному почину, стали тысячами обращаться к Садковскому с заявлениями о желании перейти в православие; особенно это движение в пользу православия выразилось в той части Малороссии, которая находилась в зависимости от Польши. Но, к сожалению, в сем деле сами русские явились тормозом или, лучше сказать, лица, сочувствующие унии, посредством разного рода интриг достигли того, что некоторые из представителей русского правительства в Польше, от которых зависело дать то или другое направление желанию униатов перейти в православие, повели дело так, что отбили всякую охоту в униатах возвращаться к вере своих отцов. К числу лиц, затормозивших дело обращения малорусских униатов в православие, принадлежал командир одного русского отряда, находившегося в Малороссии, генерал Шарков. Будучи женат на польке из фамилии Ледаховских, он, под влиянием жены своей, строго воспретил униатам переходить в православие, а для удержания ослушников Шарков давал польским начальствующим лицам отряды солдат. Действия свои генерал Шарков прикрывал гуманною целию: не насиловать свободу совести, так как переход униатов в православие представлялся ему как насилие со стороны православного духовенства. Тормозом к переходу униатов в православие был также и секретарь Румянцева.

Но все эти интриги, направленные против униатов, желавших перейти в православие, недолго продолжались: скоро настали второй и третий разделы Польши; по этим двум последним разделам России достались почти все униаты Речи Посполитой, которые, уже не стесняемые никем, стали, как увидим ниже, сотнями тысяч переходить в православие.

Состояние Польши после первого раздела. Второй и третий разделы Польши. Все историки говорят, что Польша после первого раздела вступила на путь преобразований и улучшений. Действительно, в промежуток между первым и вторым разделами в Польше положено было основание исправлению финансовой системы, сделаны некоторые важные общеполезные сооружения: прорыто, например, несколько каналов, построены цейхгаузы, казармы и значительно улучшено общественное образование. Но все эти преобразования и улучшения отличались характером поверхностным, неустойчивым, шатким, и притом они коснулись немногих сторон государственной жизни; пораженное неизлечимою болезнию нравственного растления, общественное тело Речи Посполитой уже неспособно было к коренным преобразованиям и радикальному излечению. Представители сего тела и руководители его – высшее дворянство и духовенство, несмотря на уроки, данные им историею, не хотели отступиться от преимуществ, обременявших нацию, и подчиниться закону; своеволие и нестесняемость собственных действий они выше ставили, чем общую свободу нации[348].

Саксонский резидент при варшавском дворе Эссен в донесении своему курфюрсту, между прочим, такими красками рисует состояние высших польских магнатов, стоявших в то время у кормила правления Речи Посполитой: «Польские вельможи, будучи недовольны друг другом, вечно соперничают между собою; они постоянно гоняются за получением пенсий от иностранных дворов, с тем чтобы подкапываться под собственное отечество. Потоцкие, Радзивиллы, Любомирские разорились вконец от расточительности. Князь Адам Чарторыйский часть своего хлеба съел на корню. Остальная шляхта всегда готова служить тому двору, который более заплатит. В столице поражает роскошь, в провинциях бедность. На 20 миллионов злотых ввоз иностранных товаров превысил вывоз своих. Ежедневно происходят в Польше такие явления, какие невероятны в других государствах: злостные банкротства купцов и вельмож, безумные азартные игры, грабежи, всякого рода отчаянные поступки, порождаемые недостатком средств при страшной роскоши. Преступления совершаются на каждом шагу, и кто же их совершает? Люди, принадлежащие к самому высшему обществу, которые бывают постоянно у короля и пользуются почетом, и какому же наказанию они подвергаются? Никакому. Такие здесь, например, совершаются преступления: один сенатор украл печать, а другой золотые часы у жены русского посла. Лица, украшенные орденами Белого Орла, крадут векселя у адвокатов, предъявленные их заимодавцами; очень многие министры Речи Посполитой, желая получить деньги для роскоши, пускаются на такого рода поступки: соберут все свое столовое серебро и золотые украшения, затем отдадут все это своему камердинеру и прикажут ему где-нибудь заложить вещи, а деньги принести им»; после этого они отсылают камердинера в деревню, а с лицами, принявшими в заклад вещи, начинают судиться, обвиняя их в утайке краденого; есть и такие министры, и их немало, которые делают «наезды» на имения своих соседей, причем происходят битвы и нередко человек около 30 остается мертвыми на месте. Один сенатор уличается в подделке векселей, другой отрицается от своей подписи, третий употребляет фальшивые карты во время денежной игры, четвертый продает имение, которое никогда ему не принадлежало, пятый, взявши из рук кредитора векселя, разрывает их и в то же время приказывает бить кредитора, шестой захватывает чужую жену, увозит ее домой и там насилует. Я трепещу при мысли, – далее пишет Эссен, – что курфюрст возложит на меня обязанность указать ему между поляками троих знатных лиц и вместе честных; я не могу ни одного указать ему. Английский посланник, – продолжает писать тот же Эссен, – каждую почту просит свое правительство отозвать его отсюда, потому что он, исполняя должность посла при варшавском дворе, тем самым унижает достоинство свое, как честного человека. Немецкий полумошенник, – заключает свое донесение саксонский резидент, – в Польше был бы честный человек».

Такими мрачными красками саксонский резидент описывает тогдашнее высшее польское общество, в руках которого была судьба Польши. Картину эту представляет человек такой, какому не было ни малейшей надобности напрасно чернить польскую аристократию, – напротив, он имел все побуждения, по своим родственным связям с нею, отзываться о польской аристократии с хорошей стороны, – следовательно, мы вполне должны верить донесению Эссена[354].

Картина, которую нарисовал Эссен в своем донесении саксонскому курфюрсту, показывает, что самые основы польской нации были подорваны, а это было тем более печально, что в Польше и спасение, и погибель зависели не столько от правительства, сколько от нации. «Мы республиканцы и государи, – говорили обыкновенно польские магнаты, – а как государи при сношениях друг с другом имеют в виду одну собственную выгоду, точно так же и мы ничего не делаем для других государей без собственной выгоды». Следовательно, стоило любому из иностранных государей рассыпать несколько золота, чтобы между польскими магнатами, стоявшими у кормила правления, иметь союзников и затем управлять Польшею по своему личному усмотрению. Лучше всех это знал прусский двор, поэтому он первый, после первого раздела Польши, и прибег к этому способу, чтобы управлять Польшею, а это ускорило второй раздел Польши.

После первого раздела Польши Россия, как известно, приобрела решительное влияние на дела ее: русский посол в Варшаве барон Штакельберг распоряжался в Польше как дома; но это слишком не понравилось Пруссии, и она стала думать о том, как бы устранить Россию от Польши и заменить ее влияние собственным; но выступить против России Пруссия не решалась ни открытым путем, ни тайным, поэтому она положила ждать удобного случая: когда Россия будет занята чем-нибудь другим. Случай представился: в конце 1787 г. Россия начала войну с Турциею и на первых порах не вполне удачно, а этим и воспользовалась Пруссия, чтобы уничтожить в Польше русское влияние.

В начале 1788 г. между прусским правительством и польским начались переговоры; переговоры эти длились несколько месяцев и кончились, благодаря золоту, самым благоприятным образом для Пруссии, именно: польское правительство заключило союз с нею, по которому оно обещалось ни в чем не слушаться России. В октябре того же года открылся в Варшаве сейм, который, при радостных восклицаниях, что устраняется влияние России, утвердил этот союз; в то же время по адресу России и императрицы ее он послал целый поток ругательств и самых оскорбительных выражений, несмотря на то, что тут был и представитель России. Когда доведено было обо всем этом до сведения Екатерины II, то она написала своему послу в Варшаве Булгакову (преемнику Штакельберга): «Как можно старайтесь ладить с поляками, я занята теперь войною с Турцией, и потому ничего пока не могу сделать, но будет время, я возвышу тон».

Между тем сейм, утвердивший договор с Пруссией, под влиянием французских революционных идей решился произвести в своем государстве коренные преобразования; с этою целию 3 мая 1791 г. он обнародовал акт, известный в истории под именем акта «конституции 3 мая». В силу этого акта в Речи Посполитой устанавливалось наследственное правление, объявлялась свобода вероисповедания, уничтожалось право срывать сеймы, все состояния становились равными пред законом, мещанам открыт был доступ к шляхетству и т. п.[355] Но многие из сеймовых членов остались недовольны «конституцией 3 мая», тем более что она и объявлена-то была в то время, когда налицо не было всех депутатов. Во главе недовольных были Броницкий, Феликс Потоцкий и Ржевусский. Тогда же они в г. Торговицах (Киевской губ.) составили вооруженную конфедерацию, с целию уничтожить эту «конституцию», и обратились за помощью к русской императрице. Теперь для Екатерины II была самая благоприятная минута «возвысить тон в Польше» и отомстить за оскорбление: она как раз в это время самым блистательным образом кончила вторую войну с Турцией.

В начале мая 1792 г. две русские армии, одна под начальством Кречетникова, а другая – Коховского, вступили в пределы Польского государства, о чем русский посол при варшавском дворе Булгаков и заявил польскому правительству. Перепуганные министры и сенаторы обратились за помощью к прусскому королю Фридриху Вильгельму II, надеясь получить ее на основании союза, заключенного с ним в конце 1788 г. Но прусский король не только отказал в помощи, но явно стал на сторону России. Дело в том, что Фридрих Вильгельм II незадолго до этого сблизился с Россией; причиною сближения была французская революция, принявшая в это время в Париже грозные размеры; но, впрочем, была и другая причина сближения: Россия обещала Вильгельму II, если он вступит в союз с Россией против Польши, Торн и Гданьск (города на Висле) с их округами, чего раньше он напрасно добивался от Польши.

Получивши отказ Пруссии, польское правительство хотело было попытаться помощи у Австрии, но и там потерпели неудачу: та же французская революция, которая сблизила Пруссию с Россией, была причиною того, что Австрия думала только о том, как бы революция не вспыхнула внутри ее, и по этому поводу все свое внимание сосредоточила на Франции и на поведении своих подданных, особенно на жителях Ломбардии, которые сильно тревожили ее своими поступками.

Предоставленные собственным силам, поляки решились одни защищаться против России. Они двинули свои войска под начальством двух лиц – Понятовского, племянника короля, и Костюшки. Но так как польская армия была почти не дисциплинирована и плохо вооружена, то при встрече с русскими войсками постоянно терпела поражения, и русские генералы, таким образом, скоро овладели Вильною, Гродною, Подольем и Волынью, а 10 августа 1793 г. заняли и Варшаву.

После этого новый раздел Польши был решен. На этот раз он произошел только между Россией и Пруссией. По сему разделу Россия взяла себе области Волынскую, Подольскую и Минскую; а Пруссия то, что ей было обещано и чего она добивалась раньше, то есть Торн и Гданьск с их округами.

Для формального подтверждения сего раздела созван был сейм из польско-литовских депутатов в Гродну. Уполномоченным со стороны России явился Сивере, а Пруссии – Бухгольц. 13 сентября открылось заседание по сему вопросу. Предложения России относительно уступки Волыни, Подолья и Минской области не встретили почти никаких возражений. Но лишь только приступлено было к уступке земель Пруссии, то поднялся страшный крик, – и понятно: к Пруссии отходили кровные владения Польши. Сивере принужден был прибегнуть к силе: он арестовал четырех депутатов самых буйных. Испуганный сейм просил позволения отложить решение сего вопроса до следующего дня, ссылаясь на свое утомление. Это им позволено было. Сеймовые члены, как кажется, хотели воспользоваться наступавшею темнотою ночи, чтобы уехать домой, но это оказалось невозможным: вся Гродна была оцеплена русскими войсками. На следующий день, это было 14 сентября, сеймовые члены волею или неволею опять собрались в залу заседаний. Когда приехал Сивере и потребовал утверждения за Пруссией земель, взятых ею от Польши по второму разделу, то произошла смешная и в то же время любопытная сцена: ни один из депутатов не сказал на это ни слова – все сидели как окаменелые: ясно было, что депутаты думали отмолчаться; но Сивере им объявил, что не выпустит их до тех пор, пока не заговорят и не исполнят того, что от них требуется. Прошел день – молчание, настала ночь – молчание, пробили полночь – молчание; вдруг в три часа ночи среди гробовой тишины раздался голос одного из депутатов: «Молчание есть знак согласия». Тогда сеймовый маршал, воспользовавшись этою оригинальною развязкою, спросил членов собрания: уполномочивают ли они утвердить за Пруссиею те земли, которые она взяла? И когда после троекратного вопроса не получил ответа, то сказал, что сейм на желание Пруссии изъявил свое полное согласие. Тем и кончилась эта комедия: Пруссия была удовлетворена.

На другой день поляки заключили с Россиею отдельный договор, по которому обе державы взаимно гарантировали целость своих европейских владений и обязались помогать вооруженною рукою одна другой в случае нападения врагов, причем главное начальство над войском предоставлялось той державе, которая выставит больше войска; кроме того, Россия могла во всех нуждах и случаях вводить свои войска в Польшу; затем, без ведома России Польша не могла заключать союза ни с какою другою державою, и, наконец, без согласия императрицы Польша не имела права ничего изменить в своем внутреннем устройстве. Этот договор, очевидно, ставил Польшу в отношении к России в вассальную зависимость.

«Так произошел второй раздел Польши, доказавший прежде всего, что в Польше не было народа, – говорит профессор Соловьев, – народ молчал, когда шляхетские депутаты волновались в Гродне вследствие требований России и Пруссии. Сказались следствия того, что в продолжение веков народ молчал и шумел только один шляхетский сейм, на нем раздавались только красивые речи. Но такое явление не могло быть продолжительно, и сейм принужден был онеметь, потому что все вокруг было немо. Быть может, некоторые будут поражены этим немым заседанием сейма, – продолжает Соловьев, – быть может, у некоторых возбудится сильное сочувствие к онемевшим депутатам; но разве их не сильнее поражает еще более страшное онемение, онемение целого народа? Разве они не видят, – заключает профессор, – в онемении депутатов последнего сейма только необходимое следствие онемения целого народа!»

Положение областей, отошедших от Польши к России по второму разделу. Восстание в Польше. Третий раздел. Получивши по второму разделу области Минскую, Волынскую и Подольскую, Екатерина приказала образовать из них три губернии: Минскую, Изяславскую и Брацлавскую[357], которые составили особое генерал-губернаторство; генерал-губернатором сюда назначен был Тотильман.

В церковном отношении все эти три губернии составили одну Минскую епархию, епископом которой сделан был Виктор Садковский, возведенный в сан архиепископа. Садковский, получивши самостоятельную епархию и притом не находясь более в зависимости от Польши (Слуцк, местопребывание Виктора, по второму разделу перешел к России), стал энергически действовать на пользу православия в присоединенных областях: то сам он разъезжал по ним и увещевал униатов возвратиться в православие, то командировал своих доверенных лиц, то рассылал пастырские увещания, и действительно успех был громадный: менее чем в два года в трех вышеозначенных губерниях возвратилось униатов в православие 333 000 человек (463 прихода с 722 священниками); в начале 1795 г. – 100 900 человек (1007 приходов с 1032 священниками) и в конце сего года – 160 000 человек и 2 монастыря с 45 монахами. Оставшихся униатов в Минской православной епархии подчинили полоцкому униатскому архиепископу Лисовскому, которого затем возвели в сан митрополита.

Между тем как русское правительство занято было устройством вновь присоединенных областей, в Польше, в это же время, тайно от России и без ведома собственного правительства, образовались политические кружки, с целию возвратить утраченные области, которые отошли к соседним державам по первым двум разделам. Сначала эти кружки появились в Варшаве и Кракове, а затем в Литве и Белоруссии. Заговор распространился быстро. Предводителем восстания избран был Костюшко, проживавший в это время в Саксонии[358]. Прибывши в Краков, он немедленно разослал универсалы, в которых, между прочим, говорилось: «Русская императрица Екатерина II, устраняя в Польше все общественные формы, вместе с клятвопреступным Фридрихом Вильгельмом II, положила истребить самое имя Польши. Все роды лжи, коварства и измены испробованы их правительствами. Забыв предрассудки и всякое различие сословий, соединимся между собою и станем защищать отечество!»

Восстание прежде всего обнаружилось в Варшаве: 6 апреля 1794 г., в четверг на Страстной неделе, рано утром, поляки, под начальством генерала Циховского и башмачника Калиновского, напали на русские войска, находившиеся в столице в количестве 10 000 человек под начальством барона Игелынтрома, и благодаря беспечности и халатности русского главнокомандующего большую часть их истребили, причем один батальон зарезан был в церкви во время богослужения пред самым причастием.

Из Варшавы восстание быстро распространилось по всей Польше, Литве и Белоруссии. Но особенно оно, после варшавской резни, резко обозначилось в Литве и ее столице Вильне.

После второго раздела Польши в Вильне оставлено было два русских полка пехоты, один батальон егерей казачьего полка и четыре роты артиллерии с 19 пушками. В качестве главнокомандующего этим войском оставлен был генерал Арсеньев, а помощником его полковник артиллерии Тучков. Но кроме русских тут еще были и литовские войска, под начальством гетмана Коссаковского, в руках которого находился замок, арсенал и комиссариат. Когда в Польше составился заговор, то по распоряжению Костюшки из Варшавы прислан был в Вильну молодой инженер, полковник Ясинский, которому поручено было привлечь на свою сторону литовские войска и подготовить жителей к восстанию. Но лишь только он приступил к делу, как об этом было донесено Коссаковскому, который и велел его арестовать. Но Ясинский благодаря своим друзьям скоро освободился из-под ареста и затем уже стал тайно приводить в исполнение данное ему поручение. Успех был необыкновенный: в продолжение двух месяцев Ясинский успел подготовить к восстанию как войско, так и жителей. Тогда положено было сделать нападение на русские войска и истребить их; для этого назначен был канун Св. Пасхи 1794 г. Но дня за два до наступления Пасхи один фактор-еврей, по фамилии Гордон, тайно сообщил Тучкову о предположенном нападении и как на доказательство своих слов он указал на то, что все дома, где квартируют русские войска, помечены знаками R. Z., а над его, Тучкова, воротами поставлен знак N. В. Тучков немедленно донес об этом генералу Арсеньеву, но тот не обратил на донесение никакого внимания, относительно знаков сказал, что это шалость каких-нибудь повес. Но Тучков не успокоился: он принял такие меры, которые спасли большую часть русской армии. Парк Тучкова находился за городом в урочище Погулянка; на случай тревоги Тучков для своей команды назначил сборные пункты, вручил кордонным офицерам ключи от пороховых ящиков и приказал иметь наготове при каждой пушке фитиль; в то же время он распорядился, чтобы все солдаты, находившиеся в городе, по первому пушечному выстрелу спешили бы к парку[359].

Между тем заговорщики, во главе с инженером Ясинским, в 11 часов вечера 9 апреля (это было как раз в Великую субботу под Светлое Христово Воскресение) собрались на предместье г. Вильны Заречье в одном саду. Туда привезли артиллерию, и там они условились, как овладеть гауптвахтою и арестовать русского генерала и офицеров. Ровно в 12 часов ночи раздался пушечный выстрел, вслед за тем ударили по костелам в набат, забили в барабан. Выстрелы пошли все чаще и чаще. Заговорщики, одни с ружьями, другие с кольями, саблями, ножами, забегали по разным улицам, и толпы их постоянно увеличивались. Майор Собецкий с жолнерами 7-го полка напал на гауптвахту, истребил караул и захватил 8 орудий. Затем он бросился на квартиры, где стояли русские офицеры, и там без особого труда арестовал коменданта Ребка, полковника Яковлева, пять майоров, четырех капитанов, 11 подпоручиков, 8 поручиков и 12 прапорщиков. В то же время арестованы были генерал Арсеньев и гетман Коссаковский; первого заговорщики поймали на Антоколе, у одной польки, с которою он проводил вечер в интимной беседе, а второго у себя дома на чердаке, за трубой.

Из всех русских офицеров спаслось не более пяти человек, в числе которых был и полковник Тучков. Последний на следующий день, когда у него собралось войско около 3000 человек, вместе с денщиками и лакеями, открыл бомбардирование по Вильне. Поляки попытались было в числе нескольких сот человек сделать нападение на Тучкова, но все легли под картечным огнем. Затем заговорщики заставили было генерала Арсеньева отправить письмо к Тучкову с приказанием прекратить пальбу, ввиду угрожающей ему, Арсеньеву, опасности; но Тучков не послушался и как бы в ответ на это приказание усилил канонаду. Но, несмотря на все это, положение Тучкова день ото дня становилось все более и более критическим: с фронта ему угрожали польские войска из города, где их уже было много, вследствие прибытия новых подкреплений, с тылу угрожал корпус Гедройца, только что сформированный и спешивший по Ошмянскому тракту к Вильне, в то же время у Тучкова приходили к концу съестные припасы и боевые снаряды. Ввиду всех этих обстоятельств Тучков 14 апреля отступил к Понарским высотам, а затем направился к Гродне, где находились русские войска под начальством князя Цицианова. На пути на него напал Гедройц с своими войсками, но был отражен с большим уроном. 17 апреля Тучков с своим отрядом и пушками прибыл в Гродну; тут он как герой встречен был Цициановым и его войсками, с музыкой и пальбой. Тучков за свой подвиг награжден был большою суммою денег, как и весь его отряд.

Между тем в Вильне, как скоро стало известно об удалении Тучкова, на рынке собралось народное собрание, которое провозгласило республиканское устройство; для управления страною составился так называемый «Литовский верховный совет». Ясинский сделан был начальником «вооруженных народных сил». Тогда же произведен был военный суд над гетманом Коссаковским за арестование Ясинского и вообще за несочувствие его к революции; суд приговорил его к смертной казни чрез повешение. 15 апреля, в четверг на Святой неделе, последнего литовского гетмана Коссаковского при огромном стечении народа, с барабанным боем, привезли на ратушскую площадь, где уже была приготовлена виселица. Вслед за тем ему прочитали обвинительный акт. Бернардинский монах исповедовал его. Когда гетмана подвели к виселице, то он, обратившись к народу, хотел что-то сказать, но барабанный бой заглушил его слова. Приговоренный к виселице Коссаковский кончил свою жизнь самым мучительным образом вследствие неискусства палача.

Революционеры управляли Вильною около трех месяцев. 8 июля того же года русские войска под начальством генерала Кнорринга подступили к городу и повели правильную осаду. 31 июля сделан был общий приступ; польские войска не выдержали его и разными путями бежали из города, который тотчас же был занят русскими. При вступлении русского войска в Вильну по правую сторону большой улицы стояли русские, а по левую – поляки на коленях. Генерал Кнорринг, вступивши в город, сошел с лошади, приложился к кресту, поднесенному ему игуменом Свято-Духовского монастыря, а потом, снова севши, обратился к полякам и громко сказал: «Императрица Екатерина объявляет всем прощение. Встаньте!» Поляки немедленно встали на ноги и закричали: «Виват!» С этого времени русские войска уже более не выходили из Вильны, которая скоро после этого со всею Литвою (за исключением Белостокской области) была присоединена к России.

14 декабря 1795 г. Екатерина II образовала в Литве две губернии: Виленскую и Слонимскую, а через год эти две губернии составили одну, под названием Литовской.

После взятия Вильны и усмирения восстания в Литве война с Польшею далеко еще не была окончена. Чтобы окончить войну, нужно было уничтожить главные силы поляков, которые действовали в самой Польше под начальством трех генералов: Костюшки, Сераковского и Макрановского. Против них русская императрица выслала двух генералов: Суворова и Ферзена. Суворов с своим отрядом, состоявшим из 7000 человек, сначала двинулся на Волынь, где быстро и без большого труда подавил восстание, потом пошел в Подлесье и там около Бреста напал на корпус Сераковского и Макрановского и разбил его наголову. После этого Суворов поспешил к Варшаве, где находился Ферзей, чтобы соединенными силами успешнее действовать. Но Костюшко, узнав о движении Суворова, решился не допустить этого соединения; поэтому он положил сначала напасть на Ферзена, а потом на Суворова и таким образом разбить их по очереди. 27 сентября 1794 г., в 85 верстах от Варшавы, при местечке Мациовичах Костюшко напал на Ферзена. Произошла отчаянная битва. Поляки бились храбро, но потерпели полное поражение, причем убито было поляков 5000 человек, а в плен взято 1500 человек; в числе пленных находилось пять генералов: Каминский, Сераковский, Княжевич, Немцевич и Костюшко. Последний был тяжело ранен и два дня находился в бессознательном состоянии. Говорят, что Костюшко, падая с лошади от раны, сказал: finis Poloniae (конец Польши). Честь всей этой битвы принадлежит генерал-майору Денисову; Ферзен явился к концу битвы, когда успех русских был несомненен.

В начале октября произошло соединение войск Суворова с войсками Ферзена. 23 октября Суворов овладел Варшавою, а 15 ноября Станислав-Август Понятовский отказался от престола и отправлен был в Петербург, где через три года скончался (1798 г. 21 февраля) и погребен в костеле Св. Екатерины.

13 октября 1795 г. произошел третий раздел Польши. По этому разделу Россия получила области Виленскую, Ковенскую и Гродненскую. Варшава отошла к Пруссии, а Краков к Австрии[360].

Так кончилось политическое существование Польши, которая незадолго перед этим имела более 14 000 квадратных миль пространства и около 15 000 000 жителей, то есть по пространству она была в полтора раза более нынешней Франции и по числу жителей равнялась теперешней Испании.

Но отчего же Польша пала?

Мы ответим на этот вопрос словами современного молодого польского историка, профессора Краковского университета, Михаила Бобржинского. «Ни границы, ни соседи, а наш внутренний разлад, – говорит профессор Бобржинский, – довел нас до падения государственного существования. Какие бы мы теперь ни находили причины нашего падения, будет ли это притеснения народа шляхтою, или приниженное положение городов, или моральный упадок и умственный регресс в интеллигенции – все это будут только второстепенные явления, которые в других местах выступили еще в худшем виде, но ни одного народа не доводили до утраты политического бытия. Везде, именно в других местах, существовали правительства, которые, усмотрев зло раньше или позже, поправляли или уменьшали его. У одних только нас, – продолжает Бобржинский, – недоставало этого оздоровляющего фактора, недоставало правительства, которое в решительную минуту совокупило бы около себя хотя и разрозненные общественные силы и придало бы им единое направление… Итак, – заключает профессор Бобржинский, – Польша пала вследствие отсутствия крепкой монархической власти и развития буйного и неукротимого шляхетства в ущерб народа. Польша пала от анархии».

После третьего раздела Польши императрица Екатерина II снова занялась устройством тех областей, которые достались России от Польши по всем трем разделам. Для лучшего управления она приказала разделить все эти области на три генерал-губернаторства: а) Белорусское, подчиненное Пассеку в качестве генерал-губернатора; в состав сего генерал-губернаторства вошли губернии: Полоцкая и Могилевская; б) Литовское, подчиненное Тормасову; это генерал-губернаторство состояло из двух губерний: Виленской и Слонимской и двух областей: Ковенской и Гродненской; в) Подольское, подчиненное Тотильману; оно имело губернии: Минскую, Волынскую и Подольскую. (Последние две прежде назывались губерниями: Изяславскою и Брацлавскою.) Затем императрица обратила внимание в присоединенных областях как на православных, так и на униатов и католиков. Благодаря сильной поддержке императрицею русских епископов в сих областях и поощрениям униатов к переходу в православие, в последний год жизни Екатерины их перешло в сие исповедание около 1 500 000 человек. Так, в конце 1795 г. и начале 1796 г. в православие перешло униатов: в Минской губернии более 80 000 человек, в Подольской губернии более 100 000 и в Волынской, с присоединением к ней губерний Виленской, Слонимской и областей Ковенской и Гродненской – 1090 приходов или около 1 300 000 униатов. Поэтому, если перечесть всех униатов, принявших православие при Екатерине II во вновь присоединенных областях, то их окажется более 3 000 000 человек. Оставшихся униатов, то есть неприсоединенных в православие, в количестве 2 000 000 человек, императрица подчинила Лисовскому, с возведением его в сан митрополита.

Относительно католической церкви Екатерина Великая сделала следующее: а) образовала две новые епархии (кроме Могилевской): Пинскую и Лотичевскую, в которые назначила особых епископов; б) для управления делами католической церкви императрица приказала образовать в Петербурге особую римско-католическую коллегию, состоящую из нескольких прелатов, под председательством митрополита.

Вследствие громадного числа лиц, принявших православие во вновь присоединенных областях, императрица Екатерина II сочла возможным отменить статут литовский и вместо него ввести русское право. Вслед за тем она распорядилась все присутственные места поручить управлению чиновникам русского происхождения, которым для поощрения розданы были разного рода имения.

«Нет сомнения, – говорит профессор Коялович относительно распоряжений Екатерины II в присоединенных областях, – что такой порядок вещей быстро повел бы к тому, что полонизм в западной России скоро исчез бы бесследно, и это тем легче могло совершиться, что многие тогдашние западнорусские и литовские поляки были поляками только по имени, по шляхетским претензиям, а на самом деле были русские, даже большая часть из них не знала польского языка. Но со вступлением императора Павла I дела в присоединенных областях сильно изменились».

После третьего раздела Польши Екатерина II прожила не много, всего год с небольшим: 6 ноября, в 12 часов дня, 1796 г. она скончалась, процарствовав со славою и честию 34 года.

Пятый период

События, случившиеся в бывшем литовском государстве со времени подчинения их власти России

Павел I

1796–1800 гг

После смерти Екатерины Великой на престол Русского государства вступил сын ее Павел Петрович. Отличаясь благородным сердцем и рыцарскою душею, он, сделавшись императором, прежде всего обратил внимание на сосланных поляков. В первый год своего царствования он освободил их несколько сот, возвратил им конфискованные имения, из которых предварительно вывел русских людей. Затем восстановил в присоединенных областях Литовский статут, от которого, как нужно заметить, уже большая часть людей, особенно в Белоруссии, отвыкла; запретил обращать униатов в православие; открыл для них, указом от 28 апреля 1798 г., две новые епархии: Брестскую и Луцкую[361]; улучшил положение католического духовенства и в заключение сблизился с иезуитами настолько, что они не замедлили пробраться в самый дворец и сделаться друзьями императора.

Вследствие такого образа действий императора Павла I произошло то, что ксендзы и католические монахи рассыпались по всем областям, присоединенным к России, с пропагандою; при содействии помещиков-католиков они тысячами стали обращать униатов в католичество, а нередко и православных. Еще смелее и энергичнее стали действовать в сих областях латинские ксендзы и монахи, когда император, по просьбе иезуитов и митрополита Сестрженцевича, от 12 июля 1798 г., издал указ о подчинении униатской церкви римско-католической коллегии, находившейся в Петербурге[362]. Но последнее распоряжение русского правительства страшно взволновало всех униатов и вызвало бесчисленное множество протестов: униаты хорошо знали, что вследствие этого распоряжения иезуиты и ксендзы постараются силою заставить их принимать католичество. Больше всех против этого распоряжения протестовал униатский митрополит Лисовский. Правительство действительно поняло свою ошибку, поэтому оно скоро издало новый указ следующего содержания: под страхом строгой ответственности воспрещалось католическому духовенству обращать униатов и православных в римскую веру. В связи с этим, как кажется, стоит издание и другого указа, от 17 марта 1799 г., которым приказывалось, чтобы вперед католические епархии управлялись самостоятельно, без сношения с папою. Указ, бесспорно, очень замечательный: это был толчок к отделению католической церкви в России от Рима; но иезуиты постарались затормозить его, и закон этот на практике никогда не применялся; да и сам император Павел скоро скончался, именно 10 марта 1800 г.

Александр I

1800–1825 гг

После смерти Павла I русский престол занял сын его Александр Павлович, человек высокой души, благородных стремлений и мягкого сердца. Вся его деятельность внутри государства направлена была ко благу своих подданных, без различия национальностей и вероисповеданий. Но, к сожалению, поляки не воспользовались этим; они сами разрушили свое счастие[363]: вместо благодарности и преданности к русскому престолу за то благодеяние, какое они получили от императора Александра Благословенного, поляки отблагодарили самой черной неблагодарностью.

Главными действующими лицами в этом направлении явились как раз те именно, которых русское правительство более других облагодетельствовало, именно: Адам Чарторыйский, Фаддей Чацкий, профессор Лелевель и другие, но особенно первый.

Адам Чарторыйский и Фаддей Чацкий и их деятельность

Во время последних двух разделов Польши многие знатные польские семейства, как из собственно Польши, так и из бывшего Литовского государства, бежали за границу. Но потом, когда императрица Екатерина Великая объявила всем им полную амнистию, если они возвратятся назад, а в противном случае грозила конфискацией имущества, большая часть их действительно вернулась домой. В числе последних было и одно семейство, бежавшее из Литвы, по фамилии Чарторыйские. По возвращении в Россию семейство это поселилось в Петербурге. Это было как раз сейчас после смерти Екатерины II, когда на престол вступил сын ее Павел I.

По приезде в столицу один из членов семейства Чарторыйских, молодой Адам Чарторыйский, поступил на государственную службу. Умный, ловкий и образованный, этот молодой человек скоро был замечен и затем получил одно из высших мест в чиновничьей иерархии. Благодаря последнему обстоятельству Чарторыйский попал ко двору Павла I и там, вращаясь в кругу русских вельмож, познакомился с великим князем, сыном императора, Александром Павловичем, наследником русского престола, сблизился с ним, вошел в доверие и наконец стал его другом.

Сделавшись любимцем великого князя, Адам Чарторыйский целые вечера проводил с ним в задушевных беседах. Главный предмет этих бесед был польский народ и его погибшее отечество. Ополячившийся западнорусский князь Чарторыйский изливал свое горе по поводу бедствий поляков и Польши. Будущий русский император с благородством и теплотою, которыми так полна была его душа, сожалел о бедствиях этого народа и нередко высказывал желание облегчить его участь по вступлении на престол.

И действительно, лишь только он вступил на престол своего отца, как немедленно расширил права поляков и круг их действий в областях бывшего Литовского государства. С этого времени управление в западнорусских областях восстановлено было во всей почти старой шляхетской полноте: полякам дозволено было составлять сеймики и выбирать на них судей и других должностных лиц. Все важнейшие отрасли управления перешли в руки поляков. Поляки оказались везде наверху над русскими. Русское управление, созданное Екатериною Великою, изменено было в самом корне.

Эти перемены, произведенные Александром I в западнорусских областях бывшего Литовского государства, возбудили надежды поляков на восстановление Польши, а дружба его с Чарторыйским закрепила их в сердцах поляков самым прочным образом. Оставалось только, в полной уверенности и спокойствии, готовить средства для будущей Польши. Чарторыйский первый и занялся приготовлением этих средств. Каких же именно?

В 1803 г. Адам Чарторыйский сделан был попечителем Виленского учебного округа[364]. Получивши эту должность, он весь предался образованию учебных заведений и воспитанию юношества; на это дело он тратил огромные суммы денег как из собственных средств, так из доброхотных пожертвований и государственного казначейства. По его мысли, Виленская иезуитская академия преобразована была в университет с двумя высшими семинариями – католической и униатской, а также основан целый ряд средних и низших учебных заведений. Но Чарторыйский, заботясь усердно об основании учебных заведений и воспитании юношества, не имел в виду возвысить нравственное или материальное состояние народа вверенного ему края; он имел в виду совершенно другую цель: Чарторыйский хотел ополячить этот край, так как он состоял большей частью из русских жителей, и подготовить его к будущей Польше.

Преследуя эту цель, Адам Чарторыйский и самые программы наук для преподавания в основанных им учебных заведениях издал применительно к сему делу (развитию полонизма); поэтому неудивительно, что в университете, в семинариях и других учебных заведениях польская национальная наука и польский дух выступили в таком величии, в каком они не появлялись даже во времена существования Речи Посполитой. В уставах учебных заведений Виленского округа под названием «словесность» разумелась не русская, а польская; на этих уроках читались и объяснялись только польские писатели. Все науки излагались на польском языке. В гимназиях и уездных училищах преподаватели польской грамматики стояли в списке старших преподавателей, а преподаватель русской грамматики и русского языка считался младшим, наравне с учителями иностранных языков и рисования.

Католическое духовенство принимало деятельное участие в ополячении края. По распоряжению Чарторыйского и приказанию епископов при всяком приходском костеле и при всяком католическом монастыре заведены были школы. Ксендзам поставлено было в обязанность «приобретать доверие учащихся и быть посредниками между учениками и их родителями». Большинство учебных заведений и преподавание в них наук Адам Чарторыйский вверил пиарам[365], а низшие учебные заведения – базилианам, с целью побольше привлечь в них детей православного населения. Дух и направление как в высших учебных заведениях, так и в средних и низших – один и тот же: обратить воспитанников в истых поляков и возбудить в них любовь и ревность к восстановлению падшего отечества. В таком положении находились учебные заведения под управлением Чарторыйского.

В то самое время, как Адам Чарторыйский в Литве и Белоруссии старался посредством воспитания молодежи ополячить народонаселение и подготовить истинных борцов за свободу Польши, на другом конце бывшего Литовского государства, именно в Малороссии, Подолье и Волыни, другой польский деятель, друг Чарторыйского, Фаддей Чацкий, того же самого хотел достигнуть и также посредством воспитания юношества.

Фаддей Чацкий родился в 1765 г. Предки его вышли из Познани и поселились на Волыни и тут разбогатели. Он имел блестящие способности и получил многостороннее образование, но только в польско-иезуитском духе. Главным воспитателем его был иезуит Гродзицкий. При Станиславе Понятовском Чацкий исполнял многие дипломатические поручения. Он принимал также деятельное участие в составлении «конституции 3 мая» и принадлежал к той партии, которая отличалась ненавистью к России.

После третьего раздела Польши Чацкий жил на Волыни, в г. Кременце, как частный человек, и занимался научными исследованиями по истории Литвы и Польши. В конце прошлого столетия и начале нынешнего из-под его пера вышел целый ряд серьезных сочинений по этим предметам[366]. Его сочинения, написанные увлекательным языком, с жадностию читались, особенно молодежью, и незаметным образом делали читающих патриотами Польши.

В 1803 г., по старанию Адама Чарторыйского, Чацкий сделан был генеральным визитатором (окружным инспектором по учебной части) училищ Киевской, Волынской и Подольской губерний, в помощь Чарторыйскому. С этого времени до самой своей кончины, последовавшей 8 февраля 1813 г., Чацкий исключительно предался воспитанию юношества в духе польском. Для лучшего успеха в этом деле он задумал основать высшее учебное заведение, из которого могли бы выйти желанные для Чацкого лица в деле полонизма. Но так как он знал, что правительство на предполагаемое высшее учебное заведение денег не отпустит, то он обратился к польским помещикам своего округа с просьбою о пожертвовании. Пожертвования происходили в продолжение двух лет, 1803 и 1804 гг., и к началу 1805 г. их собралась огромная сумма. 1 октября 1805 г. это высшее учебное заведение, под именем лицея, было открыто на Волыни, в г. Кременце. При лицее основаны были еще следующие школы: практической механики, землемеров, акушеров и обсерватория. При лицее устроен был и ботанический сад с 5000 растениями, собранными из всех частей света. Лицей состоял из четырех однолетних низших классов и трех высших курсов двухлетних, следовательно, весь курс состоял из 10 лет.

Все предметы в лицее, по обыкновению, преподавались на польском языке. Правда, русский язык и русская литература допущены были в уставе лицея из приличия, для закраски так сказать, потому что без этого слишком сквозила бы пропагандная цель заведения, и притом его устав не мог бы быть утвержден, и для русских не было бы приманки в заведение. В лицее даже был и преподаватель православного богословия: протоиерей кафедрального житомирского собора Антоний Рафальский.

Устроивши лицей с вышеозначенными при нем практическими школами, Фаддей Чацкий нашел, что одного высшего учебного заведения для его предположенной цели – полонизировать край – этого недостаточно. Посему он задумал основать средние и низшие учебные заведения с тою же целию, с какою и лицей. Для этих заведений, как и для лицея, он также нашел средства у соседних помещиков. Благодаря этим средствам Чацкий в вверенном ему крае открыл целый ряд учебных заведений: так, в Волынской губернии он основал 85 приходских училищ, в Подольской – 26, в Киевской – 15. Затем Чацкий открыл несколько уездных училищ, которые по своим программам соответствовали нынешним прогимназиям, таковы владимирское, добновское, бердичевское, овручское, житомирское, винницкое и другие; в то же время основано было и несколько гимназий: в Киеве, Кременце и других городах.

Таким образом, Чацкий явился достойным помощником Адама Чарторыйского в деле подготовления юношества к восстановлению погибшей Польши.

Благодаря этим двум даровитым личностям – Чарторыйскому и Чацкому – польский дух в областях бывшего Литовского государства начал оживать и крепнуть, проникая нередко в самые непочатые слои общества, сохранившие до того времени русскую жизнь.

После этого убеждения поляков в восстановлении Польши не допускало уже никакого сомнения: все они уверены были, что император Александр I скоро осуществит их мечту, по крайней мере относительно тех областей, которые принадлежали России. Когда он в конце 1805 г. проезжал Вильну, направляясь в Австрию для борьбы с Наполеоном I, то поляки с необыкновенным энтузиазмом встретили его.

Но эти чувства поляков по отношению к русскому императору недолго продолжались: они скоро перешли к Наполеону I. Дело в том, что в 1807 г. Наполеон I по Тильзитскому миру получил от Пруссии те польские области, которые ей достались по трем разделам Речи Посполитой[367]; из этих областей он образовал для поляков Варшавское герцогство, а между тем император Александр I еще ничего не сделал для них. Поэтому поляки, после образования Варшавского герцогства, в котором они видели нечто похожее на прежнюю Польшу, все свои симпатии перенесли на французского императора. Они тут же порешили во всех действиях Наполеона I идти с ним рука об руку.

Настал знаменитый для России двенадцатый год. Поляки со всех концов Европы поспешили под знамена французского императора. Наполеон I из них составил особый корпус тысяч в восемьдесят, под командою Иосифа Понятовского, племянника последнего польского короля, человека очень умного и одаренного недюжинным воинским талантом[368].

Борьба поляков в союзе с Наполеоном I против России. Бегство их из России. Занятие русскими войсками Варшавского герцогства. Под начальством Понятовского, в союзе с Наполеоном, поляки дрались с русскими войсками под Смоленском, на Бородинском поле; были в Москве и участвовали в битве под Малоярославцем. При отступлении великой армии Наполеона I и поляки, подобно французам, гибли тысячами от холода, голода и русского оружия.

После бегства Наполеона I из России в Литву вступил со всей своей армией Кутузов и остановился в г. Вильне.

11 декабря в Вильну прибыл император Александр I. В следующий день, 12 декабря (это был день рождения императора), государь обнародовал Высочайший манифест о полном прощении тем лицам польского происхождения, которые изменили ему и перешли на сторону Наполеона I.

В Вильне император Александр I пробыл 18 дней. Тут, между прочим, порешено было продолжать войну с Наполеоном I. 28 декабря государь выступил в дальнейший поход.

26 февраля 1813 г. русские войска заняли Варшавское герцогство. По распоряжению императора здесь устроено было особое правление. Во главе этого правления поставлен был Василий Сергеевич Ланский, а в помощь ему назначены были Адам Чарторыйский, Новосильцев, князь Любецкий и пан Вовржецкий.

После занятия русскими войсками Варшавского герцогства и административного устройства в нем польские магнаты: Чарторыйский, Огинский и другие, близко стоявшие к русскому государю, обратились к нему с просьбою о восстановлении Польши в пределах 1772 г., чтобы этим самым, как они говорили, приобрести искреннее доверие поляков в борьбе с Наполеоном I. При этом магнаты старались показать русскому императору, как велико страдание народа, польского особенно, в областях бывшего Литовского государства, где губернаторами состояли Римский-Корсаков, Эртель и Кумберлей. Но теперь государь был не тот пылкий и увлекающийся юноша, каким он был лет десять тому назад, да притом он уже воочию убедился, как изменчив и непостоянен польский народ: он видел, что его может перекупить всякий, а потому государь на просьбу магнатов так отвечал: «Относительно собственно Польши (Варшавского герцогства) я все сделаю, что вы желаете, но относительно Литвы, Подолья и Волыни не сделаю: вы не забывайте того, что эти области были русские и народонаселение их до сего времени считает себя русскими». Когда же польские магнаты сказали императору о благодарности потомства в случае восстановления Польши в пределах 1772 г., то он как бы в шутку ответил: «Людская благодарность так же редко встречается в жизни, как и белый ворон».

В половине марта русский император оставил Варшавское герцогство и перешел в немецкие земли, где, заключивши союз с Пруссиею и Австриею, начал продолжать борьбу с Наполеоном I. Последовал целый ряд битв коалиции с французским императором. Поляки, входившие в состав французской армии, с прежнею храбростью дрались за Бонапарта; они еще не покидали надежды при содействии Наполеона I восстановить свое падшее отечество. Но вот, как известно, в первых числах октября произошла знаменитая Лейпцигская битва, кончившаяся совершенным поражением Наполеона I; эта битва сокрушила силу и обаяние французского императора, а вместе с тем отрезвила и тех поляков, которые еще надеялись на него[369]. После Лейпцигской битвы поляки целыми тысячами стали обращаться к русскому императору с просьбою позволить им вернуться на родину. Александр I, по своей природной доброте, позволил им вернуться и при этом весьма многих принял к себе на службу.

