Геннадий Марченко

Второй шанс 3

Глава 1

Майор КГБ Владимир Харитонович Копцев когда-то считал свою работу в этом засекреченном отделе Комитета госбезопасности весьма увлекательной. Семь лет назад он переступил порог отдела обработки первичной информации новоиспечённым капитаном, и с энтузиазмом взялся за изучение поступающих к нему материалов, на папках с которыми иногда стоял гриф «совершенно секретно». В его обязанности входило рассмотрение этих дел и перекладывание папок либо в левую стопку, либо в правую. В левую отправлялись дела, которые, на взгляд Копцева, представляли интерес, в правую — материалы, не содержащие, по мнению майора, никакой ценной информации. Папки из правой стопки направлялись в архив, из левой — на дальнейшее изучение более высокопоставленными сотрудниками отдела, чтобы в итоге в 99 процентах случаев тоже оказаться в архиве.

Именно от Копцева зависело, будет ли более пристально изучаться факт необъяснимого свечения в небе или слесаря, якобы силой мысли двигающего предметы, либо эти дела будут покрываться пылью в вотчине Лексеича — ныне заведующего архивом отставного подполковника.

Через пару лет, когда Владимир Харитонович дорос до майора, он начал понимать, что занимается какой-то хренью. Не о таком он мечтал, когда принял предложение работать. Хоть Копцев и не догадывался, что в Штатах в будущем снимут сериал о похождениях Малдера и Скалли — его коллег из ФБР, именно этим он и хотел заниматься. А на самом деле он завален бумажной работой, как канцелярская крыса. От лишнего веса хотя бы спасают проходящие три раза в неделю занятия в динамовском спортзале, но как бы через год-другой не заработать себе геморрой, как сидящий за стенкой подполковник Тимаков.

Сегодня Владимир Харитонович с утра был не в лучшем настроении. Накануне вечером поцапался с женой, а с утра она так и продолжала дуться, собирая сына в школу. Ещё и тут навалили кучу свежих папок, сиди, читай всякую ересь.

Верхней в стопке лежала папка с делом некоего Максима Борисовича Варченко из Пензы. Ого, земляк! Вернее, почти земляк, так как Копцев был родом из Пензенской области, из районного центра Городище. И службу в КГБ начал под руководством Лазарева, который вот уже почти пятнадцать лет возглавлял региональное управление. Иван Ильич стал тогда для лейтенанта Копцева чуть ли не вторым отцом, а впоследствии рекомендовал уже капитана Копцева на повышение в Москву, отметив аналитический склад ума своего подчинённого.

Так, одёрнул себя майор, воспоминаниям предаваться будем потом, нужно делом наконец заняться. Хм, а досье-то, кстати, спецпочтой поступившее от какого-то капитана Синицына из местного управления КГБ, Лазаревым не завизировано. В сопроводительной записке говорилось, что ввиду разосланного в конце прошлого года «по городам и весям» негласного указа товарища Андропова усилить наблюдение за гражданами, хоть как-то выбивающихся из общепринятых норм поведения, внимание гэбиста привлёк 16-летний подросток, и он, капитан Синицын, решил проявить инициативу. Вполне может статься, что Иван Ильич и не в курсе.

Так-с, и чем же этот Варченко вызвал интерес капитана Синицына? Ага, он, оказывается, ни с того ни с сего вдруг занялся музыкой, играя на гитаре почти профессионально, хотя до этого инструмент почти и не держал в руках. Неожиданно начал писать книги, чему свидетельством опубликованный в журнале «Юность» роман под названием «Остаться в живых». А кстати, он же, Копцев, кажется, читал этот роман, и как раз обратил внимание на юный возраст автора. И вещь понравилась, хорошо написана, ещё подумал, как подросток мог ТАКОЕ написать?!

Ну а помимо прочего, докладывал капитан, ещё и на ринге у Варченко вдруг пошли успехи, хотя прежде, по словам тренера, занимался ни шатко ни валко. В общем, удивил всех, родителей в том числе, которые не знали, как объяснить появление всех этих талантов.

На этом, собственно, информация и исчерпывалась. Если брать парня в разработку, то папка отправится налево. И тогда для 16-летнего Максима Варченко могут наступить тяжёлые времена. Шут их знает, его начальников, вдруг решат вытрясти из подростка всю душу, да ещё с применением каких-нибудь спецсредств. Хотя что он им сможет сказать? Согласно документу, пацан и сам не понял, с чего это вдруг у него открылись такие дарования. Нет, ну всякое случается, и что, из-за этого парню жизнь ломать? Кто его знает, каким он станет после того, как им займутся всерьёз. Если, конечно, займутся. Но могут и не заняться, однако это ещё, как говорится, бабушка надвое сказала. После приказа Андропова ретивость у многих служак повысилась, на этом фоне и так уже, насколько он слышал, после допросов с пристрастием у некоторых ни в чём неповинных граждан здоровье изрядно пошатнулось. Психическое, во всяком случае. Получается, если и Варченко попадёт в эти перемалывающие жизни шестерёнки, то он, Владимир Копцев, станет невольным соучастником этой истории.

— Вот уж хрен вам!

— Чего?

Сидящий за соседним столом капитан Кравцов недоумённо посмотрел в его сторону. Чёрт, надо же так, выразил свои мысли вслух. Не иначе ссора с женой довела его до такого состояния.

— Ничего, Вить, это я так, о своём, — через силу улыбнулся Копцев и решительно шлёпнул папку на правую сторону стола.

* * *

— Хорошо ли тебе, девица? Хорошо ли тебе, красная?

— Хорошо, дедушка… Делай, делай, не останавливайся.

Под такое нежное мурлыканье разве ж остановишься?! Это не то, о чём вы могли бы подумать, это я Инге массировал ступни ног. По прежней жизни знал, какой кайф ловят женщины, когда с ними такое проделывают, вот и решил тряхнуть стариной. Мужчины, наверное, тоже не отказались бы от подобной процедуры, только кто ж им будет массировать их мозолистые ступни?

Порез на ладони за минувший месяц прекрасно затянулся, о той драке на пляже напоминал разве что тонкий белесый шрамик, так что делать массаж и заодно разрабатывать ладонь мне ничто не мешало. Ну разве что детородный орган, который я вынужден был стиснуть бёдрами, чтобы не топорщился. И это при том, что не прошло и десяти минут, как мы с Ингой совершили ЭТО. Сейчас она лежала на моей кровати с закрытыми от наслаждения глазами, волосы разметались по подушке, и на её губах блуждала счастливая улыбка. А я сидел на другом краю кровати и под романтическую «Jealousy»[1] нежно массировал ступни её ног.

— М-м-м, так бы лежала и лежала, — простонала она, потягиваясь.

— А я бы массировал и массировал, — ответил я в тон.

— Как же не хочется в эту Ялту несчастную лететь… И попробуй скажи что-нибудь родителям, они ни за что в жизни меня одну не оставят на две недели.

— А я бы слетал… Правда, желательно вместе с тобой. Но вообще-то на твоём месте я бы не сильно переживал, меня-то тоже в Пензе не будет первую половину августа. Получается, ты 1-го августа улетаешь в Ялту, а я 2-го уезжаю в Москву на двухдневные сборы и потом летим в Грецию. Ха, я-то хоть в Средиземном море искупаюсь, а ты только в Чёрном.

— Ах ты…

Она предприняла попытку меня ущипнуть, но я ловко перехватил её руку и запечатал её уста своим поцелуем. Ну а дальше в течение следующих минут пятнадцати мы занимались одним весьма приятным делом.

Затем, приведя себя в порядок, Инга бросила взгляд на лежавшие на столе часы «Ракета», когда-то подаренные ею же мне на день рождения, и ойкнула:

— Ничего себе! Время без двадцати шесть!

— Может, не пойдёшь домой?

— Ага! Ты ещё не видел, как моя мама обижается. А уж если я опоздаю к началу застолья в честь её дня рождения… Полгода будет потом дуться.

— Ладно, так уж и быть, лети, птичка певчая.

Наши губы вновь, в который уже раз за сегодня сомкнулись, а когда длинный и жаркий поцелуй завершился, я встал и взял с полки коробочку духов «Сигнатюр». Специально в поисках какого-нибудь приличного подарка зашёл в наш ЦУМ, а там как раз «выбросили» болгарский парфюм. Не французский, конечно, но тем не менее.

— Держи, от меня подарок твоей маме.

— Ой, а как ты догадался, что она такими пользуется?

— В последний свой визит к вам видел такие же на трюмо, подумал, что ты ими вряд ли душишься, значит, мамины.

— Ну ты прям Шерлок Холмс!.. Обязательно передам. Всё, я побежала, иди провожай.

Закрыв за Ингой дверь, я задумчиво посмотрел на телефон. Позвонить, что ли, Полевому, спросить, как идёт подготовка к публикации «В предгорьях Карпат»? Хотя вроде бы созванивались на прошлой неделе, чего зря человека от работы отрывать… Бушманова набрать? Ну там и так вроде бы всё на мази.

А может, устроить вечернюю пробежку? Только не по Московской вверх, а по Володарского. Там подъём покруче будет, однако и народу с машинами меньше, дышится свободнее, нынешние машины, особенно автобусы и грузовики, чадят так, что мама не горюй! Сходил бы на тренировку, но она только завтра. Храбсков носится со мной, как курица с яйцами, всё грезит грядущим первенством Европы в Греции. Он со мной за границу снова не поедет, но моя очередная победа — если таковая случится — снова принесёт ему определённые бонусы. Что ж, Анатольич это заслужил, вложив силы и время в мою подготовку. Хотя три недели из-за заживавшего пореза мне и пришлось пропустить, но я за это время зато качал дыхалку, и теперь вынослив, почти как марафонец.

С репетициями пока пришлось сделать перерыв. И Валька, и Лена синхронно отправились родителями на курорты. Только одни в Палангу, а вторые в Пицунду, вернутся домой один через пять дней, вторая через неделю. До кучи Юрка свалил помогать бабушке в деревне с огородом на пару недель, так что один я в городе из всей группы остался, один как перст.

Трель телефона заставила меня вздрогнуть. Ну вот, всё думал, кому позвонить, а тут он сам зазвонил. Интересно, кому звонят — мне или маме? Которая сейчас, между прочим, впоте лица трудится машинисткой в «Пензгражданпроекте».

— Алло?

— Добрый день… Хотя, скорее, уже вечер, — раздался на том конце провода слегка искажённый междугородней связью строгий женский голос. — А я сейчас общаюсь, наверное, с Максимом Варченко?

— Да, так и есть, а вы кто, простите за любопытство?

— Меня зовут Ольга Васильевна Корн, я помощник режиссёра Станислава Иосифовича Ростоцкого. Он прочитал вашу повесть в журнале «Юность»…

— Роман, — на автомате поправил её я.

— Что? Ах да, роман, ну сути дела это не меняет… Так вот, Станислав Иосифович прочитал ваш роман и захотел его экранизировать. Устная договорённость с руководством киностудии имени Горького уже имеется. Теперь нам нужно получить официальное разрешение от вас. Естественное, заверенное кем-то из ваших родителей или бабушек-дедушек. Так как вы пока являетесь несовершеннолетним. Когда вы с кем-то из родственников сможете приехать в Москву?

Вот же ни хрена себе! Для меня публикация книги была пределом мечтаний, а тут, не успела она ещё в «Молодой гвардии» выйти, а её уже собираются экранизировать. И кто!!! Сам Ростоцкий! У меня даже мурашки по коже побежали. Однако я сумел справиться с эмоциями и с лёгкой иронией в голосе поинтересовался:

— А что же Ростоцкий сам не позвонил?

— Станислав Иосифович отбыл вчера в рабочую командировку, вернётся на следующей неделе.

— Кстати, если ничего не путаю, это киностудия детских и юношеских фильмов, а я не сказал бы, что мой роман рассчитан исключительно на молодёжную аудиторию.

— Картина «…А зори здесь тихие», снятая, между прочим, Станиславом Иосифовичем, тоже не очень-то молодёжная, но произведена на киностудии Горького, как и его прошлогодний фильм «Белый Бим Чёрное ухо», — парировала собеседница. — Итак, когда вас можно будет увидеть в Москве?

По идее мне ничего не мешало отправиться в столицу хоть… Нет, сегодня я уже вряд ли куплю билет на поезд, отходящий через час с небольшим. Могу завтра, например, но Ростоцкий всё равно пока в командировке.

— Давайте мы подъедем через неделю, когда Станислав Иосифович освободится.

— Вам с ним необязательно встречаться, требуется только ваша подпись под договором.

— Знаете что, Ольга Васильевна… Я, конечно, понимаю, что Станислав Иосифович уже легендарный режиссёр и всё такое, но если уж он берётся за экранизацию вещи ещё здравствующего автора, то должен хотя бы поделиться с ним своим видением картины, обсудить сценарий…

— А вы и сценарий хотите сами писать? — совершенно искренне удивилась Корн.

— Хм, а что вас так смущает?

— Ну вообще-то мы думали, что в силу юного возраста вы не сможете его написать, хотели отдать человеку, который давно набил руку на сценариях к чужим произведениям.

— То есть книгу, по которой Ростоцкий хочет ставить фильм, я написать в состоянии, а сценарий, видите ли, не потяну?! Вы хотя бы попробовать предложили, а уж затем делали выводы.

На том конце провода повисла пауза, которая нарушилась смешком:

— А вы юноша с характером, не думала, что вы такой упрямец… Но вы хотя бы представляете себе структуру сценария?

— Более чем, Ольга Васильевна. Спросите, откуда? Отвечу: случайно нашёл в нашей библиотеке пособие для начинающих сценаристов и изучил его от корки до корки.

Наверное, Остап Бендер мог бы позавидовать, с какой лёгкостью я вешаю сочинённую на ходу лапшу на уши этой тётке. Причём она мою ложь проглотила и не подавилась. На самом деле я ради интереса когда-то в будущем пробовал писать сценарий, размечтавшись, что мою книгу когда-нибудь экранизируют. Правда, он у меня так и остался лежать в шкафу среди старых газет.

— Надо же… Хорошо, я поговорю со Станиславом Иосифовичем на предмет вашей встречи. Вы пока будете у себя в Перми?

— В Пензе, — хмуро поправил я то ли случайно, то ли специально оговорившуюся Корн.

— Ах, извините, постоянно путаю Пермь с Пензой. Так, значит, вы никуда пока уезжать не собираетесь?

— В начале августа уезжаю на сборы с юношеской командой СССР по боксу, а потом мы летим в Грецию на первенство Европы.

— Вот как? И когда же вы собираетесь писать сценарий?

— Я его напишу до встречи с Ростоцким. Какой примерный хронометраж картины?

— Если бы не ваш голос, я бы подумала, что разговариваю с взрослым человеком… Вам точно 16 лет?

— Точно, — усмехнулся я.

— М-да, — задумчиво протянула она. — А что касается хронометража, то фильм планируется двухсерийным, продолжительность его, соответственно, составит около 180 минут.

— Спасибо, за неделю я успею написать сценарий.

— За неделю?! Вы уверены?

— Хотите пари?

— Вы ещё мне и пари предлагаете… Знаете, Максим, мне и самой уже хочется увидеть вас воочию. У вас есть ручка или карандаш под рукой? Запишите мой домашний номер… Как сценарий будет готов — сразу звоните. Я надеюсь, вы умеете держать свои обещания.

Положив трубку, я сходил в свою комнату за тетрадкой и переписал в неё телефон Корн, который изначально нацарапал лежащим всегда у телефона карандашом на дверном косяке ванной комнаты. Надо, что ли, сюда тетрадочку повесить, чтобы можно было записывать на бумаге, а не на косяках или — не дай бог мама увидит — на обоях.

Вернувшись в комнату, в который уже раз за последние дни взял в руки пластинку «Rock expansion», что в переводе означало «Рок-экспансия». Тот самый диск с молодыми венгерскими рокерами и моей, заимствованной у Кобейна песней «Heart-Shaped Box», о котором мне когда-то рассказывал Ковач. Полторы недели назад на почтамте я забрал пять авторских пластинок, одна из них с автографом была подарена Инга, одна — дяде Вите, три пока стояли на полке. Почти одновременно с пластинками на сберкнижку маме перечислили 435 рублей с уже вычтенными 13 процентами от изначальных пятисот. Вот так, по зёрнышку…

Что-то есть захотелось… Ещё ведь и не ужинал, с этими плотскими утехами было как-то не до еды. Да ещё этот звонок поднял настроение, а позитивные эмоции лично у меня способствуют здоровому аппетиту. Так что я прошёл на кухню, поставил на огонь чугунную, чёрную по бокам от окалины сковороду и прыснул на дно растительного масла. Порезал быстро головку репчатого лука, бросил в зашипевшее масло, чуть погодя туда же отправилась порезанная кружочками сарделька. Под занавес разбил два яйца, немного подумав, добавил третье. Чётные числа для покойников, а Бог — он Троицу любит.

Не успел выключить газ под сковородой, как мама подошла.

— Привет, а я тебе яичницу с лучком и сарделькой пожарил.

— Ой, спасибо, я как раз такая голодная! А сам-то ел что-нибудь? Да тебя накормлю и себе что-нибудь сооружу.

— Так ведь в холодильнике гороховая каша стоит…

— Я её, наверное, завтра поем, а сегодня вот такую же яичницу сделаю. Сейчас хлеб порежу.

Пока мама ела, я поделился с ней новостью про звонок из Москвы, что вполне ожидаемо вызвало у неё восторженные эмоции. Она тут же принялась вспоминать, как рыдала в кинотеатре над концовкой фильма «Белый Бим Чёрное ухо». А потом стала расхваливать моего «Сироту». В силу травмы одной рукой мне трудно было управляться с пишущей машинкой, и мама предложила набирать мою книгу у себя на работе, понадеявшись на то, что у меня более-менее разборчивый почерк. Подумав, я согласился, и вот теперь в моей комнате лежал результат её почти недельного труда, а мама пела дифирамбы, мол, она даже сама зачиталась. Впрочем, восторги эти я слышал с того первого дня, как она взялась перепечатывать мой роман.

— Мам, так сможешь отпроситься на пару дней? — прервал я её восторги.

— Не знаю, нужно хотя бы точно узнать, на какие числа.

— Ладно, как только уточню — сразу отпрашивайся.

Что-то в последние месяцы у меня столько связанных с Москвой дел появляется, что впору в столицу переселяться. Только вот где мы там жить будем? Мотаться по съёмным квартирам? Ну уж нет, мне как-то комфортнее в этой жить, да и Инга практически под боком. Да и за бабушкой приглядывать надо, она уже и так еле передвигается, впору к ней переселяться. А Москва никуда не убежит, какие наши годы! Вот когда заработаю на собственную квартиру в Первопрестольной, тогда и перееду туда. Кстати, каким макаром вообще можно приобрести провинциальному жителю своё жилье в столице? Мне кажется, наличие нужно суммы решает далеко не всё. А прописка? По идее можно было устроить фиктивный брак, в эти годы он обойдётся в несколько тысяч рубликов. Для меня не очень привлекательная идея, да и Инге она вряд ли придётся по вкусу.

Утром я её и позвонил, поинтересовался, как прошёл день рождения её мамы. Нина Андреевна просила передать большое спасибо за подарок, что Инга и делает. А я в свою очередь поделился новостью о вчерашнем звонке.

— Ты серьёзно?! Хотя что это я, вокруг тебя и с тобой так много всего происходит, что я уже ничему не удивляюсь. А если я замуж за тебя выйду, — добавила она, понизив голос почти до шёпота, — это же будет жизнь как на вулкане!

— Уж лучше на вулкане, чем в болоте, — хмыкнул я.

Далее я поделился с ней своими планами относительно написания сценария для киноленты и грядущей встречи с Ростоцким.

— Ой, как я тебе завидую, — вздохнула Инга. — Мне бы хоть одним глазком на него поглядеть.

— Да поехали, только вряд ли тебя родители опустят.

— Правда, возьмёшь? Как здорово… А если я их уговорю? Всё-таки и мама твоя едет.

— Тогда поедем вместе, я же пообещал.

Инга сумела сумела-таки уговорить родителей отпустить её со мной и моей мамой на пару дней в Москву. В следующий вторник, управившись всего за шесть дней, я дозвонился Корн и сказал, что сценарий готов.

— Прекрасно!

После чего сказала, что вскоре перезвонит, и действительно, телефон зазвонил минут через десять.

— Жду вас послезавтра в 14 часов на улице Эйзентштена-8, на проходной киностудии имени Максима Горького… Гм-м, ваш тёзка, кстати.

— Это символично, — хмыкнул я. — Ростоцкий будет?

— Будет, я только что с ним говорила.

Добираться до Москвы мы решили самолётом. Всяко лучше, чем всю ночь трястись в поезде. Да и тем же вечером будет возможность вернуться в Пензу.

Приземлились в «Быково» в 11 утра. Обратный рейс в семь вечера, так что спокойно успеваем заглянуть на киностудию и вернуться в аэропорт. Но перед этим я ещё хотел заскочить к Полевому.

Договорились с мамой и Ингой, что, пока я буду в редакции «Юности», они сидят неподалёку в кафетерии. Полевой, предупреждённый накануне звонком о моём приезде (вернее, прилёте), ждал меня в своём кабинете. Сразу же попросил секретаршу организовать чайку. Когда я одну папку положил ему на стол, он кивнул на вторую, торчавшую из моей сумки:

— А это кому? Не в «Молодую гвардию»?

— Нет, это сценарий для Ростоцкого.

— Ростоцкого?

Удивление Полевого было вполне объяснимо, так как по телефону я не стал рассказывать о звонке помощницы кинорежиссёра, решив донести до Бориса Николаевича информацию с глазу на глаз. И сейчас вкратце пересказал содержание разговора с Ольгой Васильевной Корн.

— Так что с собой у меня две рукописи, — закончил я свой небольшой монолог. — Эта — для вас, роман «Сирота», а вторая — сценарий для Ростоцкого.

— Вон оно как, — откидывая со лба прядь волос, улыбнулся Полевой. — Что ж, поздравляю, Максим, даже я не ожидал, что киношники решат экранизировать твой роман, да не кто-нибудь, а сам Ростоцкий. Жаль, молод ещё, а то бы мы с тобой такой поворот отметили.

Он подмигнул мне, но в следующее мгновение стал серьёзным.

— Тут вот какое дело, Максим… Этот твой роман я, конечно, почитаю и, возможно, мы его опубликуем. Но не в ближайшем будущем.

Увидев немой вопрос в моих глазах, пояснил:

— Видишь ли, наш журнал существует для того, чтобы публиковать преимущественно молодых, перспективных авторов. Ты в эту категорию входишь, но мы должны соблюдать некий паритет, то есть мы не может ставить одного и того же автора постоянно, как бы талантлив он ни был. Другим тоже надо дать шанс. А у тебя и так в следующих пяти номерах, как раз до Нового года, планируется выход романа «В предгорьях Карпат». Поэтому с выходом твоего «Сироты», если, конечно, возглавляемая мною редколлегия его утвердит, придётся немного повременить.

— А немного — это сколько?

— Ну, не меньше года точно. Только без обид, договорились?

— Да какие уж тут обиды, Борис Николаевич! Что я, маленький, не понимаю разве? То есть, по писательским меркам, пожалуй, что и маленький, но многие говорят, что рассуждаю я как взрослый.

И мы с Полевым синхронно рассмеялись, вот только мой смех носил оттенок лёгкой грусти. Эх, надо был ещё один экземпляр рукописи из дома прихватить, зашёл бы к Бушманову. Глядишь, и моё фэнтези в «Молодой гвардии» ко двору бы пришлось. Хотя там тоже в очереди «В предгорьях Карпат» стоят, и ждать пришлось бы, чего доброго, не год, а все два или три. Если бы ещё книгу утвердили.

— Борис Николаевич, я тут камеру с собой захватил, можно с вами на память сфотографироваться?

— Да бога ради!

Камеру я вообще-то захватил ради Инги, на моё вскользь сказанное ещё перед отъездом предложение сфотографироваться с Ростоцким она отреагировала выражением бурного восторга. Тогда-то я и подумал, а не пора ли и мне самому начинать вести фотохронику моих знаковых встреч, а начать можно с того же Полевого и Ростоцкого. Если, конечно, последний не будет против, кто его знает, что он вообще за человек. История знает немало примеров, когда гении в работе оказывались полным ничтожеством в жизни.

Полевой пригласил в кабинет секретаршу и попросил её поработать фотографом. Перед тем, как попрощаться, я спросил, как лучше добраться до студии имени Горького. Борис Николаевич объяснил, что нужно доехать до станции метро ВДНХ, а там десять минут пешком.

Покинув редакцию «Юности», я зашёл в кафетерий, где мама с Ингой уже допивали неизвестно какую по счёту чашку какао. Так как я сегодня ничего не ел, если не считать чаепития у Полевого, то им пришлось какое-то время ещё посидеть, пока я закидывал в себя салат, рис со шницелем и компот с сочником. Откинувшись на ажурную, сваренную из толстой проволоки спинку стула, я с трудом удержался от желания сыто рыгнуть. Всё-таки человек не так далеко ушёл от своих прыгавших по деревьям предков в плане удовлетворения своих физиологических потребностей.

У студии Горького мы были без четверти два. Пожилой мужчина на вахте смерил нашу гоп-компанию подозрительным взглядом.

— К Ольге Васильевне Корн? Хм… Сейчас позвоню, ждите.

Помощник режиссёра подошла минут через десять. Я почему-то представлял её себе прямой, подтянутой, со стянутыми на затылке волосами и морщинкой между бровей. Возможно, в очках, дополняя образ «строгой училки». На деле это оказалась невысокая женщина с пышной «химической» шевелюрой и мощным задом, делавшим её фигуру похожей на грушу. Очки, кстати, присутствовали, в мощной роговой оправе.

— Здравствуйте, товарищи! А вы, я так понимаю, Максим? — обратилась она ко мне.

— Всё верно, а это моя мама и… моя сестра. Двоюродная.

Инга с мамой удивлённо посмотрели в мою сторону, а я извиняюще пожал плечами, мол, ничего более правдоподобного не придумал.

— Ну, я надеюсь, сестра вас здесь подождёт?

— Ольга Васильевна, — со вздохом обратился я к помощнице режиссёра, — Инга очень мечтала увидеть живого Ростоцкого, сфотографироваться с ним.

— Что значит сфотографироваться? У нас сейчас, вообще-то, серьёзная встреча…

— Ольга Васильевна, она не помешает нашей серьёзной встрече, — сказал я с нажимом. — Думаю, сам Станислав Иосифович не будет против.

— Откуда же вам знать, будет или будет… Ладно, идёмте, но я всё равно сначала поинтересуюсь у него, согласится ли он принять сразу троих. А затем идём подписывать договор.

— Ой, а я могу в коридоре подождать, — заявила мама, — с меня-то что требуется — только подпись поставить. Мне к Ростоцкому можно и не идти.

Корн только покачала головой, потом махнула рукой:

— Как хотите. В конце коридора будет закуток, где обычно курильщики собираются, можете там нас подождать. Заодно журналы полистаете.

У Ростоцкого на студии имелся свой небольшой, я бы даже сказал, маленький кабинет, в который Инга с разрешения его хозяина всё-таки тоже получила разрешение пройти. Станислав Иосифович при нашем появлении поднялся из-за стола, где знакомился с какими-то бумагами и, чуть заметно прихрамывая, подошёл к нам.

— Ну здравствуй, Максим Варченко! — протянул он руку. — А выглядишь ты постарше своих шестнадцати. Спортом увлекаешься?

— Есть такое, — улыбнулся я, почувствовав исходящую от него волну позитива.

— Мне Ольга Васильевна рассказывал, что ты боксом занимаешься, теперь сам вижу — крепкий парень. Да ещё и мозговитый, если в таком возрасте написал целый роман, который я прочитал, не отрываясь, благо мне сразу все номера журнала принесли. А это твоя сестра, что хотела со мной сфотографироваться?

— Можно? — скромно поинтересовалась Инга.

— Отчего же нет? Давайте сфотографируемся, а после посидите вон на том стульчике, пока мы с вашим молодым человеком обсудим кое-какие дела.

Когда с короткой фотосессией разобрались, Инга, как ей и было предписано, заняла место у окошка, а Ольга Васильевна принесла на всех чаю и печенюшек. Я положил перед Ростоцким папку.

— Что это? Сценарий?

— Да, рассчитывал, как Ольга Васильевна сказала, примерно на 180 минут.

— Что ж, давай глянем, что ты там написал… Ну, оформлено вроде бы всё по канонам сценарного мастерства, посмотрим, каково содержание.

Он нацепил очки и углубился в чтение, изредка прерываемое «угуканьем» и «дадаканьем». Пролистав страниц десять, снял очки и, прищурившись, посмотрел мне в глаза:

— Так, говорите, читали пособие для начинающих сценаристов? А под чьей редакцией, не помните? Ну не суть важно, главное, что сценарий, судя по первым станицам, написан точно не дилетантом, хотя и не сказать, что рукой опытного мастера. Мне позволено будет в случае чего внести некоторые правки?

— Если они не сильно заденут основную сюжетную линию — то пожалуйста.

— Отлично! А за сценарий получите отдельный гонорар. М-м-м…

Ростоцкий поморщился, потерев ногу в районе колена. Потом, заметив мой настороженный взгляд, постучал по ноге уже ниже коленного сустава согнутым средним пальцем, и та отозвалась деревянным стуком.

— В феврале 44-го, под Дубно, на Украине, немецкий танк меня переехал. Нога сильнее всего пострадала. Потом было несколько операций, в Москве уже ампутировали ниже колена… С тех пор на протезе и бегаю. Правда, наши советские такие неудобные… А чтобы заграничный приобрести, это к ним надо ехать, мерки снимать, там же всё по индивидуальному заказу.

— Вы так спокойно ходите, даже без палочки, в жизни не подумал бы, что у вас протез, — честно признался я.

— Многие и не догадываются, — довольно усмехнулся Ростоцкий.

— А когда планируете начать съёмки? Кого хотите видеть в роли Фомина? — сменил я тему.