19 марта 1814 г., как известно, было вступление союзных войск в Париж, а 25 марта отречение Наполеона I от престола. Вслед за этим открылся и знаменитый Венский конгресс. На этом конгрессе России уступлено было Варшавское герцогство (нынешнее царство Польское) без области Краковской[370]. Исполняя свое обещание, данное Чарторыйскому и другим полякам, император Александр I решился сделать из него полусамостоятельное государство и ввести в нем самую либеральную конституцию[371].

Восстановление царства Польского и недовольство поляков. 13 мая 1815 г. в Варшаве из Вены получен был манифест русского императора о даровании полякам конституции, самоуправления, собственной армии и свободы печати. 9 июня, в 4 часа утра, гром пушек возвестил Варшаве торжество восстановления Польши. Белый орел и польское знамя водружены были на всех общественных зданиях. В 9 часов утра совершено было богослужение и затем войска и все административные лица принесли присягу в верности русскому императору. В тот же день составлен был совет для выработки деталей конституции.

31 октября в Варшаву прибыл сам государь император. 1 ноября ему представлялись сановники царства Польского; вместе с ними представился и князь Огинский, приехавший из Вильны. Последний приехал просить государя о присоединении к царству Польскому Литвы, Белоруссии, Волыни и Подолья. Но Огинского Александр I принял холодно. Когда он вошел в кабинет к императору, то император сказал ему: «Я знаю, чего вы хотите, но говорю вам: пусть жители этих стран ожидают исполнения моих обещаний с терпением и доверием. Я сделал все, что было возможно, остальное исполню, но не вдруг; имейте терпение». 14 ноября государю представлялась депутация от губерний: Виленской, Ковенской и Гродненской, с просьбою о присоединении к царству Польскому, но император и им то же сказал, что и Огинскому.

За три дня до своего отъезда император Александр I утвердил составленную комиссией конституцию, которая затем немедленно и введена была в царстве Польском.

Суть этой конституции следующая:

Императору, особа которого по конституции считалась священна и неприкосновенна, были предоставлены права исполнительной власти, а также ему присвоено было: полное распоряжение финансами страны, начальство над войском, объявление войны, заключение мира, сношение с иностранными государями, назначение высших чиновников и помилование преступников.

Затем учреждены были:

1. Должность наместника.

2. Совет управления. Он занимался текущими делами и состоял из восьми членов: шести министров, наместника (наместник был вместе и председатель) и уполномоченного комиссара.

3. Сенат. Он состоял из епископов, воевод, каштелян и других лиц, достигших 35-летнего возраста и плативших в казну не менее 2000 злотых, или 300 рублей подати.

4. Камера депутатов. В состав ее входило 128 человек: 77 дворян и 51 лицо от городских общин. В камеру депутатов мог всякий попасть, кто был собственником и достиг 30-летнего возраста.

Депутаты созывались через каждые два года. Они вместе с сенатом составляли сейм. Сейм занимался изданием законов и заседал в продолжение 30 дней.

5. Провинциальные советы. Они состояли из депутатов от дворян и городских общин и занимались управлением воеводств.

Кроме вышеозначенных административных учреждений в царстве Польском были еще основаны многие судебные должности с разными инстанциями для апелляций. Самый высший суд находился в Варшаве по всем делам, кроме государственных преступлений. Суд этот состоял из сенаторов и членов от русского правительства.

Конституция обеспечивала личность, имущество и свободу печати.

Конституция, дарованная императором Александром I, по своей либеральности превосходила все конституции в Европе того времени; об этом заявил тогда во всеуслышание самый пылкий республиканец Франции Корно. Но поляки остались ею очень недовольны. Они недовольны были, во-первых, тем, что в управлении царством Польским приняли некоторое участие лица русского происхождения, а во-вторых, тем, что произведено было изменение в польском гербе. Но больше всех остался недоволен и конституциею этою, и самим императором Адам Чарторыйский. Он до последней минуты надеялся, что государь сделает его наместником царства Польского – и ошибся: император пред самым отъездом назначил наместником генерала Зайончика. Тогда же Александр I назначил в «Совет управления» своим комиссаром тайного советника Новосильцева, что также раздражало Чарторыйского; не понравилось ему и то, что государь польские войска подчинил брату своему Константину Павловичу.

18 ноября император Александр Павлович выехал из Варшавы в С.-Петербург и прибыл туда 2 декабря[372].

Между тем неудовольствия против русского государя по отъезде его в Петербург все более и более усиливались в царстве Польском. Спустя два или три года неудовольствия эти из царства Польского перешли в остальные области бывшей Речи Посполитой. Но как там, так и здесь одни из поляков недовольны были русским императором за то, что он не присоединил к царству Польскому Литвы, Белоруссии и Малороссии; другие за то, что государь не образовал из Варшавского герцогства республики старых времен с liberum veto.

В 1819 г. Немцевич, литератор и историк, секретарь сената и член Министерства народного просвещения, по случаю погребения польского министра финансов Матусевича произнес речь, в которой самыми мрачными красками описал положение польского народа вследствие его вассальной зависимости от России.

В 1820 г. произошли большие беспорядки на частных сеймиках: на них поляки постарались избрать в камеру депутатов лиц, заведомо известных своею ненавистью к России. Вслед за этим благодаря системе воспитания Чарторыйского и Чацкого начались беспорядки в учебных заведениях между учащеюся молодежью; молодежь начала мечтать о восстановлении старой Польши в пределах времен Ягеллонов; к молодежи скоро примкнули и правительственные лица как царства Польского, так и Литвы. В это время, между прочим, в Литве и Польше распространилось очень много запрещенных журналов и брошюр, в которых порицались правительства и излагались самые крайние теории; молодежь с жаром набросилась на эти журналы и брошюры и с жадностью их читала. Вслед за этим в Варшаве в театре стали даваться на сцене пьесы самого отвратительного содержания, и антрепренер этого театра обратил его в школу буйного либерализма. Все это имело отголосок среди польской молодежи в Литве и западнорусских владениях, где во всем начали подражать Варшаве.

Такое вредное направление общественного духа, как в царстве Польском, так и в Литве и западнорусских владениях, развивалось и поддерживалось тайными обществами. Подобных тайных обществ было много. Впоследствии в этих тайных обществах, кроме общего вредного направления, стало развиваться стремление к восстановлению Польши в пределах 1772 г. и чувство ненависти по отношению к России.

Тайные общества в царстве Польском. В конце прошлого столетия в Западной Европе вследствие крайнего развития материализма появилось так называемое «масонство». Масонством называлось учение о благе и нравственном усовершенствовании всего человечества. Учение это явилось как противовес материализму. Последователи сего учения составляли общества, которые имели свои правила и свои внешние знаки. Члены этих обществ нередко открывали собрания. Собрания эти получили название «масонских лож». На эти общества и собрания (ложи) самые правительства смотрели снисходительно. В число членов сих обществ почасту поступали лица, занимавшие высокие должности в государствах. Но кроме этих, так сказать, главных обществ, тогда же образовалось в Западной Европе очень много и других обществ, под различными названиями и с различными целями, более или менее благовидными.

Но, как известно, подобного рода общества, хотя бы они в начале своего существования состояли из самых честнейших лиц, впоследствии непременно изменяют свой благородный характер и являются преступными, и это понятно: с течением времени в эти общества попадают люди совершенно иного закала, которые под личиною благонамеренности стараются незаметно склонить их к своим собственным целям, и всегда успевают в том, если сколько-нибудь одарены умом и ловкостью.

Так было и в Польше: сначала там появились общества с целями благородными и высокими: противодействовать развитию материалистических взглядов и утверждении молодых людей в добре и истине, а потом направление их изменилось: общества задались целью восстановить Польшу в пределах 1772 г.

В конце 1817 г. в Варшаве образовалось обширное и многочисленное общество под названием «Союза друзей». Цель этого общества была взаимная помощь друг другу, а также и нравственное усовершенствование членов. Общество это имело много отделений. В 1818 г. в одно из отделений сего общества вступил членом 4-го пехотного полка майор Лукасинский, человек умный, ловкий и энергичный. Он в короткое время уговорил членов этого общества образовать новое общество, которого была бы цель, – вместо нравственного усовершенствования и взаимной поддержки членов, – восстановление Польши. Новое общество получило название «Национального масонства, или патриотического». Главными членами этого нового общества были подполковник Вержболович, майор Мохницкий, капитан Добржицкий и дворянин Шредер. В начале 1819 г. общество это уже окончательно образовалось. Центр этого общества был в Варшаве, где члены его в одном из домов предместья «Краков» имели свои заседания. На одном из этих заседаний, между прочим, положено было образовать подобные общества в Литве, Белоруссии, Малороссии и Галиции.

Сохраняя внешние обряды, существующие в масонских ложах, Лукасинский дал «Патриотическому обществу» особые инструкции и правила, которые, впрочем, сводились к следующим трем положениям: а) цель общества – восстановить Польшу в пределах 1772 г.;

б) цель эту, до поры до времени, скрывать от русского правительства;

в) стараться о подготовке лиц польского происхождения к восстановлению падшего отечества. Но, как ни старался Лукасинский скрыть истинную цель «Патриотического общества», она скоро стала известна правительству, которое предписало Лукасинскому немедленно закрыть это общество. Исполняя предписание правительства, Лукасинский объявил «Патриотическое общество» закрытым. Но это было только на словах: на деле оно продолжало существовать. Лукасинский удалил из своего общества только ненадежных членов. С этого времени общество Лукасинского, как продолжавшее существовать тайно, приняло форму заговора против русского правительства.

3 мая 1821 г. в одном из лесов окрестностей Варшавы произошло первое тайное заседание «Патриотического общества», после того как правительство предписало закрыть его. На этом заседании учрежден был центральный комитет, который должен был давать направление всем обществам, как существующим уже в Польше, так и имеющим быть в Литве, Белоруссии, Волыни и Подолье. Местопребывание его положено в Варшаве. Затем поручено было редактору варшавской газеты «Белый орел» Моравскому написать устав для общества. Чрез неделю устав был написан и утвержден центральным комитетом; суть сего устава была следующая: а) «Патриотическое общество» делится на волости; б) каждая волость «Патриотического общества» получает название той местности, где она находится; в) в каждой волости должно быть не более десяти членов; г) несколько волостей составляют округ, а несколько округов – провинцию; д) действиями всех провинций заправляет варшавский центральный комитет; е) в центральном комитете должны находиться представители всех провинций.

В июне месяце того же года варшавский центральный комитет для расширения круга своих действий и большего приобретения числа членов разослал агентов в области бывшего Литовского государства. Так, между прочим, в Волынскую губернию он отправил Людвига Собонского, а в Виленскую – некоего Оборского. Собонский, по приезде на юг, остановился в г. Бердичеве, где основал так называемый «Провинциальный совет», а затем организовал несколько волостей в губерниях Подольской и Волынской. Оборский же, прибывши в Литву, избрал местом своего пребывания г. Вильну. В Литве, между прочим, Оборский благодаря системе воспитания, введенной Чарторыйским в учебные заведения, нашел почву для своей цели вполне подготовленную. В самой Вильне в это время, по милости некоторых профессоров и студентов университета, уже существовало несколько тайных и полутайных обществ. Поэтому Оборскому, по прибытии в Литву, пришлось только употребить немного усилий для побуждения членов тайных обществ к более энергическому действию в деле подготовления Польши к ее политическому возрождению.

Тайные общества в Литве. Когда император Александр I, как мы видели, отказал полякам присоединить к царству Польскому области бывшего Литовского государства, то вследствие этого в сих областях явилось много лиц, недовольных государем. С течением времени эти недовольные лица, с целию поддержать польский дух и порванную связь с царством Польским, стали составлять общества. Правда, на первых порах эти общества не представляли определенного политического заговора против России; но потом, когда в Литву прибыл Оборский и другие агенты варшавского центрального комитета, они приняли именно такой характер, то есть характер заговора. Общества эти по большей части основаны были служащими при университете и студентами. Центр этих обществ был в Вильне. Этих обществ было много, но главных четыре: шубравцев, филоматов, лучезарных и филорегов.

Общество шубравцев. Общество это явилось в Вильне в начале 1817 г. Основателями его были доктор Снядецкий, библиотекарь университета Контрим и дворянин Балинский. Ближайшая и видимая цель сего общества была следующая: просветить и облагородить натуру нравственно падших лиц (лиц пошлых) или, выражаясь по-польски, «шубравцев», отчего и самое общество получило название «Общество шубравцев»; отучить их от лжи, обмана, картежной игры, пьянства и тому подобных пороков. Но главная цель сего общества, тайная и скрытая, была другая, именно: посредством насмешливых (сатирических) статей, которые члены сего общества помещали на страницах издаваемой ими газеты под названием «Мостовые ведомости» («Бруковые ведомости»), над недостатками современного польского общества, оживить старинные шляхетские идеалы и пробудить в обществе поляков стремление к возрождению погибшего государства со всеми шляхетскими привилегиями. Цель общества весьма ясно выражена была на той виньетке, которая помещалась на заглавном листе «Мостовых ведомостей». На виньетке, между прочим, нарисовано было следующее: вверху виньетки, в облаках, изображен шляхтич, сидящий на лопате; одет он в контуш, а на голове конфедератка; лицо представлено серьезным и даже суровым; глаза устремлены вдаль, как будто бы чего ищут. Под шляхтичем помещена надпись: «Летит и летит» (к шляхетским утерянным идеалам). Внизу виньетки нарисован стол, на правой стороне которого разложены две колоды карт, а на левой – стоит графин с водкою и стакан; эти вещи, которые находятся на столе, означают эмблемы тех пороков, которых поляки должны избегать, именно: картежной игры и пьянства. Посреди же стола (между картами и графином) лежат две книги: история и география – эмблемы тех добродетелей, к которым все поляки должны стремиться, именно: к возобновлению древнепрошедшей шляхетской жизни и восстановлению Речи Посполитой в пределах 1772 г. Газета эта выходила по субботам; редактором ее был Контрим. Она имела огромное влияние на польское общество г. Вильны; выхода номеров ее ожидали все с нетерпением, потому что в них осмеивалась, и притом зло осмеивалась, какая-нибудь сторона Виленского общества, а нередко задевались и знатные лица. Раз даже задет был и любимый профессор истории Лелевель[373]. Его осмеяла газета за то, что он пестрит свои лекции иностранными словами; при этом она назвала его «непатриотом», так как для выражения мыслей, приводимых профессором в своей лекции, всегда есть и соответствующие слова и выражения в польском языке.

Общество шубравцев организовано было чрезвычайно прочно; оно имело свою администрацию, которую составляли президент, оратор, стражник[374], секретарь и редактор. Заседания происходили два раза в месяц. Каждому члену поставлено было в обязанность читать две газеты: одну политическую, а другую литературную, а также и ученые книги[375]. Кроме того, каждый член общества должен был в продолжение двадцати дней представить хоть одну статейку из общественной жизни или жителей г. Вильны, или окрестностей ее. Общество это просуществовало почти пять лет.

Общество филоматов. Это общество основано в один год с обществом шубравцев. Основателем его считается студент университета Фома Зан, который, по словам товарищей его, был человек с возвышенными идеалами, с нежным сердцем и враг всякой распущенности. Главными деятелями общества филоматов, кроме Зана, были студенты Адам Мицкевич (впоследствии знаменитый литовский поэт), Ян Чечет, Игнатий Домейко (теперь еще жив), Осип Ежовский и Одынец. Цель сего общества была следующая: расширять просвещение и братство среди учащейся молодежи, поддержать дух польской народности, причем внушать всем, чтобы каждый ставил общественное добро выше частных интересов и более почитал добродетели и гражданскую честь, чем всякие светские почести, богатства и повышения. Собирались обыкновенно филоматы по квартирам своих товарищей, где занимались рассуждением о делах общества и чтением литературных произведений[376]. Спустя некоторое время общество это разделилось на два отдела: литературное и физико-математическое. В первом отделении председательствовал Мицкевич, а во втором – Зан. Так как это общество было тайное, то и избрание в члены его совершалось с величайшею осторожностию; да и избранные не всегда могли остаться членами общества филоматов: их по избрании очень долго подвергали испытанию и только тогда они делались действительными членами сего общества, когда старшие члены убеждались в них, что они будут полезны для общества.

Спустя два года филоматы изменили цель своего общества: они положили, посредством переустройства системы школьного воспитания, распространить среди молодежи бывшего Литовского государства любовь ко всему польскому и шляхетскому и вдохнуть в нее страстное желание к возрождению политически умершего отечества[377]. А чтобы вернее достигнуть этой цели, то филоматы на одном из своих тайных заседаний определили: по окончании университетского курса занимать преимущественно учительские места.

Общество лучезарных. Это общество образовал в 1819 г. тот же самый студент Фома Зан, который образовал и общество филоматов. Название «лучезарных» общество получило от той теории, какую развивал Зан среди товарищей. Теория эта была очень оригинальна и в то же время свидетельствовала, что Зан был с идеальным направлением и высокопоэтическою душою. Вот суть этой теории: высшее счастие состоит в чистой и идеальной любви, свободной от всякой чувственности. Чтобы достигнуть этого высшего счастия, прежде всего людям нужно уничтожить в себе грубые наклонности и страсти, а потом соединиться между собою чистою идеальною любовию. Каждые два лица, соединенные такого рода любовию, испытывают высокое наслаждение, какое только возможно в этом мире. Наслаждение это проистекает из взаимного созерцания и взаимной передачи друг другу чистоты и святости душевных свойств, которые проявляются во взоре добродетельных людей особыми «лучами» и сыплются из глаз наподобие «искр». Самые высшие и прекрасные свойства души, проявляющиеся «лучами» во взоре всякого добродетельного человека, есть красота, нежность и невинность; эти свойства, вытекающие из всякой чистой и невинной души, окружают сию последнюю как сиянием. Если человек с такого рода сиянием встретит на пути своей жизни другого человека с подобным же сиянием и оба они соединятся между собою взаимною любовию, то над их чистыми и святыми душами образуется как бы радуга, которая, по словам Зана, делает для обоих их целый мир лучезарным и восхищает дух их к небу, источнику вечной гармонии. Такова теория Зана, которую он развивал среди своих товарищей и по которой кружок его получил название «лучезарных». Теория эта, по словам одного из друзей Зана (Домейки), имела громадное влияние на студентов. Выходя из своей теории, Фома Зан требовал от кружка своих товарищей взаимной платонической любви между собою; допуская такого рода любовь и с сторонними, Зан особенно желал осуществления ее с женщинами. Говорят, что этот восторженный идеалист питал именно такую платоническую любовь к какой-то Фелиции и воспел ее в стихах, но сам предмет обожания об этом, как кажется, и не знал.

Общество лучезарных имело определенный характер союза. Главными занятиями этого общества было чтение своих собственных произведений, какого бы то ни было рода, и чтение лучших произведений польских авторов, а также и развлечения, состоящие в физических упражнениях. Вступление в общество лучезарных было доступно каждому без всякого затруднения. От вновь вступавшего лица требовали только устного заявления: а) поддерживать с товарищами знакомство и приязнь; б) оказывать друг другу взаимную помощь во всех нуждах товарищей по кружку; в) исполнять обязанности, возложенные на него обществом, и г) совершенствоваться в добродетелях, которые делают молодого человека приятным и достойным уважения. Затем вновь поступивший записывал свое имя в особую книгу, и после этого он считался действительным членом кружка и имел право говорить сам и слушать назидание других.

Председатель и распорядитель сего общества был Фома Зан. Лучезарные имели свою канцелярию, которою заведовал секретарь филоматов, а также великого и надворного маршала и казначея. Общество это делилось на кружки, из которых каждый имел своего заправителя.

Общество филоретов. Молодые люди из кружка лучезарных не могли долго оставаться в тех отвлеченно-сухих предметах с мистическим содержанием, которое развивалось в теории студента Зана. Желание более реального повода единения и собеседования между собою лучезарных дало повод в начале 1820 г. составить новое общество, в основание которого положена была наука. Члены этого нового общества во время одной из майских прогулок (маевок) за город, по предложению студента Ежовского, получили название «филореты». Общество это, подобно обществу филоматов, было почти тайное, то есть неизвестное ни полиции, ни университетскому начальству, по крайней мере неизвестное во всех своих подробностях. От каждого вновь поступающего члена обыкновенно брали клятву и подписку, что он будет в тайне хранить как устройство самого общества, так и происходящие на нем предметы совещаний.

Общество филоретов делилось на отделы или кружки, соответственно той отрасли наук, какою занимались члены кружка. Так, были кружки юристов, литераторов, медиков, математиков и натуралистов. Каждый кружок имел председателя, секретаря и казначея. Выборы происходили открыто. Устав заключал в себе около 70 параграфов и отличался простотою и ясностию[378].

На заседаниях филоретских кружков обыкновенно читались работы членов по тем предметам, которыми занимался кружок, и происходили рассуждения на научные и литературные темы, причем члены старались приучить себя и к ораторству.

Так как для многолюдных собраний не было соответствующего помещения, а сверх того и осторожность заставляла избегать огромных сходок, то в заседаниях каждого кружка избирались особые депутаты для присутствования в других кружках; затем эти депутаты обязаны были отдать отчет своим кружкам о занятиях тех кружков, в которые они были откомандированы.

Участие профессоров Виленского университета в тайных обществах. Раскрытие тайных обществ, и суд над их членами. Между тем, по Вильне стали ходить неблагоприятные слухи о студенческих обществах. Слухи эти дошли до сведения университетского начальства, которое, во избежание неприятностей, принуждено было запретить студентам сходки и закрыть общества. По этому случаю ректор университета Маевский в конце 1820 г. пригласил к себе студентов Зана, Чечета, Мицкевича, Ежовского и других главнейших деятелей студенческих обществ и объявил им от лица университетского совета, что общества их закрываются и им запрещаются прогулки за город (маевки) и всякого рода сходки. В то же время ректор приказал принести к нему весь архив этих обществ и сжечь его на своих глазах. Но, несмотря на это, общества студентов продолжали существовать; они облеклись только в большую таинственность; после этого университетская молодежь стала сильнее горячиться и поддерживать свой польский патриотизм, тем более что в 1821 г. к ее кружкам примкнули некоторые из университетских профессоров.

В 1821 г. в число профессоров Виленского университета поступил историк Лелевель. Лелевель уже раньше хорошо был известен студентам как своими учеными трудами по предмету истории, так и своими взглядами на положение Польши и поляков. Последними он как раз подходил под взгляды университетской молодежи, то есть он, подобно студентам, только и думал о том, как бы восстановить падшую Польшу. Поэтому неудивительно, что вступление Лелевеля в число профессоров университета было великою радостию для студентов. С первых дней своей профессорской деятельности Лелевель окружен был целою толпою студентов, которые действительно нашли в нем самого горячего защитника их интересов и самого доступного из всех профессоров университета. Ему немедленно сообщены были все тайны студенческих кружков, и он сделался одним из главных двигателей этих кружков. Он тратил все свои средства как на нужды студенческих обществ, так и на нужды отдельных лиц из студентов. Будучи от природы угрюмым и необщительным как с своими товарищами по службе, так и с лицами Виленского общества, он никогда не принимал к себе ни тех ни других. Но зато двери его постоянно были открыты для студентов университета. В своей квартире Лелевель почасту целые ночи проводил с студентами в разговорах о политической судьбе падшего отечества и бедствии его сынов под чужим игом. В заседаниях университетских советов, когда шла речь о каком-либо предмете, относящемся к общим потребностям заведения, Лелевель вел себя скромно и во всем соглашался; но если дело касалось участи студента, особенно ему знакомого, Лелевель всегда принимал его сторону и защищал его с таким жаром, что часто доходил до неприличия и дерзости.

Кроме профессора Лелевеля такой же популярностью между студентами пользовался профессор философии Глуховский. По своему направлению и по своим взглядам Глуховский совершенно походил на Лелевеля. Оба этих профессора университета при чтении своих лекций всегда старались коснуться современного состояния Польши и выставить пред своими слушателями, что положение обитателей ее самое мрачное и безотрадное благодаря, по их словам, господству России. То же самое они делали и среди виленского общества, когда им приходилось в нем бывать, особенно этим отличался Глуховский. Такого же направления, как по отношению к студентам, так и по отношению к виленскому обществу, держались еще следующие два профессора: Данилович и Бобровский. Эти последние, по словам современников, подобно Лелевелю и Глуховскому, очень часто и пред студентами, и пред обществом изображали печальную участь поляков и побуждали их к энергическим действиям к восстановлению Польши. Действуя таким образом, эти четыре профессора более чем тайные студенческие общества подготовили почву революционным движениям в западнорусских владениях.

В то самое время, как в Вильне тайные студенческие общества благодаря действию четырех вышеозначенных профессоров университета вступили на путь более энергический и решительный в деле восстановления Польши, сюда приехал агент центрального варшавского революционного комитета Оборский. Он немедленно вступил в сношения как с этими профессорами, так и со всеми членами тайных студенческих обществ, и дело закипело: прежде всего они постарались связать свои действия с действиями Собонского, находившегося в это время, как мы видели, в Бердичеве, а затем рассыпать своих агентов по всем областям бывшего Литовского государства. Результат всего этого был самый блестящий: к началу 1822 г. почти весь Западный край России был настроен во враждебном направлении по отношению к России, и всех членов, записавшихся к варшавскому «Патриотическому обществу», из сего края было около 5000 человек. Но в июле месяце сего 1822 г. революционные студенческие общества в Вильне едва было не сделались известными русскому правительству, а вследствие этого, конечно, чуть было не обнаружился и весь заговор в Западно-Русском крае. Дело вот в чем: в конце мая профессор математики Вырвич (поляк и католик) подал Чарторыйскому докладную записку, в которой убедительнейшим образом доказывал, что в Вильне существуют студенческие общества, составленные Фомою Заном, которые носят характер революционный и имеют связь с какими-то другими тайными обществами, находящимися вне Вильны. Чарторыйский, получив это официальное донесение, немедленно отправился в Вильну, тем более ему нужно было в ней быть, что сюда в июне месяце намеревался приехать император Александр I. По прибытии в Вильну Чарторыйский назначил особую комиссию, состоящую из трех профессоров: Буянуса, ксендза Кланчевича и Лобойки (профессора русской словесности), и поручил ей расследовать донесение Вырвича. Но комиссия в высшей степени халатно отнеслась к сему поручению: не исследовавши хорошо дела, она донесла Чарторыйскому, что среди университетской молодежи никакого тайного общества не существует, было одно под названием «Лучезарное», но и то давно закрыто. Такого рода донесением комиссии Чарторыйский остался весьма доволен: он надеялся, что теперь будет снято с студентов подозрение в неблагонадежности и успокоился было[379]. Но вдруг перед самым приездом государя в Вильну произошло столкновение студентов с войсками, причем оказалось, что студенты были вполне виноваты, а это, в связи с донесением Вырвича, заставило русское правительство обратить серьезное внимание на университетскую молодежь и недоверчиво смотреть на самого Чарторыйского. Когда приехал в Вильну император, то ему о всем этом было доложено, вследствие чего государь выразил сильное неудовольствие Чарторыйскому и при этом дал понять, что ему известно существование тайных студенческих обществ, а в заключение указал на вредное направление общества шубравцов. Чарторыйский, насколько было ему возможно, старался защитить университетскую молодежь и доказать государю, что между студентами нет никаких тайных обществ, а в конце концов, чтобы отклонить от себя всякое подозрение и отвести глаза правительства от студентов, пожертвовал шубравцами, то есть закрыл это общество и запретил более издавать «Мостовые ведомости». Тем дело пока было и кончилось: император уехал, власти успокоились, Чарторыйский торжествовал. Но оказалось, что торжество его было непродолжительно: на другой год вопрос о тайных студенческих обществах благодаря некоторым обстоятельствам снова выдвинут был на сцену, и на этот раз он кончился очень печально как для обществ, так и для самого Чарторыйского.

В начале 1823 г. в Варшаве было раскрыто общество Лукасинского и при этом захвачено было много бумаг[380]. Когда стали разбирать эти бумаги, то в них нашли переписку, которую вели студенты Виленского университета с членами варшавского «Патриотического общества». Из этой переписки, между прочим, увидели, что в Вильне среди студентов существуют какие-то тайные общества с революционным направлением[381]. По этому поводу туда немедленно был командирован Новосильцев.

По приезде в Вильну Новосильцев горячо взялся за дело: он скоро добрался до этих тайных обществ; оказалось, что это те общества, которые основаны были Заном и Чечетом; захватил их архивы и арестовал главных деятелей: Зана, Чечета, Мицкевича, Ежовского, Домойку, Одынца и других студентов[382]. Затем он уволил от должности ректора университета Твардовского и пять профессоров, а также директора гимназии и человек десять учителей средних и низших учебных заведений.

В конце ноября Новосильцев обо всем этом донес в Варшаву великому князю Константину Павловичу, при этом он просил дальнейших инструкций. В начале 1824 г. последовал ответ на его донесение: Адам Чарторыйский по высочайшему повелению увольняется от должности попечителя Виленского учебного округа, а на место его назначается сам Новосильцев. В то же время получено было приказание о предании суду арестованных студентов. Суд составлен был из трех лиц: графа Аракчеева, адмирала Шишкова и Новосильцева. Он приговорил арестованных студентов к следующим наказаниям: Зана на год в крепость, а потом к ссылке в Томскую губернию[383]; Чечета, Ежовского и Янковского на шесть месяцев в тюрьму и затем к отправке во внутренние губернии; Мицкевича, Маевского и Одынца отправили в Москву к генерал-губернатору на службу. Остальные члены тайных обществ или оправданы были, или отданы под надзор полиции.

В том же году и тем же судом осуждены были и члены варшавского «Патриотического общества», основанного Лукасинским. Сам Лукасинский и друг его Шнейдер осуждены на десять лет в крепости, Доброгойский и Добржицкий на четыре, а Дзвонковский еще до производства следствия зарезался.

Новосильцев, сделавшись попечителем Виленского учебного округа, обратил все свое внимание на университет. Вместо смещенного Твардовского ректором университета назначен был профессор анатомии и хирургии Пеликан, человек глубокой учености и в высшей степени честного, открытого и благородного характера. При нем университет высоко стал в научном отношении. Студентов с 700 человек дошло до 2000. Усилено преподавание русского языка и русской литературы[384]. Приказано студентам ходить в мундирах и не вступать ни в какие общества. Сделано распоряжение о доставлении студенческих списков полиции и о донесении ей как о вновь поступающих студентах в университет, так и о выбывающих из него. Но все эти меры не успокоили учащейся молодежи: среди нее скоро опять началась антиправительственная пропаганда, хотя не в таких широких размерах, какие она приняла в бытность попечителя Виленского учебного округа Чарторыйского. На этот раз эта пропаганда получила начало свое из Варшавы, оттуда она и поддерживалась до самой революции 1830 г.

После суда над Лукасинским и его друзьями деятельность варшавского «Патриотического общества», правда, на некоторое время ослабела, но не прекратилась совсем, как думало русское правительство, напротив, с течением времени оно еще более усилилось. Теперь во главе этого общества стали подполковник Крыжановский, князь Антон Яблонский, граф Станислав Салтык и др. Крыжановский, Яблонский и Салтык составляли «Верховный совет патриотического общества». Цель общества осталась одна и та же, то есть восстановление Польши в пределах 1772 г. Члены этого общества вступили в сношение даже с членами русского революционного общества, которое в то время находилось на юго-западе России в г. Тульче (Волынской губ.)1. Но сношения эти, впрочем, долго не продолжались: они скоро прекратились, так как у членов оказались неодинаковые цели: поляки хотели отделить от России все области бывшей Речи Посполитой и образовать из них самостоятельное государство, но русские на это никак не соглашались: они думали только превратить Россию или в республику, или в конституционную монархию, а никак не раздроблять ее.

Сношение польского «Патриотического общества» с русскими революционерами, как видим, не увенчалось успехом, но оно едва не повело к обнаружению самого «Патриотического общества». Дело вот в чем: в 1825 г., незадолго до отъезда в Таганрог, император получил от унтер-офицера Шервуда подробное донесение о русском революционном обществе. По этому случаю назначена была уже особая комиссия, и она, занявшись расследованием его, напала на след существования и польского «Патриотического общества»; но смерть государя приостановила расследование этого дела. Государь умер в Таганроге, от крымской лихорадки, 19 ноября 1825 г., в 10 часов 50 минут утра.

Николай I

1825–1855 гг

По смерти Александра Благословенного не осталось прямых наследников. Самое большее право на русский престол имел брат его Константин Павлович, находившийся в это время в Варшаве. Но еще в 1822 г. он официально, в законно выраженной форме, написал отречение от своих прав на престол. Это отречение принял брат Александр I, утвердил его и своим манифестом назначил законным наследником на русский престол второго своего брата Николая Павловича. Но акт этот не был тогда обнародован, а, написанный в трех экземплярах, положен был в архиве Государственного совета, в петербургском Сенате и в Москве в Успенском соборе. Сам будущий император Николай Павлович ничего не знал об этом акте. И вот когда умер Александр Благословенный, то Николай Павлович в Петербурге немедленно заставил гвардию присягнуть своему старшему [385] брату Константину Павловичу; примеру этому последовал Петербург, а за Петербургом и вся Россия. Но у Константина Павловича не было желания изменять своему намерению касательно престолонаследия, а потому он в Варшаве привел к присяге своему младшему брату и войско, и народ. Между тем открыли завещание покойного императора, где ясно было видно, кто должен носить русскую корону. В то же время и Константин Павлович посла л в Петербург самого младшего брата Михаила Павловича с подтверждением отречения. После долгих колебаний Николай Павлович принял венец, которого он не желал и не искал.

Самое начало вступления на престол Николая I ознаменовано печальным событием: он в первый же день своего царствования должен был прибегнуть к строгим мерам по отношению к некоторым своим подданным. Дело в том, что отречение Константина Павловича и переход престола к Николаю I казались руководителям тайного общества самым благоприятным случаем для осуществления своих замыслов. Они распустили слух между войсками, что Константин не думал отказываться от престола, и тем привели некоторые из них в волнение. Утром 14 декабря, когда нужно было приносить присягу новому императору, мятежники бросились на Сенатскую площадь и расположились здесь вокруг памятника Петра I с криками: «Ура, Константин!» Но заговорщики успели увлечь только незначительную часть войска, а потому достаточно было сделать только несколько выстрелов, чтобы заставить его обратиться в бегство. После этого назначена была особая комиссия, которая скоро раскрыла все нити заговора. Пятеро наиболее виновных заговорщиков были казнены, а остальные или прощены, или отосланы на отдаленные окраины России (Сибирь, Кавказ), чтобы там в войсках заслужили прощение.

В то время как производилось следствие над русскими заговорщиками, комиссия, назначенная по этому делу, раскрыла, что и в Польше существует тайное общество, которое имеет целию отделить от России все области бывшей Речи Посполитой и образовать из них самостоятельное государство. Об этом немедленно донесено было императору. По этому поводу государь снесся с братом Константином Павловичем, но, получив от него весьма удовлетворительный отзыв о состоянии умов в царстве Польском, Николай I оставил до времени расследование тайного общества в царстве Польском, усилив только полицейский надзор в Варшаве и назначив своим наместником Константина Павловича.

Восстание поляков. Борьба с русскими. Мы видели, что после Лукасинского «Патриотическое общество» не уничтожилось, оно только немного ослабело, но потом скоро опять оправилось и даже усилилось, когда во главе его стали Крыжановский, Яблонский и Салтык и когда в 1828 г. с ним соединилось новое тайное общество, известное под именем «Петра Высоцкого». Тщательно скрываясь от взоров русского правительства, «Патриотическое общество» мало-помалу расширилось до огромных размеров и наконец охватило все царство Польское. Несколько раз доносили великому князю о преступных замыслах этого общества, но Константин Павлович по своему честному и доброму характеру не обращал на это внимания. Притом он не мог допустить, чтобы поляки после того, что сделано было для них его покойным братом, подняли мятеж, тем более что сам он лично всегда относился к нуждам поляков в высшей степени сочувственно и не упускал ни одного случая, чтобы не высказать им свою приязнь. Он хорошо видел, что поляки под скипетром русского царя пользуются полным благополучием, а следовательно, нет причин к революции. Но Константин Павлович, очевидно, не понимал поляков, и события скоро показали ему ошибочность его убеждений.

17 ноября 1830 г. началось восстание в Варшаве; отсюда оно распространилось по всей Польше и затем перешло в области бывшего Литовского государства.

Первые действия заговорщиков обнаружились нападением на Бельведерский замок, в котором жил великий князь. Нападение сделано было с целью убить Константина Павловича; но замысел не удался: вместо великого князя убийцы в темноте убили одного генерала, которого приняли за Константина Павловича. В ту же ночь заговорщики захватили варшавский арсенал, раздали народу оружие и начали убивать русских. Польское войско, отлично обученное русскими офицерами, приняло сторону заговорщиков и стало им помогать в убиении русских. Так началось восстание поляков при императоре Николае I, известное в русской истории под именем «первый мятеж».

На следующий день, это было 18 ноября 1830 г., некоторые из поляков, принадлежащих к лицам самого высшего польского общества и даже близко стоявших к великому князю, явились к сему последнему с просьбою, чтобы он с русскими войсками вышел из города, так как, по их словам, восстание произошло вследствие пребывания русских войск в Варшаве, а с удалением их оно прекратится. Но это, конечно, была ложь: поляки хотели под каким-нибудь предлогом удалить из Варшавы русских, с тем чтобы потом удобнее действовать самим. Но великий князь исполнил просьбу поляков: он с русским отрядом того же числа вышел из города и остановился в ближайшей деревне.

По выходе русских войск в Варшаве образовался так называемый «административный совет», в состав которого вошли князь Любецкий, Адам Чарторыйский, Немцевич и генерал Хлопицкий. Последний в то же время сделан был и главнокомандующим всех польских войск. 21 декабря административный совет отправил к великому князю депутацию с разъяснением ему, какие причины вызвали волнение и на каких условиях поляки перестанут бунтоваться и снова признают русское правительство. По прибытии к Константину Павловичу депутация от имени административного совета и всего, по их словам, польского народа прямо сказала ему, что восстание произошло вследствие несогласия покойного императора присоединить к царству Польскому Литву, Белоруссию, Подолье и часть Малороссии и что если желает русское правительство, чтобы польский народ был спокоен и подчинялся бы русской короне, то пусть оно исправит ошибку Александра Благословенного. Великий князь, до последней минуты думавший, что поляки остаются благодарными почившему императору за все, что сделано было им, и что восстание в Варшаве есть только временная вспышка недовольных, которая скоро сама собою прекратится, ошеломлен был такого рода заявлением депутации и долго не мог собраться с мыслями, что отвечать ей. Затем, успокоившись немного, сказал: «Вы сами знаете, что я ничего не могу сделать для удовлетворения вашей просьбы – дело это государя императора. Я скажу вам только одно, что я со всеми своими войсками немедленно удаляюсь из пределов Польского государства и предоставляю все вам в ваше распоряжение». С этими словами Константин Павлович раскланялся с депутациею и удалился во внутренние покои. 22 декабря он с русским отрядом выступил к русской границе.

6 декабря в Варшаве был распущен административный совет, а вместо его установлено было временное правительство, во главе которого стал Адам Чарторыйский, причем Лелевель получил портфель министра народного просвещения. 18 декабря новое правительство созвало сейм. Но лишь только начались совещания на нем, как обнаружилось разногласие между членами сейма: одни требовали немедленно объявить войну России и произвести возмущение во всех областях бывшего Литовского государства, другие, не желая доводить дело до крайности, настаивали на том, чтобы вступить с русским правительством в переговоры. К последней партии принадлежал и генерал Хлопицкий. Когда же первые стали брать верх, то Хлопицкий, опираясь на войско, обессилил их и затем объявил себя диктатором Польши.

Захвативши в свои руки всю власть, Хлопицкий снарядил два посольства: одно в Петербург к императору Николаю I для переговоров, а другое в Париж и Лондон с просьбою о посредничестве. 1 января 1831 г. Хлопицкий получил из Петербурга официальный ответ, в котором сказано было, чтобы поляки немедленно прекратили мятеж, сложили оружие, освободили русских и принесли бы повинную, в противном случае, в заключение прибавлено было в ответе, виновные понесут тяжкое наказание. Хлопицкий прочитал ответ членам сейма и стал было склонять их покориться воле государя, но те, как и следовало ожидать, и слышать не хотели об этом. На следующий день они, по совету графа Романа Салтыка, провозгласили, что русский императорский дом лишается прав на польский престол. Хлопицкий же, увидавши, что его соотечественники своим последним поступком вступили на самый опасный путь, сложил с себя диктаторскую власть и отказался от командования войском. Последнее сейм передал князю Михаилу Радзивиллу, человеку совершенно бездарному и ленивому.

Между тем Николай I, получивши известие о таком глубоком оскорблении России, как лишение права русской императорской фамилии на польский престол, решился наказать бунтовщиков самым примерным образом. В начале февраля 100-тысячная русская армия с 336 пушками, под начальством Дибича-Забалканского, вступила в пределы Польского государства. Поляки выставили против русских около 80 000 человек. 19 февраля в виду Варшавы под Гроховом произошла первая кровопролитная битва. Поляки бились храбро, но были разбиты наголову. Остатки их удалились за стены Праги, предместья Варшавы. Русские в этой битве потеряли более 10 000 человек; вследствие этого Дибич не преследовал отступившего неприятеля и не решился напасть на Варшаву, как того там ожидали; он после битвы отодвинулся на юг и расположился на зимних квартирах, а этим, между прочим, воспользовались поляки: они усилили войска свои, пополнили артиллерию и избрали нового главнокомандующего, генерала Скржинецкого. Правда, новый главнокомандующий был такой же бездарный и ленивый, как и его предшественник, но зато он имел у себя начальником штаба генерала Пронзинского, человека в высшей степени даровитого и деятельного. Некоторые историки говорят, и не без основания, что если бы Скржинецкий следовал советам Пронзинского, то русские не могли бы так скоро одолеть поляков, как это было на самом деле, тем более это справедливо, что русский главнокомандующий в польской войне оказался не вполне искусным полководцем. Если же Дибич и одерживал верх над польскими войсками, то это благодаря только численному превосходству русских войск и бездарности польских генералов.

14 мая под городом Остроленкою между русскими и поляками произошла вторая кровопролитная битва, кончившаяся, как и под Гроховом, совершенным поражением поляков: 9000 было убито их, 12 000 отрезано от своих и только 10 000 человек добралось до Праги. Но русский главнокомандующий и на этот раз не преследовал отступающего неприятеля и не поспешил нападением на Варшаву, как следовало бы сделать для скорейшего окончания кампании. После Остроленской битвы Дибич отошел к городу Полтуску и там остановился. Но, несмотря на все промахи русского главнокомандующего, дело поляков было в очень печальном положении: средства для продолжения войны все более и более истощались, а надежды на иностранную помощь не было никакой. Посланные Хлопицким депутаты к иностранным дворам везде были приняты холодно и сконфуженные вернулись ни с чем. Расчет на поголовное восстание в областях бывшего Литовского государства также оказался напрасным: там все остались верны русскому правительству, за исключением весьма немногих польских помещиков. Настоящее положение поляков могло быть только поправлено народною (партизанскою) войною. Но в том-то и дело, что в Польше как прежде простой народ никогда не принимал участия в защите государства, так и теперь не хотел принимать. Правда, польские вожди обращались к народу и просили содействия во имя патриотизма и свободы, но никто не откликнулся. Призывая народ к спасению отечества, польские паны между тем и не думали облегчить участь своих крестьян: уменьшить барщину, сократить число рабочих дней и ограничить свой произвол над ними. Народ одно только знал, что ему легче жилось под русским владычеством, чем теперь под польским.

В конце мая умер от холеры Дибич, а через несколько недель и великий князь Константин Павлович от той же болезни. 13 июня в главную квартиру русской армии при Полтуске прибыл преемник Дибича, граф Паскевич. Новый главнокомандующий, отличаясь большею энергиею и опытностию, чем его предшественник, по принятии начальства над войсками немедленно двинулся со всеми силами из-под Полтуска к Варшаве. Когда же весть об этом дошла до жителей столицы царства Польского, то там поднялось страшное волнение: одни требовали отнятия власти у генерала Скржинецкого, другие – мира с Россиею, третьи – борьбы с Россией на жизнь и смерть и т. п. В заключение разбушевалась чернь. С громкими криками дикой радости она провозгласила своим диктатором генерала Круковецкого. Получивши неожиданно диктаторскую власть, Круковецкий прежде всего задумал разделаться с своими бывшими врагами, к числу которых, между прочим, принадлежали Скржинецкий, Адам Чарторыйский и Лелевель. У первого Круковецкий отнял командование над войсками и самого заключил в тюрьму, а двух последних приговорил к виселице, но оба они спаслись бегством из Варшавы за границу. Вместо Скржинецкого новый диктатор назначил главнокомандующим польских войск друга своего Малоховского.

Между тем русский главнокомандующий приближался к Варшаве. Ему навстречу выступил Малоховский. 25 августа, в 5 верстах от Варшавы, при деревне Воли, между русскими и поляками произошла последняя кровопролитная битва. Поляки опять были разбиты наголову: более 15 000 их осталось на месте, а остальные, в количестве 25 000, при ста орудиях, преследуемые русскими, перешли прусскую границу около Швидцебна и положили оружие. 26 августа Паскевич занял Варшаву, и этим кончился один из актов польской драмы.

19 ноября того же 1831 г. государь император Николай Павлович прислал в Варшаву манифест, в котором объявил всем амнистию, за исключением тех членов сейма, которые принимали участие в провозглашении лишения польского престола русской императорской фамилии, и тех офицеров, которые после капитуляции Варшавы не хотели покориться. В следующем, 1832 г. русским правительством произведено было в царстве Польском административное переустройство: прежняя конституция в нем была отнята, а вместо нее был установлен органический статут; вместо сейма учрежден был Государственный совет, члены которого назначались самим императором; войско распущено. Наместником царства Польского был назначен граф Паскевич, который получил титул князя Варшавского.

После административных преобразований в царстве Польском русское правительство обратило свое особенное внимание на те области, которые достались ей по трем разделам Польши, то есть на области бывшего Литовского государства. Правда, в этих областях немногие лица принимали участие в мятеже, и притом принимали по большей части лица учащейся молодежи, поэтому и преобразование в этих областях коснулось преимущественно учебных заведений. Прежде всего правительство закрыло Виленский университет[386], так как он больше всего доставлял лиц революционному «жонду». Затем самый Виленский учебный округ был преобразован совершенно на новых началах; постановлено было, чтобы во всех учебных заведениях начальниками были непременно русские; увеличено число недельных уроков по русскому языку, и самый преподаватель этого предмета переименован из младших учителей в старшие; сделано было распоряжение относительно преподавания истории и статистики на русском языке; в то же время сокращен был и самый учебный округ: большая часть его отошла к Киевскому учебному округу и Белорусскому.

Но главное, на что больше всего русское правительство обратило внимания в областях бывшей Речи Посполитой после последнего польского восстания, – так это на католическое духовенство. Русское правительство по отношению к сему последнему поставило себе главною задачею ослабить его фанатическое влияние на польско-католическую народность, а также и русско-униатскую. Дознано было расследованием, что католическое духовенство в последнем восстании принимало самое деятельное участие: оно во имя религии и папы беспрестанно возбуждало народ против русских как еретиков, по их словам. Доказано было, что католические ксендзы и прелаты даже освящали на святых престолах оружие для мятежников, сочиняли революционные гимны и рассылали брошюры самого преступного содержания.

Для достижения этой цели, то есть ослабления фанатического влияния католического духовенства на поляков и униатов, русское правительство постановило: а) чтобы от смешанных браков (православных с католиками) дети были православные; б) чтобы кандидаты на епископские кафедры избирались правительством; в) чтобы католические духовные лица без согласия светской власти не имели права шагу сделать из своего местопребывания. Испуганное этими мерами, римско-католическое духовенство обратилось с жалобою к папе. По сему поводу римский папа (сначала Григорий XIV, а потом Пий IX) прислал протест, но на него в России не обратили никакого внимания и как ненужный документ сдали в архив. Здесь Римская курия в первый раз испытала на себе, как недействительны ее требования, если у нее нет средств поддержать их силою. А между тем русское правительство для большего ослабления католического фанатизма решилось еще на один весьма важный шаг, именно: на воссоединение униатов с православною церковью, тем более это возможно было, что почин сему сделали сами униаты в лице своих духовных представителей.

Воссоединение униатов с православною церковью. При императоре Павле I, как мы видели, католическая пропаганда среди униатов была сильно распространена; при нем, как известно, более 20 000 униатов путем насилия было обращено в католичество. Когда же вступил на русский престол сын его Александр Благословенный, то католическая пропаганда среди униатов не только не уменьшилась, но еще более усилилась, по крайней мере в первые годы царствования его. Опираясь на всесильного Адама Чарторыйского, латинские ксендзы и монахи при Александре I целыми толпами разъезжали по областям бывшего Литовского государства, объявляя, что правительство предписало немедленно всех униатов присоединить к латинству, причем захватывали униатские церкви и монастыри, прогоняли священников и заставляли крестьян подписывать приговоры о присоединении к римско-католической церкви. Исполнителями действий ксендзов и монахов, как и всегда, были польские паны, которые, пользуясь крепостным правом, употребляли всевозможные насильственные меры в отношении к крестьянам, уверяя их, что они исполняют в этом случае только волю государя.

Тогда-то среди униатов в первый раз образовался кружок лиц, которые решились противодействовать насильственному обращению своих собратий в латинство и в то же время положили стремиться к воссоединению с православною церковью, от которой они были оторваны и в которой полагали свое спасение. Во главе этого кружка стоял сам униатский митрополит Ираклий Лисовский.

Деятельность свою Лисовский, как мы видели, начал еще при Екатерине II. При Александре I в прошениях, поданных на высочайшее имя в 1803, 1804 и 1805 гг., он умолял о спасении двух с лишком миллионов униатов, страдающих от насилия римско-католиков. Чтобы освободить униатскую церковь от римско-католического влияния, очистить ее от чуждых латино-польских примесей, Лисовский добивался у правительства отделения униатов от римско-католиков в управлении[387]. В видах сближения унии с православием он собственною властию ввел в своей епархии неискаженные греческие обряды, служил по московскому служебнику, отрастил бороду и учредил при Полоцком кафедральном соборе епархиальную семинарию для 50 священнических детей, отняв для этого у полоцких базилиан незаконно присвоенные ими богатые имения, завещанные Полоцкой униатской епископии польским королем Вишневецким. В 1811 г., приближаясь к смерти, Лисовский сделал завещание, в котором снова умолял русское правительство спасти унию от латинской погибели или, по крайней мере, вверить управление ею после его смерти такому человеку, который бы любил в унии восточные обряды и хранил бы их от латинских искажений. Он указывал в этом случае на полоцкого епископа Красовского. Но господство Чарторыйского, а потом военные времена с 1812 г. делали невозможным для русского правительства серьезное изучение униатского вопроса и надлежащее внимание к нему. Вследствие этого управление униатскою церковью по-прежнему осталось при римско-католической коллегии. Образован был только при ней особый униатский департамент, в котором заседали одни униаты. Но эти члены униатского управления не могли иметь силы. Они должны были представлять свои дела в общее собрание коллегии, где латинское большинство членов уничтожало все униатские распоряжения, направленные против латинян. Да и Красовский не только не сделан был митрополитом, но по проискам польско-латинской партии, запутанный в счетах казенных денег, удален от епархии, предан суду и в г. Луцке умер, по общему голосу современников, от яда, поднесенного врагами.

Но дело, начатое Лисовским и Красовским, со смертию их не окончилось: его продолжал затем Брестский епархиальный униатский капитул[388].

Брестский капитул начал свою деятельность с двадцатых годов нынешнего столетия. Члены сего капитула прежде всего восстали против той зависимости, какую униатское духовенство имело от базилиан, как проводников римских доктрин в их церковь[389]. Чтобы уничтожить эту вредную для униатской церкви зависимость от базилианского ордена, члены брестского капитула сначала обратились за содействием к своему митрополиту Иосафату Булгаку, а когда от него не получили удовлетворения, то подали министру иностранных исповеданий докладную записку, в которой просили: а) уничтожить вредное влияние базилианского ордена на епархиальное управление и опеку его над белым униатским духовенством; б) подчинить этот орден местным епископам; в) упразднить (секуляризировать) те базилианские монастыри, которые в разные времена незаконным образом захватили имения и разные фундуши, принадлежащие униатским церквам; г) завести семинарии, в которых молодые люди из униатов, желающие быть священниками, получали бы образование[390]; д) основать институт для образования девиц духовного звания.

Когда об этом узнали базилиане, то пришли в страшное негодование; они немедленно пустили в ход все тайные средства, чтобы устранить угрожающую им опасность. Прежде всего базилиане обратились к литературе и выпустили целый ряд сочинений, в которых доказывали безрассудность поступка брестского капитула, а затем – когда это не помогло – к протекции. Благодаря ходатайству многих поляков, занимавших высшие посты в иерархической лестнице русской администрации, и особенно заступничеству Чарторыйского, базилиане одолели: брестскому капитулу, а в лице его, конечно, и всему униатскому белому духовенству строго воспрещалось восставать против своих патронов-базилиан, а равным образом и латинского духовенства. Таким образом, дело униатское погибло, а вместе и западнорусское.

Но вот в эту-то критическую минуту не только для униатской церкви, но и всего Западно-Русского края является великая личность Иосифа Семашки. Почти полстолетия история юго-западной Руси и Литвы вращается около этой колоссальной личности.

Иосиф Семашко

В 1798 г. 25 декабря во время звона к утрене в селе Павловке, Липовецкого уезда, Киевской губернии, родился Иосиф Семашко. Он родился как раз в тот день, в который двести лет тому назад папа Климент VIII утвердил буллою унию, провозглашенную на Брестском униатском соборе в 1596 г. 9 октября. Отец Иосифа Семашки был униатским священником, а впоследствии православным протоиереем в епархии сына, в селе Дзекушках, Виленской губернии, Лидского уезда. По происхождению Иосиф Семашко был малороссийский дворянин. Первоначальное воспитание получил в доме отца. В 1808 г. он определен был в Немировскую гимназию, а в 1816 г. окончил курс этой гимназии и для дальнейшего образования поступил в главную семинарию, основанную в 1803 г. при Виленском университете[391].

Имея прекрасные способности и отличаясь образцовым усердием к изучению наук, Семашко в 1820 г. окончил курс первым магистром. Как даровитый молодой человек, он скоро получил и место: его назначили в Луцк в качестве кафедрального проповедника и профессора богословия в тамошней семинарии. Решившись всецело посвятить себя на служение церкви и своему народу, он отказался от семейной жизни: 28 декабря 1821 г. принял сан безженного священника и сделан был каноником (т. е. протоиереем) г. Луцка. Спустя полтора года после принятия священнического сана Иосиф Семашко, имея всего 24 года от роду, избран был луцким духовенством в асессоры второго (униатского) департамента римско-католической коллегии в Петербурге. С этого времени Семашко вступил на то служение западной России, с которого он уже не сходил до конца жизни.

До вступления Иосифа Семашки в департамент делами сего последнего заправлял безапелляционно прокурор коллегии Крыжановский; но так как он был истый поляк и фанатический католик, то все дела и решения в департаменте направлял в пользу католичества и во вред унии, а если что и делал когда хорошего для сей последней, то исключительно в пользу базилиан, от которых он получал огромные деньги. Со вступлением же в департамент Иосифа Семашки дела изменились: произволу прокурора положен был конец[392].

Живя в Петербурге, Семашко, благодаря знакомству со многими образованными лицами православного исповедания, а также чтению русских книг и частому посещению православных церквей, мало-помалу пришел к убеждению, что униатская церковь стоит на ложном пути и много утеряла из своей первобытной чистоты по отделении от восточной церкви. Затем, подвергши православие глубокому изучению со стороны обрядовой и догматической, Семашко пришел к полному убеждению, что это христианское исповедание есть именно то, которое сохранило в себе полнейшую чистоту и святость времен апостольских без всяких добавлений и нововведений, подобно римско-католическому исповеданию. А потому не прошло и трех лет со времени прибытия Семашки в Петербург, как уже он составил план к возвращению униатов в недра православной церкви. К этому его еще более побудило и воодушевило то, что вступивший на русский престол Николай Павлович обратил внимание на русскую народность и православие в областях бывшего Литовского государства, а также и на приниженное положение униатов и своими распоряжениями сразу дал почувствовать полякам-католикам и латинскому духовенству, что время произвола и тайной пропаганды миновало. Вследствие же этого повеяло русским духом и в департаменте иностранных исповеданий, в ведении которого состояла, между прочим, и римско-католическая коллегия.

В 1826 г., год спустя после вступления на престол Николая Павловича, вышло распоряжение, которым запрещалась постройка римско-католических каплиц (часовен) среди русского населения. Этим полагалась преграда одному из способов распространения католичества между сим последним[393]. А спустя еще год, именно в 1827 г. 9 октября, вышел именной указ, который имел важное значение для униатской церкви. Указом этим предписывалось: а) в базилианские монастыри принимать только одних униатов и притом хорошо знающих славянский язык и чин греко-восточного богослужения; б) немедленно доводить до сведения государя императора о всяком лице, вновь поступившем в базилианский орден[394], и в) основать, где нужно, училища для приготовления униатского юношества к духовному званию.

Обнародование сего указа на католиков произвело удручающее впечатление, но зато несказанно обрадовало униатов, а между ними больше всех Иосифа Семашку. Он понял, что правительство становится на сторону угнетенной униатской церкви и намеревается спасти ее от окончательного поглощения римскою церковью.

Воодушевленный последним именным указом, Иосиф Семашко задумал приступить к решительным действиям и только ждал случая, чтобы высказать русскому правительству свои задуманные мысли касательно дальнейшей судьбы униатской церкви. Случай этот скоро представился. 5 ноября 1827 г. Семашко, по делу совращения в Волынской губернии униатов в латинство, был приглашен к тогдашнему директору департамента иностранных исповеданий Карташевскому. В разговоре с сим последним Семашко яркими красками изобразил страдание униатов от несправедливости латинян и в то же время просил спасти их или, по крайней мере, облегчить их положение, а для этого он предлагал прежде всего отделить униатскую церковь от католической в административном отношении и сократить число базилианских монастырей, как весьма вредных относительно благосостояния униатской церкви. В то же время Семашко высказал и ту мысль, что униатский народ насильно и несправедливо отторгнут был от православия и что соединение его с православною церковью было бы очень желательно. Разговор этот сильно подействовал на Карташевского: он понял, что молодой униатский каноник глубокого ума и притом человек смелый, решительный и говорящий правду. Прощаясь с ним, Карташевский просил Семашку изложить свои мысли относительно положения униатской церкви и ее дальнейшей судьбы в докладной к нему записке. Чрез три дня записка была представлена директору департамента. В ней Иосиф Семашко изложил подробно историю унии и те способы, какими она была введена. Ярко также изобразил в своей записке и все те средства, какие латиняне употребляли и употребляют, чтобы олатинить униатов. Но с особенною рельефностью он в своей записке выставил деятельность базилиан и тот вред, какой они принесли и приносят не только униатской церкви, но и всему краю. В заключение Семашко предложил с своей стороны средства, как спасти от латинской гибели более 1500 униатских приходов.

Принявши докладную записку от Семашки, Карташевский немедленно передал ее министру народного просвещения Шишкову, заправлявшему в то же время и делами иностранных исповеданий, для доставления государю императору, но так как Шишков в это время заболел, то записка Иосифа Семашки представлена была Николаю Павловичу товарищем Шишкова Блудовым. Государь, прочитавши записку Семашки, сразу понял глубокое значение ее для России и оценил составителя ее. Он сейчас же призвал к себе Блудова и приказал ему взять Семашку под свое покровительство и вместе с ним выработать проект дальнейшей судьбы униатской церкви.

Блудов, будучи человеком глубоко образованным и истинно русским гражданином, принял самое деятельное участие как в судьбе унии, так и в судьбе самого Семашки. Последнего он принял в свой дом как родного, обласкал и познакомил со многими высокопоставленными лицами того времени. Затем они оба, то есть Блудов и Семашко, энергически взялись за дело унии, и результатом чего был обнародован 28 апреля 1828 г. высочайший указ такого рода:

I. В административном отношении греко-униатская церковь отделяется от католической. Для управления ею учреждается особая коллегия, состоящая из председателя – митрополита униатов, одного епископа, одного архимандрита и четырех протоиереев. Коллегии этой, между прочим, поставлялось в обязанность, чтобы она позаботилась об очищении униатской церкви от примеси чуждых ей обрядов и о восстановлении той чистоты ее, которая сохранялась на точном основании грамот 1595 г., положивших начало унии.

II. Униатская церковь разделяется на две епархии: Белорусскую, с главным городом Полоцком, и Литовскую, с главным городом Брестом.

III. Приказывалось немедленно завести для униатов, готовившихся к духовному званию, училища, семинарии, а в Полоцке академию. Средства же на это разрешалось взять из имений базилианского ордена и двух упраздняемых униатских кафедр – Виленской и Луцкой.

IV. Все базилианские монастыри подчиняются местному епархиальному начальству, причем базилианам запрещалось больше вмешиваться в дела униатской церкви; при этом еще коллегии давалась власть закрывать базилианские монастыри, какие она найдет нужным.

Обнародование сего указа произвело сильное впечатление на униатское духовенство, и притом неодинаковое: одних этот указ обрадовал, а других опечалил. Белое униатское духовенство, стоявшее на народной почве, от сего указа пришло в неописанный восторг, тогда как черное униатское духовенство, то есть базилиане, в ужас пришло от него. Но так как базилиане – это униатские иезуиты – всегда действовали в польско-католическом духе, то они были любимцами как поляков, так и самого папы, а потому, лишь только обнародован был вышеизложенный высочайший указ, как поляки, так и папа горой стали за своих любимцев. Первые же, впрочем, боясь открыто выступить на защиту базилиан, стали действовать в пользу их путем тайным и притом не вполне благовидным: прежде всего они прибегли к анонимным письмам, в которых базилиане выставлялись как люди великие и необходимые, даже с точки зрения русской, для Юго-Западного края, а белое духовенство смешивалось с грязью[395]; а затем, когда это не помогло и когда действительно начали закрывать лишние базилианские монастыри, стали подговаривать крестьян, чтобы те производили восстания и бунты по поводу этого закрытия. Последний же, то есть папа, повел дело открыто, пред лицом всей Европы, именно путем дипломатическим. В 1829 г. папа завел с русским правительством целую переписку, в которой святой отец энергически протестовал против преобразования униатской церкви и особенно против закрытия базилианских монастырей. Но русское правительство твердым осталось в своих действиях. На папский протест, по поручению государя императора Николая Павловича, ответил Иосиф Семашко. В этом ответе, между прочим, ясно было сказано, что преобразование униатской церкви и сокращение лишних базилианских монастырей есть дело чисто внутреннее, домашнее, до которого нет никому дела, а тем более ему, папе, так как его же предшественники дали торжественное обещание не вводить в унию ничего не принадлежащего греческой церкви, а русское правительство именно преобразованием униатской церкви и стремится возвратить ее к древней, первобытной чистоте. Такой твердый и решительный ответ русского правительства на протест папы так смутил святого отца, что тот на долгое время присмирел.

Между тем как велась переписка с римским первосвященником, преобразование униатской церкви шло своим чередом. Оно началось сейчас же после издания высочайшего апрельского указа. Прежде всего преобразование это коснулось административного управления униатской церкви. Согласно высочайшему приказу, в Петербурге основана была особая униатская коллегия, ведению которой поручались все дела униатской церкви. Председателем этой коллегии был униатский митрополит Булгак (брестский архиепископ), а помощником его Иосиф Семашко, который скоро потом был хиротонисан в епископы. Затем коллегии поручено было обревизовать все базилианские монастыри, а которые из них найдутся ненужными – упразднить. Коллегия с жаром взялась за это дело; в продолжение каких-нибудь трех месяцев она закрыла их более шестидесяти, а имения и фундуши с высочайшего согласия обратила на содержание униатских школ и белого униатского духовенства[396]. Потом приступлено было к основанию учебных заведений и, между прочим, духовной семинарии. Последняя открыта была 7 октября 1828 г. в Жировицком монастыре[397]. Но, несмотря на преобразования, которые производимы были в униатской церкви до польского мятежа 1831 г., никто, собственно говоря, не подымал серьезно вопроса о соединении униатской церкви с православною. Польское же восстание поставило этот вопрос ребром, так сказать. Оно показало до очевидности, как вредно для России латинское направление в унии. Вследствие этого воссоединение униатов, после мятежа, в глазах русского правительства получило характер в высшей степени политический, а потому русское правительство вместе с Иосифом Семашкою стало торопиться решением сего вопроса. Тогда же, между прочим, решено было приступить к окончательному устройству единства богослужения и обрядности в униатской церкви с православною. По поводу этого 4 февраля 1834 г. в Полоцке в одной из греко-униатских церквей составилось торжественное заседание из следующих лиц: униатского митрополита Иосифа Булгака, епископов: литовского Иосифа Семашки, оршанского Василия Лужинского, брестского Антония Зубки и пинского Иосафата Жарского[398] и асессоров коллегии: Василия Маркевича и протоиерея Пельховского. На этом заседании положено было: а) ввести во всех униатских церквах богослужебные книги московского издания; б) устроить в них такие же иконостасы, какие существуют и в православных церквах; в) употреблять при униатском богослужении церковную утварь подобно той, какая существует и в православных церквах. Таким образом, униатская церковь благодаря сим постановлениям совершенно уподобилась и по внутреннему своему устройству, и по внешнему виду православной церкви. По словам преосвященного Антония Зубки, оставившего нам свое знаменитое сочинение: «Трактат о греко-униатской церкви», постановления февральского униатского заседания все настоятели приходских униатских церквей приняли без всякого протеста, за исключением весьма малого числа[399]; но при этом замечает, что в то же время и все догадались, что дело шло к соединению с православною церковью.

Так как введением трех вышеозначенных постановлений февральского заседания униатская церковь была окончательно подготовлена к соединению с православною, то главный деятель всего этого Семашко сделал распоряжение от лица всей коллегии собирать подписи от настоятелей униатских церквей о желании их соединиться с православною церковью. В конце 1834 г. он сам принял православие в С.-Петербурге.

Подписка о желании униатов присоединиться к православной церкви шла в продолжение пяти лет. Конечно, подписка эта могла бы идти и быстрее, но инициаторы сего дела не хотели торопиться, чтобы этим не произвести насилования чужой совести. Поэтому подписка шла добровольно, без всякого понуждения административных властей, как это говорено было и писано поляками за границею. К началу 1839 г. всех подписавшихся униатских священников и подавших отдельные просьбы о присоединении к православию было 1305 человек.

12 февраля 1839 г. в городе Полоцке собрались все униатские епископы[400] и тут вместе с прочим знатнейшим духовенством составили акт от лица всей униатской церкви о воссоединении членов ее с православием. В том же месяце преосвященный Иосиф Семашко представил этот акт государю императору Николаю I, а государь император 1 марта препроводил его на рассмотрение ев. синода. Синод, рассмотревши этот акт, одобрил его и снова представил государю императору. 25 марта, накануне Светлого Христова Воскресения, в день Благовещения Пресвятой Богородицы, Николай I собственноручно на акте написал: «Благодарю Бога и принимаю».

30 марта ев. синод в полном своем составе выслушал высочайшее утверждение о присоединении к православной церкви униатов и затем, возблагодарив Бога, сделал распоряжение о приведении монаршей воли в исполнение. В этом же собрании Семашко получил сан архиепископа. Всех униатов в это время присоединилось около 2 000 000 человек.

В память сего события была вычеканена особая медаль. На одной стороне медали изображен нерукотворный образ Спасителя (т. е. голова И. Христа), как Единого истинного главы церкви; вокруг надпись: «Такова имеем Первосвященника» (послание святого апостола Петра к евреям, гл. 8, в. 1); внизу написано: «Отторгнутые насилием 1596, а воссоединенные любовию 1839 г.». На другой – Животворящий Крест Господень в лучезарном сиянии, по сторонам которого надпись: «Торжество православия», а внизу – «25 марта 1839 г.».

Так кончила свое существование литовская церковная уния, принесшая Западно-Русскому краю столько зла.

Совершив акт соединения униатов с православною церковью, архиепископ Иосиф Семашко обратил все свое внимание на внутреннее устройство Северо-Западного края. Одною из главных забот его была забота об образовании. В 1845 г. литовская духовная семинария из Жировиц перенесена была в Вильну и помещена в здании Троицкого монастыря. Об этом учебном заведении Семашко заботился как отец; затем он обратил свое внимание на народное образование: он приказал священникам при каждой церкви завести приходскую школу; думал даже основать и академию, но это ему почему-то не удалось. Но, заводя мужские учебные заведения в Литве, Семашко не оставил без внимания и женского образования. В 1861 г. он основал в Вильне училище для девиц духовного звания с 90 казенными воспитанницами.

Занимаясь обрусением Северо-Западного края, архиепископ Семашко зорко следил и за поляками. В начале пятидесятых годов русское правительство, будучи занято Восточною войною, стало мало обращать внимания на Северо-Западный край. Оно довольствовалось только официальными донесениями, что в крае все обстоит благополучно. А между тем это было не так: поляки, составляя большинство в крае и пользуясь тем, что русское правительство стало мало обращать внимания на них, начали мало-помалу готовиться к новому восстанию; тем более это было им возможно, что в Северо-Западном крае почти все административные должности были в их руках. Преосвященный Иосиф Семашко первый из всех русских административных лиц в сем крае видел истинное положение дел и понимал намерения поляков. Поэтому он, желая предотвратить грозящую опасность, 10 января 1855 г. подал обер-прокурору св. синода, графу Протасову, докладную записку. В этой записке Семашко прежде всего выставил на вид, что преобладающее пред православными число административных лиц в крае польской национальности может очень вредно отозваться на крае, а потому он просил прокурора, чтобы в Западный край прислать как можно более русских и православных лиц для занятия должностей[401]. Затем он в своей записке доводил до сведения, что между поляками и теперь уже в крае происходит что-то подозрительное. Но правительство, вследствие смерти императора Николая I и неудачных военных действий в Крыму, не обратило должного внимания на донесение Семашки, а между прочим, предчувствие его сбылось: через пять лет, как известно, вспыхнул второй польский мятеж, к изложению которого мы теперь и приступим.

Александр II

1855–1881 гг

18 февраля 1855 г. скончался государь император Николай I. На престол вступил сын его Александр II, человек редкой доброты, благородного сердца, великой души и до страсти преданный благу своего народа. Двадцатишестилетнее царствование его, как известно, наполнено многими великими и славными делами, особенно внутренними. Но мы не будем описывать сих дел, так как это не относится к задаче излагаемой нами истории, мы остановимся именно на тех только событиях, которые случились в царствование этого императора в областях бывшего Литовского государства.

Польский мятеж. За свое первое восстание поляки, как известно, были сильно наказаны императором Николаем I: у них отнята была конституция, отобраны привилегии и все царство Польское в административном отношении сравнено с собственно Россиею. Но кроме этого, император Николай, чтобы поляки не вздумали в другой раз поднять восстание, построил цитадель против Варшавы, как главный пункт, куда обыкновенно собирались мятежники, вооружил ее пушками самого тяжелого калибра и затем, прибывши в этот город, призвал в зал дворянского собрания польскую интеллигенцию и сказал ей: «Если вы еще раз решитесь поднять бунт, то я разрушу ваш город до основания, не оставлю камня на камне и при этом заверяю вас, что вашу столицу не восстановят ни я, ни мои наследники». И действительно, после этих грозных слов поляки сидели спокойно, пока не вступил на русский престол сын его Александр II, при котором они и подняли новый бунт.

В конце пятидесятых годов между мелкими итальянскими государствами обнаружилось стремление к объединению в одно политическое тело. Благодаря помощи французского императора Наполеона III стремление это отчасти действительно осуществилось в 1859 г., но при этом, как известно, Австрия поплатилась Ломбардиею: она должна была уступить ее сардинскому королю Виктору-Эммануилу. Поляки же, между прочим, увлеклись этим примером: они решились поднять восстание против России, рассчитывая при этом на содействие того же Наполеона III, который помогал ломбардцам и Виктору Эммануилу и который в это время уже начинал играть первенствующую роль в европейской дипломатии.

Восстание началось и на этот раз, как и в 1831 г., в Варшаве. В первый раз восстание это обнаружилось 19 февраля 1861 г., в годовщину Гроховской битвы. В этот день в Варшаве на площади так называемой «Старый рынок» собралась необозримая толпа поляков. Около 12 часов из костела Св. Паулины, находившегося на этой площади, выступила процессия. Впереди этой процессии несли польское знамя, на котором изображен был белый орел на красном поле. Народ встретил процессию восторженными криками: «Да здравствует Польша, долой москалей!» Произошло смятение. Вмешалась полиция, и дело кончилось тем, что на площади осталось несколько убитых и раненых поляков. По поводу убитых польские женщины и большинство мужчин наложили траур, а ксендзы в костелах служили заупокойные обедни, говорили проповеди, в которых как бы от лица Самого Бога посылали проклятия и гибель русским и их исповеданию. На третий день, когда стали погребать убитых, опять произошло столкновение между народом и полициею и опять кончилось тем же, чем и в прошлый раз. После этого народонаселение приняло угрожающий характер.

В сие время наместником царства Польского был князь Горчаков. Чтобы хоть сколько-нибудь успокоить взволновавшихся жителей Варшавы, Горчаков пригласил к себе главных представителей польской национальности и просил их самих об успокоении граждан. Тогда же, между прочим, он позволил им составить и подать адрес императору с изложением в нем своих желаний. Адрес составлен был в самых почтительных выражениях. В нем поляки просили восстановить в царстве Польском национальное правление и даровать некоторые вольности дворянству. Адрес императором был принят, и в ответ на него 26 мая издан был указ, в котором оповещалось, что в непродолжительном времени при варшавском наместничестве будет устроено особое отделение министерства духовных дел и народного образования, а также – польский Государственный совет и выборные окружные и муниципальные советы. Словом, полякам предполагалось дать все то, чего они просили в адресе. Но поляки, как известно, вследствие природного отсутствия в них политического такта и способности сдерживать в границах свои чувства, никогда не умели пользоваться тем, что им давали и спокойно, без увлечений, переходить от одной уступки к другой: они всегда требовали или всего сразу, или ничего. То же самое было и теперь: уступки русского правительства не только не удовлетворили их, но еще более сделали требовательными, и притом, считая это слабостию и боязнию русского правительства пред ними, они возобновили свои волнения еще с большею силою. К концу октября волнения эти охватили все царство Польское, и русское правительство принуждено было всю эту страну объявить на военном положении.

В июне 1862 г. император Александр II назначил наместником царства Польского брата своего Константина Николаевича, а гражданское правление вверил поляку маркизу Велепольскому. Оба они думали миролюбивыми и кроткими мерами успокоить народ; сделано было много новых уступок: так, между прочим, губернаторами губерний царства Польского назначены были по большей части поляки; тогда же великий князь Константин Николаевич и Велепольский объявили, что немедленно приступлено будет к коренным реформам страны согласно желанию поляков. Но все было напрасно: два покушения на жизнь Велепольского выставили нацию в настоящем ее виде: ясно было, что она неисправима и неспособна к выжидательной политике, хотя бы ей грозила гибель.

В половине сентября варшавское дворянство под влиянием графа Замойского представило адрес к наместнику, в котором оно категорически и даже дерзко заявляло, что до тех пор будет действовать против русского правительства, пока оно не соединит с царством Польским все его оторванные области: Литву, Белоруссию, Волынь, Подолье и Малороссию, и не отдаст его для управления самим полякам. Словом, пока русское правительство не восстановит Польши в пределах 1772 г. в качестве независимого государства. «Мы, – говорили дворяне в своем адресе, – любим наше отечество в целом, в границах, указанных ему Богом, утвержденным преданием, свободным и ни от кого не зависимым».

В октябре 1862 г. Константин Николаевич открыл в Варшаве заседание Государственного совета. В речи, произнесенной по сему случаю, великий князь снова уверял поляков, что скоро приступлено будет к радикальным реформам в царстве Польском, только просил польское дворянство быть терпеливым, иметь доверие к правительству и помогать ему, если оно желает добра нации. Но эти заверения и просьбы остались без всяких последствий. «Польской шляхте, – по словам одного немецкого историка, – приятнее было составлять несбыточные планы, тайные сходки и в бесцельной суете сновать из угла в угол, скакать из одного имения в другое, позабывая необходимые работы в доме, не заботясь ни о чем в хозяйстве и не уплачивая ни долгов, ни процентов».

Между тем пламя бунта все более и более разгоралось и наконец, по случаю рекрутского набора, достигло своего апогея. Дело вот в чем: в начале шестидесятых годов в царстве Польском образовался огромный контингент лиц, преимущественно из шляхетского звания, которые решительно ничего не делали и не хотели ничего делать. Большая часть их занималась темными делами и вела себя в высшей степени предосудительно, особенно в последних манифестациях. Чтобы избавиться от этих беспокойных и даже опасных лиц, русское правительство в ноябре сего 1862 г. сделало предписание полицейским властям брать их в солдаты. Полиция, приводя в исполнение это предписание, начала действовать энергично, а сие последнее и было причиною новым и гораздо большим беспорядкам, чем прежде. При этом еще произошло то, что громадное большинство молодых людей вышеозначенной категории, боясь попасться в руки полиции, бросало дома родителей или родственников и бежало в леса, где и составляло шайки и банды, чтобы противодействовать русским властям во всем.

Вслед за этим в Варшаве образовался тайный центральный комитет, который, между прочим, опираясь на лесные банды, стал рассылать польскому народу один за другим свои декреты с тем или другим предписанием. Первым декретом центральный варшавский революционный комитет назначил диктатором некоего Мерославского, вторым объявлял, что все поземельные собственники освобождаются от всех обязательств, кроме добровольных пожертвований делу революции, третьим – строго запрещалось прусским и австрийским польским провинциям принимать участие в восстании, за исключением денежных пожертвований, и четвертым, наконец, назначались городские головы, которых обязаны все слушаться беспрекословно под страхом смертной казни.

Мерославский, принявши диктаторскую должность, начал формировать войско. 19 февраля 1863 г. он напал было на один из русских отрядов, но был разбит наголову; этим роль его и кончилась: он сошел со сцены. После Мерославского центральный комитет назначил другого диктатора, некоего пана Лянгевича, и он продержался в своем звании недолго: преследуемый русскими, бежал на австрийскую границу, где, пойманный властями, заключен в тюрьму. Тогда революционный комитет взял власть в свои руки, но дело от этого нисколько не улучшилось, хотя он и нашел деятельную поддержку в католическом духовенстве, которое с февраля 1863 г. почти явно примкнуло к нему. Архиепископ Филинский 15 марта послал письмо к государю императору, в котором, между прочим, писал: «Возьмите твердою рукою инициативу в польском вопросе и сделайте из Польши независимый народ, связуемый с Россиею только ныне царствующею династиею, это единственный путь для разрешения задачи, из-за которой проливается кровь». Письмо это, как и следовало ожидать, осталось без ответа, да и сам он, впрочем, скоро был арестован и сослан в Ярославль.

Вслед за восстанием в царстве Польском началось восстание и в Литве. 31 марта в городе Вильне образовалось национальное управление, объявившее присоединение Литвы и Белоруссии к царству Польскому. А 9 апреля оно вместе с варшавским центральным комитетом разделило Польшу на 23 округа с своими отдельными частными комитетами, которым предоставлялось право собирать подати, набирать рекрутов и приводить в исполнение приговоры варшавского центрального комитета; в то же время запрещалось платить подати России.

Но, несмотря на все это, русское правительство еще раз попыталось уладить дело мирным путем: 13 апреля оно издало указ, которым обещалось всем прощение, если кто к 1 мая положит оружие и явится с повинною. Но на этот раз центральный революционный комитет издал свой универсал, в котором, между прочим, сказано было: «Мы взялись за меч, так пусть же он и решит наше дело с Москвой». Представляя решение дела своему мечу, возмутившиеся должны были и предвидеть, чем это решение кончится. Организованного войска у них не было, были только нестройные банды, рассыпанные по лесам, уничтожить и рассеять которые русским отрядам не представлялось большой трудности[402].

Между тем на восстание поляков обратила внимание и Западная Европа. Наполеон III уговорил Австрию и Англию заступиться за них. 27 июня 1863 г. три вышеозначенные державы чрез своих послов представили русскому правительству ноту такого содержания: а) дать полную амнистию всем полякам, принимавшим участие в восстании; б) устроить национальное правительство в Польше;

в) отменить все ограничения при исполнении лицами римско-католического вероисповедания своего богослужения и обрядности;

г) признать польский язык официальным языком в делопроизводстве, и д) наконец, установить правильную, законами утвержденную, рекрутскую повинность. В заключение же две державы – Франция и Англия – предложили еще русскому правительству объявить перемирие и затем для окончательного умиротворения края составить конференцию из восьми держав, подписавшихся под Венский трактат в 1815 г.

От сего вмешательства Европы в дело восстания поляки пришли в неописанный восторг и сделались еще дерзче и нахальнее с русскими властями. Теперь все ждали, что ответит на коллективную ноту держав русский канцлер Горчаков; конечно, и в голову никому не приходило, чтобы русское правительство не согласилось на требование западных держав, а между тем Горчаков в своей знаменитой ноте на все требования их ответил решительным отказом. Он твердо и категорически заявил, что русский император ни под каким видом не допустит ничьего вмешательства во внутренние дела России.

Три вышеозначенные державы, проглотивши эту пилюлю, сконфуженные ретировались назад в своем дипломатическом походе на Россию и вновь было приготовленные по сему делу ноты положили под сукно. Участие Европы в этом деле тем и кончилось.

А между тем в то время, как происходила дипломатическая переписка с европейскими державами по польскому делу, Россия энергично продолжала усмирять восстание, которое к зиме 1868 г. действительно было усмирено. В царстве Польском усмирил его помощник Константина Николаевича Берг, а в Литве и Белоруссии – Михаил Николаевич Муравьев. Но собственно говоря, усмирение восстания принадлежит сему последнему, на деятельности которого мы теперь остановимся и тем закончим свою историю.

Михаил Николаевич Муравьев

Михаил Николаевич Муравьев по своей многосторонней общественной и государственной деятельности может занять не последнее место среди деятелей всемирной истории. А по тем коренным изменениям, какие он произвел в Северо-Западном крае относительно упрочения в нем русско-православных начал и по народной памяти к нему за это, М.Н. Муравьев занял в истории русской среди деятелей ее такое место, какое немногим выпало. Еще при жизни своей, как всем известно, Михаил Николаевич Муравьев среди русского народа приобрел такую популярность за свою деятельность в Северо-Западном крае, какой раньше никто не приобретал, за исключением разве царственных особ. И неудивительно, потому что Михаил Николаевич своею деятельностию в Северо-Западном крае исполнил задушевные желания и политические взгляды всего истинно-русского народа на вышеозначенный край.

Михаил Николаевич Муравьев родился в 1796 г. 1 октября. Отец его в это время был флотским капитан-лейтенантом и жил в С.-Петербурге, на Васильевском острове, в приходе церкви Благовещения Пресвятой Богородицы[403]. Первоначальное воспитание он получил в доме своих родителей, в имении Сырец (Петербургской губ.), под руководством матери, о которой Михаил Николаевич до конца жизни вспоминал с благоговением. В 1809 г. М.Н. Муравьев поступил в Московский университет на физико-математический факультет. Четырнадцати лет он основал из студентов университета математическое общество, в котором читал аналитическую и начертательную геометрию. В 1811 г. М.Н. Муравьев вышел из университета и поступил в полк. Во время Бородинской битвы Муравьев получил тяжелую рану. В 1818 г. М.Н. Муравьев женился на княжне Шереметевой, а в 1820 г. вышел в отставку и поселился в селе Лазицах, в имении жены, находящемся в Смоленской губернии, Рославского уезда, в 50 верстах от г. Рославля.

В отставке Михаил Николаевич недолго находился. Но это время его жизни ознаменовано было тем, что он, подозреваемый в заговоре против государственного строя, был арестован и некоторое время содержался в заключении[404]. Выпущенный затем на свободу, Михаил Николаевич поступил на гражданскую службу. В 1827 г.

он был витебским вице-губернатором; в 1828 г. – губернатором Могилевским, а с 1831 г. по 1834 г. – гродненским губернатором и потом курским. С 1839 по 1842 г. Михаил Николаевич был директором Департамента податей и разных сборов; затем управляющим межевого корпуса и председателем Департамента уделов, а с 1857 г. по 1862 г. занимал пост министра государственных имуществ. Будучи министром государственных имуществ, М.Н. Муравьев принимал деятельное участие в главном комитете по устройству быта крестьян, а вследствие несогласия его видов с господствующим мнением, требовавшим освобождения крестьян, вышел в отставку.

По выходе в отставку Михаил Николаевич жил в Петербурге частным человеком. О нем в это время как будто бы все забыли. А между тем в это же самое время мятеж и в Польше, и в Литве все более и более разгорался. Правительство же русское, угрожаемое соседями, ставшими на сторону поляков, не решалось принять энергических мер к подавлению мятежа; оно по большей части ограничивалось одними паллиативными мерами, а этим еще больше давало повод усиливаться мятежу, потому что поляки видели в этом слабость и бессилие русского правительства.

В Литве в это время был генерал-губернатором Владимир Иванович Назимов, человек честный, но слишком добрый и мягкий; он не только сам не предпринимал энергических мер к подавлению восстания, но не позволял и другим этого делать; поэтому справедливо некоторые говорят, что если бы управление Назимова Литвою продолжилось, то опасность для Русского государства была бы еще большая, потому что мятежный дух польской шляхты мог бы охватить и простой (сельский) народ, который, как известно, не принимал почти никакого участия в мятеже. Но он скоро был сменен, и место его занял Михаил Николаевич Муравьев.

Назначение М.Н. Муравьева генерал-губернатором Северо-Западного края, по словам брата его Андрея Николаевича, совершилось так: за два дня до призвания Михаила Николаевича к государю императору (это было 23 апреля 1863 г.), брат его Андрей Николаевич отправился к директору Азиатского департамента Н.П. Игнатьеву, чтобы взять отпуск на проезд в Киев. Будучи в весьма хороших отношениях с Н.П. Игнатьевым, они разговорились между собою о бедственном положении дел в Северо-Западном крае. Во время этого разговора Андрей Николаевич, между прочим, заметил, что если бы брата его Михаила Николаевича послали туда, то мятеж скоро был бы усмирен, так как Михаил Николаевич хорошо знает этот край по личному опыту. Игнатьев, зная ум, силу воли и энергию М.Н. Муравьева, вполне согласился с Андреем Николаевичем, но при этом спросил сего последнего: «Скажите, пожалуйста, как же сделать, чтобы вашему брату вручить правление Литвою, ведь он, если ему предложить это, не согласится, особенно после того, какие он перенес неудовольствия по министерству?» Андрей Николаевич поспешил на это ответить так: «Правда, брат не согласится принять управление Литвою, если это предложено ему будет каким-нибудь министром, но есть другой способ для этого, и он не откажется: пусть сам государь пошлет к нему фельдъегеря и скажет брату: «Муравьев! Отечество в опасности, спасай его», – и он, как честный человек и верный сын своего отечества, не может отказаться». Между тем, как происходил этот разговор, к Н.П. Игнатьеву явился курьер с требованием его к канцлеру Горчакову с бумагами, которые немедленно нужно канцлеру везти к государю императору. Н.П. Игнатьев стал собираться и укладывать нужные бумаги в портфель. Андрей Николаевич начал прощаться с Игнатьевым, но при этом сказал ему: «Вот ценная минута, воспользуйтесь ею и предложите брата канцлеру», – и они расстались. Н.П. Игнатьев действительно, как теперь известно, воспользовался этою минутою: он сказал Горчакову о М.Н. Муравьеве, а тот государю.

25 апреля 1863 г. Михаил Николаевич Муравьев был приглашен к государю императору, где ему было объявлено, что он назначается генерал-губернатором в Вильну с неограниченною властию, для подавления мятежа. Поблагодарив государя за оказанную честь и доверие, Михаил Николаевич по выходе от него немедленно стал собираться к отъезду.

1 мая было официальное объявление о назначении Муравьева на новую должность, а 12 мая Михаил Николаевич, помолившись в Казанском соборе и приложившись к чудотворной иконе, находившейся в сем соборе, выехал по железной дороге в г. Вильну. 14 мая, в 3 часа пополудни, он прибыл в этот город. 15 мая Михаил Николаевич сделал общий прием чиновникам, духовенству православному и всем вообще сословиям г. Вильны. Католическое духовенство было принято на следующий день особо. Оно явилось к нему вместе с своим епископом Красинским. Михаил Николаевич заявил ему, что он будет справедлив по отношению к честным людям, но строг и беспощаден к тому, кто будет уличен в крамоле: «Ни знатность происхождения, ни сан, ни связи, ничто не спасут крамольника от заслуженного наказания», – сказал Муравьев. На слова Михаила Николаевича епископ Красинский заявил: «Какой здесь мятеж? Здесь просто погоня за несколькими несчастными повстанцами; за ними гоняются войска как за зайцами». То же самое, вслед за Красинским, тут же при католическом духовенстве, повторил бывший при сем жандармский окружной генерал-майор. Последний даже прибавил, что причиною восстания служат отчасти раскольники, которые, как разбойники, нападают на помещиков, особенно католических[405]. Из слов Красинского Муравьев увидел, что поляки слишком уверены в своей силе и решительно далеки от мысли сознаться в виновности. Но больше всего взволновало Михаила Николаевича заявление жандармского генерала. По окончании приема Михаил Николаевич пригласил его в свой кабинет и тут резко ему высказал, что он не может быть верным сыном отечества, так как стоит на стороне врагов его и защищает их. В заключение Муравьев заявил ему, чтобы он уезжал отсюда, так как он, Муравьев, служить с ним не желает. Жандармский генерал поражен был этим, смутился и не знал, что сказать, – он никак не думал, чтобы новый генерал-губернатор так круто с ним поступил, потому что жандармский генерал до сего времени был самый сильный человек в Северо-Западном крае и притом любимец шефа жандармов, человека самого близкого к государю. Через неделю жандармского генерала уже не было в Вильне, а вслед за ним выехал и Назимов.