— Сначала нужно получить деньги на фильм, я уже с директором киностудии Василием Кузьмичом поговорил на эту тему, он сейчас ждёт от меня смету. Потом идёт набор съёмочной группы, ну тут у меня ребята проверенные. Дальше пробы с претендентами на главные и второстепенные роли. А что касается кандидатуры на роль Виктора Фомина, то у меня на примете есть один парень, в прошлом году, правда, проваливший экзамены в «Щуку», а сейчас он поступает в «Щепку». Ты о нём точно слышал, да и видел.

— Заинтриговали, — улыбнулся я.

— Фамилия его Харатьян, он сыграл главную роль в фильме «Розыгрыш».

— Дмитрий? Ну ещё бы, конечно, я видел этот фильм!

И ещё несколько, чуть было не ляпнул я, вспомнив обалденную киноленту «Зелёный фургон» и слишком уж пафосных «гардемаринов». Правда, их ещё только предстояло снять.

— Как тебе этот парень? Думаешь, справится? — хитро прищурился Ростоцкий.

— Почему бы и нет, в «Розыгрыше» он сыграл вполне даже прилично.

Хотя… Харатьян мне всё больше вспоминался как комедийный актёр, этакий балагур и весельчак, белокурый гусар с армянской фамилией, а в книге происходят события, где уж точно не смеха. Справится ли с такой драматической ролью? Ладно, война покажет… В буквальном смысле слова, в моём романе её хоть отбавляй.

— Сейчас он досдаёт экзамены, дёргать его пока нет смысла. Думаю, сам он будет не против, тут главное — с педагогами договориться. Студентов вообще на съёмки отпускают неохотно, а первокурсников тем более. Если к Царёву попадёт — вопрос решим, Михаил Иванович мой старый знакомый. А что по началу съёмок, то у тебя по книге действие начинается осенью, а переходит в раннюю зиму. Значит, и снимать начнём по осени. Хоят уже сейчас можно было бы отснять летние эпизоды, но всё тормозят экзамены Харатьяна.

— Логично, — поддакнул я. — А он сам-то согласился?

— Куда ж он денется? — хмыкнул режиссёр. — Ну, раз мы всё вроде бы обговорили, оставляй сценарий, и сейчас Ольга Васильевна вас с мамой проводит к Бобрикову, подписывать договор.

Ростоцкий встал, и мы с Ингой вскочили тоже.

— Приятно было познакомиться!

— Нам тоже, — ответил я за нас двоих. — Надеюсь на плодотворное сотрудничество… А можно и мне с вами сфотографироваться, Станислав Иосифович?

— Без вопросов.

— Только я предлагаю сделать художественное фото.

— Это как?

— Как будто мы с вами сидим и обсуждаем сценарий, а в этот момент камера нас словно бы невзначай и запечатлеет.

— Гляди-ка, а я бы и не догадался до такого, — хмыкнул Ростоцкий. — Ну давай, будем позировать.

Наконец-то мы распрощались с режиссёром и, захватив зачитавшуюся старым номером «Советского экрана» маму, направились в сторону кабинета директора, сидевшего этажом выше.

— Ой, это же Варлей! — дёрнув меня за низ рубашки, таким громким шёпотом воскликнула Инга, что, наверное, её слышно было в конце коридора.

И правда, Варлей. Идёт себе, задумчивая такая, сосредоточенная. Не иначе новую роль обдумывает.

— Макс, вот бы и с ней сфотографироваться! — продолжала шептать Инга.

— Щас решим.

Наглость — второе счастье! Я заступил Варлей дорогу и, не зная её отчества, обратился просо по имени:

— Наталья, здравствуйте!

Та на мгновение вынырнула из своих мыслей, сконцентрировав взгляд на моей физиономии.

— Здравствуйте!

И снова погрузилась было в собственные размышлизмы, но я был неумолим.

— Наталья, а можно вот эта девушка с вами сфотографируется на память?

— Какая? Эта? — снова вынырнула она на поверхность реальности. — Давайте, только быстро.

— И что, вы теперь ко всем встречным артистам будете приставать? — иронично поинтересовалась Корн, когда мы продолжили наш путь.

— А что, можно? — с невинным видом спросил я, на что Ольга Васильевна ответила возмущённым фырканьем.

Подписание договора много времени не заняло, хотя я предварительно и прочитал его дважды от первой до последней буквы. Согласно договору мама от моего имени передавала права на съёмку фильма по моей книге киностудии имени Горького за сумму в 1500 рублей без вычета налогов. Правда, деньги на её сберкнижку поступят не раньше, чем сидящий перед нами директор подпишет смету. Ну за этим, надеюсь, дело не станет. Будь моя воля, подписал бы сразу заодно договор и на сценарий, но его должен ещё прочитать режиссёр и утвердить директор киностудии, а это с кондачка, я так понял, не делается.

Время подбиралось к трём, торчать несколько часов в аэропорту не хотелось, и я предложил прогуляться в уже знакомый нам ГУМ. Здесь можно было приглядеть что-нибудь, чего в Пензе не купишь в принципе. Неудивительно, что, увидев очередь за итальянскими шарфиками, мама с Ингой тут же встали в очередь. Женщины, что с них взять…

С собой моей «двоюродной сестре» родители дали сто рублей на всякие непредвиденные расходы, и в случае чего мы бы с мамой могли её выручить, но Инга уложилась в восемьдесят пять. Помимо итальянского шарфика, мои спутницы обзавелись нижним бельём родом вроде как из Франции, польской косметикой и парфюмом. Были довольны как слонихи. Мне же пришлось поработать носильщиком.

На станции метрополитена нам попался скучающий, лузгавший семечки и складировавший шелуху в ладонь милиционер. Мазнул по нам и нашим сумкам острым взглядом, вроде мгновение, а такое ощущение, будто рентгеном просветил. И вроде бы с виду никакой не супермен — ремень под животиком свисает, под подмышками растеклись пятна пота, а глазки заплыли жирком — а всё равно как-то не по себе стало. Такое чувство, будто на тебя только что смотрел хищник, волк в овечьей шкуре. И даже садясь в вагон метро, мне казалось, я ещё ощущаю спиной этот взгляд.

Нам ехать до Комсомольской площади, потом с Казанского вокзала электричкой в Быково, ничего ближе к аэропорту пока не прорыли. В вагоне метропоезда от нечего делать уставился на карту метрополитена. Взгляд почему-то зацепился за название «Ждановская». В будущем эта станция, если ничего не путаю, станет «Выхино». Ну станет и станет, вот только мысли почему-то упрямо возвращались к «Ждановской». Словно с ней было связано что-то, причём не очень хорошее.

И тут меня словно обухом по голове пригрело! Ну ё-моё, это же именно на «Ждановской» в декабре 1980 года менты оприходуют майора госбезопасности! Я ведь даже фильм смотрел, снятый по этому делу, он так, кажется, и назывался «Убийство на „Ждановской“».

По итогам расследования вроде и Щёлокову перепало так, что он лишился своей должности, после чего застрелился. Да-а, распустил своих подчинённых Николай Анисимович.

А ведь всё это случится через два с половиной года. Но я более чем уверен, что уже сейчас сотрудники линейных отделений далеко не ангелы, и пусть, возможно, пока и не промышляют убийствами, но уже на пути к этому. По-любому уже уводят к себе в служебное помещение подвыпивших пассажиров и опустошают их сумки и кошельки. Сделал себе зарубку в памяти обязательно рассказать об этом Сергею Борисовичу.

Удивительно, но он сам напомнил о себе звонком на следующий день.

— Максим Борисович, как у вас со временем? Сегодня можете в пять вечера подойти по известному адресу? Прекрасно, буду ждать.

Что там опять стряслось? Надеюсь, ничего такого, что могло бы помешать моим планам как минимум слетать в Грецию. А то вдруг объявят меня невыездным, и всё, хана моим мечтам о международной боксёрской карьере. В сборную больше не пригласят, смысл приглашать спортсмена, который не может с командой улететь за рубеж?

Ровно в семнадцать ноль-ноль я нажал кнопку дверного звонка уже знакомой квартиры. Буквально через пять секунд щёлкнул замок и дверь распахнулась.

— Заходите. Чай будете? Ну всё равно я уже заварил, для антуражу посидим на кухне.

Кухонная форточка была приоткрыта, в воздухе витал запах сигарет, а в пепельнице, сооружённой из вычищенной до блеска консервной банки, лежал раздавленный окурок. До этого как-то не доводилось видеть, чтобы Козырев курил. Тот, поймав мой взгляд, немного виновато пожал плечами:

— Всё бросить хочу, месяца два не курил, а тут что-то захотелось так, что не выдержал, купил пачку «Примы».

— Да мне-то как-то… Дело ваше, Сергей Борисович. Так что стряслось-то? Меня в Грецию не отпускают?

— Нет, с этим всё в порядке, — успокоил меня подполковник, наливая заварку по стаканам. — Тут такое дело… В общем, недавно выяснилось, что один не в меру ретивый сотрудник в обход Лазарева собрал на тебя сведения и отправил их в Москву.

— Нормально, — пробормотал я. — И что теперь будет?

— Пока всё не так плохо. На наше счастье, досье попало в руки нашему бывшему сотруднику, и он не дал делу ход, а более того, отзвонился Ивану Ильичу. Сотруднику этому ретивому влетело за самодеятельность, но всё же я хочу вас предупредить, Максим Борисович, чтобы не переусердствовали со своими талантами. И так уже слишком много внимания к себе привлекаете.

— Так а что же мне делать? Завязать с музыкой, перестать писать книги и начать всем проигрывать в ринге?

— Зачем же так кардинально? Просто следите за собой, чтобы не прокалываться на разного рода мелочах. Тем более что скоро летите в Грецию, страна ещё не так давно была членом НАТО, и там вам нужно будет просчитывать каждый свой шаг.

— Сергей Борисович, да уж понимаю, не маленький, — хмыкнул я, и мой собеседник тоже невольно улыбнулся. — Спасибо за совет, постараюсь держать себя в рамках… хм… приличия. А у меня для вас, между прочим, тоже имеется важная информация.

— Ну-ка, ну-ка…

— Недавно были в Москве, и я там в метро вспомнил кое-что, что должно случиться, и что можно предупредить. Хотя, если мы с вами меняем историю, может и не случиться, но порядок в этом деле по-любому нужно навести.

Мой рассказ занял несколько минут, пока говорил — Сергей Борисович делал себе пометки в блокноте.

— Да, с этим безобразием нужно разбираться, — вздохнул он, когда я закончил. — Не по мне, конечно, шапка, но я поставлю своё руководство в известность, а оно в свою очередь… В общем, вопрос постараемся решить, хотя тут впору уже начинать коренную чистку всего персонала МВД.

— А я тут ещё кое-что вспомнил.

— Ещё? — приподнял брови Козырев. — Ну-ка, выкладывайте, Максим Борисович.

Я и выложил про танцора Александра Годунова, который следующим летом во время американских гастролей останется в США. Вспомнил-то я не только что, а пораньше, но всё думал, стоит ли об этом говорить Сергею Борисовичу. В конце концов, Годунов никому ничего плохого не сделал, кроме, наверное, ответственных лиц в делегации, он просто искал лучшей доли для себя. Но в итоге решил, что в Штатах кроме эпизодической роли в «Крепком орешке» Годунов ничем не отметился, тогда как в Союзе ему светили блестящие перспективы. Да и весь был открыт перед ним, облетел бы с гастролями всю планету. Всё это я и выложил собеседнику, который меня внимательно выслушал. И совсем уж напоследок рассказал про грядущую кончину Высоцкого 25 июля 1980 года.

— Негативное влияние на него оказывает его антрепренер, если можно так выразиться, он же администратор театра на Таганке Янклович. А реаниматолог Анатолий Федотов снабжает Высоцкого наркотическими препаратами. Мне-то, собственно говоря, творчество Высоцкого постольку-поскольку, но за роль Глеба Жеглова я его уважаю.

— Какого ещё Жеглова?

— Ах да, фильм-то ещё не вышел… Сейчас как раз режиссёр Говорухин снимает многосерийный фильм по повести братьев Вайнеров «Эра милосердия», называться будет «Место встречи изменить нельзя». Выйдет он на экраны в следующем году. Там Высоцкий сыграл харизматичного начальника отдела по борьбе с бандитизмом. Неплохой у них тандем в этом сериале получится с Владимиром Конкиным.

— А мне-то вот песни Высоцкого нравятся, — задумчиво сказал Козырев. — Ладно, сделаю себе пометочку, может, что придумаем.

По пути домой я подумал, а правильно ли делаю, что берусь перекраивать историю? Не будет ли от этого только хуже? Иногда, достигнув, как тебе казалось, дна, оказывается, что можно падать и ниже. Но если бы моё вмешательство отразилось в худшую сторону, думаю, «ловец» на это как минимум намекнул бы. Так что не стоит рефлексировать по поводу того, чего может и не случиться.

Добравшись до своей комнаты, я сел перед пишущей машинкой, вставил в неё чистый лист и задумался. Руки чесались уже начать писать что-то новое. Но что — насчёт этого в голове пока было пусто. Брать какое-то своё прошлое произведение не имело смысла, там сплошь попаданцы. А у меня тут и так роман уже один был с попаданцем. Не писать же третий том. Это в литературном портале я мог выкладывать хоть десять частей об одном и том же герое, а тут, в советском книгоиздании, такой номер не пройдёт. Может, и правда замутить что-нибудь про школу магов типа Хогвартса, только не с Гарри Поттером, а, скажем, с Игорем Портновым. И Хогвартс будет называться Залесском или Загорском, или что-нибудь в этом роде.

Нет, на фиг, слишком уж муторно. Надо придумать что-нибудь понятное и доступное для советского читателя. А не окунуться ли мне во времена давно минувших дней? В смысле, во времена викингов? Ведь у того же Ростоцкого в середине 80-х выйдет снятый совместно с норвежцами фильм о том, как словенский паренёк сумел стать своим среди викингов, а их конунг даже его усыновил. Я бы с удовольствием отправил в ту эпоху нашего современника, который, как у Мазина в его «Викинге», умел фехтовать на мечах, но не уверен, что стоит перебарщивать с попаданцами. С другой стороны, конечно, могу стать своего рода первооткрывателем жанра, хотя эти попаданцы уже давно описаны Марком Твеном и даже Лагиным, который кроме «Старика Хоттабыча» написал ещё и «Голубого человека».

В моей памяти отложилось примерное содержание всех восьми томов мазинской саги «Викинг», уж оттуда можно будет почерпнуть немало информации о тех временах, о жизни как славян (тут в помощь его же серия «Варяг»), так и викингов. И пока не забыл, нужно в отдельную тетрадочку вписать основные факты: даты, имена, прозвища, названия поселений… Так что подождёт машинка, пока вооружимся ручкой.

Нашего героя будут звать… будут звать… Ну, скажем, Задор. Оно его характеризует как парня задорного, в то время имена зачастую давали по каким-то признакам характера. А этот с пелёнок отличался задорным характером, вот и назвали Задором. Нормальное такое имя, без особых претензий, не Блудом же мне его назвать. А имена конунгов, всех этих Хрёреков и Рагнаров, можно позаимствовать у Мазина, он сам выписывал реальных исторических персонажей.