Прибытию в Литву М.Н. Муравьева больше всего обрадовались лица военного сословия. Зная его ум и его характер, лица военного сословия вполне были уверены, что с приездом Михаила Николаевича в Северо-Западный край изменится система управления и что поляки, сделавшиеся по отношению к русским, вследствие слабости Назимова, гордыми, грубыми и невежественными, скоро будут усмирены. Гражданские же чиновники, среди которых большая часть были поляки, встретили Муравьева с видимым неудовольствием.

Первые дни своего пребывания в Вильне М.Н. Муравьев занялся состоянием войска в Северо-Западном крае; прежде всего он улучшил их материальное положение, потом постарался поднять их упавший дух и затем правильно распределил их по губерниям и уездам, для скорейшего уничтожения бродивших мятежных шаек. По словам Михаила Николаевича, войска, находившиеся в Северо-Западном крае, с первых дней его пребывания в Вильне привязались к нему в высшей степени, особенно гвардейцы. В них Михаил Николаевич нашел самых деятельных и самых энергических исполнителей его приказаний. «Войска, – говорит М.Н. Муравьев в своих записках, – с радостию принимали все возложенные на них поручения; даже в солдатах было заметно особое стремление к подавлению мятежа. Солдаты на все шли с самоотвержением; их много ободряло данное мною им приказание не давать пощады полякам, которые бы осмелились быть с ними дерзкими; при этом я еще, – продолжает Михаил Николаевич в своих записках, – дал им право, чтобы дерзких поляков немедленно арестовать и представлять коменданту». Последняя мера, особенно после нескольких примеров, сильно подействовала на поляков, они увидели, что с ними Муравьев не будет шутить.

24 мая М.Н. Муравьев, с целию скорейшего подавления мятежа, издал особую инструкцию, которую можно назвать военно-полицейскою; сущность ее следующая: а) все подчиненные управлению Михаила Николаевича губернии (их было 6: Виленская, Ковенская, Гродненская, Минская, Могилевская и Витебская, а впоследствии сюда была присоединена и Августовская) объявлены на военном положении; б) весь край был разделен на военные округа, которые подчинены были особым военным начальникам; в) в каждом отделе образована особая следственная комиссия.

Обнародовавши свою военно-полицейскую инструкцию, Михаил Николаевич занялся устройством г. Вильны, как главного литовского центра, где ютилась крамола. Так как из Вильны каждый день уходило в лес для поступления в число мятежников человек по пятьдесят, то Муравьев объявил всем домохозяевам, содержателям трактиров, настоятелям церквей и монастырей, что за всякое ушедшее лицо отвечают суммою денег от 10 до 100 рублей, а в случае повторения – вдвое. Эта мера имела огромный успех: неделю спустя полицеймейстер уже более не доносил Михаилу Николаевичу о бежавших в лес виленских обывателях. После этого Муравьев занялся рассмотрением виновности тех лиц, которые арестованы были еще при Назимове и которые уже подвергались суду, но приговоры не были постановлены, а если для некоторых и были постановлены, то не были приведены в исполнение из боязни раздражить поляков. Приступивши к рассмотрению дел, Михаил Николаевич начал с самых важных преступников, которыми оказались ксендзы. В продолжение одной недели он рассмотрел только пять дел: двух ксендзов и трех панов; первых двух Муравьев велел казнить, а остальных сослать в Сибирь[406]. Поляки не верили, чтобы Муравьев решился на казнь виновных, но когда увидели исполнение сего на деле, то пришли в ужас; они поняли теперь, что Муравьев не Назимов и слова пускать на ветер не любит.

Больше всех перепугался епископ Красинский, он даже заболел от страха; но Муравьев и его, как участника в мятеже, не пощадил: он выслал его под конвоем в Вятку.

Вслед за казнью вышеозначенных двух ксендзов Михаил Николаевич казнил еще двух лиц: Сероковского и дворянина Колышко. Оба они были предводителями шаек, но, разбитые генералом Ганецким, попались в плен. Сероковский человек был очень даровитый, он имел большие связи в Петербурге и состоял на службе в Генеральном штабе в чине капитана.

Последние две казни, особенно казнь Сероковского, еще более устрашили поляков; с этого времени они то и дело один за другим стали являться к Муравьеву и заискивать его расположения и защиты от своих же.

Принимая меры к уничтожению повсюду скитавшихся мятежных шаек, Михаил Николаевич пришел к убеждению, что одним оружием и казнями нельзя скоро подавить восстание, потому что весь край был заражен мятежным духом и поддерживался в этом настроении ксендзами и панами. Поэтому Михаил Николаевич счел нужным принять новые меры против мятежников и с этою целию издал приказ, чтобы все помещики, проживающие в городах, немедленно отправились в свои деревни и там наблюдали бы, чтобы в их усадьбах не только не формировались новые шайки, но если какие и из старых, сформированных прежде, появятся в имении кого-нибудь из них, то немедленно доносить ближайшим военным командам, в противном случае грозил военным судом и конфискацией имуществ. Эта новая мера против мятежников принесла самые благотворные плоды в деле усмирения края: помещики, опасаясь за свою жизнь и за свои имения, действительно зорко стали следить за мятежными шайками, и в случае появления какой-нибудь из них в чьем-либо имении, владелец сего последнего немедленно доносил кому следует, а нередко и сам с помощью крестьян ловил и обезоруживал мятежников, попавших в его имение, и затем представлял военному начальству. Но особенно, по словам Муравьева, в ловлении и обезоруживании мятежных шаек отличались крестьяне. Эти последние нередко, поймав мятежников, сначала сами совершали над ними экзекуции, а потом уже вручали начальству; больше всего доставалось тем из мятежников, которые принадлежали к панам-владельцам и им были знакомы. Крестьяне, очевидно, этими экзекуциями хотели отомстить панам за те мучения, какие они вытерпели, будучи у них крепостными[407].

Во второй месяц своего пребывания в Вильне М.Н. Муравьев занялся рассмотрением просьб тех служащих лиц польской национальности, которые еще при Назимове изъявили желание выйти в отставку. Дело вот в чем: в начале мая 1863 г. большая часть мировых посредников и предводителей дворянства из поляков, а также и некоторых чиновников, служащих в разных ведомствах, подали просьбы об увольнении их от службы. В этих просьбах было употреблено много дерзких выражений против русского правительства; в некоторых из них, между прочим, сказано было, что будто бы само русское правительство вооружает крестьян против помещиков (намек на нападение раскольников на витебских помещиков) и подготовляет галицкую резню[408], а посему они, мировые посредники, предводители дворянства и чиновники признают «неприличным» служить такому правительству, каково русское. Цель же их собственно заключалась в том, чтобы возбудить общее негодование помещиков против правительства и склонить их к более усердному содействию мятежа, во главе коего они сами стояли. Генерал-адъютант Назимов был испуган этим общим заговором чиновников, оставлявших службу, некоторых он уговорил остаться на службе, а большую часть просьб оставил без разрешения[409].

Рассмотревши эти просьбы и угадавши настоящую цель сей манифестации, Муравьев ответил на нее по-своему: он немедленно всех подавших прошения отрешил от должностей и при этом тех из них, которые употребили дерзкие выражения в своих прошениях или замечены были в тайных заговорах против правительства, приказал арестовать и предать военному суду. В то же время Муравьев во всем Северо-Западном крае приказал упразднить мировые учреждения, поручив ограждение крестьян от притеснения помещиков военным начальникам и уездной полиции, которую постепенно наполнял русскими чиновниками.

Принятые меры против лиц, подавших в отставку заговором, произвели всеобщий страх, тем более что все, преданные Муравьевым военному суду, более или менее понесли тяжкие наказания: одни, например, сосланы были в Сибирь в каторжные работы, другие в отдаленные города России на поселение, третьи заключены в тюрьмы или крепости и т. п.[410] После этого польские чиновники смирились; мало того, многие из них сделались даже очень преданными правительству и усердно ему помогали в усмирении края. К числу последних можно отнести губернского предводителя дворянства Домейку. Около него образовался кружок из некоторых польских помещиков, признавших более выгодным устроить себя в это мятежное время.

Кружок этот не только во все мятежное время оставался верным правительственной власти, но со дня на день увеличивал число своих членов. Пользуясь этим благоприятным направлением, Михаил Николаевич стал внушать мысль дворянам ходатайствовать пред государем о помиловании, тем более это уже удобно было, что мятеж в исходе июня начал слабеть и главные деятели его или были схвачены и преданы суду, или же бежали за границу. В то же время Муравьев сделал воззвание ко всему народу, призывая его смириться и просить помилования. Мера эта действительно имела благоприятный успех: в конце июля оставшиеся шайки прислали депутатов с просьбою о прощении, получив которое спокойно водворились на местожительстве.

К началу августа больших банд в Северо-Западном крае уже более не существовало. Но осталось еще много мелких шаек, из коих каждая имела не более человек 20–25; но, несмотря на свою малочисленность, они много вреда наносили обывателям, тем более что их трудно было изловить. Скрываясь в лесах и помещичьих мызах, эти мелкие шайки своими набегами на имения русских и поляков, обнаруживавших преданность правительству, наводили страх на жителей. Особенно на мирных жителей страх наводили их так называемые «жандармы-вешатели», которых они рассылали ловить и вешать всех лиц, казавшихся им слишком вредными для целей мятежа. И действительно, эти жандармы-вешатели многих повесили, как русских, так и поляков.

Чтобы уничтожить эти мелкие шайки, М.Н. Муравьев прибег к самым решительным мерам: а) он велел уничтожить дотла те помещичьи мызы и шляхетские околицы, в которых произведены были этими мелкими шайками неистовства и допущено водворение жандармов-вешателей; б) приказал выслать в Сибирь на поселение всех тех жителей сел и деревень, которые уличены были в сношении с сими мелкими мятежными шайками; в) уполномочил военные команды без суда, немедленно предавать смертной казни тех, кто только попадется в их руки из этих мелких шаек, и г) распорядился, чтобы облагать огромными штрафами те даже селения, которые будут находиться на расстоянии 10 или 15 верст вокруг тех мест, где укроется какая-нибудь мелкая мятежная шайка, но о которой своевременно не будет донесено кому следует.

Эти последние меры Муравьева против мятежников принесли в высшей степени благотворный результат. Меры эти к концу июля окончательно сломили силу мятежников и положили преграду их неистовствам; мятежники увидели, что правительство серьезно взялось за усмирение края, да и сильнее их оказалось.

Последние мероприятия Михаила Николаевича против мятежников побудили дворян Северо-Западного края подать адресы и просить о помиловании. Первый адрес был подан 27 июля Домейкою от лица виленского дворянства, в должности предводителя которого он состоял. Под этот адрес подписалось более 200 человек. За адресом виленского дворянства последовали адресы и других дворян Северо-Западного края.

Подача адресов сильно устрашила революционеров. Чтобы воспрепятствовать этому, варшавский центральный революционный комитет решился на отчаянную меру: убить в крае тех лиц, которые больше всего содействовали подаче этих адресов. Таковыми лицами прежде всего он считал Муравьева и Домейку, а потому и направил на них двух свои удары. Для приведения в исполнение замысла варшавский центральный революционный комитет в конце июля послал в Вильну своих агентов под названием кинжальщиков.

Но Муравьева им не пришлось не только убить, но даже и ранить, хотя, как потом известно сделалось, кинжальщики долго искали для сего удобного случая, но не нашли. Домейку же действительно ранили в его собственной квартире.

Нападение на Домейку и его поранение очевидец всех событий в г. Вильне при Муравьеве в своих «Виленских очерках за 1863— 64 и 65 гг.», помещенных в «Русской старине» за 1883 г., месяц ноябрь, так описывает: «29 июля, рано утром, по городу разнеслась весть, что убили Домейку; трудно было понять, что это значит, а потому немедленно, – говорит очевидец в своих очерках, – я отправился во дворец (так называется дом, где проживают генерал-губернаторы). Выходя из квартиры, я заметил необыкновенное движение. Немецкая улица, постоянно полная грязных евреев, была занята полицией и войском; скакали верховые, – тут только я догадался, в чем дело и что покушение было на жизнь губернского предводителя дворянства Домейки. Скоро в нашу канцелярию стали прибывать разные лица с места действия, сообщая подробности. Оказалось, что дело было так: в 8 часов утра 29 июля неизвестный человек явился к Домейке под предлогом подачи прошения. Слуга просил его обождать, пока доложит. Домейко только что встал с постели и в халате вышел в приемную, куда велел впустить и пришедшего. Слуга тем временем остался в большой прихожей, над лестницею, где растворял окна. Услышав внезапный крик в соседней комнате, он бросился туда и в дверях столкнулся с убийцею, у которого в руках был окровавленный кинжал; слуга хотел было схватить его, но, получив несколько ран, упал замертво, а убийца скрылся. Между тем Домейко не только был жив, но даже гораздо слабее ранен, чем его слуга. Убийца хотел было пронзить его в самое сердце, но он всякий раз, когда убийца наносил ему удары, защищался локтем левой руки, согнув ее в виде щита. На руке Домейки оказалось семь больших ран, но толстый фланелевый рукав предохранил его; приход же слуги заставил убийцу броситься назад, причем, чтобы проложить себе путь к отступлению, и ранил слугу. Вместо прошения Домейке подано было два исписанных по-польски листа. Листы эти с запекшеюся кровию были отосланы в канцелярию генерал-губернатора и тут сделан перевод. На первом было написано постановление верховного совета народного трибунала, который всем лицам, подписавшим адрес к государю, грозит военным полевым судом, а Домейку, как одного из главных лиц, действующих в пользу подписки адреса, постановлено немедленно казнить смертию. К этому документу приложена была и синяя печать с изображением соединенных гербов Литвы и Польши и с подписью вокруг: «Печать народного жонда, отдел литовский». Другой лист заключал приказ исполнительного отдела Литвы за подписью начальника сего отдела, проживавшего в г. Вильне (подпись неразборчива), в коем предписывалось привести в исполнение приговор над гражданином Домейкой. Немедленно была подана медицинская помощь Домейке и его слуге, который в первое время мало подавал надежды на выздоровление. К дому Домейки приставлен был караул от Преображенского полка, а перед домом разостлали солому. По всей Немецкой улице, во всех квартирах и на задних дворах был сделан частный обыск. Город был весь оцеплен войсками; по всем направлениям были отправлены разъезды и сообщены приметы: среднего роста, рыжий, с короткими волосами и одет в серое пальто. В городе было общее смущение: все власти и служащие, все русские порядочные люди спешили заявить свое сочувствие Домейке и теснились до вечера в его прихожей, узнавая о его положении и записывая на листках свои имена. Вечером, после 9 часов, вовсе было воспрещено выходить из домов, на площадях поставлены караулы, а на ночь был назначен повсеместный обыск; он начался одновременно в разных частях города с наступлением 11 часов; по всем квартирам были размещены войска; на каждый дом полагалось несколько рядовых с унтер-офицером. В обыске принимали участие одни только гвардейцы и исполнили эту обязанность отлично, без шума. По несколько человек входило в квартиру, требовали огня, осматривали всех наличных жильцов, заглядывали под кровати, за печи, за шкафы, во все чуланы и чердаки. Так как нельзя было отметить квартиры, занимаемые русскими, то ко многим и из них заходили солдаты; офицеры за всем наблюдали, и где делалось известным, что живет русский, то воспрещено было тревожить. Обыска не избежали и мужские монастыри, но все было напрасно, взято было несколько лиц, схожих с приметами преступника, но при предъявлении их Домейке и слуге, они никого не признали.

В то время, – продолжает тот же очевидец, – когда, казалось, не было никакой надежды открыть даже следы преступника, сделаны были двумя лицами весьма важные раскрытия; оба доносчика были из шайки кинжальщиков, только что сформированной в Вильне для политических убийств. Первый был некто Мирошников, молодой человек, православный и русский, сын отставного солдата, но мать его была полька, а потому он воспитан был в польском кругу; кутила, сорвиголова, он уже был однажды арестован по какому-то подозрению, а в то самое время, когда случилось покушение на жизнь Домейки, где-то под пьяную руку, хвастаясь, проговорился. Арестованный в кабаке вместе с другим каким-то молодым человеком, при допросе Мирошников чистосердечно сознался, что он принадлежит к числу кинжальщиков, как и его товарищ по ремеслу (кажется, был сапожник, пьяница и поляк). Всех кинжальщиков в Литве было более десяти, некоторых он знает лично, а потому сообщил их имена и приметы. Вследствие этих сообщений правительством было арестовано еще четверо кинжальщиков: двое Раевских, Яблонский и Сапович, – все люди молодые, ровно ничего не имеющие, подрядившиеся за небольшое вознаграждение на политические убийства по указанию революционного жонда; в случае же удачи им обещана была еще особая награда. Так, оказалось впоследствии, что убийце Домейки было обещано 1000 р., хотя на самом деле ему выдали только 700 р., полагая, что убийство уже совершилось; 300 р. вычли у него за его содержание во время пребывания среди мятежников. Все названные молодые люди были в высшей степени жалки, даже сами наниматели смотрели на них, как на гнусных убийц и при всяком удобном случае старались удалять их из своего сообщества. Все они захвачены были врасплох и хотя никто из них не совершил убийства, но при всех их оказались кинжалы, за исключением Мирошникова, ввиду его полного и чистосердечного сознания, а также и открытия им других кинжальщиков, не казнили, а сослали в каторгу.

Между тем бдительность полиции и розыски жандармов убийцы Домейки не ослабевали и действительно скоро увенчались успехом: 6 августа на Виленской станции железной дороги жандармский офицер Сабин заметил двух молодых людей, прибывших на вокзал с лишком за час до отхода поезда. Смущение этих двух молодых людей при виде жандармского офицера заставило сего последнего обратить на них особое внимание. Они все спешили взять билеты и несколько раз подходили к кассе, которая еще не открывалась. В то время был уже учрежден по всей линии железной дороги осмотр паспортов и багажа, а у лиц сомнительных осматривали вещи и в дорожных мешках. Эти молодые люди предъявили заграничные паспорты и, получив контрамарки, потребовали себе билеты в кассе на Варшаву. Требование молодыми людьми билетов на Варшаву еще более усилило подозрение Сабина. Подойдя к ним, он спросил, почему они едут на Варшаву? И заметя их смущение, немедленно приказал арестовать их, причем одному из них сделалось дурно, и он упал в обморок. Оба арестованные были представлены Домейке и его слуге; в одном из них, который был побойчее и поупрямее, найдено было что-то общее с преступником, но черный цвет волос, гладко выбритое лицо и надетое на нем платье не имели ничего общего с убийцею. Но спустя несколько дней на одном из арестованных молодых людей, именно на том, который был бойчее и упрямее, заметили что-то странное с его волосами: из черных они стали делаться фиолетовыми, а наконец переходить и в рыжий цвет. Ему смыли голову; волосы его оказались перекрашенными. После этого он снова был предъявлен своим жертвам и признан ими за того человека, который их ранил. На первых порах он было стал запираться, а потом во всем сознался; фамилия его была Баньковский. Другой же молодой человек, арестованный на вокзале вместе с Баньковским, был друг и сообщник сего последнего, по фамилии Чаплинский, он-то и упал в обморок при арестовании на вокзале.

Преступник Баньковский, как и Чаплинский, родом был из Варшавы, цирюльник по ремеслу, лет 20, не более. Он еще в Варшаве нанялся совершить убийство, откуда вместе с Чаплинским и послан был тамошним революционным комитетом в распоряжение Виленского исполнительного отдела. В Вильне исполнительный отдел дал ему еще другого помощника, некоего Мирочевского (он тоже был арестован и сидел в тюрьме; фамилию его открыл также Баньковский).

В первые дни после покушения Баньковский скрывался у разных лиц, переодеваясь нередко в женское платье; раз как-то ночевал на кладбище, рассчитывая, что через несколько дней, когда строгие меры наблюдения ослабнут, выберется из города.

Для расследования шайки кинжальщиков, – говорит очевидец, – была учреждена особая следственная комиссия под председательством генерала Соболевского; членами ее назначены были разные гвардейцы и между прочими Преображенского полка полковник Шелгунов. Комиссия эта помещалась в здании упраздненного францисканского монастыря. Все главные преступники, как и кинжальщики, доставлялись сюда, где над ними производился военный суд».

Последнее действие революционеров к поддержанию в Литве мятежа со стороны Муравьева усилило энергию к окончательному и решительному подавлению мятежа, а в то же время и к отысканию как самого преступника, так и сообщников его. Преступник действительно скоро был арестован на вокзале и казнен. С ним вместе был арестован и его сообщник и также казнен. Такая быстрая поимка одного из кинжальщиков навела такой страх на главных деятелей литовского революционного жонда, что большая часть их бежала за границу. Здесь остались только немногие и притом второстепенные деятели: Долевский, Гажич, Дормановский, Зданович, Молоховский и Калиновский. Но и они скоро были пойманы и казнены, за исключением Калиновского, который бежал из Литвы в Белоруссию, именно в Минскую губернию.

Из главных деятелей революции в собственно Литве (т. е. губерниях Виленской, Ковенской и Гродненской) остался не пойманным и не удалившимся из сего края один только ксендз Мицкевич, человек необыкновенно ловкий, деятельный и фанатичный. Он пользовался большим влиянием в народе и беспрестанно формировал шайки. Ксендз этот продержался в Литве до ноября, но потом был пойман около Немана вместе с своим адъютантом и казначеем; все трое были повешены. После казни Мицкевича к началу ноября почти вся Литва была усмирена; дворяне ее одни пред другими спешили подать адресы с выражением верноподданнических чувств.

Упорнее других губерний держался мятеж, по словам самого Михаила Николаевича, в Белоруссии, именно в Минской губернии, среди тамошнего дворянства. Правда, там нельзя было вооружить столько шаек, сколько в Литве, потому что в Минской губернии, как и во всей Белоруссии, не слишком много шляхты, но тем не менее во всех лесах, где только возможно, а особенно в Борисовском и Игуменском уездах, сформированы были значительные шайки. В последнее время организатором тамошних шаек был Калиновский, бежавший туда из Вильны; но благодаря энергии жандармского полковника Лосева к концу ноября и в этой губернии мятеж был усмирен; Калиновский тоже скоро попался, привезен был в Вильну и также повешен.

По мере подавления мятежа в Северо-Западном крае М.Н. Муравьев со свойственною ему энергиею начал принимать меры и к очищению всех присутственных мест от польского элемента и заменять его русским. С этою целию он вызвал из внутренних губерний России множество опытных чиновников и поручил им разные должности. А затем он занялся обеспечением крестьян (вообще сельского населения). Для этой цели Михаил Николаевич пригласил в Вильну некоторых мировых посредников и других деятелей, более или менее знакомых с положением крестьян в этом крае и отношением их к панам. Образовал особую поверочную комиссию, предоставив ей право переделать так называемые уставные грамоты, которые польскими помещиками были страшно изменены. Последнее распоряжение Муравьева так благотворно подействовало на крестьян, что они сотнями стали присылать ему благодарственные адресы с выражением в них безграничной преданности и любви к государю императору. Во многих местах народ католического исповедания стал строить православные часовни во имя святого Александра Невского. В крае так ожили русские начала, что везде заговорили по-русски, а православные священники, бывшие в угнетении и почти рабском порабощении у ксендзов и польских панов, теперь стали пренебрегать своими прежними властителями.

Меры, направленные против польских панов относительно переделки уставных грамот, сильно подействовали на них. Паны упали духом. Но, несмотря на это, нашлись между ними такие, которые продолжали сноситься с мятежниками. Мало того, по словам Муравьева, между польскими панами, когда мятеж почти совершенно утих, оказались и такие, которые думали сформировать новые шайки, а иные даже и действительно успели в этом. Но чтобы не случилось вперед ничего подобного, Михаил Николаевич приказал сделать просеки в лесах, в уездах расставил жандармские команды человек в 30, 40 и 50 и в то же время сформировал сельские стражи, доходившие в некоторых местах до 1000 человек, а в заключение обложил всех польских помещиков 10 %-ным сбором в казну.

К концу ноября 1863 г. край был совершенно усмирен и по нему безопасно мог ездить всякий, о чем М.Н. Муравьев и донес государю императору, прося его при этом об увольнении, вследствие совершенно расстроенного здоровья, от управления краем. На свое донесение Михаил Николаевич удостоился получить рескрипт, в котором государь благодарил Муравьева за усмирение мятежа и при этом просил его остаться еще на некоторое время генерал-губернатором Северо-Западного края. Исполняя волю государя императора, Муравьев остался. С этого времени он занялся внутренним устройством Северо-Западного края в смысле прочного водворения в нем русской народности и православия. Таким образом, с ноября месяца в Северо-Западном крае начинается совершенно новый период управления Михаила Николаевича, период внутреннего спокойного преобразования края.

Приступая к внутреннему переустройству Северо-Западного края, Михаил Николаевич прежде всего обратил свое внимание на то вредное влияние польских панов и католического духовенства на народ, какое они имели в этом крае[411], а затем на улучшение морального и материального быта крестьян. В то же время он старался поддержать везде русскую народность и православие, а также основать русские школы не только в городах, но и в селах, и в деревнях.

В числе мер, предпринятых Михаилом Николаевичем для обуздания католического духовенства, замечательно, между прочим, закрытие трех католических обществ, которые учреждены были с целию благотворительности и улучшения народной нравственности в Литве, а на самом деле распространяли латинскую пропаганду, заботились об упрочении польских начал, а главное – подготовляли народ к мятежу.

Общество трезвости. Общество это основано было, с папского благословения, в 1860 г. для трех губерний – Виленской, Ковенской и Гродненской. Цель сего общества – уничтожение пьянства в народе. Главными деятелями общества трезвости были духовные лица, особенно два епископа – виленский Красинский и ковенский Волончевский. Общество это имело свои особые правила. Обнародование этих правил произведено было во всех костелах и монастырях означенных губерний, причем народу поставлено было в обязанность, чтобы он безусловно повиновался приказаниям своего духовенства, – в противном случае ему угрожали папским проклятием и вечным мучением в загробной жизни. А правила эти, нужно заметить, составлены были так хитро, что касались не одного только порока пьянства, а охватывали всю жизнь и деятельность человека, а следовательно, и подчиняли его в этом отношении абсолютному контролю католического духовенства.

Таким образом, благодаря правилам общества трезвости лица католического исповедания Виленской, Ковенской и Гродненской губерний поставлены были в безусловное распоряжение своего духовенства, которое и направляло их деятельность в ту или другую сторону по личному своему усмотрению, а больше всего, как потом выяснилось, против русского правительства.

Бывший генерал-губернатор Назимов видел все это, но не имел достаточно силы воли, чтобы закрыть это общество. Ковенский епископ Волончевский на предложение Назимова закрыть общество трезвости ответил решительным отказом, а с начала 1862 г. старался еще более усилить влияние духовенства на народ в духе враждебном правительству.

Усмиривши мятеж, Михаил Николаевич в декабре месяце издал циркуляр, которым строго запрещал всем католикам участвовать в собраниях общества трезвости и само общество объявил закрытым; ослушникам Михаил Николаевич грозил строгою ответственностию.

Общество винцентинок. Это общество учреждено было некоею Бучинскою в 1861 г. и состояло под управлением епископа Красинского. Цель этого общества – улучшение нравственности народа, но эта цель значилась только в уставе его, для русского правительства; действительная же цель общества винцентинок та же, что и общества трезвости. В числе членов сего общества было много и русских. О вредном направлении этого общества Назимов догадался только незадолго до приезда Муравьева. Он попытался было закрыть его и по этому случаю издал циркуляр, но на это никто не обратил внимания, и общество продолжало существовать, пока приехал Муравьев. Муравьев закрыл это общество тогда же, когда было закрыто и общество трезвости. Пред закрытием его Михаил Николаевич прежде велел арестовать главных деятельниц сего общества – Бучинскую, Лонацинскую и Плятер, которых, после суда, и выслал во внутренние губернии.

Общество благотворительное. После закрытия двух вышеозначенных обществ Михаил Николаевич закрыл еще и третье (последнее), существовавшее под названием «благотворительного». Общество это основано было в 1861 г. некоею Домбровского. В нем участвовали почти все жители Северо-Западного края посредством производившихся с них поборов. Цель сего общества чисто благотворительная, именно: призрение вдов, сирот и вообще бедных. Но эта цель опять-таки существовала только для отвода глаз правительства[412]; действительная же цель состояла в том, чтобы собирать деньги на покупку оружия для мятежников и вообще на образование революционного жонда и доставление ему необходимых средств для борьбы.

Михаил Николаевич закрыл это общество в феврале месяце 1864 г., то есть после окончательного усмирения мятежа.

Уничтожение трех вышеозначенных обществ и особенно устройство крестьян и ограждение их от произвола панов касательно взимания с них непомерных оброков возбудили страшный вопль по всему Северо-Западному краю, наполнивший, по словам Михаила Николаевича, возгласами даже Петербург; а это повело к тому, что поляки нашли сочувствие в Петербурге среди многих лиц. Эти лица сильно осуждали, как говорит Муравьев в своих записках, действия его, называя их ретроградными, негуманными и даже вредными для края. Мало того, они даже старались подорвать доверие к Муравьеву государя императора. Последнее действие противников Муравьева заставило его отправиться в Петербург и лично просить государя об отставке; он действительно прибыл туда 25 апреля 1864 г.[413]

В Петербурге М.Н. Муравьев встречен был весьма радушно теми сановниками, которым дороги были интересы России в Северо-Западном крае[414].

Неделю спустя после своего приезда в Петербург Михаил Николаевич представился государю императору (раньше он не мог явиться – с дороги болел). Государь император принял его весьма милостиво и благодарил за хорошее управление краем. М.Н. Муравьев стал было просить императора уволить его от управления Северо-Западным краем, но император не согласился: он просил Муравьева еще потрудиться на пользу родного отечества. Михаил Николаевич не осмелился ослушаться, он только попросил государя, чтобы государь утвердил те меры, которые Михаил Николаевич думает провести во внутреннем управлении Северо-Западного края. Государь согласился и приказал представить об этом записку.

14 мая Муравьев представил государю свою записку, которая затем была передана для рассмотрения в Совет министров; спустя семь дней она была возвращена одобренною и утвержденною за весьма незначительными изменениями.

25 мая Михаил Николаевич поспешил уже вернуться в Вильну, где все русские встретили его с необыкновенным восторгом, потому что все боялись, чтобы он не остался в Петербурге, а вместо него не назначили бы кого-либо другого.

Михаил Николаевич поспешил в Вильну как потому, что ему предстояло совершить еще много дел впереди, так еще более потому, что государь император в это время намеревался ехать за границу и на пути обещался побывать и в Вильне. 27 мая государь император действительно проехал через Вильну за границу, а 7 июля, возвращаясь оттуда, остановился в этом городе на одни сутки. В 7 часов утра 8 июля он сделал смотр войскам, а в 12 часов дня уже выехал из Вильны. Его величество назначил столь скорый отъезд из Вильны вследствие нежелания принять польских шляхетских депутатов и сделать для них какое-нибудь снисхождение. Польское дворянство действительно с нетерпением ожидало возвращения государя из-за границы, надеясь испросить прощение, но никто из его среды не был принят государем. Государь император не удостоил даже посещением католического кафедрального костела, как прежде это делал. Когда государь, возвращаясь со смотра войск, проезжал мимо католического собора, то не обратил на него никакого внимания, несмотря на то, что там, собравшись под фронтоном собора, стояло все католическое духовенство с крестом и в облачениях. Напротив, государь изволил заехать в православный Свято-Духовский монастырь, где был встречен митрополитом со всем духовенством, а при выходе из него удостоил принять губернатора и прочих Виленских гражданских чиновников.

Отъезжая из Вильны, император выразил полное свое удовольствие и благорасположение Михаилу Николаевичу за управление краем.

В благодарность за управление краем государь император еще утром, на смотру войск, пред фронтом сам лично отдал честь Михаилу Николаевичу и сделал его шефом Пермского полка, а это такая монаршая милость, какой редко кто удостоивается из подданных, но Муравьев, очевидно, вполне заслужил эту милость.

По отъезде государя императора Михаил Николаевич Муравьев приступил к введению в Северо-Западном крае тех реформ, какие разрешены были ему еще в бытность его в Петербурге. В продолжение почти всего 1864 г. Муравьев производил эти реформы, клонившиеся к уничтожению польской пропаганды, ограничению влияния римско-католического духовенства на народ и поднятию русской национальности в сем крае. В том же году, по распоряжению Михаила Николаевича, упразднено было 30 католических монастырей, закрыты многие, произвольно устроенные среди русского населения, с целью олатинизировать сие последнее, костелы и ненужные приходы; распределено до 400 000 ежегодной прибавки к жалованью православного духовенства; прекращено повсеместно в официальных сношениях, школах и публичных учреждениях употребление польского языка, а рядом последовательных циркулярных предписаний действия римско-католического духовенства подчинены строжайшему контролю местных властей.

Все вышеозначенные меры, какие употреблял Михаил Николаевич для упрочения русских начал в Северо-Западном крае, сильно подняли дух здешних русских деятелей и православного духовенства. Даже и простой народ стал содействовать устройству православных церквей, на сооружение коих отпущены были Михаилом Николаевичем большие суммы из контрибуционных денег. Сами католики, особенно в Минской губернии, целыми приходами начали переходить в православие, с обращением их костелов в православные церкви. Словом, русское дело и православие видимо ожили в крае: повсюду стало распространяться убеждение, что этот край искони русский и православный, только неправильно захваченный католиками и ими насильственно олатинизированный. Мысль о возрождении всего русского сделалась всеобщею – и поляки, и евреи стали массами поступать в правительственные школы и изучать русский язык.

Таким образом, М.Н. Муравьев менее чем в два года весь Северо-Западный край из польско-латинского сделал православно-русским, за что и заслужил глубокую признательность русского народа всей империи. Признательность эта прежде всего выразилась в тех многочисленных адресах, которые доставлены были Михаилу Николаевичу со всех концов России и от всех сословий. Многие из этих адресов сопровождались дорогими подарками: святыми иконами (преимущественно с изображением архангела Михаила и святителя Николая), альбомами, драгоценными вещами и крупными денежными суммами[415]. М.Н. Муравьев сам говорит в своих посмертных записках: «Сочувствие ко мне всех слоев русского общества такою для меня было наградою, какая превосходит все, что может получить человек, посвятив себя на служение отечеству».

Но, несмотря на такое глубокое сочувствие к деятельности Муравьева всех слоев русского общества, нашлись люди, которые были сильно недовольны его деятельностью. Эти лица желали, чтобы управление краем было более кроткое и снисходительное по отношению к полякам; между ними нашлись и такие, которые, заискивая расположение Европы, желали бы и теперь, по словам самого Муравьева, видеть эти провинции автономными. Вследствие этого летом 1864 г. М.Н. Муравьеву назначили помощником Потапова, который в сие время был управляющим собственной его величества канцелярии и начальником штаба корпуса жандармов.

Между тем Михаил Николаевич Муравьев, вследствие непомерных трудов, стал все чаще и чаще подвергаться болезненным припадкам, а потому решился просить отставки.

В начале марта 1865 г. Михаил Николаевич уехал в Петербург, а через неделю снова представился государю императору, которому и заявил о своем желании оставить управление краем, причем подал прошение об отставке. Государь согласился на отставку Муравьева, но при этом просил его указать человека, достойного сделаться его преемником. Михаил Николаевич указал на двух: Хрущова, бывшего помощника своего в управлении, и Кауфмана, директора канцелярии военного министерства. Оба эти лица, по словам Муравьева, отличались глубокою преданностию России и православию. Но так как в это время государь торопился в Ниццу, где находился больной наследник, то он не сделал выбора, никого не утвердил, обещаясь это сделать из Ниццы.

7 апреля государь выехал в Ниццу, а 17-го состоялось в Ницце назначение Кауфмана вместо Муравьева; Потапов по-прежнему остался помощником.

Весть об оставлении М.Н. Муравьевым Северо-Западного края с быстротою молнии пронеслась по сему последнему. Поляки, услышав об этом, сильно обрадовались и сейчас же проявили свою радость тем, что снова начали устраивать манифестации и петь революционные гимны, везде показался траур и польский язык опять сделался общим для всего польского населения; явно стало обнаруживаться презрение ко всему русскому и даже к лицам, занимавшим служебные места; словом, все начало показывать наступление в Северо-Западном крае для поляков новой эры, и пропаганда в крае, по словам Муравьева, стала проявляться везде. Русские люди, видя это, стали приходить в отчаяние, и многие хотели уезжать внутрь России. Но вот приехал Кауфман: он с первых дней своего вступления в должность генерал-губернатора дал понять всем, что ни на шаг не отступит от системы управления своего предшественника; это сразу подняло русских и обрадовало их, а поляков ошеломило и опечалило.

После оставления Северо-Западного края Михаил Николаевич Муравьев не долго жил: по приезде в Петербург в 1866 г. умер.

Через два года, именно 23 ноября 1868 г., скончался другой великий деятель в Северо-Западном крае на пользу России, митрополит Иосиф Семашко.

Примечания

1

Сочинения вышеозначенных авторов, рекомендованные составителем этой книги, следующие: «Лекции по западно-русской истории». 1884 г. М.О. Кояловича; «История города Вильны», Васильевского (см. Памяти, русск. старины в западных губ. Батюшкова за 1871 г.); «Очерк истории вел. Литовского княжества до смерти Ольгерда». 1878 г. В.Б. Антоновича; «Очерк Северо-Западного края». 1868 г. И.Д. Беляева; «История России», ч. II. 1880 г. и ч. III. 1884 г. Д. Иловайского; «Православие и русская народность в Литве». 1851 г. Боричевского; «Заметки по истории Литовско-русского государства». 1885 г. Дашкевича; «Ягайло – Яков – Владислав». 1868 г. Смирнова; «Витовт» Киркора (см. Черты из жизни и истории литовского народа. 1854 г.); «Очерк истории Литвы». 1864 г. Кукольника; «Богдан Хмельницкий». 1867 г. Костомарова; «История западно-русской церкви». 1884 г. Чистовича; «История церкви», т. V, IX, X. Преосвященного Макария; «Орден базилиан» Петрова, «Люблинская уния», Малышевского (см. Памяти, русск. старины в западных губерниях Батюшкова за 1885 г.).

2

Витовта мы называем последним великим литовским князем на том основании, что после его смерти Литовское государство уже не имело у себя самостоятельного и независимого князя; притом после его смерти государство это не только не расширяется, но, напротив, все более и более сокращается в своих пределах.

3

Новогрудок – это первая столица, как исторически известно, Литовского государства. Город этот основан в 1044 г. русским киевским князем Ярославом I, сыном Владимира Святого. См. Ипатьевскую летопись.

Примечание. В древности Новогрудок назывался «Новгородок».

4

Так, например, писатель Прусско-ливонского ордена Петр Дюсбургский в своей хронике два раза говорит (под 1296 и 1305 гг.) о единоборстве немецких рыцарей с литовскими и оба раза обозначает, что эти последние были русские, то есть он называет их и русскими и литовцами.

Примечание. Этот же Петр Дюсбургский в своей хронике говорит, что русские постоянно находились в войске литовцев и отличались прекрасным вооружением и военными приемами, подобно всем западным рыцарям.

5

О московской, или великорусской ветви см. ниже.

6

Так, например, в шестидесятых годах в России было поляков более семи млн, а теперь всего шесть.

Примечание. Поляков на всем земном шаре считается около 11 млн 300 тыс., так: в России 6 млн, в Австрии 3 млн, в Пруссии 2 млн 230 тыс., в Америке 70 тыс.

7

За исключением голяди. См. ниже.

8

В настоящее время всех литовцев, присоединяя сюда и латышей, около 2 млн 900 тыс. Из них: собственно литовцев и жмудин будет около 1 млн 900 тыс., а латышей около 1 млн. В России собственно литовцы живут в губерниях: Виленской (в уездах: Виленском, Трокском, Свеецянском и отчасти в Лидском и Ошмянском) и Сувалкской (в уездах: Мариампольском и Кальварийском); жмудины живут преимущественно в западной части Ковенской губернии до р. Невяжи. Латыши – в губерниях: Лифляндской, Курляндской и отчасти в Ковенской и Витебской. Всех литовцев в России живет около 2 млн 700 тыс. человек. Остальные, в количестве 200 тыс., живут в Пруссии, в округах: Мемельском и Гейдепругском.

9

В настоящее время на востоке от Гродны, в окрестностях м. Скиделя живет население православного исповедания, говорит белорусским наречием, но с литовским произношением. Оно отличается от других белорусов смуглым цветом лица, черными волосами и некоторыми особенностями нравов. Очень может быть, что это потомки ятвягов.

10

Примечание. О происхождении литовцев от остатков армии Александра Македонского говорит и аббат Стаденский в своем сочинении о начале Саксонии. Стаденский – писатель XIII в.

11

Родился в 1435 г., умер в 1480 г. Он был воспитателем детей польского короля Казимира IV и некоторое время жил в Вильне.

12

Слово Ромове происходит не от латинского слова «Коша», а от литовского «Romota» и означает: срощенный, то есть священный дуб, состоящий из трех срощенных стволов. См. ниже Ромове.

Примечание. Длугош в своем сочинении высказывает еще другое предположение о происхождении литовцев, именно: царь вифинцев Прузиас, побежденный римлянами, бежал из своей земли и поселился, вероятно, как говорит Длугош, на берегах Балтийского моря, назвав свое новое отечество по своему имени – Пруссиею.

13

I. Скифы и сорматы. Народ этот происходил от ариев (об ариях см. ниже примечание) и был родствен индийцам. Греческий историк Геродот, живший в конце V в. до Рождества Христова, знал их и писал о них. Некоторое время они поочередно (сначала скифы, а потом сорматы) занимали юг России.

II. Даки – в III в. жили в нынешней Румынии. Какого они племени – еще до сих пор с точностью не определено. Впоследствии они смешались с римскими переселенцами, и из этого смешения произошли теперешние румыны.

III. Готы – германского племени. В IV в. жили недалеко от Днепра. Они делились на вестготов и остготов. Первые во время движения гуннов (народ финского племени; остатки их, как кажется, калмыки в Астраханской губернии) пришли на Балканский полуостров, а потом на Апеннинский и, наконец, на Пиренейский, где основали свое государство. Вторые же, то есть остготы, в конце

V в. овладели было Италией, но потом погибли в борьбе с греками и лангобардами (немецкого племени).

IV. Алланы – германского племени. В конце IV в. жили на Пиренейском полуострове; там их в V в. истребили вестготы.

V. Кельты – народ арийского племени (см. ниже примечание) и раньше других индоевропейских народов пришли в Европу. За несколько сот лет до Рождества Христова они населяли нынешнюю Францию, Англию, Ирландию, Северную Италию и другие страны. Делились на две ветви: галльскую и кимрскую. За 300 лет до Рождества Христова они разрушили Рим. Остатки их теперь живут в Ирландии, Шотландии и во Франции (в Бретани и Провансе). Нравы и язык их теперь все более и более уступают нравам и языку господствующих народов. Прежде басков (жителей Сев. Испании) причисляли к кельтам, но теперь оказалось, что народ этот или финского племени, или семетического.

14

Михелон – писатель начала XVIII в. Он написал сочинение «О нравах литовцев, татар и русских» (см. «Вести. 3. России» за 1864 г.).

Сестренцевич-Богуш был католич. митрополитом в западнорусских областях; умер в конце XVIII в.

Чацкий – знаменитый польский ученый, умер в 1813 г. В начале этого столетия он был ректором Кременецкого лицея.

Нарбут: 1784–1864 гг. Он был инженер русской службы; в 1809 г., во время похода русских войск в Финляндию, получил контузию и вышел в отставку. Он написал историю Литвы в девяти томах.

15

Примечание I. К северо-западной оконечности гор Гималайских примыкают исполинские горные цепи Балор-Таг. Эти горные цепи соединением своим образуют горную равнину Памир, или «Террасу мира» (отсюда берет свое начало р. Амударья). За три тысячи лет до Рождества Христова на этой террасе жил пастушеский народ, который называл себя «ариями» (отличными). От этого пастушеского народа произошли следующие народы: литовцы, кельты, греки, римляне, германцы и славяне, или так называемые индоевропейские, а также и древние: мидяне, персы и зендские народы, то есть бактрияне, сугдиане, гедрузиане и друте, и, наконец, от ариев произошли и нынешние индусы (жители Индостанского полуострова). Последние, то есть индусы, из всех арийских народов самый замечательный народ по своей древней литературе и по тому языку, на котором она написана. Отделившись от ариев, они сначала поселились на р. Инд, а потом перебрались на р. Ганг, где и остановились. Тут индусы основали многие государства и достигли высокой степени своего умственного развития. На берегах Ганга народ этот говорил так называемым санскритским языком. Язык этот отличался изобразительностью, полнотою, благозвучием; его склонения, спряжения выработаны богаче и разнообразнее греческого; а его правила благозвучия, словообразования и словосочетания доказывают такое грамматическое искусство, которое приводит в изумление. Этот язык перестал быть народным и умер еще за 300 с лишком лет до Рождества Христова. Но памятником его остались священные книги индусов «Веды» (их четыре) и книга законодательств «Ману». Книги эти написаны за 1000 лет до Рождества Христова, а некоторые части их даже еще раньше. И вот европейские ученые благодаря этим книгам и санскритскому языку, на котором они написаны, восстановили тот первобытный язык, на котором говорили арии, когда жили на возвышенностях Памира. Из него-то они увидели, что самые древние народы, отделившиеся от ариев, есть индусы и литовцы, а потом уже следуют кельты, греки, римляне и другие. Таким образом, оказывается, что литовцы родные братья, так сказать, индусам по происхождению. И действительно так. В то же время видно, что современный литовский язык очень близок к санскритскому. Некоторые из ученых составляли фразы на санскритском языке, предлагали их нынешним литовским крестьянам, живущим на р. Немане, и те понимали.

Примечание II. В настоящее время есть ученые, которые говорят, что родина индоевропейских народов не Азия, а Европа. Одни из них указывают на Германию, как на родину индоевропейских народов, другие – на Кавказ, третьи – на среднее течение Волги и т. д. А есть даже и такие, которые полагают, что родина индоевропейских народов есть Гродненская губерния, именно Пинские болота. См. сочинение немецкого ученого Пёше «Антропологические исследования об арийцах» 1878 г., а также журн. Минист. нар. проев, за 1886 г., август, статья О.И. Кеппена «Материалы к вопросу о первоначальной родине и первобытном родстве индоевропейского и фино-угорского племени».

16

Дюсбург – священник Прусского, или Тевтонского ордена. Он написал о своем ордене хронику. Довел ее до 1326 г. Умер около первой половины XIV в.

17

В двух вышеозначенных памятниках упоминаемые эсты (пруссы) ясно отличаются от славян (венедов), живших в соседстве с ними.

18

Об этом см. ниже.

19

Воззрения эти совершенно сходны с воззрениями индусов и зендов. Индусы представляли мир воплощением Брамы. Зенды признавали в мире борьбу двух начал; доброго – под именем бога Ормузды и злого – под именем бога Аримана.

20

Примечание. Но несмотря на это, они, как увидим в своем месте, все-таки ожидали наказания в загробной жизни за порочную жизнь и награды за добродетельную.

21

Многие семейства держали у себя ручных ужей и кормили их молоком, как священных животных.

22

Дуб, состоящий из трех срощенных стволов, считался у литовцев самым священным; от этого произошло, как мы уже заметили выше, и самое название Ромове.

23

Говорят, что башня эта находилась на том месте, где теперь колокольня, принадлежащая костелу Св. Станислава.

24

Если только сообщения писателей XV и XVI вв. справедливы.

25

Подробности последнего верования неизвестны; равным образом неизвестно, откуда литовцы заимствовали его. Правда, у древних индусов подобное верование было, но только оно, как известно, выработано у них Буддою (сыном одного индийского царя) только за 500 лет до Рождества Христова, когда литовцев уже не было в Азии; притом, по учению Будды, осуждение души человека после его смерти на вечное ничтожество (погасание в нирване, пустоте, как говорит Будда) составляет не наказание, а блаженство.

26

Краковский епископ Викентий Кадлубек (ум. 1223 г.) в своей истории Польши говорит, что литовцы веровали в переселение одних душ в тела еще нерожденных детей, а других – в тела животных.

27

На этом основании Петр Дюсбург и Длугош говорят, что в Литве существовало многоженство.

28

Жены, взятые после первой, были не что иное, как рабыни. Брак с ними, как кажется, совершался без участия жреца и молитвы к богам.

29

Известный исследователь по древней литовской истории.

30

В настоящее время в некоторых селах и деревнях вместо пострига, как описано выше, снимают только рутяной венок с головы новобрачной, а дружки распускают косы. При этом девицы, находившиеся тут, поют от лица родной матери:

Дочка моя,

Милая моя!

Иди в рутяной садок,

Там себе нарвешь,

Там себе сплетешь

Веночек из зеленой руты.

Веночек мой,

Зеленый мой!

Нет уж тебя на голове.

Снимут веночек,

Наденут шапочку —

Бремя для головки,

Горесть для сердца,

На всякие заботы;

Веночек мой,

Зеленый мой,

Легок на голове,

Веселие в сердце,

Нет никаких забот.

Упоминаемая здесь рута – желтый цветок, любимый в Литве, эмблема невинности.

31

При рождении сына у древних литовцев, как сообщают некоторые писатели, существовал следующий замечательный обычай: в первую лунную ночь после рождения ребенка мать выходила в поле, вырывала из земли корень полынной травы, который, принеся домой, клала между двумя серыми камнями и выжимала из него сок; затем сок этот смешивала с коровьим молоком и давала пить мальчику, чтобы укрепить его силы для борьбы с невзгодами жизни. Обычай этот существует до настоящего времени в Жмуди. Он напоминает древнюю индусскую жертву «Сома».

Примечание. «Сома» – был медосладкий напиток, который древними индусами в качестве жертвы приносился богу Индре (Индра был самым главным богом индусов, когда они еще жили на р. Инд, то есть скоро после отделения от ариев). Бог Индра, по верованию древних индусов, пил «Сома» с целию получить больше силы для борьбы с злыми духами.

Напиток «Сома» приготовлялся следующим образом: индусские жрецы в одну лунную ночь с жезлами в руках и золотыми кольцами на пальцах, при пении священных гимнов, шли в горы и там собирали какое-то горное растение; отрезывали корни, очищали листья, клали стебель между двумя камнями и растирали его; затем массу эту терли на золотом сите и опускали в золотой сосуд, куда вливали молоко от семи коров, трижды подоенных. После этого ставили сосуд в теплое место, чтобы произошло брожение. Чрез несколько дней напиток был готов.

32

У зендов был похожий миф: народ этот обожал солнце под именем бога «Митры», который жил на востоке и выезжал оттуда в блестящей колеснице, запряженной четырьмя белыми конями. Его индусы считали богом правды. Ему посвящены были белые кони и именем его клялись цари. В честь этого бога пред войском возили пустую колесницу, запряженную шестью белыми конями.

33

Подобный миф существует в греческой мифологии о Дивкалионе и Пирре.

34

Миф этот почти совершенно сходен с римским мифом о Прозерпине и Церере.

35

В лице Алциса некоторые ученые видят диких народов, нападающих на Литву в глубокой древности. В женитьбе же Алциса в Литве признают водворение этих народов в ней и слияние их с литовцами.

Изображение Алциса, переходящего чрез реку с женою на плече, находилось на древней литовской печати, которую Гедимин установил для г. Вильны.

36

Говорят, что сказание о происхождении Гедимина от Гелона выдумано для ягеллонов, с целию возвысить их род, производя его от великого человека. Но в этом сказании доля справедливости все-таки есть: Гедимин действительно был сыном Лютовера.

37

Замечательно, что подобного рода изречения находятся в древнем скандинавском сборнике мифических и эпических песен, записанных в XII в. священником Семундом Вещим. Сборник этот известен под именем «Старая Ведда».

38

Матвей Стрыйковский по происхождению литвин; род. 1547, ум. 1580 г.; он написал польско-литовскую хронику.

39

Местечки: Шеродзе, Чекишки, Эйрагола и Бетыгола теперь существуют в Ковенской губернии по р. Дубиссе. Только местечко Шеродзе теперь называется Среднищки. В конце XIII в. в Эйраголе был деревянный замок, принадлежавший владельцу его Лютоверу. Лютовер после Тройдена был литовским князем, а по смерти его сыновья его: Витень сначала, а потом Гедимин.

40

Все писатели до нашего столетия вполне верили этому преданию, но при этом одни из них полагали, что Палемон прибыл в Литву за 50 лет до Рождества Христова, а другие 50 лет после и т. д.

41

Некоторые говорят, что Литва перешла сначала не к Монтвиллу, а к зятю его Зивибунду, который женат был на дочери Керна – Пояте. Сперу, Керна и Пояту впоследствии литовцы обоготворяли.

42

В нынешний Новогрудок, Минской губ.

43

Примечание. О потомках Палемона и их борьбе с русскими князьями излагается в летописи так называемой Быховца, но все это там так спутано и хронологически неверно, что ученые вплоть до Миндовга все сии известия относят к легендарным сказаниям. Несомненно только то, что в начале XIII в. действительно произошло общее движение литовских куннгасов к захвату русской территории, с целию образовать более или менее прочное княжество.

44

В этой легенде, говорит Костомаров, видно древнее сознание победы человеческого ума над силами природы. Плотник здесь может быть – странствующая светоносная божественная сила, водворяющая образованность в Литве. Участие же Перкуна и Лаймы показывает основу ее древнюю, а молитвенник у плотника – на прибавку в эпоху христианскую.

45

Князья последних времен надевали на голову остроконечные шапки, наподобие сахарной головы.

46

В древней Литве девице поставлялось еще в обязанность: вечером выходить на улицу с огнем, «чтобы невинность, – как говорили литовцы, – не омрачалась и тенью подозрения».

47

Неделя начиналась с пятницы, которая, как мы уже заметили выше, была посвящена Перкуну.

48

Литовский писатель XVI в. Стрыйковский говорит, что такого рода песни существовали в честь Почты, дочери Лездейки, Домвонда и Гурда Гинвилловича, защитника Ковны от крестоносцев.

49

Число 9 – священное в численности литовско-языческой, как и в скандинавской. По замечанию некоторых ученых, святость числа 9 происходила от числа 3, которое у известных народов земного шара имеет святое и символическое значение. Девять есть три раза три, следовательно, трижды святое, трисвятое.

50

Жил в XII в.

51

Примечание. Суть языческой религии древних норманнов состояла в следующем: главный бог у норманнов был Один, который вместе с 12 белокурыми азами (полубоги, помощники Одина) создал мир видимый. Сначала, говорят скандинавские саги (эпические произведения), был золотой век; но дочери гигантов, жителей мрака и тьмы (холодного севера), нарушили тишину и спокойствие, – и вот началась упорная борьба с гигантами. На первых порах вели ее Один и азы, а затем стали продолжать герои. Во время битв над сражающимися летают богини валькирии: они подбирают тела убитых героев и уносят их в чертоги Одина, где трупы эти снова оживали и герои начинали вести борьбу между собою; борьба обыкновенно происходит днем, а ночью все ожившие герои мирятся и кутят в залах высшего бога. Конец борьбы, по словам скандинавских саг, страшно трагический: в последнее время этой борьбы примут участие в ней и боги, и люди; «тогда, – говорит одна сага, – разорвутся все связи мироздания, холод и огонь вышлют враждебных демонов; восстанут все силы природы, и в последней отчаянной борьбе погибнет от огня весь мир, погибнут люди и погибнут самые боги вместе с Одином». Но, в заключение, прибавляет сага, из волн морских явится новый мир, в котором не будет зла и страданий, и будет мир и счастие. Управлять миром этим будет один из высочайших азов – кроткий Бальдер.

52

Ансгарий умер в 865 г.

53

Древнейшие скандинавские саги также дают некоторое основание предположить, что норманны первые проникли к литовцам и завели с ними сношение. Из поэтических преданий древних жителей Скандинавии видно, что в VIII в. в Швеции был замечательный конунг Ивар Видфаме, который с дружиною своею завоевал южные берега Балтийского моря; внук его Горальд Златозубый покорил восточные берега Балтийского моря, а сын Горальда Сингур Ринги очень дружил с куронами и эстами, которые часто помогали ему в битвах.

54

Полоцкое княжество лежало по среднему течению 3. Двины. Оно завоевано было Владимиром Святым у Рогвольда, на дочери которого, Рогнеде, он женился. Пред смертию Владимир отдал это княжество своему сыну от Рогнеды Изяславу. Замечателен был внук Изяслава Всеслав. Летописец говорит, что он родился от волхвования. У него на голове была язвина (рана), а потому он носил какую-то таинственную повязку, отчего был немилостив и кровожаден. «Слово о полку Игореве» представляет его каким-то чародеем. После Всеслава княжили один за другим сыновья его: Роман, Давид и Рогвольд (так говорят русские историки, польские историки к этому времени относят других лиц в качестве князей полоцких). Сын Владимира Мономаха Мстислав I изгнал полоцких князей в Грецию. После них, какие князья были в Полоцке, трудно сказать. Знаем, что в 1151 г. там сидел какой-то Рогвольд Борисович. В конце XII и начале XIII в. в Полоцке был князем Владимир. Но какого он рода – неизвестно. Знаем, что от него зависели некоторые литовско-финские племена, жившие по нижнему течению 3. Двины. Вообще, история Полоцка очень темна. Литовские летописи говорят, что в XII в. в Полоцке сидели литовские князья, а русские говорят, что от полоцких князей произошли литовские.

55

Примечание. В это время два литовских князя: Вячко и Всеволод, теснимые крестоносцами, сожгли свои города и ушли в Россию, и таких примеров много было.

56

Рассказывают, что эсты, поймавши миссионера, прежде, нежели предать его мучению, предварительно вырезывали у него на спине огромной величины крест.

57

Мазовия и Куявия подверглись опустошению потому, что жители этих областей всегда помогали рыцарям в покорении куронов и пруссов и их порабощении.

58

Сын известного Конрада, дружившего с тевтонскими рыцарями и умершего в 1247 г.

59

Когда эти княжества попали в зависимость от Литвы – неизвестно.

60

После Тройдена остался сын Ромунт; он незадолго до смерти отца принял православие с именем Лавр, а затем поступил в монашество, построил себе монастырь и скончался в нем игуменом.

61

На западе оставалась та же граница, что была и при прежней династии.

62

Первый сохранившийся документ на русском языке был написан в 1347 г. Документ этот (подлинник хранится в главном архиве Царства Польского в Варшаве) составляет договорную грамоту между сыновьями Гедимина и польским королем Казимиром Великим. Второй документ относится к 1375 г.; он написан Александром Кариотовичем, внуком Гедимина; подлинник его хранится в архиве графа Ал. Пршедзецкого. Третий документ относится к 1377 г.; этот документ написан женою Ольгерда Юлианиею к причту Виленского Пречистенского православного собора. От Витовта осталось много грамот на русском языке и между прочим грамота, данная в 1887 г. Трокскому православному монастырю.

Кроме указанных грамот остались еще целые сотни подобных им. Очень может быть, что были грамоты и более раннего периода, но они уничтожены польскими патриотами и католическими фанатиками. После Люблинской унии и появления в Литве иезуитов польские патриоты и отцы иезуиты приняли на себя труд повсеместной ревизии и очистки библиотек в Северо-Западном крае, и все, что было не согласно с католичеством и польским патриотизмом, истреблено было беспощадно, не только частным образом, но даже официально, публично. Огромные кучи книг и рукописей сжигаемы были торжественно на городских площадях руками палачей. Все народные памятники, письма, сочинения, песни, в которых видна была русская старина в Литве, обращаемы были в пепел, иезуиты Голинский и Скарга более всех потрудились на этом поприще; а затем подражали им многие духовные лица. Из них особенно известны епископ Валериан Протосевич, Георгий Радзивилл и другой Радзивилл, по прозванию Сиротка, особенно последний: этот истратил большие суммы денег на покупку письменных памятников и книг русских. Из костельных архивов, таким образом, выбрано было все, что ясно говорило о коренных русских началах и православии в Литве. И такое истребление настойчиво продолжалось почти до XIX в. Так по крайней мере говорит польский историк Ярошевич. А Ярошевич один из честных и добросовестных польских историков.

63

Это был сын того Довмонта, который убил Миндовга и затем бежал в Псков.

64

В некоторых актах княжество это называется Литовским государством, а потому и мы для оглавления нашей истории приняли последнее название.

65

Известно только, что при нем сын его Витень в 1293 г. напал на куявского польского удельного князя (Куявия была на Висле, где теперь Кульм, прусский город) Казимира и его союзников, прусских крестоносцев, и поразил их в битве у Троянова. Сам Казимир был убит, а с ним и 1800 рыцарей. В отмщение за это рыцари в 1294 г., под начальством рагницкого комтура Людовика фон Либенцеля, напали при устье р. Дубиссы на Ромове и разрушили его. Криве-Кривейто с коллегией жрецов бежал сначала в г. Кернов, а потом в Вильну и на долине Свенторога основал новое Ромове.

66

своего государства и обеспечения его от нападений со стороны сильных пограничных правителей Гедимин похож на германского императора Максимилиана I (1496–1519), о царствовании которого составилась поговорка: «Пусть другие воюют, а ты, Максимилиан, будь счастлив посредством браков». Правда, Гедимин вел борьбу с соседями, но он вел ее только с мелкими, а с крупными – никогда.

67

Один летописец передает, что Гедимин во время этих приготовлений рыцарей, воспользовавшись раз оплошностию их, напал на Ливонию и страшно опустошил Дерптскую область, причем одних пленных увел более 5000 человек. Правда, рыцари послали было от себя, как сообщает тот же летописец, небольшой отряд в Жмудь, чтобы отомстить литовскому князю за его последнее нападение; но отряд этот вернулся ни с чем: был такой сильный мороз, говорит летописец, что все рыцари чуть было не перемерзли.

68

Сначала жалобы свои они посылали в Рим; в Авиньон стали посылать с 1308 г., когда папа Климент V, по желанию французского короля Филиппа Красивого, перенес туда свою столицу.

69

Начиная с этого года сохранилось несколько грамот, писанных архиепископом и магистратом г. Риги к Гедимину. Из содержания одной из них, относящейся к 1323 г., между прочим, видно, что Гедимин был брат Витеня, а не сын, как прежде думали.

70

Вероятно, рижские послы, убеждая Гедимина написать последних три грамоты, выставили какие-нибудь торговые мотивы.

71

Кажется, они об этом раньше просили Гедимина чрез особых послов.

72

В этих грамотах в первый раз упоминается о Вильне, и притом как уже о столичном городе Литовского государства.

73

Отчет об этом посольстве к Гедимину, составленный тем же монахом, который доставил папе грамоту литовского князя, сохранился и дошел до нас. Из него, между прочим, видно, что Гедимин тогда же чрез своего тиуна делал строгий розыск о виновнике этой мистификации.

74

Некоторые ученые допускают, что грамоты, писанные к папе от Гедимина, не искажены, а написаны так, как диктовал литовский князь, и вообще не усматривают особой мистификации в этом деле со стороны рижского архиепископа и рижского городского магистрата, но мы при изложении сего события придерживаемся мнения проф. В.Б. Антоновича, который на это дело иначе смотрит, и, как кажется, вернее.

75

Рыцари помирились с архиепископом и магистратом г. Риги с тою целию, чтобы иметь более возможности вести борьбу с Гедимином и поляками; но и там дело кончилось для них плохо: они, как мы сейчас видели, были разбиты наголову под Пловцами.

76

Некоторые ученые относят этот поход Гедимина к 1316 г. и при этом говорят, что в сие время был галицко-волынским князем Юрий Львович, внук Даниила Романовича, который и погиб в одной битве с литовским князем.

77

Профессор Киевского университета В.Б. Антонович в своей докторской диссертации: «Очерк истории вел. Литовского княжества» основательно исследовал и доказал несправедливость летописных сказаний о завоевании Гедимином Волыни и Киева в 1321 г. Правда, ему возразил в своих «Заметках по истории Литовского государства» проф. Дашкевич, но мы придерживаемся мнения проф. Антоновича.

78

Так ее называет Нарбут; но такого женского имени в православной церкви нет, а дочь Льва Юрьевича, как известно, была православная; по всей вероятности, имя Буша есть сокращенное имя Лукерия. Лукерия у простого русского народа называется Луша, а иногда и Буша.

79

В настоящее время характер и склад мыслей белорусов и малороссов, вследствие разных обстоятельств, много изменились.

80

Подобного рода походы на литовцев рыцари часто устраивали.

81

Так пишет прусский летописец XIV в. Виганд Марбургский, которому это дело более известно, чем другим. Поэтому нам кажется, что те историки, которые, полагаясь на свидетельство Стрыйковского и Кояловича, говорят, что Гедимин убит около Вильны, ошибаются.

82

Рога этого зверя Гедимин приказал обделать в золото, осыпать дорогими камнями и хранить между сокровищами в верхнем замке на память. В торжественные обеды, когда приезжали знатные гости, рога эти приносили к столу; из них князь пил с гостями заздравицы. В 1429 г. внук Гедимина Витовт во время съезда знатных иностранцев в г. Луцке, по поводу переговоров относительно принятия князем королевской короны, один из этих рогов подарил Сигизмунду III, германскому императору.

83

О Лездейке также существует довольно любопытное предание. В нем, между прочим, рассказывается, что однажды литовский князь Витень (брат и предшественник Гедимина) отправился на охоту в одну лесистую местность (где теперь Верки, имение князя Витгенштейна, в 7 верстах от Вильны) и там во время охоты услышал раздающийся из орлиного гнезда, устроенного на старом высоком дубе, плач дитяти. Когда, по распоряжению князя, осмотрено было орлиное гнездо, то в нем оказался ребенок мужеского пола. Витень приказал его взять и отдать на воспитание жрецам. Тут он вырос, возмужал и получил глубокое религиозное воспитание. Заметя в нем выдающийся ум, жрецы сначала избрали своего питомца в число вайделотов, а потом и в сан Криве-Кривейто, причем дали ему имя Лездейки.

Примечание. Верки – слово литовское и означает «плач». Это название, по словам предания, дано Витенем в воспоминание плача найденного им ребенка.

84

Вопрос этот мы ставим потому, что новейшие историки не согласны между собою касательно постройки Гедимином Вильны: одни говорят, что Гедимин действительно основал Вильну, а другие – нет; последние в доказательство ссылаются на Длугоша, который говорит, что Вильна уже в XII в. существовала.

85

Так как с этого года Вильна делается известною как столица Гедимина.

86

Прусский хронист Лука Давид считает, что в период времени от смерти Гедимина до вступления на престол Ольгерда в Литовском государстве великим князем был Монвид.

87

Спор у рыцарей с Даниею шел за обладание Эстониею и г. Ревелем. Кончился он тем, что рыцари купили их у Дании.

88

Есть известия, что Явнут крестился в Москве и там принял имя Иоанн.

89

Чернь в Новгороде постоянно стояла за Москву.

90

Образ этот до настоящего времени находится в Смоленской соборной церкви и привлекает к себе массы богомольцев. Мономах получил этот образ от своей родной матери, которая была греческою царевною, при выходе замуж за его отца, Всеволода Ярославича, привезла из Константинополя.

91

Есть известие, что Миндовг, пользуясь нашествием татар, в 1239 г. овладел Смоленском; но его скоро оттуда выгнал Ярослав Всеволодович, пятый потомок Мономаха, прямой наследник Смоленского княжества.

92

Есть в некоторых источниках темные намеки на то, что Ольгерд, разбивши вышеозначенных трех ханов на Синих Водах, ходил в Крым и там взял город Корсун, или Херсон.

93

Между драгоценными крестами Казимир Великий увез один крест из чистого золота, осыпанный такими крупными драгоценными камнями, что ценился более 10 000 червонцев. Но особенно этот крест важен был тем, что внутри его заделана была одна из больших частей Животворящего Креста Господня. Крест этот он, привезши в Краков, выставил для всеобщего поклонения, а потом передал его в Краковский кафедральный собор, где он и теперь находится.

Примечание. Подобный же крест киевский латинский бискуп Андрей в 1420 г. похитил из киевского Софийского собора и передал его в г. Люблин в доминиканский монастырь, где и теперь он обретается.

94

Письменный договор этого перемирия дошел до нас в подлиннике. Он написан на пергаментном листе по-русски и читается так: «Пусть знает каждый человек, который на этот лист посмотрит, что я, князь Евнутий, и Кистутий, и Любарт, и Юрий Наримонтович, и Юрий Кариятович, чиним мир твердый с королем Казимиром польским» и т. д. К грамоте приложена печать и подписи. Акт этот в настоящее время хранится, как мы уже раз заметили, в главном архиве Царства Польского, в Варшаве.

95

В это время в Венгрии королем был Людовик; Карл Роберт умер в 1342 г., то есть на другой год после захвата Казимиром Великим Галиции.

96

В одной летописи об этой клятве рассказывается так: привели быка красного цвета и привязали его над двумя копьями. Кейстут взял широкий нож и кинул его в быка и попал ему прямо в средину жилки, кровь брызнула струею. Тогда литовский князь сам и все его окружавшие литвины намазали себе этою кровью руки и лицо и воскликнули по-литовски: «Рагахина розненахи госпонаны» (до сего времени слова необъяснимые). Затем Кейстут отрубил голову быка и вместе с литвинами три раза прошел между головою животного и его туловищем, произнося те же таинственные слова.

97

Этот князь известен еще под именем князя Кашинского, так как до получения тверского стола он занимал Кашинский удел.

98

Ольгерд был родственник Всеволода Александровича: за ним была в замужестве сестра Всеволода, Юлиания.

99

Надпись эта показывает не только то, что Ольгерд был крещен в православие, но и то, что он имел христианское имя Андрей, и еще то, что и сын его Ягайло был крещен и имел имя Яков.

100

Интересна судьба этого православного храма. Храм этот построен зодчими из Киева. В 1348 г. святитель Алексий, бывший тогда еще в сане владимирского епископа, по приглашению Ольгерда прибыл в Вильну и освятил его. При великом князе Витовте, когда русская митрополия разделилась на две части – восточную и западную – храм этот сделался кафедральным для всей Литвы. Первый митрополит, воссевший на его кафедру, был Григорий Цамвлак. С этого времени храм Пресвятой Богородицы стал называться соборным и митрополичьим.

В 1506 г. в нем разрушился, от неизвестной причины, главный купол и повредились стены. Чрез 5 лет после этого Константин князь Острожский (победитель русских при Орше) снова отстроил его.

В 1522 г. здесь совершал богослужение со многими другими епископами константинопольский патриарх Иеремия и рукоположил в митрополиты Михаила Рогозу.

После Брестской церковной унии Ипатий Поцей, заступивший место Рогозы, в день святых апостолов Петра и Павла, в этом соборе, в 1609 г., провозгласил унию и в первый раз храм этот огласился именем римского папы.

В 1748 г. храм подвергся пожару и в нем прекратилось богослужение, но 37 лет спустя, после обновления, в нем опять началось богослужение и продолжалось униатами до 1800 г. В этом году оно опять прекратилось, и самый храм, по ходатайству польского магната Адама Чарторыйского, обращен был в анатомический театр, а потом в жидовскую кузницу.

После последнего польского мятежа благодаря графу Муравьеву эта православная святыня была восстановлена и теперь представляет величественный храм. Подробности см. в «Истор. г. Вильны» Василевского, помещ. в V т. Памят. рус. стар, в западных губерниях, изд. Батюшковым.

101

Рукопись эта найдена Нарбутом и внесена в его «Историю Литвы».

102

Лодзята, очевидно, ошибся, это была не Юлиания, а Мария. Юлиания была дочь тверского князя. Самая постройка церкви совершилась не ранее 1345 или 1346 г. Ошибку эту заметил еще Нарбут и исправил в своей истории. Писатели раннего времени часто смешивали Марию, первую супругу Ольгерда, с Юлианиею, второю его супругою; смешение это происходило, вероятно, потому, что Юлиания по принятии монашества называлась тоже Мариею.

103

В 1609 г. Пятницкая церковь силою была отнята у православных. Из архивных дел, находящихся в Троицком монастыре, известно, что в этом году священником Пятницкой церкви был Александр Львов. Священник этот, за сопротивление принятию унии, подвергался преследованию. Гласный виленского магистрата Тупика, в сопровождении городских служителей, напал на жилище священника Львова, вытеснил оттуда его семейство, а из Пятницкой церкви забрал церковную казну, утварь и иконы и запер все своим замком. Священник принес было жалобу духовному трибуналу на Тупику, но не выиграл дела, потому что Тупика доказал свое право отнимать имущество и церкви у православных, не признающих унии и этим заявивших себя противниками королевским повелениям.

В 1610 г. митрополитом униатским она отдана была базилианским монахам Троицкого монастыря; в том же году она сгорела. Базилианские монахи на месте церкви построили кабак, а строения, принадлежавшие церкви и выстроенные для благотворительной цели, отданы были под публичный дом, как это видно из обличения Петром Могилою униатов. В 1702 г. церковь была восстановлена.

В 1705 г. в ней Петр Великий, будучи в это время в Вильне в качестве союзника Августа II против Карла XII, слушал богослужение; тут он крестил своего Аннибала, деда поэта Пушкина, и подарил церкви одно знамя, отбитое у шведов. См. «Историю» Василевского: там подробно говорится о судьбе этой церкви.

104

В 1609 г. церковь Св. Николая также была отнята у православных и отдана униатам, у которых находилась до 1840 г.

105

При этой церкви с древнейших времен существовал монастырь (теперь есть). Но когда и кем он тут основан – нет положительных сведений. Латинские и униатские писатели говорят, что монастырь этот основан еще при Ольгерде одною из жен его православных. В начале XVII в. он также попал в руки униатов; тут был базилианский монастырь. Подробности об этом храме и монастыре см. соч. О.В. Щербицкого: «Виленский Св. – Троицкий монастырь». Вильна. 1886.

106

Некоторые говорят, что Ольгерд после смерти первой супруги отрекся от православия, а потом снова принял его перед смертию, как сообщает неизданный летописец, приводимый Карамзиным.

107

Дальнейшая судьба мощей этих мучеников была следующая: после поступления Свято-Троицкого монастыря в унию прекратилось молебствие пред мощами и самые мощи оставлены были в пренебрежении. Но когда в 1655 г. Алексей Михайлович взял Вильну и униаты бежали из города, то православные, при содействии русского воеводы князя Шаховского, управлявшего тогда городом, перенесли святые мощи в Свято-Духовский монастырь. По выходе же русских из Вильны и по возвращении в нее униатов настоятель Свято-Духовского монастыря, архимандрит Иосиф (впоследствии киевский митрополит), боясь, чтобы тела святых мучеников не были отняты сими последними, скрыл их в пещере под главным алтарем, заявив потом, что они унесены в Москву русскими. Но чтобы не было забыто место скрытия мощей, Иосиф поставил в иконостасе как раз над пещерой, в которой покоились ев. мощи, икону с их изображением.

Почти два столетия прошло с того времени, как скрыты были тела святых виленских мучеников; событие это было забыто, как забыто и значение самой иконы, стоящей над местом скрытия их. Наконец, в 1814 г. бывший духовник великой княгини Александры Павловны, иеромонах Герман, возвращаясь из Австрии в Петербург, посетил виленский Свято-Духовский монастырь и указал место, где скрыты святые мощи, прибавивши, что это ему известно из ставропигиальных дел патриаршего цареградского архива. Об этом доведено до сведения Св. Синода. Синод приказал открыть мощи. Но чтобы убедиться в том, действительно ли это те самые мощи, которые принадлежат Антонию, Иоанну и Евстафию, Св. Синод приказал составить особую комиссию из духовных и светских лиц для осмотра открытых мощей и сличения их подлинности с древними актами, в которых описаны были тела замученных Антония, Иоанна и Евстафия. В состав этой комиссии, между прочим, вошли: минский архиепископ Антоний и черниговский епископ Лаврентий. Комиссия, осмотревши открытые мощи и сличивши их с описанием в древних актах, нашла вполне тождественными, составила протокол и донесла Св. Синоду. Это было в 1826 г. Вследствие этого Св. Синод приказал объявить открытые мощи подлинными мощами святых мучеников Антония, Иоанна и Евстафия и совершать в честь их празднества и богослужения. С этих пор мощи лежат открытыми. В настоящее время мощи эти почивают в той же пещере, где положены архимандритом Иосифом. Теперь здесь сделана пещерная церковь. Под гробами святых мучеников в 1868 г. погребен литовский митрополит Иосиф Семашко, известный воссоединением с православною церковью около 2 000 000 униатов.

108

Подробности см. в хрониках: Германа Вартберга, Рифмованной и Луки Давида.

109

При Гедимине, как выше было говорено, в Вильне существовало два костела и при них два монастыря – доминиканский и францисканский, но что с ними потом случилось, мы не знаем, по крайней мере, мы ни слова не находим о них в летописных сказаниях при Ольгерде.

110

Впоследствии тут был дом католического епископа, который в настоящее время обращен в квартиру генерал-губернатора.

111

Была замужем за Борисом, князем Суздальским.

112

Командор этот был крестным отцом Данаты, дочери Кейстута, когда та при вступлении в брак с мазовецким князем принимала крещение.

113

Он болел нервною горячкою. Болезнь приключилась вследствие потрясения, происшедшего по поводу казни отца и родных его матери.

114

О Лехе есть еще другое предание, именно: скоро после Рождества Христова на привислинских славян, говорит оно, напал азиатский народ сарматы, под предводительством вождя Леха. В короткое время Лех покорил всех прибалтийских славян и разделил их между своими сподвижниками. Покоренных славян Лех обратил в холопов. Поработители славян с этих пор стали называться панами или господами, а по своему происхождению сарматами и ляхами. Лех, основав государство из покоренных славян, дал ему название «Ляхия».

Примечание. Многие польские паны по настоящее время считают себя потомками сарматов и гордятся этим происхождением. Тип пана-сармата (теперь его редко можно встретить, но есть еще) красив и величав. Пан-сармат обыкновенно высок ростом, имеет крутой лоб, прямой нос, широкие плечи, высокую грудь, походку прямую и гордую, волосы носит короткие и клинообразную бороду с бритыми баками.

115

До Болеслава Храброго в Польше было три сословия: а) дворяне, или паны; б) кметы, или свободные земледельцы, и в) рабы. Болеслав же Храбрый образовал еще два сословия: шляхетское и крестьянское. Первое он образовал из дворянского, или панского сословия, а второе – из кметов. Но первое сословие, или шляхетское, благодаря своему положению, как военному сословию, скоро приобрело в государстве огромную силу, – стало во главе всех остальных сословий и начало распоряжаться судьбою Польши по своему личному усмотрению. Пред сим последним сословием стушевалось прежнее панское сословие, уступило ему все и затем скоро слилось с ним: по крайней мере, уже в начале второй половины XIV в. мы в источниках не находим различия между паном и шляхтою.

116

Григорий VII Гильдебрандт в это время был папою в Риме. Он, как известно, вел борьбу с германским императором Генрихом IV за инвеституру, то есть за право давать епископам посох и кольцо. Право это сначала принадлежало светской власти, а Гильдебрандт, желая поставить духовную власть выше светской, решился отнять это право у сей последней и вследствие сего началась борьба с Генрихом IV, во время которой, между прочим, папа Григорий VII так унизил императора, что тот в 1077 г., в лютую зиму, должен был идти пешком с малюткою на руках в замок графини Матильды, Коноссу (в южной Италии, в Тоскане), где в это время проживал папа, и там, в одежде кающегося, молить Григория о снятии проклятия, которое незадолго пред этим наложено было на него папою. И вот подобную же роль хотел разыграть и Станислав Щепановский в борьбе с Болеславом. Но, как увидим сейчас, это ему не удалось.

117

Некоторые польские писатели говорят, что будто бы Болеслав сам своею рукою убил Станислава, когда тот совершал богослужение; но это, кажется, неправда: сказку эту после придумали, чтобы более очернить короля.

118

Нужно заметить, что история Болеслава благодаря ненависти духовенства у польских писателей страшно искажена, за исключением Лелевеля. Станислав, епископ краковский, среди поляков сделался самым популярным святым. Кафедральный собор в Вильне освящен в честь его.

Примечание. О Станиславе Щепановском см. Хронику Мартина Галла.

119

Сенат (литовская Рада) состоял из епископов, воевод, каштелянов и др. Он занимался обсуждением всех государственных вопросов.

120

На потерю Казимиром III Силезии и Померании некоторые ученые смотрят как на «прелюдию», так сказать, польского раздела, наступившего четыре века спустя. С этого времени вытиснутая из западных границ Польша стала стремиться на восток, что было одною из причин ее гибели, потому что она там встретила Москву с крепкою монархическою властию, вступила с нею в борьбу и не выдержала ее.

121

В своем месте мы увидим, что поляки, после соединения Литвы с Польшею, этими особенностями и литовцев наградили.

122

Этим и объясняется то упорное стремление их к расширению своих владений на востоке.

123

Магдебургское право состояло в том, что горожане (мещане собственно) некоторых городов и местечек в уголовных и гражданских делах судились собственным судом: для этого они выбирали себе войта и 12 лавников. О немецком праве в Литве и Польше см. сочинение проф. Киевского университета Владимирского-Буданова. СПб., 1868.

124

Собор этот существует и по настоящее время, но, само собою разумеется, не в первоначальном своем виде, а в позднейшей переделке, потому что он в продолжение почти пятисот лет несколько раз подвергался истреблению пожаром. Собор Св. Станислава представляет одно из лучших зданий в Вильне. В нем покоятся мощи св. Казимира, и тут же погребены многие лица великокняжеских и королевских фамилий, именно: Киргайло Ольгердович, умерший в 1390 г., Александр-Вигонт Ольгердович – 1396 г., Анна Станиславовна, княжна Смоленская, супруга Витовта, – 1418 г., Витовт – 1430 г., Сигизмунд Кейстутович – 1440 г., Свидригайло Ольгердович – 1452 г., король и великий князь Александр – 1506 г., первая супруга Сигизмунда – Августа-Елизавета – 1543 г., вторая его супруга Варвара Радзивилл – 1551 г., и др.

125

Этот князь остался верен православию.

126

Святослав Иоаннович, соединившись с Андреем, имел в виду возвратить г. Мстиславль, захваченный еще Ольгердом; немцы же стали на сторону полоцкого князя, потому что они были страшно недовольны соединением Литвы с Польшею и крещением литовцев: соединение это и крещение Литвы полагали конец существованию самого ордена, так как основание этого ордена имело собственно целию крещение литовцев. Когда только начинались переговоры о соединении Литвы с Польшею, то рыцари тогда уже всеми силами старались помешать ему; с этою целию они не раз писали папе и западным государям об этом соединении, причем представляли его для католичества не только бесполезным, но даже вредным. И вот когда все эти донесения не принесли пользы рыцарям, то они с радостию стали на сторону Андрея Ольгердовича против Ягайлы.

127

Скоро после этой битвы Юрий посажен был на смоленский стол, а Глеб пробыл некоторое время в плену.

128

Но есть между учеными и такие, которые говорят, что величие Литовского государства при Витовте было обманчивое, а потому и рухнуло с его смертию. См. проф. Львовского университета Смолки.

129

В одном источнике есть известие, что православные жители города Смоленска, после завоевания их Витовтом, подняли страшное восстание вследствие того, что «не могли терпеть насилий от поляков, поселенных в городе Смоленске Витовтом». См. Дашкевича, с. 135.

Примечание. Большинство населения в Литовском государстве не любило Витовта; даже жители Жмуди ненавидели его, а больше льнули к Свидригайле. См. Дашкевича, с. 135 и 136.

130

См. Нарбута, т. VI, или Боричевского «Православие и русская народность в Литве», с. 80.

Примечание. Само собою понятно, что такое отношение Витовта к православным еще сильнее побуждало сих последних льнуть к московской митрополии и еще более ослабляло Литовское государство.

131

Выше говорено было, что литовский князь Ольгерд, как ни старался подчинить своей власти Новгород, не достиг этого. Но там, как мы уже знаем, было две партии: литовская и московская и, смотря по обстоятельствам, то та, то другая брала верх, а вследствие этого и над Новгородскою республикою преобладало то литовское, то московское влияние, но по большей части последнее, потому что опиралось на более многочисленную партию, и притом такую, которую поддерживал народ. При Ольгерде и Димитрии Донском московская партия торжествовала; но по смерти сего последнего (Димитрий Донской умер в 1389 г.) перевес взяла литовская партия. В начале 1390 г. новгородцы пригласили к себе князем Лугвеня (Симеона) Ольгердовича и Новгород, вследствие этого, подчинили Ягайле. Но, впрочем, торжество литовской партии было непродолжительно: через год, как известно, началась борьба Ягайлы с Витовтом, а этим и воспользовалась московская партия. Она устранила Лугвеня и заключила союз с немецкими рыцарями против Ягайлы. Союз этот остался в силе и тогда, когда рыцари начали борьбу с Витовтом за его вероломство. Вот этот-то союз с рыцарями и должны были разорвать новгородцы по требованию Витовта и его зятя, предъявленному их послами из Смоленска.

132

Так, в подлинности дневника Кибурта сомневается проф. Петербургского университета Васильевский.

133

Щуковский же пан действительно позорно бежал с поля битвы, согласно предсказанию Спытки.

134

О борьбе Витовта с рыцарями и о мире с ними см. ниже.

135

Последний также принимал участие в интригах против литовского князя.

136

Впоследствии Ягайло женился на его племяннице Софии Андреевне.

137

В одно время с Симеоном в Москву приехал из Новгородской земли Юрий Святославович. Василий Димитриевич поселил и его в Торжке, где был и Симеон, и позволил ему пользоваться некоторыми доходами Торжокской области. Юрий, живя в Торжке, влюбился в жену Симеона. Желая овладеть ею, он убил Симеона. Но когда затем Юрий хотел обесчестить жену Симеона силою, то она ударила его ножом под мышку и бежала; Юрий же догнал ее и убил. После этого злодей бежал в Орду, но оттуда скоро должен был уйти; изгнанный отовсюду, Юрий больной скитался несколько месяцев по разным местам; наконец пришел в один рязанский монастырь к какому-то игумену Петру и тут скоро скончался.

138

Об освобождении Свидригайлы рассказывают так: в 1417 и 1418 гг. происходили пограничные столкновения литовцев с татарами, вследствие чего около Кременца часто совершались передвижения военных отрядов. Последним обстоятельством и решился воспользоваться для освобождения Свидригайлы друг его Даниил, или Дашко, сын князя Острожского Феодора. Даниил, или

Дашко, пришел к Кременцу с ратью, остановился в окрестностях города; никто не догадывался о его замыслах: в Кременце думали, что он послан Витовтом против татар. В 1418 г., на Страстной неделе, в Великий четверг, двое из доверенных лиц Дашки – Димитрий и Илья – явились к коменданту крепости, где сидел Свидригайло, Конраду Франкенбергу с просьбою принять их в число своего гарнизона, так как они не имеют средств вернуться домой, потому что недавно ограблены татарами. Тот исполнил их просьбу. В ночь под самое Светлое воскресение Дашко Острожский и его приятель, князь Пинский, Александр Нос с довольно сильным отрядом подъехали к воротам замка, которые по условному знаку немедленно были отворены Димитрием и Ильею, причем спущен был и подъемный мост. Дашко сейчас же ворвался в замок, убил коменданта и стражу и освободил Свидригайлу. Последний бежал в Венгрию, а потом к императору Сигизмунду, который и помирил его с Ягайлою и Витовтом.

139

Известный писатель по истории Северо-Западного края России и глубокий знаток истории этого края.

140

В Польше, как и в Литве, сейм (собрание) состоял из одного только дворянского сословия (шляхетского; духовенство участвовало в сеймах не как духовное сословие, а как шляхетское), а потому и он заботился только о своих сословных интересах, в ущерб общегосударственным интересам и интересам других сословий.

О польском сейме см. брошюру проф. Кареева «Исторический очерк польского сейма». М., 1888.

Примечание. Проф. Кареев, один из русских ученых, глубоко изучивших историю Польши и написавший много серьезных статей по сему предмету.

141

Постановление это держалось до 1563 г. Его подтвердили потом Сигиз-мунд I в 1529 г. и Сигизмунд II в 1547 и 1551 гг., притом оба они обещали не делать никаких послаблений православным.

142

Акт этот подписан был краковским епископом Альбертом и скреплен сандомирским каноником.

143

Не забудем того, что эта народность в то время по культуре своей если не стояла выше польской, то и ничуть не ниже, а по численности, как уже сказано было, в девять раз превышала остальные народности Литовского государства.

144

Однажды Витовт, устанавливая войтовства в Дрогичинской земле, выдал на сие грамоту, в которой прямо сказано, чтобы пустынные места и леса не были заселяемы православными.

145

При этом, как кажется, Витовт имел в виду и свою личную пользу: он думал за сии услуги получить от папы королевский венец и сделать Литву независимою от Польши.