Эх, всё равно Интернет не помешал бы, сколько можно было бы найти дополнительной информации… Но придётся ещё лет пятнадцать точно ждать, а то и все двадцать, пока Сеть не станет общедоступной. Я отнюдь не был уверен, что моё вмешательство в историю поможет советским гражданам беспроблемно пользоваться интернетом уже лет через десять — на более ранний срок надеяться было просто наивно.

По идее, конечно, нужно перелопатить нашу Лермонтовскую библиотеку. Может быть, там что-то найдётся если уж не по викингам, то хотя бы по Древней Руси. Завтра и пойду, а пока будем конспектировать то, что застряло в голове.

Исписав двенадцать страниц, я отложил ручку в сторону и посмотрел в окно, за которым пылал закат. В этот момент раздался телефонный звонок. Оказалось, Катков.

— Здравствуй, Максим! Что-то ты совсем к нам не заходишь. Заглянул бы на чаёк, рассказал, над чем работаешь.

Что-то меня сегодня все норовят чаем угостить. Хотя Катков про сегодня не говорил, это он так, заманивает, может, ему что-то от меня надо?

— А то бы и нам чего-нибудь подкинул, не всё же в «Юность» писать.

— Почему бы и не подкинуть, Николай Иванович? Вот завтра к вам и забегу с одной рукописью.

— Конечно, забегай, всегда рад видеть тебя у нас, — сразу оживился редактор «Суры».

Так что на следующий день, поработав с утра над будущим романом о викингах, я отправился в местное Управление Союза писателей, попробовать вручить Каткову своего «Сироту», пусть пока хоть в «Суре» опубликуют. Если в «Юности» в этом году роман не выйдет, то можно его пока пристроить в местный журнал. Гонорары пусть и не такие тучные, как у Полевого, но лишними точно не будут.

Поздоровавшись с Катковым, я шлёпнул на его стол пухлую папку.

— Вот, Николай Иванович, мой новый роман. Это как бы сказка, только для взрослых. Вы почитайте на досуге, а потом поделитесь со мной своим мнением профессионала.

— Ну спасибо за комплимент, — негромко рассмеялся Катков. — А в Москву повезёшь?

— Уже.

— В «Юность» отдал?

— Ага. Только Полевой предупредил, что меня одного постоянно публиковать не очень прилично перед другими молодыми писателями, у меня и так выходит в «Юности» второй том о похождениях Виктора Фомина, так что придётся подождать как бы не год.

— Вон оно что… В общем-то, правильно сказал. Но зато у нас появляется право, так сказать, первой ночи, — довольно потёр ладони Катков. — А я, между прочим, пробиваю твоё членство в нашем Союзе писателей. Ты как, не против?

— Николай Иванович! И вы ещё спрашиваете? Большое вам спасибо!

— Рано благодарить, я только внёс предложение, утвердить должны там, — он ткнул пальцем в потолок, — в Москве. Таких молодых обычно не принимают, но у тебя опубликован роман, к выходу книга готовится, может, и сделают исключение. А что по этому роману — почитаю, не откладывая в долгий ящик. Как закончу — наберу, поделюсь мнением, твой домашний номер у меня есть.

После посещения местного отделения Союза писателей отправился в расположенную по соседству библиотеку. По Древней Руси, к моему глубокому разочарованию, в зале исторической книги нашёлся лишь один опус, в котором со всех сторон рассматривалась «Повесть временных лет».

— Это вам, молодой человек, нужно в Москву ехать, в Ленинскую библиотеку. Там-то точно что-нибудь найдёте, — посоветовала от доброты душевной библиотекарь.

И при этом, к моему несказанному удивлению, в этом же отделе я обнаружил книгу, которая мне весьма пригодится при работе над моим романом. Она называлась «Походы викингов» под авторством Арона Яковлевича Гуревича.

— С собой никак взять не получится? — жалостливо спросил я библиотекаршу.

Но та была неумолима, и мне пришлось, вооружившись захваченными из дома тетрадкой и ручкой, засесть за конспектирование интересующих меня моментов. Закончил я уже перед самым закрытием библиотеки, исписав полторы тетрадки.

Так, а что же делать с историей Древней Руси? Искать специалиста на истфаке пединститута? Или обойдусь своими силами? В общем-то, кое-какие знания, почерпнутые в том числе из книг того же Мазина, сидели ещё в моей голове, так что, пожалуй, постараюсь как-нибудь сам вывернуться. Тем более что основные действия будут происходить в Норвегии и Дании, а по ним благодаря товарищу Гуревичу и опять же засевшей в памяти информации из книг Мазина у меня уже кое-что есть.

К вечеру следующего дня позвонил Катков.

— Максим, я ознакомился с твоей книгой. Ничего подобного мы ещё не публиковали, да и, честно тебе скажу, не припомню, чтобы нечто похожее выходило в советских книжных издательствах. Это уже не Шарль Перро или Братья Гримм, это действительно сказка для взрослых. Причём очень увлекательно написанная. Материал на следующий номер у нас уже практически собран, а вот через номер можно попробовать поставить первые главы твоего романа. Я, конечно, соберу редсовет, дам всем почитать, но мой голос всё равно решающий.

Ну вот, не мытьём, так катаньем, в смысле Катковым. Не в «Юности», так в «Суре». А может, после публикации в нашем журнале мне смотаться в славный город Саратов, предложить в литературный альманах «Волга»? А заодно можно зайти в Приволжское книжное издательство, может, удастся договориться на издание отдельной книги. У них там многие пензенские авторы публикуются и будут публиковаться, насколько я помнил. Не «Молодая гвардия», конечно, и не другие ведущие издательства с их качественным переплётом, стотысячными тиражами и приличными гонорарами, но на безрыбье, как говорится, и рак рыба.

К тому моменту, как мне позвонил Катков, я успел в общей тетради наваять уже первую главу романа под рабочим названием «Ладожский викинг» и готовился перепечатывать её на машинке. Первое упоминание о Ладоге, если верить одному из лежащих сейчас передо мною исторических трудов, относится к середине VIII века, а у меня действо как раз начинается примерно век спустя.

По сюжету, Задор — парнишка тринадцати лет, сын сельского кузнеца, шустрый и смелый не по годам. Отряд данов во главе с конунгом Харальдом нападает на деревню на берегу озера Ильмень, убивает всех мужчин, включая отца Задора, убивает его мать, а нашего героя вместе с младшей сестрой Дарёной увозят на своих драккарах, чтобы сделать рабами — трэллями.

На середине пути, когда они проплывали недалеко от норегского берега, Задор прыгает в холодную воду балтийского моря. Будучи хорошим пловцом, он проплывает под водой метров пятьдесят, потом выныривает и, невзирая на посылаемые ему вслед проклятия и стрелы, стремительно плывёт к берегу. Даны развернули свой драккар, но догнать беглеца не успели — тот выбрался на берег и скрылся в лесу. Там он после двух дней блужданий забредает на полянку, посреди которой стоит древний дуб с необъятным стволом, а в середине его трещина, служащая входом в жилище отшельника. Это уже как у Мазина в «Варяге», если я ничего не путаю. Отшельник — бывший викинг по имени Трувор, который, оказывается, немного разумел по-словенски, так как когда-то ходил в те края под началом конунга Эйнара Волосатого, и считался одним из лучших его воинов, даже мог в одиночку противостоять берсеркам. В одном из походов ему отсекли топором правую ступню, и больше ходить в набеги он не мог. Так и не успев обзавестись семьёй, решился уйти в отшельничество, в итоге забрался в эту глушь, где и жил бобылём. Жил охотой, собирал коренья, грибы и ягоды, отбирал мёд у лесных пчёл, в общем, жил на склоне лет в своё удовольствие. А тут на его голову свалился малец, который к тому же после заплыва в ледяной воде подхватил простуду и еле держался на ногах. Будучи сведущим ещё и в разного рода зельях, Трувор выходил паренька своими отварами, а затем разрешил остаться у себя. Помимо того, что он использовал паренька как бесплатную рабочую силу (надо же расплачиваться за постой), бывший викинг по ходу дела стал обучать словенина высокому воинскому искусству, короче говоря, делать из Задора скандинавского ниндзя.

Несколько лет спустя подросший Задор, из которого Трувор сделал настоящую боевую машину, покидает своего учителя и отправляется на поиски сестры Дарёны. В пути его ждут разнообразные приключения, славные битвы, обретение невесты и сестры, а апофеозом становится поединок с датским конунгом, в котором, естественно, наш герой одерживает нелёгкую победу.

Такую вот сюжетную линию я планировал воплотить на страницах своего романа — на меньшее по объёму я размениваться не собирался. Ну а что, отдельной книгой повести за редким исключением не издают, разве что сборник повестей, а роман страниц на пятьсот — это уже солидная вещь, приятно в руках подержать.

Вообще такой жанр, как повесть, для меня всегда оставался чем-то типа второго сорта. Понятно, что многими замечательными писателями написано множество замечательных повестей, но по мне — это всё же либо рассказ-переросток, либо недороман. Когда читаешь рассказ, то заранее настаиваешь себя на то, что это яркий, но короткий литературный высер. А за роман берёшься в предвкушении долгих часов пусть и не пылающего нескончаемым экшном, но затягивающего чтива.

И за дело, признаться, я взялся с энтузиазмом. Да с таким, что целых три дня из своей комнаты выходил только чтобы перекусить да справить нужду, да ещё в шесть утра делал пробежки, без этого никак. А в один из вечеров посетил тренировку, и то выглядел таким задумчивым, что Храбсков мне попенял. Через неделю отъезд на двухдневные сборы в уже знакомый Новогорск, а следом летим в Афины, готовность должна быть 100 процентов, а я витаю в облаках. На кону как-никак звание Мастера спорта СССР.

Даже мама начала волноваться, не заработаюсь ли я до такой степени, что съеду по фазе и крыша поедет куда-то, не спеша. Ну это я утрирую, мама выразилась чуть мягче. На четвёртый день я всё же решил дать голове отдохнуть, и мы с Ингой на моём застоявшемся мотоцикле скатались позагорать на Узу, заодно посмотрели, как строится Сурское водохранилище, которое должно войти в строй вроде бы в конце этого года. Ради его создания затопили пару деревень с их погостами, потом не раз отдыхающие находили на берегу человеческие кости. Ходила легенда, что в числе зеков, работавших на стройке, был и знаменитый уже к тому времени телеведущий Александр Масляков, отбывающий срок за валютные махинации. Но сколько мы с Ингой ни вглядывались в лица строителей, никого, похожего на Маслякова, обнаружить не удалось.

31 июля мы с Ингой встретились последний раз перед её завтрашним отлётом в Ялту. Вернее, в Симферополь, так как из Пензы в Ялту прямых рейсов не было. Ну да там наймут извозчика, всего-то 50 км по прямой, а по трассе порядка 80 км. Это меня Инга просветила, они там чуть ли не каждый год отдыхают в каком-то привилегированном санатории. Прощание прошло с бурным выплеском не только эмоций, но на этот случай у меня всё ещё имелись резинотехнические изделия — докупал в последний свой самостоятельный визит в Москву. Надо бы, кстати, в Греции посмотреть, может, там дешевле купить получится.

— Что тебе привезти из страны эллинов? — спрашиваю у Инги, провожая её домой.

— Ой, а что там есть?

— В Греции есть всё! — отвечаю фразой грека-кондитера из чеховской «Свадьбы».

— Ну я честно, не знаю, что оттуда обычно привозят. Да и опять будешь тратиться, не надо…

— Нет уж, без подарка для тебя я не вернусь. Ты же не хочешь, чтобы я просил в капиталистической стране политическое убежище? В общем, что-нибудь выберу постараюсь тебя не разочаровать.

— А что же мне тогда тебе из Крыма привезти?

— Один-один, — рассмеялся я. — Я тоже совершенно не представляю, что обычно везут в подарок из Крыма. Разве что местные вина, но, думаю, родители вряд ли позволят купить тебе для меня бутылочку массандровского портвейна. Так что тоже — на твоё усмотрение.

А сам подумал, что не так уж и много времени осталось до того момента, когда по указу Горбачёва вырубят две трети крымских виноградников. Самым странным в этой антиалкогольной кампании было то, что больше всего от неё пострадали не дешёвая водка и незатейливая «плодово-выгодная» бормотуха, а элитные сухие вина и редкие селекционные сорта винограда, в основном произраставшие в Крыму. Гнида меченая… И ведь какой живучий, в 2020-м уже своё 89-летие отметил, хотя черти в аду уже давно сковородку по его душу греют. Надеюсь, у Козырева с Лазаревым, а также у тех, кто с ними в одной связке, всё получится. Иначе… Иначе всё напрасно. Не считая, естественно, моего личного благополучия и благополучия моих близких. Однако мне уже хотелось большего, я нутром чувствовал, что лично меня впереди ожидают очень серьёзные события.

Глава 2

2 августа в моём славном будущем страна отмечала день ВДВ. Купающиеся в фонтанах пьяные десантники, а в 90-е и погромы рынков, где торговали наши южные «братья» — всё это было мне знакомо. В это же время день воздушно-десантных войск никто и не думал отмечать. Даже в отрывном календаре он не был отмечен красной датой. Так что гулять по улицам или затариваться на Центральном рынке можно было без опаски. Впрочем, я весь день предпочёл провести за работой над книгой, надеясь написать до вечернего поезда в Москву как можно больше. Мои труды в середине дня неожиданно прервал звонок из Москвы. Звонила не кто иная, как Корн.

— Максим, хочу вас порадовать! — сразу взяла она быка за рога. — Руководство киностудии утвердило смету на съёмку фильма, так что авторские со дня на день будут перечислены на сберегательную книжку вашей мамы. Но это ещё не всё… Директор киностудии также утвердил ваш сценарий. Но вам нужно будет снова приехать с мамой в Москву, чтобы она поставила свою подпись.

А-а-а, да когда же я уже смогу сам ставить подпись под документами?!!

— Раньше чем недели через две не получится, — грустно сказал я. — Сегодня уезжаю на сборы, потом на первенство Европы, вернусь в Москву 14-го числа. Терпимо?

— Терпимо, — вздохнула Ольга Васильевна. — Договор на сценарий можно и задним числом составить. Только не затягивайте, а то могут и другого сценариста подыскать, и вы лишитесь очень серьёзного заработка.

Я чуть было не спросил — насколько серьёзного, но в последний момент успел прикусить язык. Когда-то давно в будущем попадалась мне на глаза в интернете статейка, в которой приводились слова Андрона Кончаловского, что сценаристы на своих «роялти» зарабатывали даже больше режиссёров, потому и режиссёры не брезговали браться за создание сценариев. Блин, прям заинтриговала меня Корн, теперь всю поездку буду думать, сколько же мне обломится.

А вечером я садился в ставшую мне уже родной «Суру» с неизменным исполнением по радиосети поезда «Гимна железнодорожников». Мама пришла со мной вместе, решила проводить, расцеловала в щёки на прощание, причём ей пришлось даже чуть привстать на цыпочки.

— Ну и вымахал ты у меня, Максим, весь в отца, — улыбалась она, глядя на меня влажными глазами.

— Надеюсь, дальше не сильно буду расти, а то тебе придётся пользоваться стремянкой, — пошутил я, памятуя, что во взрослой жизни мой рост остановился на 180 см. — И не забудь, 14-го мы прилетаем из Греции, и ты должна уже ждать меня в аэропорту.

Да-да, маме снова предстояло отпрашиваться, чтобы в понедельник, 14 августа, мы заехали на киностудию имени Горького, подписали договор на сценарий и получили причитающуюся нам денежку.

— Ох, не успела на новую работу устроиться, а уже снова отпрашиваюсь, — то ли притворно, то ли искренне вздохнула мама. — Эдак меня, чего доброго, ещё на выход попросят.

— Не попросят, за тебя сам Михаил Борисович просил.

А что, Козырев — это шишка, попробуй его протеже уволь, сразу можешь забыть об улучшении жилищных условий. Тем более мама всего-то второй раз отпрашивается.

В поезде ещё раз проверил спортивную сумку. Вроде всё на месте, включая мой талисман. Олимпийский мишка за все эти месяцы изрядно пообтёрся, но всё так же улыбался мне, словно говоря: «Не дрейфь, Макс, всё у нас с тобой будет нормально!» И как будто даже подмигивал одним своим блестящим, чёрным глазком. Я тоже ему подмигнул, мол, живы будем — не помрём, братишка.

После чего поймал на себе настороженный взгляд соседки по купе — женщины средних лет, ехавшей в Москву с мужем и сыном лет десяти. Смущённо улыбнулся ей, и убрал своего мишку обратно в сумку.

Москва встретила солнцем и подсыхающими лужами, похоже, ночью шёл дождь. Либо поливальные машины так постарались, но я больше склонялся к первому варианту. На вокзале в ларьке купил, как и в прошлый раз, два десятка значков с олимпийской символикой, буду раздавать на родине родоначальников Олимпийски игр.

Дальше всё то же самое, что и в прошлый раз: Комсомольская площадь, «Икарус», причём, похоже, тот же самый, и я снова занимаю место в конце салона с Васей и Саней Ягубкиным. Но уже по собственной инициативе, мест полно — сейчас нет вторых и третьих номеров, приехали все те же, кто ездил в Венгрию, за исключением Варданяна. Сан Саныч перед отправкой с Комсомольской площади в Новогорск объявляет, что Паруйр временно исключён из состава сборной после того, как в Будапеште был замечен чуть ли не в валютных махинациях и, если он кого-то за этим делом заметит — тот тоже вылетит из сборной. Надеюсь, это не следствие моего рассказа Сергею Борисовичу о поездке, тем более что фамилию Варданяна я не упоминал. По иронии судьбы вместо него в сборную приехал другой армянин — Манвел Аветисян, которому 13 августа, как раз во время финальных боёв первенства Европы, должно было исполниться 17 лет.

В общем, встреча старых друзей на волне позитива перед поездкой в почти настоящую капстрану. Знания о ней у большинства на уровне учебника 5-го класса, сдобренные мультфильмами по мотивам мифов Древней Греции. Впрочем, поскольку принимающая страна является капиталистической, перед отлётом с нами провели политинформацию минут на сорок. Проводил её руководитель федерации бокса СССР Георгий Иванович Свиридов, уже знакомый мне по Ташкенту. Он же возглавлял нашу делегацию.

Встретившись с ним в Новогорске после спарринга, услышал:

— Варченко, молодец, неплохо смотрелся. Как твоё ребро?

— Всё зажило как на собаке, Георгий Иванович. А как ваши успехи на литературном поприще? Ничего нового не написали?

— Ну как же, в «Политиздате» только что вышел документальный роман «В краю голубых алмазов». Рассказывает об открытии в Якутии алмазных месторождений.

М-да, вот это я уж точно читать не буду. Если только когда бессонница будет мучить, чтобы использовать роман вместо снотворного. Впрочем, судя по лицу Свиридова, он и не ждал от меня восторженной реакции.

— А ведь ты, я слышал, тоже пописываешь? И не то что слышал, даже читал, я же подписан на «Юность». Твоему же перу принадлежит роман «Остаться в живых»?

— Есть такое, — кивнул я, — а в следующем номере выходит продолжение, начало второй части под названием «В предгорьях Карпат».

— Ого, поздравляю! Обязательно прочитаю. И как ты всё успеваешь: и боксом заниматься, и книги писать?

— Да ещё и музыкант, — не сдержавшись, добавил я.

— Серьёзно?! Не перевелись на Руси самородки. А что за музыка у тебя?

— Да я при своём училище ансамбль организовал. Так, всякое-разное поём, в основном сами сочиняем, и в стиле советских ВИА, и что-то ро́ковое иногда.

— А где можно послушать?

— С собой записей нет, они уже по стране ходят, если честно, зачастую как песни безымянного ансамбля, в лучшем случае всё же мелькает название «GoodOk». По-русски «Гудок», а если по-английски — то составляющая из слов Good и Ok.

— Экий каламбур, — улыбнулся Свиридов. — Уже на Запад поглядываешь, судя по названию? И нашим и вашим?

— Почему бы и нет? Правда, пока у нас ещё нет англоязычных песен, но если приспичит — насочиняем, без проблем.

Про «Heart-Shaped Box» я упоминать не стал, это пока единичный случай. Да и на пластинке автором музыки и слов указан Maxim Varhcenko, ну и ансамбль «Дружба» упоминается.

— То есть мысль покорить западного слушателя всё-таки терзает немного? — продолжал допытываться Георгий Иванович.

— Если уж выходить на западного слушателя с англоязычными песнями, то с такими, чтобы сразу попасть на первые строчки журнала «Billboard».

— Какого журнала?

— Это американский еженедельник, освещающий современную музыку и регулярно составляющий рейтинг исполнителей, так называемый хит-парад. Попасть на его первые строчки считается большим успехом.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Да держал как-то в руках журнальчик, знакомому родственник привёз, он на торговом флоте служит, — на ходу сочинил я.

— Ну ладно, меня люди ждут, а тебе успехов в музыке и книгах! Но пока на первом месте у тебя первенство Европы, тебе нужно сосредоточиться исключительно на удачном выступлении.

От КГБ, что удивительно, к нам никого не прикрепили. То есть в составе делегации попросту не было лишних людей, тех, кого бы мы не знали и кто бы мог вызвать у нас подозрение. Не исключено, конечно, что тот же врач сборной Григорий Абрамович Биркин одновременно и «постукивал», но мне почему-то в это слабо верилось.

Загадка разрешилась уже по прилёту в Грецию, встретившую нас в час дня жарой +35 в тени. В аэропорту «Элиникон», названном так по месту своего базирования в пригороде Афин, нас встретил сотрудник советского посольства, представившийся Петром Петровичем Афониным. Ещё и пошутил, что фамилия его как раз к Греции подходит, так как на северо-западном побережье страны находится знаменитая гора Афон с её сотнями монастырей. А мы промеж себя тут же окрестили его Афоней. В том числе и по аналогии с героем одноимённого фильма Данелии.

Он заявил, что на время первенства Европы с утра до вечера будет сопровождать нашу команду, и по всем бытовым или иным вопросам, кроме тех, что входят в компетенцию Чеботарёва и Свиридова, к нему можно обращаться в любой момент. И так же по пути в отель прочитал небольшую лекцию относительно недавней принадлежности Греции к НАТО, а Североатлантический блок, как известно, противник стран Варшавского договора, и поэтому нам стоит опасаться разного рода провокаций.

— Что касается походов по магазинам, то на турнире перед полуфиналами будет выходной, и вместе прогуляемся по Афинам, — добавил Афоня. — Перед прогулкой я вас отдельно проинструктирую насчёт поведения.

Было бы что тратить! Я уже успел заглянуть в магазинчик сувениров при аэропорте «Элиникон» и поразился царящим здесь ценам. Понятно, что тут они на порядок завышены, оставалась надежда, что в Афинах есть места, где и сувениры, и американские штаны, ежели кому понадобятся, можно купить по более божеским ценам.

Пётр Петрович оказался полной противоположностью своему коллеге, катавшемуся с нами в Венгрию. Этот был чем-то похож на Евгения Леонова: невысок, кругл, лысоват и улыбчив. Так и не подумаешь, что чекист. Но меня, стреляного воробья, на мякине не проведёшь, поэтому ещё в автобусе шепнул соседям, чтобы при Петровиче держали язык за зубами.

В Афины мы так и не заехали, окружным путём нас повезли в другой пригород греческой столицы, Каламакион. Расположен он оказался между берегом залива Сароникос и подножием горы Имитос. Жить следующие семь дней нам предстояло чуть ли не в мазанке, однако официально именующейся отелем «Herodotos». Номера тут были двухместные и больше напоминали камеры в тюрьмах при царском режиме. До того тесные, что помимо пары кроватей и прикроватных тумбочек внутри по существу ничего уже больше поставить было нельзя. Мы с Васей бросили вещи на кровати, и тут же из-под них куда-то помчались какого-то странного вида насекомые, отдалённо напоминающие тараканов.

— Блин, это чё такое?!

— Вот так вот уснёшь, а какая-нибудь тварь тебе в ухо заползёт, — мрачно пошутил я.

Кто-то из наших тут же успел выяснить, что во времена режима «чёрных полковников» здесь и впрямь было что-то типа тюрьмы, а во дворе нынешнего отеля якобы расстреливали несогласных с существующим строем. Некоторые кинулись во двор, искать то ли пятна крови, то ли выщерблины от пуль или хотя бы позеленевшие от времени гильзы. Не нашли ни того, ни другого, ни третьего.

Заодно выяснилось, что помыться под душем можно только в маленьком здании на отшибе. Здесь даже бойлер стоял в отдельной будке рядом с помывочной. Впрочем, по такой жаре, наверное, вода и так тёплая из труб льётся.

Туалет, кстати, тоже находился во дворе, и это меня окончательно доконало. Не знаю, кому изначально принадлежала мысль поселить нас в этом бараке, наверное, какому-нибудь греческому чиновнику от спорта, ответственному за приём иностранных делегаций, который по какой-то причине не любил русских. Я искренне пожелал этому человеку самому пожить в таких условиях. Хотя чему тут удивляться, через пару лет на Олимпиаде в Лэйк-Плэсиде советских спортсменов поселят в будущей тюрьме для малолетних преступников. Не любят нас во всём мире, и это печально, в лицо улыбаются, а в спину плюют. Но хотя бы боятся наших ракет, хотя радоваться тут тоже особо нечему, насильно-то мил не будешь. А по мелочам вроде вот этого отеля всё равно стараются подгадить. Даром, что греки православные, как и мы. Хотя сейчас в СССР эпоха всеобщего атеизма, может, и за это тоже нам гадят? Правда, я сильно сомневаюсь, что если бы у нас на шеях висели крестики и мы первым делом помчались бы искать православный храм, чтобы помолиться, отношение к нам сильно бы изменилось.

— Товарищи, в таких условиях жить нельзя, — растерянно пробормотал Свиридов, выйдя из «отеля» на залитый солнцем двор и нахлобучивая на голову лёгкую фетровую шляпу.

— Полнейшая антисанитария, — поддержал его Григорий Абрамович. — Я там видел тараканов.

— Это просто гетто какое-то, — не унимался Свиридов. — Пётр Петрович! Вы-то что молчите?

— Действительно, — протёр носовым платком вспотевшую лысину Афоня, — на отель это мало похоже. Мне обещали, что команду поселят в приличных условиях, а это даже постоялым двором не назовёшь. Иду звонить в греческую федерацию бокса.

С этими словами он скрылся в здании, где в небольшом фойе за грязным оргстеклом, подставив обрюзгшее лицо под настольный вентилятор, потела толстая администраторша Мы с улицы видели, как Афоня взял трубку телефона и начал кому-то названивать. Причём, насколько мне, стоявшему под навесом на крыльце, было слышно, он довольно бойко общался на языке эллинов. Разговор занял пару минут, после чего Пётр Петрович, отдуваясь, вышел во двор и окинул взглядом собравшихся вокруг него спортсменов.

— Вроде бы пообещали решить вопрос, но только завтра, так что сегодня придётся ночевать здесь. Ну уж как-нибудь, не обессудьте. Кстати, — бросил он взгляд на часы, — время все перевели на час назад? Переводите, кто не перевёл, а то путаница возникнет.

— Так, выходит, по-местному сейчас уже почти шесть вечера, — раздался голос Лёхи Никифорова. — Ужинать будем?

— Ах да, забыл предупредить, — оживился Афоня. — Завтракают, обедают и ужинают здесь, да и вообще в Европе позднее, чем в Союзе. Не из-за разницы во времени, просто у них менталитет такой. Так что ещё целых два часа можете заниматься своими делами. А можно прогуляться к заливу, там красивый вид. Да и пляж есть небольшой, причём бесплатный, муниципальный, городские власти там за порядком следят.

— А что, есть и платные? — лицо Акопкохяна недоумённо вытянулось.

— Капитализм, — взмахнул руками Афоня. — Есть деньги — можешь купить пляж в частную собственность, а потом за деньги пускать на него людей. Но и должен следить за порядком на своём пляже, а то какая-нибудь санинспекция живо лавочку прикроет. Так что, идём? Если кто надумает искупаться, то захватите плавки, там есть где переодеться. Надеюсь, плавки-то у всех имеются?

И спустя несколько минут с плавками в руках мы всей командой, включая Свиридова и Чеботарёва, направились сторону залива. А весёлый у нас гэбист, душевный, такие втираются в доверие на раз-два. И симпатию к себе вызывал даже у меня, не говоря уже о менее искушённых товарищах по команде.

У уходящего в море пирса, к которому вела длинная пологая лестница, замерли лодки и яхты, ещё несколько яхт разных размеров мерно покачивались на волнах в разных частях залива. По пирсу неторопясь двигались маленькие фигурки людей, разглядели мы и парочку рыбаков с удочками. Дальше, левее, пролегла полоска белого песка, на которой расположились десятка два отдыхающих.

— Живут же люди, — вздохнул Саня Лебедев.

— Что, тоже яхту захотелось? Или собственный пляж? — хмыкнул Толя Микулин.

— А что, чем я хуже?

— У тебя папа с мамой кто? Слесарь и учительница? И сколько твоим родителям на яхту с пляжем зарабатывать придётся? То-то же… Да и где ты на яхте плавать будешь? По своей Волге?

— Чем же это тебе моя Волга не нравится? — нахмурился Лебедев.

Учитывая разницу в габаритах, Саня, выступающий в категории до 81 кг, мог уделать «муху» Микулина одной левой, однако Сан Саныч тут же загасил назревавший конфликт.

— Я не понял, вы чего тут мне распетушились? — заявил он, косясь в сторону вроде бы стоявших в сторонке и общавшихся о чём-то своём Свиридова и Петра Петровича. — В наказание за это каждому по пятьдесят отжиманий. Сейчас на пляж спустимся, там и отожмётесь.

— Сан Саныч! — хором взмолились малой и здоровяк.

— Я уже пятьдесят лет Сан Саныч. Сказано, отжиматься — значит, будете отжиматься. Иначе их по-другому дурь из вас не выбьешь. Это особенно тебя касается, Микулин, маленький, а вечно всех заводишь.