146

Так как это распоряжение случилось тотчас после Городельского сейма, то это заставляет думать: не по наущению ли католического духовенства, бывшего на сем съезде, Витовт задумал отделить православную церковь в Литве от московской митрополии?

147

Все послание состоит из голословных обвинений, и ни одного факта не приведено в подтверждение их.

148

Собор этот составлен был в 1414 г. и продолжался до 1418 г. Созван он был по поводу так называемого «Великого раскола» в западной церкви (в это время в католической церкви появились три папы вместо одного; поэтому нужно было их сменить и назначить нового. Тут избран был Мартин V) и других злоупотреблений. Между тем на этот собор думал приехать греческий император Мануил и начать дело об унии, то есть о подчинении восточной церкви папе. Делал это император потому, что ему хотелось получить от папы помощь против страшных турок, угрожавших Константинополю.

149

По сообщению некоторых источников, Цамвлак будто бы однажды обратился к Витовту с таким вопросом: «Зачем ты, князь, держишься веры латинской, а не православной греческой?» На что Витовт отвечал так: «Если ты хочешь не только меня, но и всех людей моей земли видеть в греческой вере, то иди в Рим состязаться с папой и его мудрецами. Когда ты победишь, то мы примем все греческий закон, а в противном случае я всех подданных обращу в латинскую веру».

150

Вероятно, кто-нибудь подбил его на это, так как он, как это видно из его поступков, никогда не имел ни в одном важном деле собственной инициативы.

151

Збигнев Олесницкий отличался даровитостью и необыкновенною преданностию польским интересам. Еще будучи молодым человеком, он находился в свите Ягайлы во время Грюнвальдской битвы и там имел случай спасти короля от смерти, когда немцы, во время одного из сильных нападений, прорвали ряды польских войск и добрались до Ягайлы. После этого случая Збигнев начал возвышаться; кроме епископского сана он еще состоял главным секретарем королевской канцелярии и управлял всеми дипломатическими делами.

152

Как о Свидригайле, так и о всех дальнейших князьях бывшего Литовского княжества можно найти во всех и русских, и польских историях. О Свидригайле есть отдельное сочинение Коцебу, под заглавием: «Свидригайло, великий литовский князь» (перевод с немецкого). 1835 г. См. также соч. Стадницкого: «Братья Владислава-Ягайлы»; Иловайского, т. III, гл. 7. Но большие подробности находятся в разных летописях, хрониках и документах, которыми мы пользовались.

153

Первым и самым главным кандидатом на литовский престол, на основании наследственных прав и прежних договоров, был Ягайло, и он легко мог бы сделаться великим князем Литовского государства, для этого нужно было бы ему только отказаться от польской короны, а этого последнего он не хотел сделать; присоединить же Литву к Польше он не решался, ввиду всеобщего возбуждения литовско-русской народности против поляков и их эгоистических целей.

154

Кроме вышеозначенных кандидатов главных, были еще и второстепенные: внуки Ольгерда, сыновья Корибута, Лугвеня и Владимира Ольгердовичей; все они были православные.

155

Некоторые историки говорят, что Свидригайло недолго оставался даже формально католиком: он скоро опять перешел в православие и снова принял имя Льва.

156

Женат он был на русской и православной, именно: на сестре тверского князя Бориса. Жену свою, отличавшуюся редкою красотою и глубоким благочестием, он сильно любил, а это последнее еще крепче привязывало его к русской народности.

157

Так, например, одного из князей Ольшанских, державшего сторону Сигизмунда, Свидригайло велел схватить, зашить в мешок и бросить в Двину; митрополита Герасима, бывшего своего друга, он сжег на костре за сношения с тем же Сигизмундом; товарища и друга детства Феодора Острожского бросил в тюрьму.

158

Это было скоро после коронации Свидригайлы, на которую приезжал Ягайло со свитою.

159

Об этом вероломном поступке польских вельмож некоторые историки рассказывают так: когда Ягайло дал слово Свидригайле возвратить Подолье, захваченное Бучатскими, то к этим последним, жившим в сие время в Каменце и управлявшим Подольем, послан был от короля боярин, некто Тарл Щекоревич с приказанием возвратить Каменец русскому воеводе, князю Михаилу Бабе. Польские же вельможи, находившиеся в Вильне при Ягайле, придумали следующую хитрость, чтобы Бучатские не исполнили приказания короля. Они написали им письмо, в котором советовали удержать за Польшею Каменец и все Подолье, а послов князя и короля заключить в тюрьму. Но так как это письмо неудобно было переслать через Тарла, то поляки облили его воском и сделали из него подобие свечи; затем свечу эту вместе с письмом они вручили одному из слуг Тарла и приказали передать ее Бучатским с словами: «чтобы те поискали в ней света». Подобного рода свечи нередко посылались в отдаленные местности для зажжения пред иконами, а потому эта свеча не возбудила подозрения. Бучатские, сломав присланную свечу, прочитали письмо и все, что в нем было написано, исполнили в точности.

160

Польский историк Длугош, описывая эту борьбу Литвы с Польшею, всю вину за неудачный исход ее для поляков сваливает на Ягайлу. Он говорит, что Ягайло сильно не хотел нападать на Литву и разорять свою родину; по его словам, поход Ягайлы на Литовское государство был для короля «хуже смерти». Но когда Ягайло, продолжает тот же историк, понуждаемый панами, по необходимости должен был выступить против родины, то он заранее предупреждал жителей тех городов, на которые полки его намеревались напасть. Неудачную осаду Луцка Длугош приписывает тоже измене короля. Если бы не поспешил Ягайло с предложением перемирия, прибавляет Длугош, то Луцк, несмотря на храбрую защиту жителей, пал бы, и тогда результат этой борьбы для Польши был бы совершенно иной.

161

Окончательно, впрочем, эти области должны были отойти к Польше только после смерти Сигизмунда, как сказано в подлинном договоре.

162

Паллатином назывался в древности предводитель войска, а после – гражданский чиновник, принадлежащий к числу сенаторов, а также паллатинами назывались начальники округов и предводители шляхты во время всеобщего восстания. Гетманом назывался тоже предводитель войска (маршал).

163

Оба они занимали какие-то высшие должности в Литовском государстве.

164

Литовские князья, строя замки, всегда приказывали делать в них тайные ходы. В настоящее время эти тайные ходы можно видеть, где только есть развалины замков.

165

О провозглашении великим литовским князем Казимира Ягелловича некоторые из летописцев передают следующие, не лишенные комизма подробности: когда польские паны, привезшие в Вильну Казимира, не соглашались признать его великим князем Литовского государства, то литовско-русские князья и бояре, для достижения своей цели, прибегли к хитрости такого рода: 2 июля 1440 г. они устроили роскошный пир, на котором так напоили польских панов, приехавших с Казимиром, что те проспали следующее утро; а между тем литовско-русские князья и бояре в это самое утро короновали Казимира Ягелловича, посадили его на великокняжеский стол, надели Гедиминов венец, дали в руки меч и покрыли великокняжескою мантиею. Когда же, после всех церемоний, собравшийся народ стал громкими криками поздравлять Казимира, то от этого шума проснулись польские паны; на первых порах они с похмелья не разобрали, в чем дело, но потом, узнавши о свершившемся факте, стали было протестовать; тогда литовско-русские князья и бояре предложили им дорогие подарки, паны успокоились и в свою очередь принесли поздравление юному великому литовскому князю, в заключение снова напились пьяными; тем дело и кончилось.

166

Радою в Литовском государстве назывался постоянный совет при князе (польский сенат). Он состоял из епископов, воевод, старост и других высших сановников государства и непременно католического исповедания; православные лица светского звания допускались в редких исключениях, а духовные – никогда. Рада занималась обсуждением всех государственных вопросов; в отсутствие князя (когда он, например, проживал в Польше в качестве короля) рада управляла всем государством. О литовской раде см. сочинение Бершадского «Литовские евреи», гл. V. 1883.

167

Ян Гаштольд до избрания Казимира великим литовским князем был наместником Смоленска, а по избрании жил при Казимире. В Смоленске же наместником сделан был некто Сакович.

168

Дорогобуж был пригородом Смоленска. Город этот делается известным около 1300 г. С 1405 г. он принадлежал Литве. В 1667 г. по Андрусовскому миру Дорогобуж отошел к России.

169

Юрий Лугвенич впоследствии помирился с Казимиром и получил обратно свой Мстиславль.

170

Он написан был на латинском языке.

171

На Петроковском сейме, кроме вопросов о соединении Литвы с Польшею и о присоединении к сей последней Волыни и Подолья, поднимались и другие вопросы, например: о коронных правах и шляхетских привилегиях, но мы не касаемся их, как не относящихся к истории Литовского государства.

172

См. княжение Гедимина.

173

правда, торжеством короля: по Торунскому миру в 1466 г. орден уступил Польше почти половину своих владений в полную собственность, а с остальною половиною признал себя в вассальной зависимости от нее, но на первых порах она была очень несчастлива для Польши: в начале 1455 г. под Хайнацами поляки проиграли даже генеральную битву, чем вот, собственно, и думали воспользоваться литовско-русские князья и бояре, решившись разорвать унию с Польшею.

174

Так как в это время дела их улучшились в борьбе с рыцарями.

175

Семен Олелькович отличался преданностью православию и русской народности, обладал военными дарованиями и храбростию. Будучи киевским князем, он построил много церквей в своей области и между прочим восстановил Печерскую обитель, разрушенную татарами. См. сочинение проф. Антоновича «Киев и его судьба и значение».

176

Выше говорено было, что Витовт в 1418 г. отделил в своем государстве православную церковь от московской митрополии и назначил, как мы видели, особого митрополита Григория Цамвлака. Но по смерти его разделение это было уничтожено: московский митрополит Фотий остался по-прежнему, как мы тоже видели, митрополитом и литовской Руси. Соединение церквей существовало и при Казимире, так что митрополит Иона (он первый митрополит, избранный русскими иерархами), преемник Фотия, в 1451 г. обозревал православные епархии и в Литве. Но вот в 1453 г., как известно, пал под ударами турок Константинополь; патриарх же сего города Григорий Мамма бежал в Рим и принял там унию; затем он, по совету папы Калликста III, посвятил некоего Григория Болгарина в сан униатского митрополита для Литовского государства и в конце 1458 г., по просьбе Казимира, послал его туда.

Примечание. В Литовском государстве в это время были следующие православные епархии: Черниговская, Смоленская, Туровская, Луцкая, Владимирская, Полоцкая и три в Польше: Перемышльская, Львовская и Галицкая. Для этих-то епархий и назначен был Григорий Болгарин. Но прибытие его в Литовское государство вызвало страшное неудовольствие у иерархов вышеозначенных епархий и у православно-русского населения, так что он не смел показаться в Киев, где ему назначено было местожительство, а все время прожил при дворе Казимира и умер в 1472 г. в Новогрудке. Преемник его был смоленский епископ Мисаил. Он был противник унии, утвержден в своем звании восточными патриархами. С него, собственно, и начинается непрерывный ряд киевских митрополитов, отдельных от московских.

177

Казимир Казимирович был второй сын польского короля. Он с самого отрочества проводил время в посте и молитве. Еще при жизни его назвали святым. Казимир Казимирович умер 4 марта 1484 г. Смерть последовала от истощения и чахотки. Мощи его, закрытые наглухо, почивают в Вильне, в кафедральном соборе, в правом приделе. Мощи лежат в серебряной раке, которая помещена высоко над престолом и потому недоступна для чествования.

178

Некоторые говорят, что Михаил Сигизмундович, в случае успеха, обещал за это уступить Москве Смоленск.

Примечание. Покойный проф. С.М. Соловьев говорит, что Василий Васильевич Темный, поддерживая кандидатуру Михаила Сигизмундовича, имел в виду свой собственный интерес, именно: в это время, как известно, Василий II вел борьбу с сыновьями Юрия Галицкого – Шемякою и Косым; главный убийца Сигизмунда Чарторыйский, бежавший из Литвы, проживал у Шемяки и помогал ему в борьбе его с Темным; следовательно, московский князь, в случае успеха Михаила Сигизмундовича относительно видов его на литовский престол, имел у себя надежного союзника против детей Юрия.

179

Собственно, решительные и энергические наступления Москвы на Литву начались со времени княжения в Москве сына Василия Темного, Иоанна III, а в Литве – сына Казимира Ягелловича, Александра.

180

Река эта протекает в Медынском уезде, Калужской губ., и впадает в Шоню, приток Угры.

181

Иоанн Васильевич, как мудрый и твердый правитель, хорошо известен был и на Западе. Ему уступал папа и его расположения заискивал германский император Фридрих III. Последний, пытаясь раз сделать московского князя своим другом, послал к нему посла, некоего Попеля, с предложением королевской короны. Но московский князь отверг дружбу, а на предложение королевского венца ответил так: «Мы, Божиею милостию, государь на своей земле изначала от первых своих прародителей и постановление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы, и просим Бога, чтобы и вперед дал Бог и нам и нашим детям до века так быть, как мы теперь есть государь в своей земле, королевского же венца и королевского постановления ни от кого не хотели и теперь не хотим!» С тем германский посол и уехал.

182

Главным действующим лицом в пользу Казимира тут была, как известно, вдова посадника Борецкого, Марфа Борецкая.

183

Михаил Олелькович пробыл в Новгороде не более года.

184

Но главная причина, конечно, была другая: Александр Казимирович боялся католического духовенства, которое и без того раздражено было на него за то, что вступил в брак с «схизматичкою».

185

По всем соображениям нужно полагать, что Александр Казимирович тут разумел церковь Покрова Пресвятой Богородицы. Эта церковь находилась в конце нынешней Пречистенской улицы, при пересечении ее Покровскою улицею. С самого начала XVII в. церковь эта уже не существует: полагают, что она сгорела в 1610 г. В этом году действительно в Вильне был сильный пожар: сгорела половина города и между прочим 4 православные церкви и 10 костелов. Кафедральный костел тоже сгорел.

186

Требование литовского князя действительно было законное, потому что бояре и боярские дети, находившиеся при Елене Иоанновне, служили для московского князя соглядатаями: они подробно доносили в Москву, что делалось в Вильне.

187

Из буллы Александра Борджиа видно, что и Александр Казимирович тоже уговаривал свою жену перейти в католичество, но только кроткими словами, и, по всей вероятности, делал это по принуждению других; литовский князь любил Елену, и они жили согласно. Из той же буллы также видно, что и сам папа укорял Александра за сожительство его с еретичкою; он даже предлагал ему развестись с нею.

188

Князь Острожский – потомок галицких князей. Он был православный и имел богатые имения на Волыни.

189

Стефан Молдавский перешел на сторону Александра Казимировича потому, что в это время дочь его София подверглась опале от Иоанна III по поводу престолонаследия.

190

С этого времени польские юристы, как, например, Ян Лаский, начали называть свое королевство «республикою» и «Речью Посполитою» (Rzecz Pospolita) и требовать для решения вопросов на сеймах не большинства голосов, как прежде было, а всеобщего согласия; этим они, очевидно, приготовляли дорогу для ужасного «liberum veto».

Примечание I. Хотя юристы в это время и называли в своих сочинениях Польско-Литовское государство «республикою» и «Речью Посполитою», но официально сеймом название это еще не было признано; официально оно признано было и затем вошло во всеобщее употребление только после Люблинской унии.

Примечание II. Лаский – был краковским архиепископом и коронным канцлером. В 1514 г. он представил Латоринскому собору записку о русском народе и его заблуждении, где обнаружил полное незнание православия.

191

В этом письме Елена Иоанновна прежде всего хвалит своего мужа и говорит, что он ее как прежде любил, так и теперь любит и ни в чем ее не стесняет. Затем Елена говорит, что с приходом ее из Москвы в Литву все думали, что придет все доброе и хорошее, а теперь же, вследствие постоянных войн, все думают, что она во всем виновница, а потому умоляет отца кончить войну и заключить мир. Далее Елена сильно обвиняет некоторых князей, бежавших в Москву, и называет их главными мутителями и наушниками отцу на мужа. Письмо вообще написано с чувством и глубокою скорбию по поводу неприязненных отношений отца к мужу. Действительно, положение Елены Иоанновны было ужасное: ее ненавидели в Польше и считали главною виновницею всех нападений Иоанна III на Литву. Она, очевидно, была жертвою политических и религиозных недоразумений Иоанна Васильевича с зятем, а между тем эта женщина была высокой честности.

192

К сему последнему походу Василия на Смоленск понудила загадочная смерть Елены. Она умерла скоропостижно.

Примечание. О смерти Елены Иоанновны некоторые рассказывают так: после кончины своего мужа она проживала в Берштанах (местечко Ковенской губернии). В январе 1513 г. литовские бояре: воевода виленский Николай Радзивилл, Григорий Осташков, Клочко, виленский тиун Бутрим и земский казначей Авраам дали некоему волынцу Гинтовту «смертоносного зелья» и приказали ему идти в Берштаны, где он вместе с слугами княгини Димитрием Феодоровичем и Димитрием Ивановичем дал это зелье «в меду испить», отчего Елена в тот же день умерла. Похоронена она была в церкви Успения Пресвятой Богородицы (Пречистенской).

Когда эту церковь в 1815 г., по приказанию Чарторыйского, переделывали в анатомический театр, то нашли серебряную доску с славянскою надписью, гласящую, что здесь погребена была Елена Иоанновна.

193

Некоторые писатели рассказывают, что вначале битва была нерешенная, но вдруг литовцы намеренно обратились в бегство и этим подвели русских, бросившихся за ними, к пушкам; страшный залп смял преследующих и обратил их в бегство, а за ними и другие побежали.

194

Сигизмунд Герберштейн родился в австрийской провинции Крайне в 1486 г., а умер в 1566 г. В качестве посла он два раза был в Москве: в 1517 и 1525 гг. Герберштейн написал сочинение о России, которое считается одним из важнейших источников для изучения русской истории. Сочинение его написано было на латинском языке.

195

Некоторые историки говорят, что Сигизмунд I, пожаловавши своему племяннику титул герцога, в то же время дал ему и герб с изображением одноглавого черного орла с буквою S.

196

При нем евреи, например, пользовались обширными льготами: они имели право владеть имениями и держать у себя рабов из христиан; за убийство еврея, а также поранение его или простое оскорбление христианин подвергался наказанию по общим законам. Евреи высоко превозносили Сигизмунда и называли его Соломоном Мудрым и святым Давидом.

197

При Сигизмунде I в Вильне было более 30 православных церквей, а католических только 7.

198

Замечательно: православные даже за это принужденное пребывание в оградах католических костелов должны были платить известную сумму денег.

199

Уже одно то, что в Литовском государстве было 8 епископий, показывает, как много православных находилось в сем государстве. Католики имели только одного епископа, в Вильне.

200

Франциск Скорина по происхождению был русский, рожден в православии, имел имя Георгий, но потом в Краковском университете, где он слушал лекции и получил степень доктора медицины, перешел (кажется, хорошо неизвестно) в католичество. Личность замечательная по изданию разных книг (преимущественно церковных) на языках славянском и русском.

201

Первые памятники писаных законов в Литовском государстве составляют привилегии, выданные великими князьями городам, сословиям, а иногда и целым обществам. Из привилегий такого рода известны: а) привилегия Ягайлы о нравах и преимуществах жителей Литовского государства римско-католического исповедания. Привилегия эта выдана была, как мы уже говорили в своем месте, в 1387 г. 20 февраля; б) акт Городельской унии 1413 г.; в) земская привилегия Казимира Ягелловича, выданная в 1457 г. По этой привилегии католическое духовенство освобождалось от всяких повинностей и имело право свободно обладать недвижимым имуществом; возобновлено право для дворян выдавать дочерей замуж без княжеского согласия и предоставлено право выезда за границу для образования; г) судебник Казимира, изданный в 1492 г. В этом судебнике по большей части излагаются уголовные законы.

202

В этом отделе замечательна еще следующая приписка: земский писарь должен писать все бумаги, выписи и позовы по-русски, словами и буквами русскими, а не на ином каком языке и не иными буквами; далее говорится: воеводы, старосты, судьи, наместники все должны иметь при себе людей из дворянского сословия, но знающих законы и русскую грамоту.

Примечание. На польском языке приказано было писать только в 1597 г.

203

Вот подлинная речь послов к Сигизмунду I: «Ваше величество! Посол папский, отправляясь в Москву, говорил в Литве, что едет для склонения московского государя к принятию католической веры, а в случае, если московский князь согласится на это, то даст ему за это королевский венец. Но если отец святой хочет дать королевское достоинство неприятелю Вашему, то лучше бы он дал его Вашему сыну, пану нашему, великому князю Литовскому, за важные услуги Ваши и Ваших предков, оказанные вере. Император послал было королевский венец деду Витовту; но он умер, не дождавшись короны: и задержали поляки и до сих пор не хотят отдать, не желая, чтобы отчинное панство вашей милости получило такую честь. Удивительно нам, что братья наши поляки не хотят нам, братьям своим, дать того, что теперь не запрещают взять Москве. Они хотят, чтобы панство вашей милости, Великое Литовское княжество, было всегда унижено, чтобы было присоединено к короне, о чем оно уже давно хлопочет; покорно просим вашу милость не допустить до того, чтобы прирожденные слуги Ваши стали подданными короны польской. Об этом ваша милость должны стараться для потомков своих: выгоднее будет для потомков ваших, если отчина ваша будет отдельно от короны польской; так и теперь паны литовские охотно сына вашего выбрали на государство и присягнули ему, чего паны поляки и до сих пор сделать не хотят, а если бы Литовское княжество было присоединено к короне польской, то сын ваш еще не был бы великим князем. Покорно просим приказать сенаторам и польским панам прислать королевскую корону, назначенную для Витовта, чтобы сын ваш мог быть коронован королем еще при жизни вашей: потому что, когда Литовское княжество будет королевством, то уже не может быть присоединено к короне польской, ибо корона в корону внесена быть не может. Если же поляки не согласятся прислать сюда короны, то ваша милость постарались бы выпросить другую у папы и цезаря и чего будет это стоить, мы охотно поднимем и ничего не пожалеем».

204

Должность коронного маршала соответствовала должности министра двора. Коронные маршалы обыкновенно распоряжались церемониалами при дворе и порядками на сеймах. Впоследствии маршалами назывались представители короля в судах.

205

А между тем Август был человек богатый; по словам источников, ему от отца досталось чистыми деньгами 300 000 флоринов; затем каждый год он получал по 100 000 талеров дохода с одной Литвы, а при конце царствования, благодаря вырубке леса и отдаче в аренду имений, доходы его в Литве увеличились до 600 000 талеров. По сказанию современников, королевские шубы ценились в 80 000 скуди. На столе у Сигизмунда-Августа стояло 15 шкатулок с драгоценностями, ценившимися в 1 000 000 скуди.

206

Так, между прочим, Литовское государство, после соединения с Польским в 1386 г., до самой Люблинской унии имело:

I) Отдельный сейм; он состоял из представителей всех национальностей, входивших в состав Литовского государства, за исключением евреев.

Примечание I.

В Литовском государстве сейм начался с Городельского съезда, то есть с 1413 г. Сначала Литовский сейм не имел большого значения, но с течением времени он сделался по своей власти таким же сильным, каким был и в Польше. Литовский сейм особенно приобрел значение во время борьбы Свидригайлы с Сигизмундом. В 1492 г. Литовский сейм уже настолько был силен, что взял с Александра Казимировича клятву ничего не делать без его согласия.

II) Свою собственную государственную печать.

III) Особых административных правителей и сановников.

IV) Свой собственный банк и свою собственную монету.

Примечание II.

Литовская монета основною единицею имела русский грош.

Литовский грош имел неодинаковую ценность: чем ближе к нашему времени, тем он все более и более падал в цене.

В Литовском государстве были и свои собственные меры, именно: меры линейные, меры сыпучих тел и меры жидких тел.

I) Меры линейные. Основною единицею линейных мер был локоть. Он равнялся 142/3 русского вершка, прент = 71/2 локтя, морг = 30 прентам в длину и 10 в ширину, или 1564 кв. саж. и 164 кв. футам. Уволока = 30 моргам, или 19 десятинам и 1354 кв. саж., шнур = 22 саж. и 5 футам, верста = 798 саж., миля = 5 литовским верстам, сажень = 3 локтям.

II) Меры сыпучих тел. Основною единицею была кварта; она равнялась русской кружке (полштофу). Гарнец = 4 квартам, мера = 18 гарнцам, корец = 3 мерам, бочка = 4 корцам.

III) Меры жидких тел. Основною единицею была тоже кварта, которая равнялась пяти крючкам, или 10 рюмкам. Гарнец = 5 квартам, ведро = 4 гарнцам.

У литовцев были еще следующие весовые меры: фунт = 87 русским золотникам; камень = 40 фунтам, или 36 русским фунтам; пуд = 24 гарнцам.

207

Примеры можно видеть в Вайдылле, холопе Ольгерда и Ягайлы, и Александре Юрьевиче, возведенном Казимиром Ягелловичем в бытность его великим князем в Литве на одну из высших государственных должностей.

208

Конными судами в Литовском государстве назывались такие суды, которые производились всеми крестьянами известной деревни на площадях над провинившимся лицом своего сословия.

209

По исследованию проф. В.Б. Антоновича, в Литовском государстве земледельческое сословие распадалось на следующие группы:

I) Невольная челядь. Это было единственное бесправное крестьянское сословие и притом весьма малочисленное. Группа эта образовалась из военнопленных и продававшихся в рабство. При этом нужно еще сказать, что рабство невольной челяди было только личное, а не наследственное: дети их переходили обыкновенно в другие какие-либо категории свободных крестьян.

II) Отчичи (дедичи, селяне, подданные или просто люди). Эта группа людей имела собственную землю, но не имела права сходить с нее. Члены этой группы иногда получали землю от помещиков и за это платили им аренду или отрабатывали. Эта группа была тоже малочисленна.

III) Слободичи. Лица этой группы были совершенно вольны; они своей земли не имели, но брали ее у дворян в арендное содержание, а иногда и сам князь наделял их пустырями.

IV) Данники. Группа эта была самая многочисленная. Все члены этой группы были собственники. Они имели право переходить с одного участка на другой.

210

Из летописных сказаний тогдашнего времени, между прочим, видно, что главными противниками политической унии Литвы с Польшею были следующие русско-литовские фамилии: Острожские, Гаштольды, Глинские, Хоткевичи и Чарторыйские.

211

Постепенное закрепление крестьян в Литовском государстве яснее всего можно видеть в трех редакциях статута.

212

До издания этого закона в Литовском государстве никто из дворян не имел права сам лично выдавать замуж дочерей и сестер без дозволения князя, а добиться от князя сего права было чрезвычайно трудно и притом сопряжено было с большими расходами.

213

До сего времени в Литовском государстве великий князь всегда считался сюзереном по отношению к дворянам, и те земли, которыми владели дворяне, считались собственностию князя, уступавшего их своим вассалам-дворянам только на время.

214

Так, в 1412 г., по настоянию духовенства, в г. Перемышле приказал вооруженному отряду занять кафедральный православный собор, построенный во имя Рождества св. Иоанна Крестителя; шляхта, ворвавшись в означенный собор, выгнала молящихся, взломала гробы князей, разбросала кости, и храм, вновь освященный по католическому обряду, передан был во владение перемышльского католического епископа. Православный же владыка со всем клиром должен был удалиться из города и основать свою кафедру в подгородном селе Вильче.

215

См. царствование Витовта.

216

В стремлении русских найти себе опору в московском князе против притеснений католического правительства литовско-римское духовенство и польские паны нашли новый способ к разъединению православных и литовско-католических вельмож. Они каждый раз говорили последним, что русско-православное население, стремясь под покровительство московского князя, этим желает подчинить ему и всю Литву; причем, как на невыгодную сторону сего дела, католическое духовенство и магнаты указывали литовцам на деспотизм русского царя в Москве в сравнении с теми вольностями, какими тут пользуются. Само собою разумеется, эти указания и слова не остались без влияния: литовцы после того, как русские начали стремиться к Москве, все теснее и теснее стали сближаться с поляками и охладевать к русским, а потом и совсем их возненавидели.

217

Что касается служебных должностей вышеозначенных правителей, то они рознились между собою главным образом размерами территории, находящейся под их властию. Права же их в этих округах были одинаковы: они имели право судить в своем округе всех свободных людей. Сами же они по своим проступкам подлежали суду княжеской рады. Отрешить их от должностей возможно было только по суду.

Доходы этих правителей были значительны; они получали их с тяжущих, с зернового хлеба (3-я часть им принадлежала), с пойманной рыбы (10-я часть), с перекупщиков, с мельниц, за проезд по исправленным дорогам и с многих других.

218

Если когда король приезжал в Литву, то тут он обыкновенно открывал и так называемый «маршалкский суд». В состав его входили: четыре сенатора, четыре высших сановника и великий маршал – председатель (из литовцев). Суду сему подлежали дела: а) уголовные, б) таксы съестных припасов и товаров, за исключением продуктов, принадлежащих шляхте, в) дела о долгах, превышающих 500 золотых. Впоследствии суду этому подлежали: долги иностранцев, чистота улиц и опасность города от пожаров. Определения этого суда апелляции не подлежали.

219

Литовские депутаты древние записи – городельский акт, привилегию Александра и другие – называли в насмешку «куделями», которые, как старый хлам, давно пора сжечь.

220

Самым сильным защитником самостоятельности Литовского государства, а следовательно, и противником унии обоих государств по представленному поляками проекту на Люблинском съезде явился жмудский депутат Коткович. Посредством неопровержимых исторических фактов и строго логических выводов из них он ясно доказал польским депутатам, что поляки на основании прежних записей никакого права не имеют хлопотать о соединении Литвы с Польшею согласно с содержанием их. Закончил свою речь Коткович следующими словами: «Подобно тому, как наши предки никогда не соглашались стать вашими рабами и соединиться с вами согласно содержанию прежних записей, так и мы не соглашаемся на это и не желаем этого, а если некоторые из наших предков и согласились подписать несколько из прежних записей, то были потом отменены другими нашими предками. Мы до сего времени были свободны и даже свободно выбирали себе государей и останемся таковыми до конца». Слова жмудского депутата были одобрены всеми литовско-русскими депутатами на сейме, за исключением духовных лиц, всегда тянувших к Польше. Некоторые из литовских депутатов заявили польским депутатам и самому королю, что передача сим последним своего наследственного права на Литву Польше несправедлива и незаконна, потому что Ягеллоновичи уже давно потеряли это право. В отдаче же сего права Сигизмундом-Августом полякам литовцы видели одно только глубокое национальное оскорбление. Сигизмунд-Август действительно сделал то, чего не только не сделал ни один его предок, но даже наоборот – все они сильно противились сему.

Примечание. Литовские депутаты справедливо говорили, что потомки Ягайлы, а следовательно, и Август, не имели права на наследство Литовского государства. Мы уже видели, что сам Ягайло на Городельском съезде предоставил литовцам право выбирать себе князя кого хотят, следовательно, уже сам родоначальник Ягеллоновой династии отказался от права на наследство Литовского государства.

221

Правда, литовцы соглашались на политическую унию с поляками, но не на такую, какой желали в Польше. Литовцы желали такой унии, какая основывалась бы на добрых чувствах, братской любви и сознании в необходимости ее для совокупного действия против неприятелей, но без всякого нарушения самобытности Литовского государства, то есть литовцы хотели нравственной унии, или, по крайней мере, основанной на федеративном союзе, причем требовали, чтобы внутреннее устройство обоих государств оставалось бы различным и связь между Литовским государством и Польшею состояла бы только в лице общего правителя, или в одном общем сейме, созываемом для каких-нибудь очень важных дел, касающихся интересов обоих государств.

Примечание. По словам некоторых писателей, литовские депутаты соглашались на политическую унию с Польшею на следующих условиях:

I) Избрание государя должно быть свободно как в Польше, так и в Литве. Короля, свободно избранного в Польше, литовцы свободно избирают в Литве князем и после коронования его королевским венцом в Польше коронуют его княжеским венцом в Литве.

II) Сеймы, кроме чрезвычайных, касающихся интересов обоих государств, должны быть отдельные.

III) С Литовским государством нераздельно должны быть соединены малороссийские области, и все Литовское государство должно быть во всех границах своих строго отделено от короны, и поляки должны дать клятву о ненарушимости границ сего государства.

Такого рода уния, очевидно, требовала совершенной независимости Литвы от Польши. Она должна быть даже слабее унии прежних времен потому собственно, что не скреплялась даже единством династии.

222

Аврам Кульва был природный литвин, получивший блестящее образование в Германии и степень доктора философии в одном из ее университетов. Некоторое время он занимал должность учителя в одной немецкой школе в г. Вильне.

Ксендз Виклеф тоже отличался глубокою ученостию. Сначала он был настоятелем виленского костела Св. Анны и главным проповедником в литовской столице, а затем, подобно Кульве, учителем какой-то другой немецкой школы.

223

Мы уже не раз упоминали о Радзивиллах, теперь скажем подробнее о них. Фамилия Радзивилл была самая знатная и богатая в Литовском государстве. В XIV в. она уже существовала. Фамилия эта делается известною с конца XV в., когда Николай Старый Радзивилл в 1498 г. сделан был воеводою и канцлером виленским. У него было два сына: Ян IV, по прозванию Бородатый, и Юрий. Первый в 1513 г. женился на дочери великого литовского маршала Станислава Кишки из Цехоновцы Анне, которая принесла ему в приданое Олыку, Лихву и Несвиж (имение это было самым главным и находилось в Минской губ.). В 1551 г. Ян умер; наследником его остался сын Николай IV, по прозванию Черный, впоследствии знаменитый виленский воевода и канцлер, а также покровитель кальвинистов. У этого осталось четыре сына: Николай V, прозванный Сироткою, Юрий, Альберт и Станислав. Все они после отца перешли в католичество. Старший и младший были литовскими маршалами, два средних – епископами. Юрий был даже кардиналом. Сиротка и оба средние (особенно Юрий) страшно не любили православных. Первый, как мы уже раз выше заметили, употребил огромные суммы денег на отыскание и истребление книг и рукописей на русском языке. О преследовании православных Радзивиллами осталась даже песня, в которой один из них, именно Юрий Радзивилл, сравнивается с нечистою силою (силою дьявола), набросившеюся на православие. В настоящее время фамилия Радзивилл от этой линии не существует; последний потомок ее (Доминик Радзивилл) умер в этом столетии; дочь его вышла за Витгенштейна, к которому перешли и все богатства Радзивиллов.

Другой сын Николая Старого Юрий имел имение Биржи и Дубинки (в 50 верстах от Вильны). Дети Юрия: Николай Рыжий и дочь Варвара (впоследствии жена Августа). Внук его Януш VI (умер в 1620 г.), гетман литовский, женат был на княжне Софии Юрьевне Олешковичевой (православной), последней отрасли князей Слуцких. Эта отрасль фамилии Радзивилл до сего времени существует в мужском колене.

Радзивиллы были в родстве с лучшими польскими, литовскими и русскими фамилиями: Вишневецкими, Острожскими, Потоцкими, Сапегами, с владетельными домами курфюрстов прусских, баварских, герцогов курляндских и др. Трудно еще найти в истории такой богатой и знаменитой фамилии, какова была фамилия Радзивилл. Радзивиллы пользовались большим почетом у германских императоров, которые сватали их дочерей и крестили детей. Один из германских императоров дал им титул графов.

224

сился исполнить просьбу короля. В назначенный день и час Сигизмунд-Август, окруженный блестящею свитою, в сопровождении Николая Радзивилла отправился в кальвинский храм. Но когда он стал проезжать около кафедрального костела Св. Станислава, то вдруг из дверей храма вышел епископ Киприан со всем клиром, схватил за узду лошадь, на которой сидел Август, и сказал: «Государь! Не по этой дороге предки твои ходили молиться в дом Божий, а вот по какой» – и указал на костел. «Ты заблудился, государь; ты оставляешь мать, которая возвела тебя на престол, и идешь к мачехе». После этих слов епископ со всеми окружающими его духовными лицами пал на землю и произнес: «Только чрез наши тела поедешь туда». Король, не ожидая такой развязки, смутился, растерялся и повернул за епископом в костел. Тем дело и кончилось.

225

Представителем фамилии Кишки в это время был Ян Кишка; при Сигизмунде-Августе он занимал должность виленского каштеляна. Этот Ян Кишка был главным покровителем социанской секты.

226

Основателем гуситского учения был пражский священник Ян Гус. 24 июня 1415 г. он, по приговору католического Констанского собора, был сожжен на костре как еретик.

Примечание. После смерти Гуса последователи его начали страшную борьбу с немецкими католиками и нередко наносили им сильные поражения. Восстание гуситов было общее дело всех славян, стремившихся освободиться из-под власти папы и немцев, невинно осудивших Гуса на смерть.

227

Поэтому слова «свободно избираемых» (королей), употребляемые польскими писателями, в сем случае есть пустой звук.

228

На этом лугу, когда съезжались сюда члены избирательного сейма для избрания короля, устраивалась ограда с тремя воротами, в которые вступала шляхта трех частей Речи Посполитой: Великой Польши, Малой Польши и Литовского государства. Шляхта обыкновенно являлась сюда на конях с распущенными знаменами, разделенною на отряды по воеводствам и поветам. Посреди луга ставили навес, под которым помещались сенаторы. Когда все было готово, то примас, архиепископ гнезненский, верхом объезжал шляхту, разместившуюся на лугу группами, и спрашивал, кого она желает иметь королем. Затем имя вновь избранного короля произносилось у каждого из трех входов.

Примечание. Пред своим коронованием каждый вновь избранный король по-прежнему давал присягу на так называемых «Pacta conventa», то есть кодексе условий, ограничивающих власть короля.

229

Сейм, который созывался в Речи Посполитой сейчас после смерти короля, назывался конвокационным, а тот, который созывался для избрания короля, назывался элекционным.

230

Петр Скарга был замечательный оратор. В своих проповедях он постоянно нападал на польско-литовских магнатов и заправил государственными делами за их роскошь, изнеженность, отсутствие патриотизма и т. п. Скарга за двести лет предсказал гибель Польши. Он известен был также своими сочинениями богословско-полемического характера.

Антоний Пассевин один из самых даровитых и образованнейших членов иезуитского ордена. В 1576 г. папа Григорий XIII назначил его апостольским легатом и своим викарием в Россию, в Литовское государство и во все северные страны Европы. Но главным образом ему приказано было обратить внимание на страну «схизматиков», то есть Россию.

231

Чтобы доказать своим слушателям, например, превосходство римской церкви над русскою (так католики называли православную церковь), они ссылались нередко на то, что ни один из святых и апостолов не писал своих посланий к русской церкви, а к римской писали.

232

О посредничестве папы в деле заключения мира между Баторием и Иоанном Васильевичем Грозным просил сам московский царь. Принимая сие посредничество, папа надеялся, что Иоанн Васильевич Грозный, в благодарность за это, признает его главою православной церкви, но ошибся в расчете: правда, московский царь, когда нужно было посредничество папы для заключения мира с Баторием, действительно высказывал желание признать его главою своей церкви, но когда достиг своей цели, то есть заключил мир с польским королем, то наотрез отказался от признания папы главою русской церкви. По этому поводу Антоний Пассевин ездил даже в Москву, но вернулся ни с чем.

Примечание. По возвращении в Рим Антоний Пассевин представил папе отчет о своей деятельности. В нем он положительным образом говорит, что русских в Московском государстве привлечь в латинство невозможно. Он посоветовал папе окатоличение начать с подданных Речи Посполитой. Развивая подробно свой план, он указал на унию, как на самый удобный путь привести русских в латинство, с тем, однако ж, чтобы позволить им до времени исполнять свои обряды, что потом и было приложено к русским.

233

За исключением разве одного указа, изданного в 1586 г.; этим указом строго запрещалось жителям православного исповедания торговать и заниматься ремеслами в праздничные дни, установленные по римско-католическому календарю.

234

Введение григорианского календаря в Литовском государстве вместо юлианского происходило в 1582 г., по приказанию папы Григория XIII. Но когда введение это возбудило страшное волнение между православными, то Константин Острожский, воевода киевский, написал об этом Константинопольскому патриарху Иеремии II. Иеремия по сему поводу созвал собор, на котором в числе духовных лиц присутствовал и александрийский патриарх. Собор, рассмотрев григорианский календарь, нашел в нем много неправильностей, а потому счел неудобным вводить его в западнорусской православной церкви. В начале 1583 г. оба патриарха – константинопольский и александрийский – послали три грамоты: одну жителям города Вильны, другую князю Острожскому, а третью митрополиту Онисифору и сверх того еще одно общее послание всем православным Речи Посполитой. Как в грамотах, так и в послании вселенские патриархи подробно изложили неправильности григорианского календаря и строго запретили вводить его в православной церкви. Впрочем, эти грамоты и послание, вследствие набегов татар на владения Речи Посполитой, в том году не попали кому следует; они были переданы по назначению только в следующем, 1584 г.

235

Церковь эта служила усыпальницею для рода Сапегов.

Примечание. Род Сапегов, как это видно из документов, принадлежал к православно-русским дворянским фамилиям западной России. При первых трех Сигизмундах Сапеги занимали многие высокие должности. Приняли католичество и ополячились около 1600 г.

236

Слово «казак» ученые объясняют различно, но большею частию останавливаются на том, что это слово татарское и означает вольного человека, удальца. Казаки в русских летописях в первый раз упоминаются при Василии Темном, около половины XV в.

237

Очень часто малороссийские казаки, не выбирая своего атамана, признавали над собою власть запорожского кошевого.

238

В 1609 г., то есть уже после смерти Батория, главный трибунал разделен был на два других трибунала: трибунал скарбовый, или казенный, и трибунал духовный.

Скарбовый трибунал учрежден был для рассмотрения дел о казенных недоимках. По окончании виленской коденции обыкновенно те же самые члены главного трибунала (только с новым председателем) вместе со скарбовыми и военными комиссарами решали эти дела в две недели.

Духовный трибунал учрежден был для решения духовных апелляционных дел между духовными и светскими лицами, а также о неуплате десятины, аннуиты (доходы казны с духовных лиц, получавших известные места) и о спорах духовных лиц с светскими за имения. Ему принадлежали также дела об отступниках от веры. Этот трибунал имел свои заседания в Вильне; он состоял из 12 лиц: 6 духовных и 6 светских. Духовные лица выбирались из капитулов: Виленского, жмудского и смоленского.

Примечание. Для иллюстрации тогдашних порядков в Литовском государстве в деле судебном мы приведем один факт: вследствие жалобы русского выходца Андрея Курбского, секретарь Стефана Батория Василий Борзобогатый-Красненский, по приговору суда, должен был заплатить 900 грошей. Три раза местные власти обращались к Борзобогатому, чтобы он уплатил Курбскому означенную сумму, и тот три раза выталкивал их в шею. Тогда Баторий приказал силою взыскать деньги; по этому поводу староста луцкий (которому поручено было сие дело) Александр Пронский собрал всю шляхту из поветов: Луцкого, Владимирского и Кременецкого и двинулся на Борзобогатого для исполнения приказания короля. Но и Борзобогатый не дремал: он тоже собрал значительное ополчение, частию из наемных солдат, частию из своих приятелей, соседней шляхты, и разделил его на три отряда, из которых одним командовал сам Борзобогатый, а двумя другими – жена его, урожденная княжна Сокольская.

На границе имений Борзобогатого произошло кровопролитное сражение: дрались саблями, пиками, стреляли из ружей и пушек. Дело кончилось тем, что Пронский бежал со стыдом.

239

На Флорентийском соборе в 1439 г.

240

Польские ученые постоянно насмехались над русским языком, а славяноцерковный язык, на котором отправлялось православное богослужение, считали источником умственной темноты, грубости и невежества. Иезуит Петр Скарга в своем сочинении «О единстве веры» так говорит о славянском языке: «Еще не было на свете академии, где бы философия, богословие, логика и другие свободные науки преподавались бы по-славянски. С таким языком нельзя сделаться ученым. Да и что это за язык, когда теперь никто не понимает и не разумеет писанного на нем? На этом языке нет ни риторики, ни грамматики, и быть не может; русские попы на нем отправляют богослужение, а сами не в силах объяснить, что они читают, и даже принуждены бывают спрашивать у других по-польски. У них в славянском языке вся наука состоит в том, чтобы выучиться только читать кое-как, в этом их и все духовное совершенство. Вот откуда все невежество и заблуждение; с этим языком вышло то, что слепой ведет слепого!» – восклицает в заключение Скарга. В то же время русский монах, Иоанн из Вишни, пишет: «По дьявольскому наваждению славянский язык омерзел многим, его не любят и хулят, а между тем он есть плодоноснейший и любезнейший язык».

241

Правда, народу дозволено было и после этого представлять своих кандидатов на высшие духовные места, но так как назначение их вполне зависело от короля, то эта привилегия, как оказалось на деле, теряла всякое значение: король никогда не утверждал представленных народом кандидатов, если они не соответствовали его политическим и клерикальным взглядам. Если и случалось, что представленный кандидат получал назначение, то это было явным признаком того, что сей последний принадлежал к числу тайных друзей польского правительства. Из этого ясно видно, что право избрания кандидатов на высшие духовные должности фактически было отнято у православного населения в 1548 г. Юридически же оформлено было сие отнятие несколько позже: тридцать лет спустя, при Стефане Батории.