Так что наш пляжный отдых начался с бесплатного развлечения в виде наблюдения за отжиманиями товарищей по сборной. Местные загорающие тоже с интересом посматривали в нашу сторону, особенно когда мы разделись и в специальной кабинке облачились в плавки. Ну а что, парни как на подбор, тренеры тоже без лишнего жирка, разве что Афоня выделялся своей «леоновской» комплекцией, ну так он и не думал загорать, нашёл местечко в теньке и оттуда якобы скучающе приглядывал за нами. Там же расположился и Григорий Абрамович, а вот Чеботарёв и Свиридов разделись вместе с нами, но, в отличие от нас, предпочли сначала поваляться на кристально чистом песочке.

А мы, игнорируя возможность позагорать, всем скопом ломанулись в воду. Парное молоко! Нехило так за день нагрелась вода в заливе. Я даже немного разочаровался, так хотелось окунуться в прохладную водичку, а тут почти как в ванную плюхнулся. Впрочем, если нырнуть поглубже, то уже вроде как и посвежее становится. Жаль, что нет маски для подводного плавания, а ещё лучше в комплекте с дыхательной трубкой. Помню, как первый раз прилетел в Шарм-эль-Шейх, и почти весь отдых плавал вдоль берега в маске с трубкой, наблюдая за жизнью морских обитателей. Здесь хоть вода была и не такая солёная, как в Красном море, но всё равно при попытке открыть глаза их начинало пощипывать. Поэтому предпочёл за лучшее вынырнуть и лежать на поверхности воды в позе звезды с закрытыми глазами.

Минут через пять, чувствуя, что моё лицо уже горит, перевернулся на живот и медленно поплыл к берегу. Тут уже суетился покинувший находившуюся в тени «зону комфорта» доктор сборной.

— Ребята, загораем по десять минут максимум, иначе обгорите, и будет уже не до бокса. То, что солнце низко, никого не должно вводить в заблуждение. Не дай бог ещё кого-то тепловой удар хватит.

Да уж, сколько раз обгорал по дурости и на пензенских пляжах, и на турецко-египетских. Вроде лежишь, и не особо припекает, а к вечеру каждое движение доставляет жуткую боль. Нет уж, лучше прислушаюсь к рекомендациям доктора.

— Аветисян, хватит там барышням глазки строить! Давай собирайся, через пять минут уходим.

Это уже Сан Саныч прикрикнул на нашего Манвела, который приглядел парочку чернявых девиц и, усевшись с ними рядом, что-то горячо рассказывал на русском, подкрепляя свои слова азартной жестикуляцией. Девушки в ответ улыбались и кивали, хотя вряд ли поняли хоть слово из сказанного армянским боксёром. То, что его оторвали от беседы с загорелыми красотками, Аветисян перенёс стоически, хотя Толик Микулин и ткнул меня локтем в бок.

— Видал, как у Манвельчика в плавках холмик вырос? — прыснул он.

— Завидуешь? — хмыкнул я в свою очередь.

— Ой, да чему там завидовать! И вообще, моя девушка говорит, что в этом деле не всё зависит от размера.

Как-то даже не представлял, что у этого шпенделя может быть девушка, а вот гляди ж ты… Если, конечно, не сочиняет.

Ужинать команду повели в небольшой, оборудованный открытой террасой ресторанчик, расположенный также на берегу залива, но метрах в семистах от пляжа. К тому времени начинало смеркаться, а аппетит мы успели нагулять — и наплавать тоже — недетский. Молодые, крепкие организмы с ускоренным метаболизмом, только успевай в топку «уголька» подбрасывать.

Если в Венгрии нас пичкали мясом и овощами, то здесь предпочтение отдавали, что неудивительно, средиземноморской кухне. Для начала мы отведали «греческий салат» (по-местному «хориатики») с сыром «фета» и набор закусок «мезе», соус «скардалия», рыбный суп «какавья», в качестве основного блюда подали тушёную рыбу с помидорами, луком и чесноком. Причём во все блюда местные повара добавляли большое количество оливкового масла, трав и специй, что для многих из нас оказалось достаточно непривычным.

— Ешьте, это полезная еда, — подбадривал я товарищей. — Недаром жители средиземноморья реже страдают от сердечно-сосудистых заболеваний и ожирения.

— Ты-то откуда знаешь? — поинтересовался Вася Шишов, разглядывая подцепленный на вилку кусок тушёной рыбы.

— Читаю много, чего и вам советую.

— Кстати, писатель ты наш, когда книжку подаришь с автографом?

— Пока только в «Юности» публикуюсь, а отдельной книгой роман выйдет или в этом году, или в следующем. А ты что, читал мой роман в журнале?

— А то! У меня родители его уже лет десять выписывают. Ну и всякие другие газеты с журналами. Мне вообще-то больше «Вокруг света» нравится, там про путешествия всякие, фантастику печатают. А что ты в «Юности» печатаешься, я только недавно случайно узнал. От нечего делать листал журнал, и вижу — ба, знакомая физиономия. Сначала даже не поверил, думал, может однофамилец с похожим лицом. А потом вспомнил, ты что-то говорил про то, что книжки сочиняешь. Ну, думаю, наш Максим и даёт! Так что за тобой книжка с автографом.

Фруктов тут тоже было навалом, но Афоня предупредил, чтобы не вздумали ничего рассовывать по карманам, здесь так не принято, ещё и слухи потом пойдут, что советских спортсменов дома недокармливают.

Руководство делегации в составе Чеботарёва, Свиридова и Петра Петровича ужинало тут же, на террасе за отдельным столиком. Одновременно они что-то обсуждали, причём посольский чекист в этой беседе солировал. Но я заметил, что при этом он умудряется зорко приглядывать за происходящим вокруг, и в какой-то момент его цепкий взгляд задержался на мне, отчего я невольно смешался и уткнулся в свою тарелку.

— Интересно, на сколько каждый из нас наел? Хотя бы в пересчёте на их драхмы?

Это Юра Гладышев проявил заинтересованность.

— Не напрягай мозг, для боксёра это вредно, — пошутил я. — Питание и проживание оплачивает федерация или Госкомспорт, а наша забота — доказать на ринге, что государство не зря тратит на нас валюту.

— Варченко, да нам нужно было тебя выбрать комсоргом сборной, а не Ягубкина, — услышал я голос Сан Саныча. — Может, выступишь завтра на комсомольском собрании?

Вот ведь ушастый, или это я так громко говорил… Но я тут же поспешил отмазаться, заявив, что публичные доклады — не мой профиль, мне привычнее вдалбливать истину в чужие головы в индивидуальном порядке, так лучше до адресата доходит. Посмеялись, после чего перешли к десерту: каждому подали по огромному куску пахлавы и напиток на выбор. Кто-то попросил было кофе, но Афоня предупредил, что кофе здесь реально крепкий, он сам его не пьёт из-за боязни тахикардии, после чего Свиридов волевым решением приказал кофе не пить, а отдать предпочтение чаям, благо что выбрать можно было между чёрным, зелёным и каркаде. Впрочем, любителей натуральных соков оказалось больше, тем более что кувшины со свежевыжатым апельсиновым соком, в которых плавали кубики льда, стояли на каждом столике. И хоть Григорий Абрамович и предупредил, чтобы на прохладительные напитки сильно не налегали, так как на фоне ещё не улёгшейся жары можно подцепить ангину, дорвавшихся до сокового «all-inclusive» парней угроза заболеть не сильно сдерживала.

Ночь в «тюремном» отеле превратилась в настоящую пытку. Мало того, что я буквально слышал, как по простыне, которую нам выдали вместо одеяла (и правильно сделали, в такую-то жару) ползали какие-то насекомые, так ещё и не имелось никакой возможности открыть расположенное под потолком намертво законопаченное окошко, на котором не хватало только решётки. А вентиляция в «камерах», похоже, не была предусмотрена. Из-за этого даже под простынёй спать оказалось невозможно, я был весь покрыт липким по́том, и даже лёжа голым, не сильно почувствовал изменение ситуации. А учитывая всяких ползающих, невесть как проникших в номер существ — при законопаченном окошке-то — я предпочёл за лучшее снова натянуть на себя простыню. Открытая дверь тоже не сильно изменила ситуацию. Сейчас я просто мечтал о хоть маленьком сквознячке как о манне небесной.

Точно так же мучился и Вася Шишов. Не выдержав этой пытки, я в конце концов попросил его выйти на улицу типа по нужде, а самом встать под нашим окном и ждать, когда я начну его выбивать. Когда выбью — в задачу Васи входило поймать эту оконную конструкцию размером с 17-дюймовый экран монитора, чтобы ничего не грохнуло и не разбилось, и аккуратно положить где-нибудь в кустиках неподалёку, дабы утром мы могли раму найти и вставить обратно. Всё прошло как по маслу, и уже десять минут спустя мы наслаждались гуляющим по «камере» ветерком. Так и уснули под треск цикад.

Утром нас ждал неприятный сюрприз. Там, куда Вася, по его словам, спрятал оконную конструкцию, мы ничего похожего на неё не обнаружили. Парень божился, что спрятал окно именно в этих кустах, других поблизости просто не было. К тому же некоторые кустки были обломаны, и это свидетельствовало о том, что здесь кто-то шастал. Видно, и после Васи тоже, раз окно «сделало ноги». И кому оно могло понадобиться?

Это выяснилось очень скоро, когда в нашу сторону направился хмурый Свиридов, а рядом с ним семенил, как я понял, хозяин отеля, что-то лопотавший на ужасном английском и потрясавший не чем иным, как нашей оконной рамой.

— Варченко, Шишов… Вы зачем окно ночью выбили?

Мы с Васей переглянулись и поняли, что дела плохи. Окно нашего номера выходило на другую сторону здания, где между отелем и оградой оставался покрытый галькой промежуток метров пять в ширину. Мы надеялись, что до нашего отъезда, который вчера анонсировал Афоня, пропажу рамы никто не заметит. И вот сейчас наши надежды пошли прахом.

— Георгий Иванович, — начал я, — спать же в такой духоте невозможно, мы полночи ворочались вместе с ползающими по нам тараканами, а окно не откроешь, оно намертво заколочено. Думали, выставим раму без лишнего шума, а утром обратно поставим, вот только в кустах, где мы её спрятали, рамы утром не оказалось.

— Правильно, потому что он её нашёл раньше вас, — мотнул головой в сторону грека Свиридов. — Я не знаю, почему в вашем номере окно было заколочено, у меня оно открывается, да и в других номерах, думаю, тоже. Надо было постучать в комнату господина Феодоракиса и рассказать о проблеме. Может, он что-нибудь и придумал бы. А теперь нам выставят счёт за попорченное имущество.

— Да какой счёт, Георгий Иванович! — воскликнул Вася. — Это окно на место вставить — раз плюнуть!

— Может, оно и так, да вот только хозяин отеля требует 100 долларов США.

— Сколько?!! Да он чего, совсем сбрендил?

— Шишов, веди себя прилично, — поморщился Свиридов.

— А почему вообще в долларах, а не в своих драхмах? — поинтересовался я.

— Откуда мне знать? Сути дела это не меняет, не в долларах, так в драхмах выставит аналогичную сумму. Иначе угрожает заявить в полицию.

Вот же жирный сучонок! Я с ненавистью поглядел на Феодоракиса. И тот, поймав мой взгляд, как-то сразу съёжился и постарался спрятаться за руководителя нашей делегации. А когда я сделал к нему шаг, тот буквально присел, как будто собирался прямо здесь нагадить в свои шаровары.

— This window itself fell out at night. We were asleep and didn't see it happen[2].

Грек в ответ на мою фразу только захлопал глазами, а я, больше ничего не говоря, вырвал у него из рук раму и двинулся к входу в отель.

— Варченко! — услышал я встревоженно-удивлённый голос Свиридова.

— Одну минуту, Георгий Иванович, — сказал я, не оборачиваясь, и скрылся внутри здания.

На то, чтобы вставить раму на место, мне потребовалось не одна минута, а чуть больше, но окно теперь находилось там, где ему и положено было находиться. Вернувшись во двор, кивнул всё ещё пребывавшему в состоянии ступора Феодоракису:

— Go check that your window is in place[3].

Тот быстро-быстро засеменил внутрь, а Свиридов удивлённо посмотрел на меня.

— Варченко, ты откуда так хорошо знаешь английский?

Вот же блин, в запале как-то и забыл, что нужно маскироваться. А ведь Козырев меня об этом предупреждал.

— Спецшкола с английским уклоном, — сообщил я с невинным выражением лица.

В этот момент у ограды отеля остановился серый «Opel Ascona», из-за руля которого выбрался улыбающийся Афоня. Следом припарковался небольшой автобус.

— Ну как ночь прошла, товарищи спортсмены? Всё нормально, никого клопы не выпили досуха? Ха-ха! Давайте, собирайте вещи, переезжаем в другой отель. Я там уже был, убедился, что условия не в пример лучше.

Новый отель располагался всего в паре километров от «тюрьмы», он и в самом деле был на порядок лучше прежнего, в номерах даже стояли маленькие цветные телевизоры. Помимо нашей команды здесь уже успели обжиться боксёры ГДР и Швеции. При отеле даже был ресторан, правда, с виду больше похожий на столовую общепита или кафетерий, хотя меню в нём было не хуже, чем в том, где мы накануне ужинали. За нашей командой были забронированы несколько столиков, за которыми мы расселись, когда время подошло к обеду. После обеда я раздал зарубежным боксёрам значки с олимпийской символикой, а в ответ получил улыбки и несколько значков от восточных немцев и шведов. Так, глядишь, ещё и фалеристом заделаюсь.

На следующий день мы приехали к 8 утра на взвешивание во Дворец спорта «Олимпия», где будут проходить поединки континентального первенства. Оказалось, «Олимпия» не такое уж и большое здание, являющееся домашней ареной для баскетбольного клуба АЕК. У баскетболистов межсезонье, однако свято место, как известно, пусто не бывает.

Обычно на предварительных боях ставят два ринга, чтобы процесс шёл быстрее, однако не в этом случае. Посреди баскетбольной арены с трибунами на 10 тысяч зрителей был установлен лишь один ринг. Нам объяснили, что, по прикидкам организаторов, в первые два дня турнира должны уложиться все участники предварительных поединков. А дальше, когда количество боксёров уполовинится, будет уже значительно проще.

На взвешивании узнал и имя своего первого соперника — голландец Ян Эдегор. Хоть бы на разминке его посмотреть, да спросить не у кого, где искать этого парня. Понадеялся, что мой соперник не будущий Майк Тайсон, если бы этот Эдегор что-то из себя представлял, я бы о нём в своей первой жизни что-нибудь да услышал. Да и вообще, где Голландия — и где бокс? Вот футбол, конькобежный спорт — это да, они в первых рядах, а о голландских боксёрах я, если честно, до этого никогда не слышал.

Поединки начинаются в 14.00, а перед ними — торжественное открытие с парадом участников и речью министра спорта Греческой республики. Перед парадом дышать становится чуть легче, похоже, врубили вентиляцию. До этого мы тут все исходили липким по́том, особенно страдали тяжеловесы.

Я боксирую в седьмой паре, это примерно в половине четвёртого с учётом пауз между боями, если только не будет досрочных побед в первых или вторых раундах. На разминке я спокоен, даже слишком, за что получаю небольшой нагоняй от Саныча:

— Максим, не вижу в твоих глазах блеска. Ты должен копить злость, выходить на ринг заряженным на победу, как советский солдат на фашиста. Ну-ка соберись!