242

Мать Сигизмунда II Августа, Бона, буквально торговала местами православной иерархии.

243

Многие из епископов православной церкви и настоятели монастырей в это время были женаты и жили вместе с женами.

244

Наезд – нечаянное нападение на соседей с вооруженною силою, с целию грабежа и разбоя.

245

В прелюбодеянии, убийствах, подлогах и т. п. преступлениях.

246

Патронами в западнорусской церкви прежде назывались только ктиторы церквей или монастырей. Ктиторы эти заботились о нуждах построенных ими церквей или монастырей, защищали интересы их пред судом и т. п. Впоследствии же название это перешло и к тем лицам, которые получали их для пользования доходами.

247

Есть известие, что иезуиты представили Баторию, в самом начале его царствования, обширный проект соединения православных с католиками (проект унии). Но как король отнесся к этому проекту – в источниках разногласие: по одним – будто бы Баторий отверг его, как направленный к стеснению свободы совести православных, а по другим – одобрил и принял к руководству. Последнее вернее: в этом можно убедиться из того, что Баторий, как мы видели, постоянно стремился к тому, чтобы как можно более окатоличить и ополячить православных.

248

Лозовский известен своим буйным характером. Рассказывают, что он, уже бывши епископом, однажды собрал 2500 человек прислуги, взял 9 пушек и с этим войском напал на епископа Замойского, взял его в плен и засадил в тюрьму. Лозовский умер в 1584 г.

249

Онисифор Девочка занял кафедру 27 февраля 1583 г. Два раза был женат; ставил епископов двоеженцев и позволял некоторым из них жить с женами. В священнический сан он тоже возводил двоеженцев, а иногда и троеженцев, и притом подозреваемых в разных уголовных преступлениях. При этом митрополите беспорядки в западнорусской церкви достигли ужасающих размеров, как это видно из донесения Львовского братства константинопольскому патриарху.

250

Вступил на кафедру в 1585 г., жил с женою.

251

Вступил на кафедру в 1586 г., тоже жил с женою; известен сутяжничеством.

252

Гедеон Болобан, впрочем, скоро изменил иезуитам и возвратился к православию.

253

Терлецкий был одним из самых безнравственных лиц того времени: он открыто обвинялся во многих убийствах и разных отвратительных поступках.

254

Поцей занял брестскую кафедру после Лозовского.

255

Иеремия отличался глубокою ученостью. Его вся Европа знала и уважала. Нередко протестантские богословы обращались к нему за разъяснением богословских вопросов.

256

О Поцее см. статью Левицкого в «Памятниках русской старины в западных губерниях, издание Батюшкова». Т. VIII. СПб., 1885.

257

Впоследствии этот князь поступил в монахи под именем Феодосий и умер в 1435 г. За свои духовные подвиги и милосердие к бедным он причислен был православною церковью к лику святых. Мощи его почивают в пещерах Киево-Печерской лавры.

258

Он умер на 70-м году жизни, в 1533 г. и тоже погребен в Киево-Печерской лавре. В большой церкви этой лавры, на северо-восточной стороне, в нише, есть его статуя: герой представлен стоящим; статуя прекрасной работы.

259

В царствование Сигизмунда III иезуитские коллегии были в следующих русских городах Речи Посполитой: Витебске, Минске, Ковне, Гродне, Брест-Литовске, Динабурге, Мстиславле, Орше, Киеве, Луцке, Остроге, Каменец-Подольске, Баре и др.

260

Устроителем типографии в Остроге и напечатания Библии был московский диакон Иван Федоров.

261

Изданием переводных и оригинальных сочинений занималось основанное при академии особое ученое общество.

262

В то же время Острожский послал послание и к протестантам, которых также просил присоединиться к русским для борьбы с католиками, как врагами всех диссидентов. По этому поводу действительно составился было из православных и протестантов съезд, но он кончился ничем.

263

Никифор, подобно Лукарису, отличался глубокою ученостью. Он семь лет был ректором Падуанского университета, а потом проповедником в греческой церкви Св. Марка в Венеции. Его проповеди, отличавшиеся глубоким анализом сердца человеческого, сходились слушать лица всех вероисповеданий. Никифора отлично знали иезуиты и боялись вступать с ним в прения, потому что он отличался необыкновенною диалектикой и умением спутать своего противника.

264

Загоровский в это время был архиепископом полоцким, вместо скончавшегося Наоанаила Селицого, вовсе не принимавшего участия в унии, Иона Гоголь тоже в это время был уже епископом, именно пинским, вместо умершего Пельчицкого.

265

Так, например, сначала его обвинили в самозванстве, потом в шпионстве, затем в разврате, а наконец, в разных мелких преступлениях. Но все это при производстве дела оказалось гнусною клеветою.

266

Патриарх Мелетий с такою энергиею защищал православных в Литве потому, что он в это время, состоя александрийским патриархом, был вместе с тем и блюстителем константинопольского патриаршего престола, которому, как известно, подчинена была западнорусская церковь.

Примечание. В одно время с Мелетием западнорусские иноки, подвизавшиеся на Афоне, узнав о появлении на своей родине унии, составили общее послание к своим соотечественникам и братьям по вере и убеждали их, чтобы они оставались непоколебимыми в православии и не смущались отпадением митрополита и владык в унию, помня, что эти владыки были не истинные пастыри, а наемники, принявшие святительский сан только из-за имений и перешедшие в унию только ради собственного спокойствия и выгод, и что истинным последователям Христа необходимо в жизни терпеть скорби и нести крест для достижения царствия небесного.

Для большего распространения этих посланий князь Острожский приказал напечатать их и разослать всем православным западнорусской церкви.

267

Впрочем, Смотрицкий скоро оставил полоцкую кафедру и отправился путешествовать на Восток. По возвращении же оттуда он изменил православию и перешел в унию. После этого Смотрицкий жил некоторое время в киевском Межегорском монастыре, а потом перешел в Дорманский монастырь, где и умер в 1633 г. Униаты и католики говорят, что он умер от отравы, поднесенной православными, но это клевета: православным незачем было отравлять Смотрицкого, так как он в это время для них был совершенно безопасен, да притом православные никогда не прибегали к подобного рода средству для устранения врагов их религии и история таких примеров не знает.

268

Так, например, изданы были постановления в пользу православия и его последователей на сеймах в 1607, 1609, 1623, 1627, 1647 гг. (см. Volumino Gecum, т. II и III), а разве кто-нибудь исполнял эти постановления? Примеры мы видим в жестокостях Поцея, Рутского, Кунцевича, иезуитских воспитанников и др.

Примечание. Говоря о католическом духовенстве и его первенствующей роли в Польше, мы должны еще к этому прибавить, что католическое духовенство в Польше не только не считало для себя обязательными те законы, которые издавались в пользу иноверцев, но даже под видом достижения религиозных целей оно нередко заставляло свое правительство совершать весьма важные политические промахи, которые были одною из причин гибели Польши. Так, в 1420 г. оно не позволило вместе с чехами (гуситами) сокрушить Габсбургскую монархию (германскую); затем в Тридцатилетнюю войну заставило Польшу соединиться с Фердинандом II; потом при Владиславе IV принудило своего короля и министров отклонить союз с Ришелье против Австрии и весьма много других фактов.

269

Спустя некоторое время этот монастырь был открыт и возвращен православным.

270

Вообще, православные везде сильно сопротивлялись введению унии, и нередко в этом отношении они доходили до жестокости и убийств. Особенно сильно было сопротивление православных в Перемышльской епархии. В начале 1610 г. там умер епископ Михаил Копыстенский, который до конца жизни, как мы уже раз заметили, остался верен православию. Поцей хотел назначить туда униата Крупецкого. Но лишь только об этом стало известно православным сей епархии, то все они, как один человек, восстали против назначения Крупецкого. Прежде всего православные отправили просьбу к королю, в которой умоляли его не назначать к ним Крупецкого, а дать им другого епископа, избранного ими самими. Но когда не получили удовлетворения, то решились не впускать Крупецкого в свои церкви и монастыри, когда он поедет по обзору епархии. Вследствие этого в Перемышльской епархии произошли скандальные и в высшей степени возмутительные сцены: гайдамаки и польские жолнеры, сопровождавшие Крупецкого, должны были силою брать каждую церковь, употребляя для сего ружья, сабли и пики, а в г. Самборе православные чуть было не убили Крупецкого; но несмотря на все это, Крупецкий остался на своем месте.

271

О преследовании православных Поцеем хорошо описано у митрополита Макария в его Церковной истории. Т. X.

272

Здесь, разумеется, фамилия Константина Константиновича Острожского.

У князя Острожского было три сына: Януш – старший. Он принял католичество еще при жизни отца и был краковским воеводою. Жил роскошно, как самый богатый польский пан. Дочь его Элеонора была замужем за Яном Радзивиллом, каштеляном трокским, сыном знаменитого сожигателя русских книг Николая Сиротки.

Константин, это был второй сын Острожского. Он тоже при жизни отца принял католичество. Умер в 1595 г. Был холост.

Александр – третий сын Константина Константиновича. Этот один остался верен православию. Он имел трех дочерей. Из них самая замечательная была младшая Анна (Алозия). По смерти отца она сделалась обладательницею всех богатейших имений фамилии Острожских. Будучи еще девицею, Анна приняла католичество и вышла замуж за гетмана Карла Ходкевича, но скоро осталась вдовою. После смерти мужа она подпала влиянию иезуитов, которые сделали ее фанатичкою и полуидиоткою. Она построила для иезуитов две коллегии: одну в Остроге, а другую в Галиции в Ярославле. Женщина эта страшно ненавидела православие и его последователей. При ней до 40 православных священников были изгнаны из владений Острожских и пущены по миру. В 1654 г. Анна умерла, а с нею пресекся и знаменитый род Острожских.

273

Подобного рода действия совершались над православными по большей части тогда, когда они не хотели принимать унии.

274

Плата нами приведена примерная: она была иногда больше, а иногда меньше, смотря по зажиточности семейства, где произошло радостное или печальное событие. Одна кона грошей равнялась 60 грошам, или 1 руб. 20 коп. тогдашней ценности.

275

В это время в Вильне кто-то написал огромную картину такого содержания: Униатский митрополит Ипатий Поцей и друг его Иосиф Рутский (в это время он был настоятелем Троицкого монастыря) стоят рядом, а над их головами, в образе диавола, парит Кунцевич с огромным крюком в правой руке, которым он тащит много православных душ к ногам первых двух фигур. Вверху картины была надпись: «Душехват».

276

Так, между прочим, он обратил в унию новогрудского воеводу Феодора Скумина-Тышкевича и сына его, виленского воеводу Януша.

277

Так, Могилевские мещане, узнав о приближении Иосафата к их городу и не желая впустить его к себе, вышли на городские окопы, расставили заряженные ядрами пушки и приготовились стрелять в него, если только он осмелится близко подъехать к окопам; но Кунцевич не подъехал, побоялся, и миновал город. В Мстиславле некто Мосальский при въезде Иосафата в город едва не убил его из ружья, если бы в минуту исполнения своего замысла он сам не был бы убит одним из слуг епископа. В Орше мещане хотели Кунцевича утопить в Днепре.

278

В 1865 г. между русским правительством и папою Пием IX произошел дипломатический разрыв по поводу польских дел, – Пий IX, желая чем-нибудь насолить, так сказать, русскому правительству, взял да и канонизировал Кунцевича, то есть объявил его святым.

279

Письмо папы, как замечательное по своему содержанию, мы приводим целиком.

«Сигизмунду III, польскому королю, папа Урбан VIII.

Кто даст источник слез очам нашим, чтобы мы могли оплакать жестокость схизматиков и смерть полоцкого архиепископа! Вот до чего дошла свирепость нечестии, которое не насыщается плачем, а утоляет свою жажду разве только кровию священников! Святой архиепископ, почтенный не митрою только, но и добродетелями, убит в собственном дворце преступным и свирепым народом. Вот ясное доказательство мщения Божия над тем народом! Дело отвратительное для зрения, жалостное для слуха! Слышали мы, что тело, которое было храмом Св. Духа, влачили по стогнам града руки рассвирепевших, и говорят, что дышавшие злобою схизматики, по обычаю варваров, с величайшим, свойственным нечеловеческой лютости, поношением, издевались над тем, кому, должно думать, рукоплещущие ангелы принесли венец мученичества. Мы действительно думаем, что церковь может ублажить лучшего из епископов за сию драгоценную смерть, за которую преимущественно дается небесное наследие. Но жестокость убийц не должна остаться ненаказанною. Там, где столь жестокое злодеяние требует бичей мщения Божия, да проклят будет тот, кто удержит меч свой от наказания виновных! Итак, державный король, ты не должен удержаться от меча и огня. Пусть ересь чувствует, что жестоким преступникам нет пощады. В столь гнусном деле строгость должна занять место милосердия. Посему да отложит ваше величество всякое промедление и, воспламенившись благочестивым негодованием, да утешится слезами нечестивцев, наказанных за огорчение религии. Ваше величество, которому сообщаем наше апостольское благословение, можете верить исполнителю сего поручения, нашему почтенному нунцию Иоанну, епископу поланскому, как нам самим. В Риме у Св. Петра 10 февраля 1624 г. Папства нашего в первом году».

280

Что послание К. Острожского к русскому народу (говорено выше) по поводу отъезда в Рим Терлецкого и Поцея с предложением унии было одною из побудительных причин для борьбы Наливайки с Речью Посполитой, то это не подлежит сомнению.

281

При разграблении Луцка больше всех досталось одному из главных руководителей унии Семашке. Казаки ограбили его до ниточки, двор сожгли и самое имение его обратили в пустыню. Это видно из жалоб Семашки суду.

282

Для чего Наливайко захватил эти документы и что хотел он с ними сделать – неизвестно. Вероятно, по ним он хотел узнать главных виновников унии и потом мстить, но не успел в последнем.

283

Так говорят польские писатели, а за ними и некоторые русские. Но есть писатели, как русские, так и иностранные, которые последнее событие на р. Суле передают иначе: Наливайко не только не был взят в плен, но даже и разбит; там только заключено было перемирие. В силу этого перемирия Наливайко приглашен был в Варшаву для окончательного заключения мира, причем как ему, так и всем казакам обещано было польским предводителем от имени Сигизмунда полное прощение, в удостоверение чего Жолкевский поцеловал крест. Наливайко поверил этому и вместе с Лободою и другими начальниками отрядов отправился в Варшаву; но лишь только он прибыл туда, как его арестовали и казнили.

284

Братья Зизании – Стефан и Лаврентий. Оба они были сначала учителями Львовской школы, а потом их перевели в Виленскую. Стефан известен как великий проповедник. В своих проповедях он возбуждал православных к защите веры отцов. Лаврентий Зизаний известен изданием славянской грамматики, переводом бесед Златоуста и напечатанием в Москве так называемого «Большого катехизиса». Иов Борецкий – человек глубокой учености и великого политического ума. Сначала он был ректором Львовской школы, а потом Киевской и наконец митрополитом. Он перевел на русский язык с греческого «Анфологион». Леонтий Карпович известен, как говорено уже выше, своим ораторским талантом; он был проповедником виленского Св. – Духовского монастыря. Захарий Капустенский был учителем греческого языка в Львовской школе; замечательно его сочинение «Палидония». В нем он подробно рассматривает главнейшие отличия православной церкви от западной и защищает догматы и постановления первой. Второе его замечательное сочинение «О вере единой», и много других сочинений он написал. Памва Берында также человек глубокой учености; он отлично знал языки: сирийский, халдейский, еврейский, моравский, латинский, греческий и др. Был учителем в Львовской школе. Исаия Козловский был сначала учителем Львовской школы, а потом Киевской; доктор богословия; ему приписывают сочинение «Православное исповедание веры», известного под именем Петра Могилы.

285

Об отношениях Сигизмунда III и польских панов при нем к Московскому государству мы ограничимся только кратким изложением, так как об этом всем хорошо известно и притом в каждом учебнике по русской истории, в отделе «Смутная эпоха», изложено подробно.

286

Сын Иоанна Грозного Димитрий лет двенадцать пред этим событием был убит в г. Угличе по приказанию Годунова; вот под его-то собственно именем Отрепьев и явился.

287

Некоторые историки предполагают, и не без основания, что Григорий Отрепьев назвался Димитрием царевичем по совету польских панов и иезуитов.

288

Польские паны в это время, вследствие безумной роскоши, находились в страшных долгах.

289

Второй самозванец явился там, где и первый. Этот самозванец принял имя первого самозванца, причем объявил, что он благодаря друзьям не был убит в Москве и что эти друзья помогли ему невредимым переправиться за границу.

Примечание. Происхождение второго самозванца решительно неизвестно; одни говорят, что это был школьный учитель, а другие – жид. Этого последнего самозванца приготовили, как положительно уверяет большинство историков, польские паны.

290

После взятия Смоленска Сигизмунд III уехал в Варшаву, куда велел везти за собою Василия Ивановича Шуйского с братьями и митрополитом Филаретом с товарищами. Королю поляки устроили триумф. 29 октября 1611 г. по улицам Варшавы, среди бесчисленного множества любопытных, двигался торжественный поезд: впереди всех ехал гетман Жолкевский; он сидел в открытой, богато убранной коляске, которую везли шесть турецких белых лошадей; его окружали сослуживцы, одетые в блестящие одежды и вооружения. За коляскою Жолкевского везли Шуйского в открытой королевской карете. Бывший царь сидел с своими двумя братьями. На нем был длинный, белый, вышитый золотом кафтан, а на голове высокая шапка из черной лисицы. За ним везли пленного Шеина с смолянами, а потом митрополита Филарета с товарищами. Поезд остановился около королевского замка, где в одной из его зал находился весь сенат, двор, знатнейшие паны Речи Посполитой, а на троне восседал король с королевою, окруженные королевскою фамилиею. Ввели пленных: Василия с братьями поставили пред троном. Жолкевский произнес на латинском языке речь. Указав на Василия, он сказал: «Вот он великий царь московский, наследник царей московских, которые столько времени своим могуществом были страшны и грозны польской короне и ее королям, турецкому императору и всем соседним государствам. Вот брат его Димитрий, предводитель 60-тысячного войска, мужественного, храброго и сильного. Недавно еще они владели царствами, княжествами, областями, множеством подданных, городами, замками, неисчислимыми сокровищами и доходами, но по воле и благословению Господа Бога над вашим величеством, мужеством и доблестью польского войска, ныне стоят они жалкими пленниками, всего лишенными, обнищалые, поверженные к стопам вашего величества и, падая на землю, молят о пощаде и милосердии». При этих словах пленные поклонились, а гетман продолжал: «Ваше величество, я вас умоляю за них, примите их не как пленных, окажите им свое милосердие, помните, что счастие непостоянно и никто из монархов не может себя назвать счастливым, пока не окончит своего земного поприща». По окончании этой речи пленные были допущены к руке короля. Король отпустил Василия милостиво. Василий Иванович Шуйский был помещен с своими братьями в Густынском замке. Бывший царь умер там на следующий год. Над могилою его поставили памятник, с латинскою надписью, восхваляющею великодушие Сигизмунда.

291

Титул московского царя Владислав стал носить с того времени, как он был избран в русские цари, после свержения Шуйского.

292

Сейм этот, кроме избрания на польский престол Владислава IV, замечателен еще тем, что на нем едва не произошла борьба диссидентов с католиками. Луцкий католический епископ Гроховский, когда собрался избирательный сейм, предложил членам сего последнего, чтобы они, не приступая к избранию короля, отдали приказание о вооруженном преследовании диссидентов, с целию заставить их принять или католичество, или хоть унию. Многие из сеймовых членов согласились с предложением Гроховского, и кровопролитие уже готово было вспыхнуть; но диссиденты употребили все свое влияние, чтобы отклонить грозившую им опасность, и едва, после больших усилий, успели в этом.

293

Павлюк еще не успел вернуться из Запорожья.

294

Арест Павлюка казаки мотивировали тем, что он не вовремя ушел в Запорожье и поздно явился оттуда.

295

В настоящее время вполне доказано, что поляки после Остраницы и Гуни действительно подвергали русских тем мучениям, о которых говорят русские летописи.

296

Подробные сведения о Богдане Хмельницком можно найти в каждом учебнике по русской истории, поэтому мы ограничиваемся кратким изложением этой эпохи.

297

По сказанию одного современника, в местечке Ладыжине казаки, связавши несколько тысяч человек евреев, положили на луг, сначала предложили им принять христианство, с обещанием за это пощады, но когда те отвергли предложение, то казаки сказали: «Так вы сами виноваты в том, что погибнете, мы перебьем всех вас за то, что вы, когда были в силе, ругались над нашею верой», – а затем действительно всех перебили, не щадя ни пола, ни возраста. Такое же избиение евреев произведено было в местечке Полонном, где их так много перерезали, что кровь потоками лилась из домов чрез окна. В другом же месте казаки резали еврейских младенцев и пред глазами их родителей рассматривали внутренности зарезанных, насмехаясь над обычным у евреев разделением мяса на кошерное (которое можно есть) и трефное (которого есть нельзя), и об одних говорили: «Это кошер – ешьте!», а о других: «Это треф – бросайте собакам!»

298

«Гусары друг перед другом высказывали статность коней своих; луки на седлах были из серебра, чепраки вышиты, стремена позолочены, сабли с серебряною насечкою, под чернью, кунтуши бархатные, обитые и опушенные дорогими мехами; на шеях блистали золотые цепи; с переломленных шапок горделиво спадали кисти, усеянные драгоценными камнями, за поясом были дорогие кинжалы; сапоги были украшены золотыми и серебряными шпорами. Недурно, – говорит летописец, – была убрана и пехота по иностранному образцу. Но роскошь высказывалась преимущественно в столе, по обычаю того времени; на столах, поставленных в богатых шалашах панов, выказывались сделанные из серебра львы, козы, розы, деревья; чарки и кубки чеканные, золотые и серебряные; даже умывальницы и тазы у богачей были из серебра». Словом, по замечанию летописца-современника, в этом лагере было больше серебра, чем свинца. За каждым паном шли огромные рыдваны и возы с бесчисленными богатствами; там лежали шелковые и шерстяные ткани, шубы собольи, меды и вина, варенья, конфекты; за каждым паном ехала огромная толпа слуг и поваров; везли даже ванны и богатые постели. Пиры с музыкою отправлялись с утра до вечера, так что «посмотрев на это войско, – говорит один польский историк, – можно было подумать, что оно съехалось на свадьбу».

Примечание. Роскошь польских магнатов в домашнем быту особенно обнаруживалась в столе: на стол обыкновенно подавали четыре перемены, а каждую перемену составляли 50 и более блюд, как можно позатейливее изготовленных как по выбору материала, так и по способу изготовления: тут подавались чижи, воробьи, коноплянки, жаворонки, чечетки, кукушки, козьи хвосты, петушьи гребешки, бобровые хвосты, медвежьи лапы и т. п.

299

В Краковском академическом музее находится бердыш Хмельницкого, сделанный в это время в Замостье; он имеет на себе следующую замечательную надпись: «Под Замостьем я, Богдан Хмельницкий, с 80 тысячами казаков; и ляхам, и жидам, и попам (униатским попам и католическим ксендзам) – супостатам сим бердышом заиграю на их толстых шеях казака. Року 1648, месяца листопада (ноября) 11 дня». На другой стороне бердыша изображен архангел Михаил.

300

Замечательно, с кем бы русские государи ни вели войны – простой народ, чернь, той стороны, с кем велась война, всегда стоял на их стороне и льнул к ним. Это очевидно показывает, что русские государи сами глубоко проникнуты любовью к народу и демократическим духом.

301

Жена Яна-Казимира Ядвига хотела передать польский престол своему племяннику Генриху, французскому принцу, сыну Конде; но против этого восстал сенат, а особенно маршал и гетман коронный Любомирский, а это так оскорбило королеву, что она, помирившись с сеймом, уговорила сей последний лишить Любомирского чести и имения, как изменника отечества. Обиженный и раздраженный Любомирский собрал 12 000 войска и пошел войною против короля. Произошел целый ряд довольно крупных стычек, в которых остался победителем Любомирский, несмотря на то что имел вдвое менее войска.

302

При Яне-Казимире в 1652 г. вошло в обыкновение срывать сеймы. До 1652 г. на польских сеймах дела решались большинством голосов, хотя для формы в протоколах употреблялась фраза «по единогласному решению». Но в этом году на сейме в Варшаве пан Сицинский, депутат Упитского повета, первый употребил слово «не позвалям» (т. е. не соглашаемся с постановлением сейма) и этим приостановил определения сейма, или, как говорят поляки: «Разорвал сейм». Поступок Сицинского так понравился всем польским панам, что с тех пор слово «не позвалям» все более и более применялось на практике.

Говорят, что Сицинский, возвращаясь домой с сейма (дело было пред Рождеством Христовым), был убит громом. Тело его почему-то не разложилось, и до настоящего времени оно находится нетленным в Упитском костеле (Ковенской губ.), на хорах.

303

После Бучатского мира в Малороссии, по правую сторону Днепра, в качестве султанского наместника остался Дорошенко. Но положение его теперь было в высшей степени тяжелое и даже опасное: турки ему не доверяли, а христиане ненавидели его за союз с Турцией. Промучившись года четыре, Дорошенко вступил в переговоры с московским царем и просил его принять под «свою высокую руку» Малороссию правой стороны Днепра. Московский царь согласился на предложение Дорошенки, вызвал его в Москву и обласкал. Но Дорошенко уже не возвратился в Малороссию: его сделали воеводою, подарили село Ярополче (Волоколамского уезда) с 1000 дворами крестьян и поселили в нем. В Малороссии же русское правительство сделало гетманом обеих сторон Днепра (правой и левой) Самойловича. Между тем о действиях Дорошенки и русского правительства узнала Турция и объявила войну. Война эта продолжалась года три и известна под именем «Чигиринских походов». В 1681 г. в Бахчисарае (в Крыму) был заключен мир, по которому русские удержали за собою левую сторону Днепра, часть правой и Запорожье.

Примечание. После Самойловича русское правительство назначило малороссийским гетманом Ивана Мазепу. Последним казацким малороссийским гетманом был Разумовский. Екатерина Вторая в 1671 г. уничтожила отдельное управление Малороссии и отменила существовавшее там гетманское достоинство. Тогда же прекратила свое существование и известная Запорожская Сечь.

304

Всех православных епархий в Речи Посполитой в это время было пять: Львовская, Полоцкая, Перемышльская, Луцкая и Белорусская, но епископов было только три: Иосиф Шумлянский управлял Львовскою и Галицкою епар-хиею, Иннокентий Винницкий – Перемышльскою; в Луцкой же в это время не было епископа, последний ее епископ Гедеон Четвертинский избран был в киевские митрополиты; впоследствии эта епархия отдана была брату Шумлянского, когда сам Иосиф Шумлянский принял унию. Остается одна только отдаленная Белорусская епархия, в которой в эпоху Шумлянского действительно был епископ, но по своей старости и слабости он не казался опасным польскому правительству, а потому, когда велись переговоры с Шумлянским, о чем сейчас будет говориться, на него не было обращено никакого внимания. К этому нужно еще прибавить, что хотя Белорусская епархия и просуществовала до падения Речи Посполитой, но иерархи ее никогда не были руководителями дел православной церкви на всем пространстве Литовского государства.

305

Хотя польское правительство ввело унию в Речи Посполитой при Сигизмунде III, но тем не менее оно долго, по крайней мере до половины XVII в., не предпринимало ничего враждебного против православно-русской народности путем законодательных мер. Только с половины XVII в. или, лучше сказать, после заключения Андрусовского договора, польское правительство начало прибегать к этой системе, то есть издавать законоположения, направленные к стеснению православно-русской народности. Но при этом нужно еще заметить, что, издавая какое-нибудь законоположение против православных, польское правительство всегда выражало его, особенно на первых порах, темною формулировкою, замаскировывало какою-нибудь благовидною целию; но те, кому следовало понимать истинный смысл того или другого законоположения, направленного против православных, отлично понимали и знали, как действовать.

Первое сеймовое постановление, направленное против православных, относится еще к царствованию Яна-Казимира. Это первое законоположение издано было сейчас после Андрусовского мира; оно таково: «Духовенство религии греческой, пребывающей в единении, освобождается на вечные времена от всех воинских повинностей: постоя, выдачи провианта, добавочных квартирных взносов, дневок, подвод и всех вообще военных тягостей и взысканий» (Volumina Legum, т. IV, с. 474, и т. V, с. 300). То есть, освобождается от всех воинских повинностей только униатское духовенство, а не православное; православное же духовенство в отношении исполнения воинских повинностей сравнено было с крестьянами и мещанами. Но к этому еще нужно прибавить, что исполнение воинских обязанностей было в высшей степени тягостно, особенно если оно выражалось постоем войск. Вследствие полного отсутствия дисциплины в польском войске постой сопровождался бесчисленным множеством материальных и нравственных бедствий для народонаселения. Постой польских войск для хозяев был страшнее неприятельского нашествия.

За этим первым шагом польские сеймы все чаще и чаще стали издавать законоположения в том же неприязненном для православных духе; так, в конце 1667 г. (сейчас же после первого законоположения) в условия, ограничивающие власть короля, или в так называемые «Pacta conventa» внесена была статья такого рода: «Если произойдут несогласия между двумя разделившимися церквами греческой религии, то король обязан немедленно устранить эти несогласия, а также он обязан не раздавать имений и духовных должностей греческой веры людям недостойным». Несмотря на несколько темную формулировку статьи (она приведена здесь в сокращенном виде. Volumina Legum, т. V, с. 14 и 140; т. VI, с. 15), нетрудно догадаться, что под словами «устранять эти несогласия» разумелось водворение унии на счет православия, а под «лицами недостойными» – православное духовенство.

В 1668 г. сейм постановил следующий закон: «Отступники от католичества и унии не должны пользоваться покровительством сеймовых конституций (Volumina Legum, т. IV, с. 484). Под словами «отступники от католичества и унии» очевидно разумелись православные.

306

А что они перейдут в унию, польское правительство и не сомневалось, потому что оно, как мы видели, получило на его предмет категорическое обещание от Шумлянского.

307

Так действительно и думало польское правительство.

308

До сего времени православные подчинялись киевскому митрополиту, а киевский митрополит был в зависимости, со времени Андрусовского договора, от России.

309

Но те лица, которым нужно было приводить в исполнение подобного рода постановления, отлично знали, к кому они относятся, и никогда не ошибались.

310

Он объявлен был также и наместником киевского митрополита.

311

См. Архив юго-западной России. Ч. I. Т. IV.

312

В царствование Яна Собесского фанатизм и буйство воспитанников Виленской иезуитской академии также давали себя чувствовать, но только, впрочем, не одним православным, тут доставалось и кальвинистам; так:

2 апреля 1682 г. рано утром толпа академической молодежи в сопровождении виленской католической черни, вооруженная топорами, молотками и бревнами в виде стенобитных орудий, отправилась за трокские ворота и без всякого повода и вызова начала осаду, а потом и штурм кальвинского збора (церкви). После взятия мирной крепости началось разрушение всех построек внутри стены, окружающей владения реформаторов; оно продолжалось два дня, пока все было сровнено с землею. Разрушен был не только самый збор и часовня на погосте, но и все здания как деревянные, так и каменные (между прочим и госпиталь), обращены в развалины; выброшены были из склепов гробы умерших, разграблены архивы и драгоценности. Когда кальвинисты обратились к ректору академии и в то же время к магистрату с просьбою остановить насилие, то ректор и префект отделались одним смехом, а магистрат, вместо того чтобы воспрепятствовать, еще поощрял к дальнейшим подвигам разбушевавшийся фанатизм. Как после обнаружилось, главнейшими и самыми горячими зачинщиками в сем деле были 13 иезуитских академических питомцев, а участниками – сам великий войт, два бургомистра, цехи, жиды, а также августинские и францисканские монахи. По этому делу начался было процесс, но он, по обыкновению, кончился ничем.

В следующем, 1683 г. жертвою нападения сделался православный Свято-Духовский монастырь. Героями погрома были опять же иезуитские студенты, которые, ворвавшись в монастырь, кощунствовали над образом Богоматери, били в колокола и совершали многие другие безобразия. Но на этот раз досталось и иезуитским питомцам, так как между ними оказались пострадавшие при нападении и раненые. Возник процесс, который поведен был так, что монахи же Духовского монастыря должны были просить прощения у пострадавших и пораненных студентов.

313

Униатскими были объявлены следующие православные епархии: Галицкая, Перемышльская, Луцкая и Львовская; епископов, принявших унию, оказалось четверо: сам Иосиф Шумлянский, Иннокентий Винницкий, Афанасий Шумлянский (брат первого) и Димитрий Жабокрыцкий. Остался верным православию один только белорусский епископ Сильвестр Четвертинский; правда, он был человек умный и стойкий, но не мог облегчить страданий православных: в это время Польша начала разлагаться, а потому порядка в ней не было никакого и правосудия решительно нельзя было найти.

314

Шумлянский, как мы видели, еще в 1681 г. принял унию, но до 1700 г. тщательно скрывал это.

315

Жабокрыцкий сначала был православным епископом и притом глубоко преданным православию, но потом изменил ему: в 1702 г. принял унию. Место Шумлянского он занимал всего год: в 1704 г., когда в Литву вступили русские войска в качестве союзников польского короля Августа II против Карла XII, Жабокрыцкий, боясь быть выданным Петру I, захватил свое имущество и, ограбивши Луцкий собор, бежал за границу. Два года спустя он возвратился было в Польшу, но был арестован и умер где-то в тюрьме.

316

В Польше и в Литовском государстве по смерти короля, во время междуцарствия, все суды обыкновенно закрывались и вместо них на сеймиках всех воеводств и поветов избирались особые судьи, числом до 15, которые решали все дела – уголовные и гражданские. Судьям этим еще предоставлено было право ловить и судить всякого нарушителя порядка и общественного спокойствия; право это называлось libera captura – дозволенная поимка, отчего и самый суд получил название каптурового. Суд этот уничтожен в 1768 г.

317

Подобные универсалы имел право издавать один только сейм под председательством короля. Но вследствие страшных беспорядков в Речи Посполитой правом этим иногда, под видом общего блага, пользовались незаконно многие богатые и сильные польские магнаты.

318

В Польше и Литве было в обычае, если какой-нибудь богатый пан выезжал из дому, то за ним обыкновенно тянулась и вся его свита. Свита у каждого была многочисленна и состояла из бездомной шляхты.

319

Поляки уступили шведам Лифляндию в 1660 г. 3 мая по Оливоданцигскому миру.

320

Петр I вступил в союз с Августом II и Христианом V потому, что хотел завоевать берега Балтийского моря и приблизить к ним Россию. На первых порах война была неудачна для союзников: Карл XII сначала разбил наголову Христиана V и принудил его отказаться от союза с Петром и Августом; потом поразил русских под Нарвою и затем обратился на Августа II; за ним Карл долго гонялся по Польше, взял Варшаву, Краков и лишил Августа престола.

321

Олькеники – местечко на берегах р. Меречи, в 56 верстах от Вильны; в нем был великолепный дворец польских королей.

322

Некоторые историки говорят, что причиною поражения Сапеги под Олькениками был виленский епископ Бржостовский. Они рассказывают, что епископ, прикинувшись другом гетмана, подбил Сапегу напасть на Огинского и Вишневецких, хотя хорошо знал, что у него вдвое меньше войска, чем у сих последних. Говорят также, что Бржостовский принимал деятельное участие в трагической смерти молодого Сапеги – и это очень может быть; в самом деле: все историки говорят, что молодой Сапега убит по настоянию Бялозора, но ведь Бялозор был виленский каноник, следовательно, подчиненный Бржостовскому, поэтому спрашивается, мог ли он действовать против молодого Сапеги без дозволения своего начальника, который тогда тут же находился? Молодой Сапега, по словам современников, был человек высоких качеств: благородный, ученый, храбрый, рыцарской честности; он все силы употреблял помирить отца с его врагами, но напрасно, и погиб он как герой.

323

Король в это время уже вернулся из-под г. Риги.

324

Шведы были разбиты потому, что у них было очень мало войска, тысячи две, а у Вишневецкого шесть.

Примечание. Гуммериельм – один из храбрейших шведских генералов и любимцев Карла XII. По привозе в Вильну поляки бросили его в тюрьму и думали там уморить голодом; но иезуиты вмешались в это дело: они выпросили Гуммериельма себе на попечение. Окружили его всеми удобствами и в продолжение всего плена были к нему в высшей степени предупредительны. Больше всех иезуитов оказывал свое расположение к пленному шведскому генералу иезуит отец Беренс. Об этом сделалось известно Карлу XII, который в благодарность послал Беренсу дорогой подарок. Гуммериельм пробыл в плену 20 месяцев. В 1703 г., в декабре, Гуммериельм был освобожден из плена; но при этом шведский король Карл XII пожелал видеть и отца иезуита Беренса и лично поблагодарить его. Во время аудиенции Карл спросил иезуита:

– Чем могу я отблагодарить вас, отец Беренс, за ваше великодушие?

– Есть одна просьба, – сказал иезуит.

– Если она возможна, то готов для вас, отец Беренс, ее исполнить, какая же?

– Позвольте, ваше величество, поселиться двум иезуитам хотя в Лапландии; они будут жить там на свой собственный счет, платить подати и никуда не выходить, а если кто из них решится оставить свое жилище, а тем более разъезжать по государству и учить детей, то вы можете того казнить смертию.

– Но что они там будут делать? – спросил удивленный король.

– Ничего, только жить и молиться Богу. Имея во всех странах света и во всех государствах своих монахов, мы хотели бы и в Швеции иметь хоть двух иезуитов.

Карл XII озадачен был этими словами, но, подумав немного, сказал:

– Нельзя, мы благодарим Бога, что раз уже избавились от иезуитов; однако же, отец Беренс, если вы сделаетесь папою и уверите нас, что эти два иезуита будут вести себя спокойно, в таком случае, может быть, мы примем их в свое государство.

– Это самый милостивый ответ, но вместе с тем и совершенный отказ в моей просьбе: ни один иезуит не будет папою.

– Почему? – спросил король.

– Потому что апостольская коллегия больше всего при избрании пап держится следующего правила: Петр! Не отдавай ключей Иисусу, потому что никогда обратно не получишь их, – ответил иезуит.

– Стало быть, и святая коллегия хорошо знает отцов иезуитов?

– Как же ей не знать нас, когда мы придаем апостольскому седалищу столько величия и могущества!

– Вот видите, отче, что и мы не хуже их знаем и по делам их, и по собственному опыту.

– Должен ли я, ваше величество, принять это за окончательное решение ваше?

– Да, по крайней мере сегодня.

Затем король протянул иезуиту руку и прибавил: «Удалитесь теперь и донесите о том Петру».

325

На пути он заехал в Полоцк и тут имел столкновение с униатскими монахами (базилианами). Дело вот в чем: прогуливаясь по городу, он зашел в один из униатских монастырей и увидел там в богато убранной ризе образ Иосафата Кунцевича; заинтересованный этим образом, Петр спросил: «Чье это изображение?» Стоявшие тут монахи ответили ему так: «Иосафата Кунцевича, архиепископа полоцкого, которого вы, схизматики, замучили в Витебске». Такой ответ сильно не понравился царю; он велел их схватить и предать казни: четырем из них отрубили головы, а пятого, который собственно и отвечал Петру, повесили. Последний монах, которого повесили, как оказалось потом, был страшный фанатик и много зла сделал православным. Этот поступок Петра в то время наделал большого шума в католическом мире; но Петр не обратил на это никакого внимания.

326

Пред этим в Литве ни одного шведа не было; они все удалились с Левенгауптом в Курляндию, когда узнали о прибытии в Вильну Петра I.

Примечание. В то время, когда Петр I был в Вильне, Карл XII жил в Польше, устраивая дело своего друга Станислава Лещинского или гоняясь за сторонниками Августа II.

327

Некоторые историки относят это постановление сейма к Любомирскому сейму, бывшему 13 июня 1716 г., а другие – к Равскому договору, бывшему в городе Раве, между съехавшимися разными конфедератами в 1716 г. 18 января. Но вообще нужно сказать, что события, бывшие в Речи Посполитой после возвращения в Польшу Августа II, у историков излагаются различно и притом, по большей части, спутанно и не в хронологическом порядке.

328

На защиту православных восстал было веленский посол Пиотровский, но против него поднялся почти весь сейм, и его немедленно выгнали вон из заседания.

329

Проект именно разумел тех знатных лиц православного исповедания, которые находились в собственно Литве и Белоруссии; что же касается Подолья, то там их уже почти не было: Шумлянский и его компания всех обратили в унию.

330

Проект этот в первый раз напечатан был на немецком языке Францем Эккелем, в его сочинении «История польских государственных перемен и последней конституции» (сочин. в шести частях, 1803–1814). Затем он напечатан был в 1844 г. на польском языке в «Собрании исторических памятников Польши», № 81. Впоследствии копий этого проекта много найдено в разных архивах.

331

Некоторые писатели говорят, что проект этот не был представлен на Гродненском сейме, а на каком-то другом; но это не составляет сути дела; важность состоит в том, что этот проект существовал и притом появление его относится именно к этому году, то есть 1718 г.

332

На этом сейме по большей части ссорились и дрались депутаты Литвы с депутатами собственно Польши, так как первые не признавали законности сего сейма, потому что он собран был не в Гродне, как следовало бы, судя по очереди.

333

Volumena Legum. Т. VI. С. 286.

Примечание. Последнее постановление направлено было против той статьи договора, бывшего между Россиею и Польшею в 1686 г., по которой православным предоставлялось право обращаться за покровительством к русским представителям при польском дворе.

334

Постановления эти отменены были только по настоянию Екатерины Великой, русской императрицы, в 1768 г. Volumena Legum. Т. VII. С. 256–272.

335

Станислав Лещинский после бегства своего из Польши в 1709 г. жил частным человеком в Страсбурге, а потом, когда выдал дочь свою за французского короля Людовика XV, в замке Шамбор.

336

В подлиннике слова Квяткевича представлены еще циничнее, чем мы их привели.

337

Русские войска призваны были сюда Чарторыйскими.

338

Для примера мы приведем проповедь, из тысячи подобных, сказанную в г. Могилеве одним ксендзом при обращении православных в католичество. В начале царствования в России императрицы Екатерины II белорусский епископ Георгий Конисский отправился в Москву, где в это время находилась Екатерина II; между тем об этом узнали соседние с Могилевом ксендзы; пользуясь отсутствием русского епископа, они целою толпою нахлынули сюда для обращения православных могилянцев в католичество. По требованию ксендзов-миссионеров местные волостные начальники (они все были католики) согнали в Могилев на площадь с окрестных селений более двух тысяч православных; явились ксендзы; роздали мужчинам деревянные латинские кресты, а женщинам какие-то особые венчики, которые, как уверяли проповедники, избавляют от всех болезней, а также от грома и молнии. Затем один из ксендзов, став на возвышение, начал громко доказывать превосходство римско-католической веры над греко-восточною: «Православные жители г. Могилева! Ваша вера не истинная и не богоугодная; если б она была истинная и угодная Богу, то служитель его апостол Павел написал бы к вам свое послание, а он этого не сделал, потому что ваша вера православная не угодна Богу, еретическая; к нам же святой Павел, к римлянам по вере, написал послание, – вот посмотрите сами (при этом проповедник развернул Новый Завет). Значит, наша вера римская истинная и святая. Дальше слушайте, православные! Что наша вера римская есть святая и истинная, то это видно, во-первых, из того, что она находится во всех землях и во всех государствах: во Франции, Испании, Австрии, Индии – под землею, а где же ваша еретическая? В этом только городе да в Москве; во-вторых, к нашей вере, как истинной и святой, принадлежат все знатные лица: король, сенаторы и разного рода великие и умные господа, а к вашей вере кто? Чернь, голь, нищие, все оборванцы. Правда, и в вашей вере прежде были знатные и богатые люди, но потом они сознали свои заблуждения и, бросивши вашу еретическую схизму, перешли в нашу святую и праведную веру. Посмотрите на святых, которые лежат у нас, посмотрите: у нас лежат мощи Николая Чудотворца, Василия Великого, Иоанна Златоустого, – почему они сделались святыми и у нас лежат? Потому что бросили свою схизму и от греков пришли к нам, а все это разве не доказывает, что наша римская вера есть святая и истинная! Вы, может быть, скажете мне, что и у православных есть святые, и я скажу, что есть, но спросите, когда они появились у них? Они появились тогда, когда еще православные принадлежали к унии, а как отпали от нее, так у них больше уже и святых не появлялось. А посмотрите, сколько у нас чудотворных икон: Пресвятая Богородица Бельницкая, Хвощевская, Ченстоховская, Жировицкая и другие, а почему это? Потому что Богородица знает, чья истинная и святая вера, тем и благоволит; а посмотрите, сколько чудес от этих икон – одному Богу известно!» Так говорил католический проповедник, бесстыдно кощунствуя и обманывая темных людей. Он лгал, говоря свою проповедь от имени Божия, лгал умышленно; впрочем, ложь допускается в римской церкви, лишь бы она оправдывалась целию; мы знаем, что папские буллы, которые касаются вопросов веры, а потому должны считаться непогрешимыми, очень часто противоречат одна другой; из истории видно, что папы, например, XVI в. считали истинным и непогрешимым, то папы XVIII в. отвергали, как ненужное и еретическое.