И правда, что-то я слишком расслабился, а такие штуки зачастую до добра не доводят. Сделал себе мысленную накачку, после чего взялся за дело с удвоенной энергией. На этот раз Санычу даже пришлось меня притормозить, чтобы не выплеснул всю энергию раньше времени.

— Ты уж вроде не новичок в боксе, КМС, должен знать, что тонус нужен, но и перегорать опасно, выйдешь в ринг выхолощенным ещё до боя. А теперь давай двоечку поработаем.

Перед выходом на ринг вручил Санычу своего олимпийского мишку, к которому тот начал понемногу привыкать, не задавая глупых вопросов. Чеботарёв мишку положил (вернее даже, прислонил) к основанию ринга. Пусть стоит там и колдует в пользу хозяина, мой потёртый плюшевый друг, хе-хе…

Голландец и впрямь особых проблем мне не доставил. Азарта хоть отбавляй, а вот с техникой беда. Ради интереса я два раунда поиграл с ним в кошки-мышки, а когда Саныч прикрикнул, чтобы я дурака не валял, а заканчивал уже с этим балаганом, я поймал подуставшего соперника на контратакующем выпаде излюбленным ударом в область печени. Из его раскрытого рта, пытавшегося втянуть воздух, свесилась капа, и я что есть дури заехал правым хуком в челюсть. Раздался хруст, от которого у меня по коже побежали мурашки, а секунду рефери уже оттаскивал меня от поверженного и воющего от боли противника.

— Ты зачем же ему челюсть, бедняге, сломал? — влёгкую корил меня Саныч, расшнуровывая перчатки. Мог бы и не добивать, он и так уже готов был.

— В запале… А на фига он рот раскрыл?

Я оправдывался, одновременно понимая, что и в самом деле мог бы при желании не доводить дело до подобного исхода. Теперь несчастному Яну Эдегору с месячишко предстоит питаться через трубочку. В конце концов, он знал, на что идёт, когда начал заниматься боксом, но все мы, конечно, верим, что уж с нами-то ничего настолько плохого не случится. Но иногда всё же случается.

Этот хруст у меня ещё долго стоял в ушах. Я посмотрел два оставшихся боя с участим наших ребят, после чего стало ясно, что первый день мы преодолели без потерь. Но и соперники, если уж говорить откровенно, были проходными. Разве что Саня Ягубкин в одном из моментов первого раунда зазевался и попал в лёгкий нокдаун, но после этого так завёлся, что ещё до гонга на перерыв закончил дело в свою пользу.

Шесть боёв — шесть побед. Завтра ещё наших пятеро выйдут в ринг. Руководство сборной вечером пребывало в хорошем настроении, позволив нам заниматься своими делами. Кто-то валялся у себя в номере на кровати, пялясь в телевизор, хотя греческий язык никто не знал, и только по картинке мог судить о происходящем на экране. Кто-то в комнате отдыха рубился в настольный футбол. Но к нему выстроилась очередь из желающих, в которую помимо наших затесались ещё и немцы со шведами. Я посмотрел на всё это и вернулся в свой номер. За неимением гитары, на которой в целях релаксации с удовольствием бы пробренчал, займусь полезным делом — продолжу работу над черновиком романа «Ладожский викинг», благо что из дома захватил пару общих и запас шариковых ручек.

Вернувшийся в номер после настольно-футбольных баталий Вася кивнул:

— Чё, новую книжку сочиняешь?

— Типа того.

— А про что?

— Про викингов.

— Ого! Это которые Америку раньше Колумба открыли?

— Ага, про них. Только в центре сюжета будет словенский паренёк, я его Задором назвал. В начале романа его селение разоряют датчане, тогда их просто звали данами, и среди них тоже викинги, кстати, были, не только среди норвежцев, которых опять же звали тогда норегами. В общем, отца и мать паренька убили, а его с младшей сестрой взяли в плен, хотели сделать рабами. В пути Задор прыгает с корабля в воду и прячется в лесу. Дальше рассказывать не стану, а то тебе потом читать будет неинтересно.

— А чё, классный сюжетец, я с удовольствием почитаю. Когда книжка выйдет?

— Ха, ну ты и торопыга! Писатели годами ждут публикации своих произведений, ради меня никто исключения делать не станет. Если, конечно, ещё возьмутся печатать. Да и в «Юности» подождать придётся, у меня там на очереди одна вещица, которую начнут печатать не раньше, наверное, чем через год. А уж об этом романе я вообще молчу.

— Гляди ты, как всё сложно, — покачал головой Вася. — Можно я телек включу?

— Включай, — махнул я рукой, — всё равно я уже заканчивал. Хоят по телику всё на греческом языке, ни фига не поймём.

— Это я как-то не подумал… Ну может мультики какие покажут, а то как-то скучно без телевизора.

Можно, конечно, попробовать пристроить его в наш областной литературный журнал, подумал я, устраиваясь поудобнее на кровати, но, честно говоря, если уж говорить о периодике, хочется, чтобы тебя публиковали в центральных журналах с миллионными тиражами. А что у нас имеется кроме «Юности»? «Новый мир», «Октябрь», «Знамя», «Нева», «Москва», «Наш современник»… Плюс менее известные, но тоже толстые «Сибирские огни», «Урал», «Волга»… Варианты есть и, если уж речь идёт о гонорарах, в столичных, наверное, они повыше, хотя о деньгах в данном случае я думал в последнюю очередь. Да ещё знать бы наверняка, в каком примут на рассмотрение рукопись, а где пошлют. Или уже пошлют вряд ли. после того, как мой первый роман вышел в «Юности».

Ну даже предположим, если в каком-то издании и возьмут мою рукопись, не будет ли это предательством по отношению к Полевому? В какой-то мере да, но, опять же, не всю же жизнь мне печататься только в «Юности», тем более я там и так на следующий год место себе застолбил. Думаю, и сам Полевой не будет против, если в кои-то веки я отдам рукопись его друзьям-конкурентам. В конце концов, у нас не капитализм с его хищным оскалом, где каждый бьётся за личную выгоду правдами и неправдами. Те же журналы финансируются из одного источника, имя которому — государство.

Под эти мысли и стрельбу в телевизоре — на каком-то местном канале Вася поймал спагетти-вестерн, я и уснул.

Утро началось с лёгкой пробежки для всех: и кто накануне отстрелялся, и кому предстояло ещё сегодня выйти на ринг. С физподготовкой Саныч не переусердствовал, понимал, что организм между боями должен отдыхать, поэтому всё ограничилось пробежкой вдоль берега залива, после чего мы спустились на пляж, похожий на тот, где мы купались позавчера почти как две капли воды. Там прошла стандартная, разогревающая мышцы разминка, затем бой с тенью, далее нам разрешили водные процедуры в виде купания в море. Плавки мы не брали, поэтому ринулись в воду прямо в трусах, на ком-то были даже семейные. Но так как в эти утренние часы на пляже кроме нас почти никого не было, то и стесняться оказалось некого.

Позавтракав, всей командой поехали в «Олимпию», кому-то предстояло выходить на ринг, а остальным — переживать за товарища на трибунах. В третьем по счёту бою Лёха Никифоров дрался с представителем Венгрии, причём против него вышел именно тот парень, с которым он боксировал на турнире в Будапеште, старый знакомый, так сказать. Лёха спокойно и уверенно победил по очкам. В оставшихся четырёх поединках с участием советских спортсменов мы понесли одну потерю — Саня Лебедев по итогам трёх раундов уступил крепкому румыну Луче Ионеску.

Настроение в команде стало не таким уж и радужным. Руководство сборной, подозреваю, рассчитывало на 100-процентный результат по итогам предварительных боёв, тем более что в соперниках вроде бы особо сильные боксёры не числились. Но спорт — штука порой непредсказуемая. И тем более судьи, которые в равном бою советскому боксёру предпочли румына.

Что день грядущий нам готовит? Таким вопросом наверняка задавались не только Сан Саныч и Свиридов, но и мы, те, кому предстояло завтра и в последующие дни выходить на ринг. Соперники с каждым разом будут всё сложнее, и наши потери будут расти, это к бабушке не ходи. Но всё же сборная СССР считалась главным претендентом на общекомандную победу.

Назавтра мне пришлось выходить на ринг против болгарина Димитрова. Ниже меня на полголовы, однако с выдающимся плечевым поясом и бугрящимися бицепсами и трицепсами, он производил угрожающее впечатление. Был к тому же на год старше меня, а внешне, как и все южане, выглядел ещё взрослее. Одна только обрамлявшая мощную челюсть щетина чего стоила.

Я видел, как он вчера бился, во втором раунде сломил-таки сопротивление соперника, кажется, ирландца, хотя тот тоже смотрелся крепышом. Так что оппонент в 1/8 мне достался более чем серьёзный.

Что он и продемонстрировал с первых секунд боя, обложив меня градом мощнейших ударов. Вот только его акцентированным ударам не доставало скорости — вот что значит перекачанные мускулы — и как следствие, я защищался без особого для себя урона. В большинстве случаев просто двигался от него и в сторону, не забывая посылать в соперника одиночные, а иногда спаренные джебы. И это приносило успех. Если у меня к концу первого раунда лицо было чистым, я не пропустил по сути ни одного серьёзного удара, то у Димитрова под правым глазам уже наливалась гематома.

— Молодец, почаще его левой прямой доставай, — поддержал меня в перерыве Чеботарёв.

Бой был остановлен в конце второго раунда. Рефери пригласил врача, и тот, осмотрев глаз болгарина, покачал головой — поединок продолжать нельзя. Димитров и его угол пытались было возмущаться, но врач своего решения менять не собирался. Не сказал бы, что победа была лёгкой, подвигаться мне пришлось изрядно, но дыхалка, к счастью, не подвела, да и ноги не успели забиться молочной кислотой.

В этот день выступила вся наша команда и, что приятно удивило даже руководство сборной, мы обошлись без единой потери. В 1/4 первенства Европы выступят сразу 10 боксёров от нашей страны — лучший результат среди всех сборных.

На следующем этапе меня поджидает шотландец Роберт МакДонах. Полная противоположность болгарину — худой и высокий, ноги-ходули, мне на ум даже пришло выражение «доходяга». Что он мне сможет предложить? Скорее всего бой на дальней дистанции, во всяком случае, иного, исходя из антропометрических данных соперника, я предположить не мог. Сан Саныч придерживался такого же мнения, поэтому мы заранее разработали тактику, сочетающую бой на средней и ближней дистанциях. В случае попыток бегства соперника я должен теснить его в угол, то есть автоматически выходило, что работать мне придётся «первым номером».

Наш план на бой удался на все сто процентов! При этом выяснилось, что шотландец технически весьма подкован, вот только ногами забывал двигать, отступая весьма неохотно. А когда перед тобой почти неподвижная мишень, которая на средней и особенно ближней дистанциях не доставляет тебе по существу никаких проблем, то боксировать одно удовольствие. Правда, соперник грамотно закрывался, прикрывая корпус локтями, а лицо перчатками, но я раз за разом умудрялся находить в его защите бреши, выигрывая раунд за раундом.

Вот только в нокаут или хотя бы нокдаун отправить его никак не получалось. В третьем раунде я уж начал было подумывать, может, хотя бы рефери остановит бой за явными преимуществом одного из боксёров? Но тот предпочёл дождаться гонга, чтобы после подсчёта судейских записок поднять мою руку вверх.

Дальше меня поджидал местный боксёр Янис Ксенакис. В своём четвертьфинале грек не произвёл на меня впечатления несокрушимой машины. Да, добротный боксёр, достаточно техничный, неплохо бьющий с обеих рук, но не более того. Надеюсь, он не станет для меня непреодолимой преградой.

До полуфинала из наших также добрались Толя Микулин, Лёха Никифоров, Юра Гладышев, Вася Шишов, Саня Ягубкин, Манвел Аветисян и Исраел Акопкохян. То есть потеряли еще двоих, тем не менее, по-прежнему имея наибольшее представительство на следующей стадии турнира. Аветисяну, правда, победа досталась большой кровью, в буквальном смысле слова. После зарубы с темнокожим англичанином его лицо напоминало светофор, особенно вокруг глаз, хоть тёмные очки покупай. Врач турнира мог вполне снять нашего спортсмена с полуфинала. Однако Биркин применил весь арсенал своих знаний, каким-то образом сумев к следующему утру снять отёки на лице Манвела, так что тот мог смотреть на окружающий его мир не через щёлочки, напоминая китайца, а более-менее открытыми глазами.

К тому же перед полуфинальными поединками у боксёров был день отдыха, значит, у Аветисяна оставалось время, чтобы ещё малость подлечиться. И все с нетерпением ожидали этот выходной, так как в этот день Афоней была обещана прогулка по Афинам с возможностью затариться «товарами первой необходимости». Пётр Петрович не обманул, с утра заехал на своём «Опеле», а для нас подогнали небольшой, уже знакомый автобус, способный вместить человек тридцать, не считая стоячих мест. На сотруднике посольства был белый костюм и такого же цвета панама. Правда, панама не та, что многие из нас носили в детстве, а в виде шляпы с мелкими отверстиями для циркуляции воздуха.

— Ну что, орлы, готовы к экскурсии по историческим местам греческой столицы? — с довольным видом вопросил нас Афоня, собрав после завтрака во дворе отеля.

— Лучше по магазинам, — подал голос Аветисян.

— Магазины тоже будут по ходу маршрута, но сначала я обязан показать вам древние развалины Парфенона и прочие достопримечательности Афин… Ну и лицо у тебя, парень, ты всех греков распугаешь. Есть солнцезащитные очки? Нет? Хм… Ладно, дам свои запасные, потом вернёшь. Итак, все валюту захватили? Тогда садимся в автобус.

Начали с центра города, где минут десять постояли у храма Зевса Олимпийского.

— Этот храм — самый большой в Греции. К сожалению, из 104 коринфских колонн сохранилось только полтора десятка. Время никого и ничего не щадит, — грустно вздохнул Афоня.

Затем мы отправились к холму Афинский акрополь, на вершине которого возвышался храма Парфенон. Вернее, то, что от него осталось — колонны без давно сгнившей деревянной крыши.

Спустившись с холма, мы пешим маршрутом прошли через район Плака, считающимся, по словам Афони, одним из самых популярных туристических маршрутов, так как позволяет ближе познакомиться с греческой культурой. Район напомнил деревню, этакий зелёный остров посреди города со старыми деревьями, зелеными навесами и каменными дорожками. Здесь нам попались первые магазинчики, куда разрешено было заглянуть и потратить часть валюты.

Продавались тут в основном сувениры, кое-что по мелочи мы прикупили, но основную часть своих драхм приберегли на потом. Далее мы заглянули на древнее кладбище Керамейкос и Агору с её храмом Гефеста и византийской церковью Святых Апостолов. Под занавес экскурсии забрались на гору Ликавит, со смотровой площадки которой открывался потрясающий вид на город. Афоня подъём одолел не без труда, не знаю уж, сколько он носовых платков извёл, вытирая вспотевшую лысину и короткую, толстую шею.