339

Об этом кощунстве рассказывается так: в местечке Мглееве кроме православной церкви была еще церковь и униатская; православные жители этого местечка, которых было гораздо более, чем униатов, стали требовать от священника этой церкви, чтобы он возвратился в православие, когда же священник отказал в этом, то все православные жители местечка порешили лишить его возможности совершать богослужение и треб по униатскому ритуалу, а для этой цели они, войдя в униатскую церковь, вынесли оттуда всю церковную утварь и спрятали ее в одном доме, в особо сделанном для сей цели ящике; оставалась на престоле одна только дарохранительница с запасными Св. Дарами; никто не хотел прикоснуться к ней; все считали это за грех; священника же налицо не было; потолковавши между собою, жители Мглеева, наконец, положили избрать из среды своей самого благочестивого человека и поручить ему снять с престола дарохранительницу и спрятать ее; выбор пал на Даниила Кушнера; Даниил подошел к престолу, сделал три земных поклона и, обернувши руки в церковную завесу, благоговейно снял дарохранительницу с престола и поставил в особый сундук. Это и было то преступление, за которое Мокрыцкий и Воронин и потребовали его на суд.

340

Матренинский Троицкий монастырь находился в матренинских лесах, недалеко от местечка Жаботина, окруженный крепким земляным валом. Время основания его хорошо неизвестно; известно только то, что с половины XVI в. в этом монастыре с благословения киевского митрополита Ионы стало совершаться богослужение. Сначала этот монастырь находился в зависимости от польских панов Яблонских, а потом князей Любомирских. Монастырь этот был довольно многолюдный: в половине XVIII в. в нем считалось около 80 монахов. В 1753 г. настоятелем его был избран иеромонах Мельхиседек Яворский, человек умный, в высшей степени энергичный и в то же время высокого благочестия; с этого времени и монастырь сей делается известным и получает значение; сам же Мельхиседек Яворский приобретает место в литовской истории между замечательными лицами сего государства потому, что первый стал внушать униатам снова вернуться в лоно православной церкви; по сему случаю как сам он не раз ходил к униатам, так и посылал туда свою братию; результатом этих хождений было то, что в шестидесятых годах XVIII в. более двадцати униатских приходов обратились в православие и просили переяславльского епископа Гервасия прислать к ним православных священников. Когда же об этом дошло до сведения высшего униатского начальства, то оно пришло в ужас и немедленно дало знать папскому нунцию и польскому правительству; вслед за этим началось преследование матренинских монахов и их настоятеля; по этому поводу Мельхиседек отправился в Петербург просить защиты у императрицы Екатерины II. Императрица приняла его очень ласково и отправила в Варшаву к Репнину с тем, чтобы они вдвоем обратились к королю от ее имени с просьбою защитить монахов матренинского монастыря. Король исполнил просьбу императрицы: он дал Мельхиседеку грамоту, в которой от имени короля угрожалось строгим наказанием всем тем, кто бы решился нанести оскорбление не только монахам матренинского монастыря, но и православным, жившим в Малороссии по правую сторону Днепра. Вернувшись домой, Мельхиседек прежде всего обнародовал данную ему грамоту; вследствие этого началось сильное движение между малороссийскими униатами: униаты, сознавая, что теперь никто не смеет тронуть лиц, исповедующих православие, стали тысячами возвращаться к покинутой ими вере отцов. Узнал об этом Воронин; он решился, так или иначе, схватить Мельхиседека, и действительно схватил, когда тот возвращался из Переяславля от Гервасия. Мельхиседека одели в униатскую одежду и, подгоняя кнутом, отправили к Мокрыцкому, причем всю дорогу пели ему: «Радуйся царю схизматиков». Мокрыцкий предал его разнообразным мучениям, но благодаря купцам и одному жиду Мельхиседек был возвращен в монастырь.

341

Восстание это в истории известно под именем Колиевщины. Железняк был казак зажиточный: в Запорожье он имел собственный хутор, из которого он часто уезжал куда-то и привозил с собою, при возвращении домой, много добычи. Говорят, что Железняка подбил на восстание матренинский игумен Мельхиседек, у которого он часто и подолгу жил; но едва ли это правда.

342

В эту местность Железняк прибыл потому, что в ней более других преследовали православных, тут же свирепствовали недавно Мокрыцкий и Воронин.

343

Война России с Турцией началась по следующему поводу: один из русских отрядов, принадлежавших к армии Кречетникова, под начальством атамана Шило, преследуя конфедератов, нечаянно сжег турецкое местечко Балту; султан на первых порах на это не обратил внимания, но в Турцию прибыли агенты Красинского и Пуловского, которые вместе с французским послом дело сожжения Балты представили ему в таком искаженном виде, что он объявил России войну.

344

Во время битвы шкатулка эта находилась в руках друга Огинского, ксендза Вязевича. Когда кончилась битва, то Огинский так был ошеломлен ею, что тогда же с поля битвы бежал в Париж; этим поспешным бегством и объясняется, что он не успел взять своей шкатулки. Из бумаг, бывших в шкатулке, между прочим, узнано было, что виленский епископ князь Масальский находился в самых близких сношениях с Огинским. Тотчас послано было в Вильну несколько офицеров с отрядом арестовать епископа; но тот еще до прибытия их, узнавши о поражении Огинского и догадавшись, что его сношения с конфедератами сделаются известными, также бежал в Париж. В доме его русские нашли много заготовленного для конфедератов платья и оружия.

345

Впоследствии Псковская губерния переименована была в Полоцкую, а в 1796 г. Полоцкая и Могилевская губернии получили общее название Белорусской губ., с подчинением в управлении Пассеку в качестве генерал-губернатора.

346

Римская курия очень часто заставляла католиков принимать унию (по большей части наружно) и получать высшие униатские должности, с тем чтобы удобнее и незаметнее обращать униатов в католичество; с такою целию и Смогоржевский перешел в унию (он воспитан был в католичестве) и сделан полоцким униатским епископом.

347

В 1772 г. папа Климент XIV, как известно, объявил иезуитский орден упраздненным; пользуясь этим, поляки по всей Речи Посполитой стали отнимать у них имения, школы и т. п. Между тем Екатерина II в Белоруссии обходилась с ними ласково; она поручила им даже и воспитание юношества. Поэтому иезуиты не возлюбили Польши, а вместе и Смогоржевского, вследствие этого они постарались разрушить и его польско-шляхетский план в Белоруссии.

348

Когда Польша после первого раздела начала заниматься преобразованием и улучшением своим, то в ней еще нашлись некоторые лица, которые желали облегчить положение крестьян, таковыми, между прочим, были Сташиц и граф Замойский; последний в 1776 г. представил сейму в Варшаве проект об улучшении положения крестьян; но лишь только он был прочитан, как, по словам польского историка Лелевеля, «старосты, воеводы, гетманы, генералы, маршалы, папский нунций – все восстали против этого проекта и самого Замойского объявили изменником отечества, а проект его заслуживающим публичного сожжения. А чего собственно хотел Замойский? Сгладить несколько резкие различия между крестьянским сословием и дворянским; облегчить положение крестьян, уменьшить подати, дать им право пред судом защищать свои интересы, получать первоначальное образование, вот и все.

Примечание. Если кто желает познакомиться хотя немного с положением крестьян в Польше в XVIII в., то мы рекомендуем прочитать предисловие к II т. VI части Архива юго-западной России проф. В.Б. Антоновича «Исследование о крестьянах в юго-западной России».

354

А как вообще образованные люди конца XVIII в. смотрели на внутреннее состояние Польши того времени, то это можно видеть из сочинения французского аббата Мабли «О правительстве и законах Польши» 1793 г.

355

Главными действующими лицами в деле провозглашения «конституции 3 мая» были Сапега, Молоховский, Игнатий Потоцкий и Колонтай.

357

В 1796 г. последние две губернии были переименованы в губернии Подольскую и Волынскую.

358

Фаддей Костюшко был храбрый литвин, с редкими качествами ума и сердца. Начиная борьбу с соседями, он первый во всей польской истории вздумал поднять на защиту отечества простой народ, то есть городское и сельское население. Но оказалось, что это невозможно: польский народ, находясь почти пятьсот лет в рабстве у шляхты и коснея в невежестве столько же времени, решительно не имел понятия о патриотизме, чувство это ему было совсем недоступно; поэтому он, на воззвание Костюшки, когда тот обратился к нему с ним, не отозвался. Правда, в его войске было несколько крестьян, но они попали сюда не по личному желанию, а паны пригнали.

359

Главным помощником всех распоряжений Тучкова был фельдфебель Подвойский (впоследствии подполковник). Он день и ночь следил за всем, что происходит в городе, и о каждом подозрительном поступке поляков доносил Тучкову.

360

Впоследствии Россия по Тильзитскому миру, бывшему в 1807 г. с Наполеоном I, получила Белостокскую область; а из тех частей Польши, которые находились под властью Пруссии, тогда же Наполеон I образовал Варшавское герцогство, которое потом, как увидим ниже, в 1815 г. на Венском конгрессе перешло к России, за исключением некоторых областей, в том числе и Кракова; Краков сделан был вольным городом.

361

Первая открыта была для губерний Минской и Литовской; в этой епархии епископом назначен был некто Арсений Глоневский; вторая открыта была для губерний Волынской и Подольской; в этой епархии определен был епископом Станислав Левинский.

362

Император Павел I почему-то считал униатскую церковь ближе стоящею к римско-католической церкви, чем к православной.

363

Образованные поляки в настоящее время то же самое говорят, что и мы говорим.

364

Чарторыйский состоял в этой должности 20 лет; в то же время он был и товарищем министра иностранных дел.

365

Пиары (католические монахи) вызваны были в Литву в 1722 г. виленским епископом Бржостовским.

366

Чацкий писал о происхождении литовцев, польском законодательстве и о польско-литовских монетах.

367

По Тильзитскому миру, в котором участвовал и Александр I в качестве, бывшего перед этим, союзника Пруссии против Наполеона I, Россия получила, как мы уже выше заметили, Белостокскую область.

368

Когда Наполеон I объявил России войну, то император Александр I в половине апреля 1812 г. прибыл в Литву для осмотра своей армии, которая в это время, под начальством Барклая и Багратиона, находилась около Немана. Император остановился в г. Вильне и прожил в ней до 24 июня, а затем уехал в С.-Петербург. О последних днях пребывания Александра I в литовской столице Вильне, между прочим, рассказывают следующее. В половине июня императору донесли, что Наполеон I со всеми своими силами направляется к Неману; император распорядился, чтобы русская армия отошла к Свенцянам; когда это было исполнено, то он хотел уже и сам выехать из Вильны, но общество на прощанье предложило ему бал. Бал предположено было устроить в загородном доме генерала Бенигсена, в Закрете. Но так как в доме Бенигсена, в котором предполагался бал, не было обширной залы для танцев, то хозяин порешил около самого дома выстроить особую залу для этого предмета. Постройку этой залы он поручил профессору университета Шульцу. Шульц построил ее очень плохо в отношении прочности, о чем ему и говорили, но он почему-то не обратил на это никакого внимания. Накануне бала, когда рабочие ушли обедать, потолок залы обрушился. Шульц скрылся; на берегу р. Вилии нашли его пальто и шляпу; говорят, что он утонул, но тела не нашли; вероятно, эти вещи брошены на берегу для отвода глаз: он бежал за границу. Император не устрашился этого случая и заявил Бенигсену, чтобы бал непременно был в назначенный день. 24 июня, в 9 часов вечера, в присутствии государя императора и его блестящей свиты бал был открыт. Но государь недолго оставался на нем: получивши известие, что Наполеон I в этот день перешел Неман и направляется к Вильне, в 12 часов ночи оставил собрание и отправился к войскам. 25 июня Александр совсем выехал из Литвы и приказал отступить и войскам своим. 27 июня, это было в среду, Вильну заняли войска французского императора. Около вечера того же числа в Вильну прибыл и сам Наполеон I. При въезде его в город на возвышенности Погулянки его встретил магистрат, который поднес ему ключи от цитадели. Наполеон I долго и милостиво разговаривал с представителями города. Отпустивши их, французский император сел на лошадь и отправился осматривать город. Сначала он объехал западную часть города, а потом южную и юго-западную и затем по крутой тропинке въехал на Замковую гору, откуда Наполеон I долго любовался как самим городом, так и его окрестностями. Император был в мундире конных егерей, со звездою на груди, маленьким крестиком Почетного легиона на шее и в треугольной шляпе, надвинутой почти на самые брови. Спустившись с горы, Наполеон I отправился во дворец и занял те самые комнаты, в которых останавливался Александр I.

29-го числа, в праздник святых апостолов Петра и Павла, Наполеон принимал католическое духовенство и дворян, 30 июня профессоров университета.

Первого июля Наполеон I обнародовал декрет об управлении областей бывшего Литовского государства. Управление составлено было из пяти человек и одного секретаря. Губернии Виленская, Минская и Гродненская, а также вновь присоединенная к России Белостокская область объявлены были департаментами, под управлением особых комиссий и подпрефектов. В Вильне учрежден муниципальный совет под начальством мэра и 4 адъюнктов. Генерал-губернатором назначен был граф Гогендорф. 16 июля Наполеон I оставил Вильну и отправился к Свенцянам.

Спустя четыре месяца французская армия возвращалась назад по той же дороге, но далеко не в том же виде. После известной переправы чрез Березину Наполеон бросил несчастные свои войска Мюрату, а сам с двумя любимцами, Коленкуром и Дюроком, 23 ноября, при 28 градусах мороза, помчался в простых санях из м. Сморгони в Ковну; в Вильне он только переменил лошадей. Несчастные толпы окоченевших воинов великой армии брели полуживые к Вильне, преследуемые русскими войсками. При переходе от Сморгони до Вильны их погибло, говорят, более 20 000 человек; остальные, числом около 60 000, с отчаяния бросились в Вильне на магазины, госпитали и даже частные дома, утоляя голод чем попало. Появились страшные болезни. Более 15 000 больных и изнеможенных французов боролись со смертию в Вильне. Остальные пошли по дороге в Ковну.

369

Одним из корпусов наполеоновской армии под Лейпцигом командовал Понятовский. В этой битве он получил три раны, а когда войско Наполеона стало отступать, то при этом отступлении Понятовский, переправляясь чрез р. Ольстер, получил новую рану и утонул в этой реке.

370

Присоединение к России Варшавского герцогства произошло вследствие усиленной просьбы Адамом Чарторыйским русского императора.

371

Когда сделалось известным, что государь думает дать Польше либеральную конституцию, то многие из русских и иностранных дипломатов отсоветовали Александру I это делать на том основании, что поляки не в состоянии будут пользоваться ею. Так, между прочим, прусский министр Штейн, глубокий политик, в своей докладной записке государю по сему предмету, между прочим, писал: «Дать конституцию полякам опасно: эта нация к сему не приготовлена и может сделаться опасною как для самих поляков, так и для соседей, и для России. Все начала, на которых зиждется конституция: чистота нравов, уважение к человечеству, холодный рассудок, – все учреждения, долженствующие лечь в основу конституции: среднее сословие, городское общественное учреждение полякам неизвестны.

372

Первое время по возвращении государя в Петербург ознаменовалось высылкою иезуитов из России.

Именной указ об изгнании иезуитов вышел 20 декабря 1815 г. Всех иезуитов в это время оказалось в России 334 человека. Сначала отцов этих перевезли в Полоцк, а отсюда отправили в Австрию, причем снабдили их теплою одеждою и деньгами: старшие члены получили по 50 червонцев на брата, а младшие по 25.

Иезуиты несколько раз пробирались в Россию и несколько раз их высылали из нее: в первый раз иезуиты высланы были из России при самозванцах, во второй – в 1688 г., в третий – при Петре Великом, в 1719 г. Последний раз иезуиты попали в Россию при Екатерине II, вследствие присоединения Белоруссии. При Павле I они, как мы уже говорили, забрались во дворец и имели большое влияние на императора. Один из отцов иезуитов, Гавриил Грубер, известный в кругу своих товарищей хитростию и пронырством, был даже другом Павла I. При императоре Александре I иезуиты благодаря наплыву в Россию французских эмигрантов и поляков, занявших видные места в администрации и в высшем обществе, получили еще большую силу. В начале царствования Александра I по милости иезуитов русский язык сделался как бы чужим, а православная вера упала на степень всякой иной веры. Сам князь Голицын, министр внутренних дел, был их послушным орудием. Полоцкая иезуитская коллегия возведена была в академию и отделена была от Виленского учебного округа. Ей подчинены были все иезуитские школы и таким образом в Западно-Русском крае было два учебных округа: Виленский и Полоцкий. Министр внутренних дел ходатайствовал о разрешении иезуитам обращать в католичество магометан и язычников. Новороссийский генерал-губернатор герцог Ришелье просил князя

Голицына прислать иезуитов для просвещения края. Сибирский генерал-губернатор Пестель желал их иметь для сношении с Китаем и для развития земледелия. В материальном отношении иезуиты были хорошо обеспечены: в Петербурге они имели дома и лавки, а в Белоруссии 13 000 крестьян. Но вскоре оказалось, что деятельность иезуитов везде имела вредные последствия, и те самые люди, которые были их покровителями, сознались в своем заблуждении. За благодеяния, оказанные иезуитам русскими, они испортили нравы воспитанников в своих школах; многих православных совратили в католичество и довели их до такого фанатизма, что те сделались страшными ненавистниками всего русского и православного. В числе совращенных в католичество оказались жена Ростопчина и племянник Голицына. Впоследствии выяснилось, что иезуиты крестьян своих подвергали жестоким мучениям, ограбили их до нитки и пустили всех по миру.

373

Лелевель был одним из замечательных профессоров университета; его обожали и студенты, и обыватели города Вильны. Но о нем мы скажем подробнее в своем месте.

374

Стражник имел палочку в руке, которою во время заседаний постукивал, если замечал, что члены общества шумели и не занимались делом.

375

Нужно заметить, что в это время среди виленского общества была сильно развита любовь к чтению и литературным занятиям, доказательством чего может служить то количество периодических изданий, какое выходило в Вильне, именно: «Магнетический журнал», «Виленский дневник», «Виленский курьер», «Виленский еженедельник» и, наконец, «Мостовые ведомости», о которых мы уже упоминали. Но замечательнее всего то, что от этих изданий получали пользу одни только типографии, так как ни редактор, ни сотрудники вследствие дешевизны издания вознаграждения не получали; все трудились даром.

376

Члены этого общества определенного устава не имели; они руководились отрывочными правилами; впоследствии эти отрывочные правила уложились в 15 систематических пунктов и были сделаны руководством для вновь возникшего общества, известного под именем «Общество друзей полезного». Общество это утверждено было даже ректором университета; но оно просуществовало недолго.

377

Филоматы недовольны были той системой воспитания, какая введена была Чарторыйским в школах Виленского учебного округа. Они считали эту систему слишком медлительною для их целей.

378

Цель этого, вновь образовавшагося, общества, по словам самих филоретов, была следующая: приучить товарищей к добродетели, труду, науке и любви к отечеству (т. е. Польше), а также развить между ними дружбу, уважение и готовность жертвовать всем один за другого. Очень может быть, что такого рода цель и была на первых порах у членов общества филоретов, но потом они изменили: по крайней мере, из захваченных у них бумаг во время арестования видно, что главная цель общества филоретов состояла в том, чтобы восстановить Польшу со всеми ее шляхетскими привилегиями и во всем прежнем блеске.

Примечание. Говоря о студенческих кружках, нельзя не упомянуть о том, что многие считают, что названия: «филоматы», «лучезарные» и «филореты» есть только разные клички одного и того же общества. Но это не совсем так: было три самостоятельных общества, хотя члены их могли принадлежать, как многие и на самом деле принадлежали, ко всем трем студенческим обществам. Филоматы – это было совершенно тайное общество; его внутренней жизни не знали многие даже из лучезарных и филоретов. Филоматы всегда были заправилами и распорядителями лучезарных и филоретов. Они в своих собраниях, как это видно было из оставшихся бумаг, совещались о том, как лучше поддержать порядок между лучезарными и филоретами. Филоматы также старались изучить дух и направление членов последних двух обществ. Общество филоретов было полутайное; участники сего общества обязывались только к сохранению некоторых внутренних сторон общества. Общество же лучезарных было явно, о нем знало и начальство университетское, и полиция.

379

Между прочим, как известно, Чарторыйский знал о всех виленских студенческих обществах и отлично понимал их направления и цели.

380

Общество Лукасинского, известное, как говорили выше, под именем «Патриотическое», раскрыто было русскому правительству одним отставным офицером Нагорским. Этот офицер в сентябре 1821 г. поступил в «Патриотическое общество» в качестве члена единственно с тою целию, чтобы выведать о всем относящемся к сему обществу и донести потом великому князю. Нагорский пробыл в обществе Лукасинского полтора года; в марте 1823 г. он выступил из него и, явившись к Константину Павловичу, все подробно рассказал ему; вследствие этого великий князь приказал арестовать членов сего общества; в числе арестованных был сам Лукасинский и его друзья: Шнейдер, Доброгойский, Добржицкий и Дзвонковский.

381

Переписка, которую вели студенты Виленского университета с членами «Патриотического общества» и которую нашли в бумагах сего последнего, по содержанию своему отличалась неясностию и неопределенностию: из этой переписки видно было только то, что ее вели какие-то студенты Виленского университета и что между ними существуют какие-то тайные общества с характером революционным.

382

Раскрытию Новосильцевым в Вильне тайных студенческих обществ и арестованию главных деятелей их много помог следующий случай. Когда приехал в Вильну Новосильцев (это было в июле), то к нему явился один молодой учитель, по имени Иосиф Масальский, с просьбою, чтобы тот отправил его на казенный счет в Варшаву, так как он, Масальский, думает явиться к великому князю и передать ему нечто важное и секретное. Новосильцеву подобного рода просьба показалась подозрительною, поэтому он приказал арестовать Масальского и подвергнуть обыску. При обыске нашли у него много бумаг компрометирующего свойства и, между прочим, письмо одного бывшего студента Янковского. Из этого письма Новосильцев ясно увидел, что между студентами существуют тайные общества и что сам Янковский состоит членом их. Тогда Новосильцев приказал арестовать Янковского и подвергнуть допросу. Янковский страшно перепугался и, боясь ответственности, все подробно открыл Новосильцеву о тайных студенческих обществах и их членах.

383

Впоследствии он был прощен, приехал в Петербург, прожил в нем некоторое время и затем уехал за границу.

384

С этого времени в Виленском университете началось чтение лекций по истории на русском языке.

385

Общество это известно было под именем «Союз благоденствия». Во главе его стояли полковник Вятского пехотного полка Пестель, подполковник Черниговского пехотного полка Сергей Муравьев-Апостол и отставной полковник Поджио.

386

Вместо него чрез три года открыт был в Киеве университет. В Вильне оставлены были медицинская академия и ветеринарное отделение.

387

В управлении униатская церковь Павлом I, как мы видели выше, подчинена была римско-католической коллегии, находившейся в С.-Петербурге.

388

Капитулом в католической и униатской церкви называется совет епископа, находящийся при каждой кафедре. Совет этот у униатов состоял из 12 протоиереев, из коих 6 старших и 6 младших.

389

О базилианском ордене см. выше.

390

Выше говорено было, что образование молодых людей, желавших поступить в униатские священники, передано было базилианам еще при митрополите Вильямине Рутском. А базилиане, зная хорошо, что коль скоро питомцы их уразумеют свои богослужебные книги и писания святых отцов, то поймут заблуждение, в которое были увлечены, и отшатнутся от него, решились держать их в крайнем невежестве. Поэтому все школы для духовного образования молодых людей были упразднены, как только монастыри перешли в руки базилиан; они же прибрали в свои руки богатые фундуши школ, открыв на них школы для светского образования. Для белого униатского духовенства не оставлено было ни одной семинарии, образование для него считалось ненужным. Вследствие этого в духовное звание поступали воспитанники базилиан, только механически обученные польской и славянской грамматике, или же молодые люди, не окончившие гимназии, предварительно прослужившие у пана «ради рекомендации», без которой архиереи, на основании права патронатства, не могли рукополагать.

391

Виленская семинария основана была Чарторыйским. Цель ее была двоякая: а) приготовить ученых ксендзов для края; б) олатинить и ополячить тех молодых униатов, которые предназначались к занятию высших духовных мест в униатской церкви. В семинарии курс продолжался 4 года. Тут преподавали следующие науки: толкование Священного Писания, богословие догматическое, нравственное, пастырское, церковная история, каноническое право, логика, красноречие, словесность латинская, польская и русская; языки: греческий, еврейский и французский, а также физика, естественная история. Начальство и профессора были все католики и поляки.

Примечание. Нелишним считаем привести слова архиепископа Антония Зубко, обучавшегося в этой семинарии в одно время с Семашкою, о направлении профессоров и студентов в семинарии в то время, а равным образом и об отношении их к России: «Между студентами университета и семинарии была тогда в самом разгаре мода на польский патриотизм, разжигаемый во всех школах, подведомственных университету. Главным начальником Виленского учебного округа, обнимавшего все западные губернии, был князь Адам Чарторыйский, желавший сделать Польшу более живучею по ее смерти, нежели какою она была при своей жизни. Основою развития молодежи, по его системе, было картинное изображение пред нею Польши, но не той, какою она была в действительности, а Польши идеальной, представляющей собою образец социального совершенства; поэтому с особою материнскою нежностию развивались пред молодыми людьми все исторические мелочи, в которых проглядывала хорошая сторона Польши и устранялось все, дававшее фактам их истинный безобразный вид. Затем всюду слышались возгласы любви к отечеству, под которым разумелась опять-таки Польша, но отнюдь не Россия. Россию называли Москвою, которая изображалась какою-то злою силою, мертвящею все живое и оледеняющею всякие чувствования. Подобными лекциями тем вернее достигалась цель, что весь смысл их часто заключался не в живом слове, а в намеках, ужимках, недомолвках, которыми давалось понять, что в недоговоренном-то и заключается вся сила ужасов. Для прочности же всех этих впечатлений, которые могли бы измениться под влиянием истины, приняты были все меры к устранению чтения русских книг».

Преосвященный Антоний, слова которого мы только что привели, был одним из главных деятелей при воссоединении униатов с православною церковью. Он умер в 1884 г. 12 февраля, сейчас после пятидесятилетнего своего юбилея в сане епископа. В последнее время он жил в Пожайском монастыре (Гродненской губ.) на покое. Преосвященный Антоний, вспоминая о преподавании в семинарии, между прочим, говорит, что профессора богословия на лекциях нередко говаривали, что православная церковь не признает Св. Троицы, «и я только, – прибавляет Антоний, – разубедился в этом по приезде в Петербург, когда пошел в Казанский собор и увидел образ Св. Троицы».

392

Современники, знавшие хорошо дела римско-католической коллегии, рассказывают, что когда Иосиф Семашко являлся в общее собрание членов коллегии (униатов и латинян), то заставлял меняться в лице всех представителей латинства, а когда выступал на защиту униатов по какому-либо делу, то приводил в смущение самых даровитых из них, потому что он был великого ума и отлично знал все законы.

393

При Павле I католикам разрешено было строить небольшие часовни среди русского населения, если только там было какое-нибудь место чем-нибудь замечательное в религиозном отношении для них. Но католическое духовенство очень часто злоупотребляло этим дозволением: нередко вместо часовни воздвигался целый костел, начиналось совершаться богослужение и затем пропаганда.

394

Эти два постановления, очевидно, направлены были против поступления в базилианский орден католиков и поляков. Выше уже говорено было, что папа с целию скорее олатинизировать униатское духовенство и мирян этого исповедания дозволил поступать в базилианские монастыри католикам-полякам; охотников на это находилось очень много, потому что базилиане получали огромные доходы, ни от кого не зависели и вдобавок им же раздавались самые высшие духовные должности в униатской церкви. Теперь же всему этому полагался конец.

395

Так, в это время чрез Варшаву пущено было в самые высшие правительственные сферы анонимное письмо, в котором распоряжение правительства о преобразовании униатской церкви и сокращении базилианских монастырей представлялось как следствие недостойной интриги белого униатского духовенства. Базилиане, между прочим, в этом письме выставлены были двигателями истины и просвещения и сравнены с иезуитами римской церкви, а это сравнение и погубило все дело: говорят, император, прочитавши это письмо, сказал: «Вот потому-то я уничтожу базилиан, что они похожи на иезуитов».

396

Положение белого униатского духовенства в это время в материальном отношении было самое печальное: на каждого, например, приходского священника с семейством приходилось в год около 25 руб. дохода, не более, тогда как на каждого члена базилианского ордена – около 500 руб.

397

Открытие Жировицкой духовной семинарии имело громадное значение в деле воссоединения. Воспитанники ее, поступая на приходы в качестве священно- и церковнослужителей, распространяли в народной массе взгляды своих преподавателей относительно сближения униатской церкви с православною и таким образом подготовляли ее к сему сближению.

Подбор преподавателей в этой новооткрытой семинарии был самый превосходный, именно: ректор семинарии, магистр богословия, протоиерей Антоний Зубко, впоследствии архиепископ, умер, как мы уже говорили, в 1884 г.; известен своим трактатом «О греко-униатской церкви в России». В семинарии он преподавал всеобщую и русскую историю. Инспектор, доктор богословия и церковного права, Михаил Голубович. Преподавал догматическое богословие. Впоследствии был минским архиепископом. Преподаватель Священного Писания, магистр богословия, священник Иоанн Желязовский. Преподаватель нравственного богословия, магистр богословия, священник Иосиф Елиашевич. Преподаватель догматического богословия, доктор богословия, протоиерей Плакида Янковский. Преподаватель церковной истории и французского языка, магистр богословия, священник Фома Малышевский. Преподаватель российской словесности, кандидат богословия, монах Феодосий Яржинский и др. Отличаясь глубокою ученостию и необыкновенным трудолюбием, все они в то же время искренно преданы были русскому правительству и делу преобразования униатской церкви в духе греко-восточного направления. По словам Антония Зубки, все преподаватели жили между собою в необыкновенном согласии и составляли как бы одну семью, которая трудилась и работала для блага униатов. «Здесь, – говорит Зубко, – в тиши, в уединении выработался и созрел независимо от латино-польских влияний взгляд на жизнь, на Россию, на Польшу, на православие, римский католицизм и унию, а затем чрез наших питомцев распространялся по всему краю; одним словом: здесь началось и созрело дело воссоединения».

398

Антоний Зубко и Василий Лужинский были главными помощниками Семашки в деле воссоединения униатов. Много также потрудился на пользу России и православия Иосифат Жарский. Жарский сначала был католиком, затем поступил в орден базилиан и был в нем протоархимандритом, а наконец принял православие и умер пинским епископом, не дождавшись, впрочем, всеобщего воссоединения униатов с православною церковью.

399

Из 700 настоятелей униатских церквей не хотели принять только 20 священников. Они думали, что им намереваются навязать какую-то новую религию; но когда объяснили им, что распоряжениями своими коллегия желает только возвратить униатскую церковь к той первобытной чистоте, которая была у нее до 1596 г., то есть пред введением унии, и которая искажена латинскими нововведениями, то и эти 20 человек подчинились распоряжениям своего начальства. Трое только остались непреклонными: двое из них вышли затем в светское звание, а третий подчинился, когда уже все приняли распоряжение коллегии. Но к сему нелишним считаем прибавить, что заграничная печать благодаря услужливости поляков число этих протестовавших 20 священников раздула до невероятных размеров, и все дело представлено было с самой черной стороны.

400

За исключением митрополита Булгака и Иосафата Жарского: они перед этим только что умерли.

401

В записке своей Иосиф Семашко для наглядности между прочим приложил таблицу, в которой в цифрах показал, сколько православных чиновников находится в губерниях Виленской и Гродненской и сколько не православных. Всех старших чиновников в вышеозначенных двух губерниях 723 человека; из них православных 140, немцев и татар около 70 и более 500 католиков.

402

Революционеры хотели было произвести народное восстание, но это им не удалось: народ, за весьма малым исключением, остался верен русскому правительству. Мало того, он еще в это мятежное время счел самым удобным случаем отомстить шляхте, поднявшей знамя бунта, за свое вековое рабство, а вследствие этого польский народ не только помогал русским войскам ловить мятежников, но очень часто сам лично над пойманными учинял жестокий самосуд.

Примечание. Русское правительство, желая еще более привлечь на свою сторону народ, между прочим, в начале 1864 г. издало в Литве следующий указ: а) все условия и все обязательства, заключенные между крестьянами и помещиками с мая 1863 г., считать недействительными; б) с этого времени крестьяне делаются свободными собственниками тех чиншевых (т. е. фундушевых с давнего времени) участков, которыми они владеют, и в) все денежные взносы, следуемые помещикам, доставлять прямо правительству.

403

У отца Михаила Николаевича было всех детей шесть человек: пять сыновей и одна дочь. Старший сын Александр, за участие в заговоре против правительства в 1824 г., был сослан в Сибирь, а по возвращении из нее получил место губернатора в Нижегородской губернии; умер сенатором. Второй – Николай (ум. 1866 г.); он отличался во многих сражениях, особенно при взятии Карса во время Восточной войны, за что получил название «Карский». Третий сын – это был Михаил Николаевич. Четвертый – Андрей Николаевич – путешественник и писатель; он, между прочим, написал «Историю русской церкви»; пятый – Николай Николаевич – карьеры не составил, но любил науки и особенно философию.

404

Михаил Николаевич заподозрен был в том заговоре, который составлен был в русском войске полковником Уфимского полка Павлом Пестелем.

405

Восстание в Северо-Западном крае прежде всего обнаружилось в Витебской губ., около г. Динабурга. В начале 1863 г. тамошние польские помещики составили заговор против русского правительства и образовали огромную шайку для борьбы с войсками. В марте месяце того же года шайка эта, под предводительством молодого поляка Плятера, приступила к открытым действиям: около г. Динабурга она напала на транспорт с оружием и ограбила его. Когда же об этом событии доведено было до сведения высших правительственных лиц Северо-Западного края, то высшие правительственные лица сего края по какой-то необъяснимой причине не обратили никакого внимания на динабургское событие. Но на него обратили внимание тамошние раскольники: они, увидавши, что лица, стоявшие во главе правления Северо-Западного края, не предпринимают никаких мер против мятежников, составили из нескольких сот человек ополчение и, вооружившись чем попало, бросились вдогонку за шайкою Плятера, нагнали ее, транспорт отбили, большую часть мятежников перебили, остальных взяли в плен, в том числе и Плятера, которого, сковавши по рукам и ногам, представили по начальству. Затем они бросились на тех помещиков, которые составляли заговор и формировали шайку; имения опустошили и разорили и многих самих панов-заговорщиков поймали и также, сковавши по рукам и ногам, представили по начальству. Но начальство, к удивлению, вместо того, чтобы поблагодарить раскольников за их любовь к отечеству и за их патриотизм, донесло в Петербург, что раскольники производят бунты в Витебской губернии и как разбойники нападают на имения помещиков, грабят их и разоряют; при этом жандармский окружной генерал-майор просил шефа жандармов прислать войска для усмирения раскольников, так как наличного войска для этого мало. Многие из высокопоставленных лиц в Петербурге, веря донесению начальства Северо-Западного края, обратились было к государю с просьбою о посылке туда войска; но министр внутренних дел Зеленый понял настоящее положение дел в Северо-Западном крае, и благодаря ему войско не было послано против раскольников; правда, спустя месяц после этого войско действительно послано было в Витебскую губ., под начальством генерала Долотовского, но только не против раскольников-патрио-тов, а против мятежников. Долотовский скоро усмирил мятежников.

406

О казни одного из ксендзов, именно Ишоры (его расстреляли), очевидец рассказывает так: «20 мая, в 10 ч. утра, сидя у себя дома, я был поражен отдаленным звуком барабана и военных рожков; звук этот все приближался, и с ним рос гул толпы. Все всполошились и бросились к окнам; по узкой Доминиканской улице (теперь Благовещенской) приближалась процессия: вели на казнь ксендза Ишору. Впереди ехали жандармы и казаки, далее окруженный солдатами бодро шел высокий молодой ксендз приятной наружности; рожки уныло играли; рядом с осужденным шел духовник, а за процессией и вокруг нее кипела необозримая толпа. Большая часть женщин была в черных платьях и громко рыдала. Никто не думал, что наше правительство решится на казнь, и сам Ишора, как после было известно, не думал этого, а потому и шел так бодро и смело; Ишора воображал, как и все поляки, что казнь будет примерная, то есть подведут его к позорному столбу, прочитают его вину, сделают холостые выстрелы и отпустят. Но когда раздался залп выстрелов и около столба глазам окружающих представился окровавленный труп Ишоры, то ужасу не было конца». Через два дня казнили другого ксендза, Земицкого.

407

Михаил Николаевич в своих записках сообщает, что манифест 19 февраля 1861 г. о прекращении крепостного права по слабости самого начальства во многих местах Северо-Западного края не был даже введен в действие. В некоторых местах крестьяне еще в 1863 г. отправляли помещикам барщинную повинность. Но нашлись в этом крае и такие места, где положение 19 февраля было превратно истолковано польскими помещиками крестьянам. При составлении уставных грамот у крестьян отняты были, говорит Михаил Николаевич, лучшие земли и обложены высокими оброками, превосходящими их средства; при этом крестьянам объявлялось, что в сем только и заключалась царская милость и что если они, крестьяне, пойдут в мятеж, то получат даром все земли и ничего не будут платить.

408

Галицкая резня была в Австрии, в Галиции. Там в 1848 г. польские помещики подняли бунт против австрийского правительства; они хотели освободиться от него. Когда донесли об этом австрийскому министру Меттерниху, то он сказал во всеуслышание: «Я усмирю бунтовщиков, не потеряв ни одного солдата и не истратив ни одного гульдена»; так и было: Меттерних подбил крестьян против помещиков, и те их перерезали; мятеж прекратился.

409

В феврале 1863 г. были вызваны в Вильну почти все помещики и мировые посредники для обсуждения положения крестьян и их отношения к помещикам, но вместо того они занялись, как впоследствии сделалось известным, установлением общего правила для мятежа; тогда же они постановили устроить и вышеозначенную манифестацию, то есть договорились все сообща подать в отставку.

410

Среди предводителей дворянства главными действующими лицами были двое: минский – Лаппа и гродненский – граф Старжинский. Первый после суда был отправлен в Пермскую губ. на поселение, а второй – в Бобруйскую крепость.

Примечание. Старжинский – один из главных мятежников польского восстания 1863 г. Он еще раньше этого, именно в сороковых годах, участвовал в политическом заговоре, за что сослан был в качестве рядового солдата на Кавказ. Но в 1856 г. был помилован. С 1861 г. состоял исправляющим должность предводителя дворянства в г. Гродне. Будучи от природы человеком умным, хитрым и ловким, он сумел войти в доверие многим высокопоставленным лицам в Петербурге, например министру внутренних дел и шефу жандармов. При посредстве сих двух высокопоставленных лиц граф Старжинский представил русскому правительству проект, в котором доказывал, что необходимо отделить Литву от России и соединить ее с царством Польским, так как, по его словам, этим самым только и возможно будет прекратить волнение в Литве и расположить к себе поляков. Старжинский был даже представлен государю и читал ему свой проект. В 1862 г. он сопровождал государя в Москву и там, имея доступ к нему, постоянно при разговоре старался доказать, что смирить поляков можно только кротостию и уступчивостию, а также восстановлением границ Польши в пределах 1772 г.

Такое внимание русских властей к Старжинскому настолько сделало его гордым и заносчивым, что он, прибывши в Гродну, не хотел и знать генерал-губернатора. С возвращением из Москвы Старжинский сделался оракулом всей польской интеллигенции Северо-Западного края; все они на него смотрели, как на будущего избавителя их от «москалей». Когда же вспыхнул мятеж, то Старжинский стал действовать решительнее: он написал в Петербург два дерзких письма. В этих письмах он обвинял правительство в допущении будто бы демократических начал и в вооружении крестьян против помещиков, а также в принятии строгих мер против поляков и гонении в Северо-Западном крае всего польского, причем заявлял, что вследствие всего этого он, Старжинский, не считает себя обязанным служить правительству в качестве предводителя дворянства и слагает с себя сие звание. Вместе с этим он сообщил о сем и всем уездным предводителям дворянства Гродненской губернии, чтобы и они последовали его примеру, что действительно те и сделали.

Получив отставку и проживая в Гродне, Старжинский всею душою предался мятежу. Генерал же Назимов, находя пребывание его в Гродне вредным для края, просил министра внутренних дел подвергнуть его аресту или выслать куда-нибудь. Но ответа не успел получить: приехал Муравьев. Муравьев же по прибытии своем в Вильну немедленно приказал арестовать Старжинского и передать военному суду, который и приговорил графа к каторжным работам, но в Петербурге ему смягчили наказание: заключили в Бобруйскую крепость.

411

Чтобы парализовать вредное влияние католического духовенства на народ, Михаил Николаевич поручил его строгому наблюдению местных властей.

412

Члены благотворительного общества имели в городах Литвы и собственные дома будто бы для призрения бедных, а на самом деле там почти никто не жил. Они устроены были тоже для отвода глаз правительству.

413

В своих записках Михаил Николаевич весьма резко отзывается о многих деятелях того времени; он называет их космополитами, чуждыми любви к России. Некоторых из них он даже прямо обвиняет в содействии польским революционерам касательно избежания ими законной ответственности. Насколько это справедливо – мы, конечно, судить не можем, это дело будущего историка.

414

Имена лиц, как сочувствовавших, так и не сочувствовавших Муравьеву, упомянуты в его «Записках».

415

Первый сочувственный адрес вместе с иконою архангела Михаила Муравьев получил от московского митрополита Филарета. По словам самого Муравьева, адрес этот был дли него «небесным даром», потому что он сильно поддержал нравственно Михаила Николаевича в его трудной борьбе с крамолою.

Content

Павел Брянцев
Литовское государство. От возникновения в XIII веке до союза с Польшей и образования Речи Посполитой и краха под напором России в XIX веке

Предисловие

Введение

Первый период Легендарный

Религия древних литовцев

Главные литовские боги

Литовские богини

Литовские жрецы

Религиозные обряды древних литовцев

Мифические предания древних литовцев

Легендарные герои древних литовцев

Семейная и гражданская жизнь древних литовцев

Сношение древних литовцев с норманнами, русскими, поляками и немцами в легендарный период их истории

Второй период Исторические времена

Миндовг

Возвращение Миндовга к язычеству и борьба его с рыцарями

Смерть Миндовга; смуты в Литве

Преемники Миндовга

Вступление на престол Литовского княжества новой династии, из Жмуди

События в Литовском государстве по смерти Гедимина, до вступления на великокняжеский стол Ольгерда

Ольгерд, Великий Литовский князь 1345–1377 гг

Ягайло 1377–1392 гг

Краткий очерк истории Польши

Баснословные времена Польши

Исторические времена Польши

Междуцарствие

Междуцарствие

Третий период соединение Литовского государства с польским в 1386 г

Ягайло, король польский и великий князь Литовский

Скиргайло, великий князь литовский 1388–1392 гг

Витовт, великий литовский князь 1392–1430 гг

Последние внешние дела Витовта

Свидригайло 1430–1432 гг

Сигизмунд Кейстутович 1432–1440 гг

Казимир Ягеллович, великий литовский князь 1440–1447 гг

Казимир Ягеллович, король польский и великий князь Литовский 1447–1492 гг

Начало наступательных движении Москвы на Литву

Александр Казимирович, Великий Литовский князь 1492–1501 гг

Александр Казимирович, король польский и Великий князь Литовский 1501–1506 гг

Сигизмунд I, или Старый 1507–1548 гг

Сигизмунд II август 1548–1572 гг

Люблинская уния

Четвертый период 1572–1795 гг

Генрих Валуа

Стефан Баторий 1576–1586 гг

Сигизмунд III 1587–1632 гг

Церковная уния в Литовском государстве

Беспорядки в православной церкви Литовского государства

Преследование православных

Владислав IV 1632–1648 гг

Богдан Хмельницкий

Ян-Казимир 1648–1662 гг

Михаил Вишневецкий 1669–1673 гг

Ян Собесский 1674–1696 гг

Август II 1698–1733 гг

Август III 1736–1763 гг

Станислав Понятовский 1764–1786 гг

Пятый период События, случившиеся в бывшем литовском государстве со времени подчинения их власти России

Павел I 1796–1800 гг

Александр I 1800–1825 гг

Адам Чарторыйский и Фаддей Чацкий и их деятельность

Николай I 1825–1855 гг

Иосиф Семашко

Александр II 1855–1881 гг

Михаил Николаевич Муравьев

Примечания