Я же только и успевал щёлкать затвором своего фотоаппарата. И виды снимал, и себя на фоне местных достопримечательностей. В какой-то момент случайно в объектив моей камеры попал Пётр Петрович, так он, заметив это, тут же с невинным видом отвернулся, ещё и как бы невзначай прикрыв лицо панамой. Теперь я уже окончательно удостоверился, что нашему провожатому есть что скрывать.

Наше путешествие завершилось у Варвакиоса — Центрального рынка Афин, расположенного у подножия Священной горы между площадями Монастираки и Омония.

— Здесь вы можете купить по вполне приемлемым ценам местные деликатесы, которых в Союзе днём с огнём не найдёте, — пообещал нам Афоня. — Следуйте за мной, я и здесь поработаю экскурсоводом, а заодно и переводчиком.

В проходах и закоулках рынка Пётр Петрович ориентировался как у себя дома, видно, являлся завсегдатаем этого места. Специи, орехи, мёд, морепродукты, заставлявшие впервые видевших такое изобилие парней возбуждённо галдеть. Афоня предупредил, что мы будем брать только те продукты, которые не являются скоропортящимися и нам по карману. Мёд и орехи как раз входили в эту категорию, так что по полулитровой баночке тимьянового мёда, считающегося в Греции самым популярным, мы прикупили. Положил я было глаз и на еловый мёд, который собирают только на Пелопонесе, но слишком уж кусалась цена. Хотя смуглый и носатый продавец всё же уговорил меня попробовать свой товар. Да-а, это действительно можно было назвать нектаром… Но, чёрт возьми, валюты нам разменяли как обычно с гулькин нос, а мне ещё маме и Инге нужно было купить сувениры. Останется ли после этого что-то для себя — большой вопрос.

Некоторые, включая Сан Саныча и Свиридова, прикупили и по литровой бутылке оливкового масла. Я тоже едва не решился на покупку, тем более что стоила такая «стекляшки» без этикетки не так уж и дорого. Помню, я впервые в жизни попробовал заправленный оливковым маслом салат лишь в начале 90-х, и только позже узнал, что, оказывается, всеми любимые шпроты всегда заправлялись именно оливковым маслом. Однако в последний момент мой взгляд упал на ряды с банками и пакетами кофе, который был представлен и в зёрнах, и в молотом виде. Подумал-подумал — и взял две баночки зернового — нам домой и родне Инги (не знаю, насколько она сама является большой его любительницей). Заодно потратился и на компактную кофемолку, которая сама по себе уже была произведением искусства. Мне как оптовику продавец даже сделал небольшую скидку, правда, не без участия Афони.

А уж жвачки все набрали как минимум по блоку — я сразу два прихватил. Вроде не сказать, что большой любитель жевательной резинки, и повыёживаться перед другими не охотник, мне просто нравилось методично двигать челюстями во время мыслительного процесса. Например, когда работаю над книгой. Так что лишними эти пара блоков у меня точно не будут.

Презервативы я бы тоже прикупил, а то дома штуки три осталось, но при Афоне лучше было не рисковать. Может, потом как-нибудь представится случай.

После продуктовых рядов моя сумка как-то сразу потяжелела, да и у моих товарищей по сборной тоже, включая руководство команды. Но нам ещё предстоял поход по вещевому рынку — Афоня заранее предупредил, что одежда на рынке на порядок дешевле, чем в специализированных магазинах, а по качеству ничем не уступает. Те же самые джинсы с лейблами известных фирм и почти неотличимые от оригинала в пересчёте на наши деньги здесь обойдутся всего в 40–50 рублей. Если же мы захотим приобрести настоящие американские джинсы — то это в магазин, но заплатить за «фирму́» придётся в несколько раз больше.

— Тогда уж лучше мы здесь затаримся, — выразил мнение коллектива Саня Лебедев. — Да, парни?

Ответом ему было дружное «Да!». Так что следующие полчаса шумные греческие торговцы одеждой наперебой втюхивали нам свой товар: джинсы, вельветовые костюмы, куртки, а один почему-то ещё и платья… У парней реально разбегались глаза, а Афоня пытался установить хоть какое-то подобие порядка.

— Ребята, не хватайте первый же попавшийся товар, лучше спросите у меня, я вам подскажу, да и поторгуюсь за вас.

Последний аргумент стал решающим, и в итоге практически каждая покупка была согласована с Петром Петровичем, а в итоге каждый сэкономил приличную сумму, если сравнивать с тем, что нам выдали изначально. Я ограничился покупкой только вельветового костюма, обошедшегося мне меньше чем в сто рублей, который к тому же сидел на мне, как влитой.

Наконец с изрядно распухшими спортивными баулами мы добрались до сувенирных рядов, где продавались выполненные в неповторимом национальном колорите украшения, шкатулки, в которые эти самые украшения можно было прятать, чеканка, посуда, парфюмерия, косметика… Ну просто глаза разбегались. Я прикинул оставшуюся наличность, почесал затылок и взял Инге красивую подвеску на серебряной цепочке, где также в серебро был оправлен крупный агат, на котором мастер с помощью тончайших линий изобразил крылатую богиню Нику. А маме купил набор ухаживающей косметики для лица на оливковом масле — как заверил Афоня, оказавшийся специалистом во всём, я совершаю неплохое вложение, так как в Союзе этот же набор косметических средств моя мама сможет продать в несколько раз дороже. Ещё и подмигнул, мол, плавали, знаем.

На это я ответил, что мама и сама попользуется, чай, не бедствуем, чтобы спекулировать.

В автобус загрузились, когда часы показывали почти два по местному времени. На то, как мы затаскиваем баулы, водитель-грек смотрел с плохо скрываемым сарказмом, а на его мясистых губах блуждала ироничная ухмылка. В этот момент мне так захотелось въехать по этой наглой морде, что, поймав мой взгляд, грек тут же смущённо отвернулся и больше в нашу сторону уже не смотрел, разве что через салонное зеркало.

По пути в отель вместо того, чтобы, как мои товарищи по команде, хвастаться друг перед другом покупками, я снова размышлял о том, возможно ли сделать так, чтобы простые люди, не имеющие возможности затовариваться в «двухсотой секции» и получать спецпайки, могли спокойно купить то, что им хочется? Не знаю, наверное, в Греции имеются всё же нищие и бездомные, хотя они мне пока ни разу не попадались. Но тот же водитель, представляющий так называемый средний класс, наверняка может спокойно купить то, чем мы сегодня набили свои спортивные сумки.

Ну да, может быть у них тут неимоверно дорогое жильё, коммуналка, медицина, а у нас в Союзе и лечат, и квартиры дают бесплатно. Если, конечно, при жизни дождёшься своей очереди, но большинство всё же умудряется дождаться, скорее, вопреки, а не благодаря. Но этот взгляд водилы так и стоял у меня перед глазами, и он был очень, очень красноречив. Понятно, что счастье не в джинсах, но ведь такая махина под название СССР неужели не может обеспечить своих граждан предметами широкого потребления в достаточном объёме?! Трактора делаем, танки, самолёты, а нормальные стенки и джинсы не можем. Потому что если это и делается, то на фабриках, где у подавляющей части рабочих нет особой заинтересованности в том, что выходит из-под его рук, главное — количество, а не качество.

— Выходим, ребята, — вывел меня из раздумий голос Свиридова. — Быстро вещи по номерам и строимся на приём пищи.

Вот так вот, мы тут в ресторан-столовую всё ещё ходим строем, как пионеры. Со стороны это, наверное, смотрится комично, особенно учитывая наличие в нашей команде таких амбалов, как Лебедев и Ягубкин. Да и я, если уж на то пошло, выгляжу взрослее своих сверстников, во всяком случае, физически. Другие постояльцы, включая соперников из Швеции и ГДР, смотрели на нас с недоумённым весельем. После обеда я не выдержал и подошёл к Свиридову.

— Георгий Иванович, может, перестанем уже строем ходить? Не хватает только за руки друг друга держать. Ну право слово, над нами уже все смеются.

— Кто смеётся?

— Да все! Вон, восточногерманские и шведские боксёры ходят сами по себе, а на нас смотрят, как на… Как на чудаков, — подобрал я наиболее мягкий эпитет.

— Что ж нам теперь, в угоду немцам и шведам тоже бродить кому как вздумается?

— Почему же сразу как вздумается? Мы ведь не дети, в конце концов, не носимся по отелю с воплями, не бьём стёкла и не переворачиваем мебель.

— Ещё бы вы мне стёкла били, — пробормотал Свиридов, — мне уже твоего окна в предыдущем отеле хватило. Ладно, больше не будете ходить строем, и правда, не пионерский лагерь. Но как только чего-нибудь учудите, я снова верну эту практику, будете вообще за руки друг друга держать. Понятно?

— Понятно, Георгий Иванович, — улыбнулся я и подмигнул прислушивавшимся к нашей беседе Васе и Сане Ягубкину.

Глава 3

Волновался ли я перед полуфиналом, где меня ожидал хозяин турнира Янис Ксенакис? Есть такое, но не сказать, чтобы очень уж сильно. Я не слишком переживал по поводу силы соперника, который, кстати, отнюдь не смотрелся несокрушимой машиной. Меня больше волновало, что это местный боксёр, и в «близком» бою судьи могут быть к нему более благосклонны. Поэтому и не хотелось доводить дело до подсчёта судейских записок.

С Санычем мы по традиции прикинули, в каком стиле нам можно постараться обыграть соперника, антропометрическими данными, кстати, напоминавшего меня самого. Защищается Ксенакис неплохо, бьёт резко, с обеих рук, предпочитая работать на средней дистанции, а это та самая дистанция, с которой «прилетает» наибольше количество нокдаунов и нокаутов. Однако назвать удары грека акцентированным можно было с натяжкой, в четвертьфинале он взял своё прежде всего за счёт активности и большего числа точных попаданий. Вроде бы в 1/8 он победил техническим нокаутом, но тот бой я не смотрел, и как там всё было — заколотил соперника в углу или у того случилось, к примеру, рассечение — можно было только предполагать.

Перед боем неожиданно возникла проблема с минеральной водой. Я разминался не в раздевалке, где было немного тесновато, а в небольшом спортзале, более, кстати, приспособленного для такого рода деятельности. Кроме меня так же посчитали ещё несколько полуфиналистов, разминавшихся поодиночке или под руководством тренеров. Это только у нас почему-то, наверное, в целях экономии, со сборной отправили единственного наставника. В других командах чуть ли не у каждого боксёра имелся личный коуч. Хотя, может, кто-то прилетел в Грецию и за личный счёт. Наши тренеры — тот же Храбсков — такого себе позволить не могли.

Так вот, о воде… С собой у меня имелись пара стеклянных полулитровых бутылочек минералки — нужно было поддерживать водно-солевой баланс. Это же мне советовали и Чеботарёв с Биркиным. Стояли бутылки на подоконнике, чуть позади и сбоку, пока я отрабатывал перед зеркальной стеной бой с тенью. Одна уже была початой, вторая целой. И в один отнюдь не прекрасный момент оказалось, что початая бутылочка куда-то исчезла.

Я недоумённо оглянулся в надежде увидеть, кто из разминающихся боксёров мог случайно или преднамеренно увести мою воду, но ни у кого своей бутылки не обнаружил. В этот момент я вспомнил, что в отражении зеркала вроде бы мелькала чья-то тень, какого-то человека в светлом спортивном костюме. Наверное, кто-то из тренеров внаглую позаимствовал водичку. Хм, странно… Ладно бы целую увели, я бы ещё понял, в початой воды оставалось всего ничего.

Посокрушавшись по поводу человеческой беспринципности, я взял новую бутылку, открутил удобно приспособленную для этого пробку и сделал большой глоток… Фу, что за горький привкус? Я повертел бутылку в руках, на вид она вроде бы ничем не отличалась от той, которую увели, а вкус, тем не менее, какой-то противный, аж слегка выворачивает. Может, мне просто показалось? Я сделал ещё глоток и снова поморщился. Да ну на фиг, отравишься ещё, может, она просроченная какая…. Поискал на этикетке дату — да вроде как всего месяц назад бутылка сошла с конвейера. Но всё равно пить из неё у меня не было больше никакого желания.

— Варченко, заканчивай, ты в следующей паре, — услышал я голос выскочившего, словно чёртик из табакерки, Саныча. — Ну-ка, дай проверю, как руки забинтовал… Сойдёт. Идём в раздевалку, перчатки помогу надеть.

Чисто на автомате я захватил с подоконника бутылку. Наверное, сказалась врождённая привычка не мусорить. В раздевалке вроде была мусорная корзина, туда и положу. Что и сделал после того, как мы переступили порог комнаты, на двери которой висела табличка «Russian team room». Вот так, кстати, и было написано, что эта комната именно русской команды. В первый день наше руководство было повозмущалось, но видно, недостаточно сильно, табличку так и не заменили.

Сегодня мне достался красный угол. Почему-то меня интуитивно всегда больше тянуло в синий, красный казался слишком уж агрессивным, да и каким-то спартаковским, тогда как синий цвет присутствует в эмблеме любимого московского «Динамо». Но в данном случае выбирать не приходилось.

На полуфиналах зал был заполнен до отказа, хотя суббота у греков, как я выяснил, считалась рабочим днём. Может, специально за своего пришли поболеть? Как-никак Ксенакис остался единственным представителем Греции и на этой стадии турнира. Ещё, кстати, и телевидение местное подтянулось, понятно, что главное внимание будет приковано к персоне моего противника.

Поднимаюсь на ринг — народ в зале кричит, свистит, топает ногами. Кажется, что даже вполне отчётливо слышу: «Русский, умри!» Ого, это кто там такой дерзкий, еще и знающий русский? Во всяком случае, выучивший как минимум эту фразу…

Но шарить глазами по трибунам некогда, рефери приглашает в центр ринга, мы жмём друг другу перчатки, и снова по углам. Удар гонга едва слышен на фоне шума трибун, но рефери из Чехословакии сводит ладони вместе почти до конца, и мы с Ксенакисом покидаем свои углы, начиная свой боевой танец к восторгу пяти тысяч зрителей.

Я первым выбросил джеб левой, который соперник легко принял на перчатки и тут же попытался ответить двойкой. Я просто уклонился и сделал шаг в сторону, однако трибуны так заревели, словно оба удара достигли цели. Нет, всё-таки желательно закончить бой досрочно, иначе, чего доброго, судьи под влиянием болельщиков и впрямь начнут приписывать греку несуществующие попадания.

Минуты две прошли в обоюдной разведке, и только в последней трети раунда я перешёл к активным действиям. Стал работать сериями, пытаясь нащупать слабое место в обороне противника. Тот, почувствовав, что раунд от него может уплыть, тоже стал проявлять активность, стараясь прижать меня к канатам или загнать в угол. Пару раз ему это удалось, но я в своей защите не оставил ему ни малейшей лазейки, а после его атак сам контратаковал и разрывал дистанцию.

— Всё было нормально, но если чувствуешь в себе силы — во втором раунде постарайся прибавить, — советовал в перерыве Саныч, обмахивая меня влажным полотенцем. — Сам видишь, как тут болельщики орут, а судьи, они ж живые люди, на них это тоже действует.

Вытащил из моего рта капу, брызнул в рот через трубочку водой из пластиковой ёмкости, я прополоскал рот и выплюнул жидкость в подставленное пластиковое ведёрко.

Во втором раунде грек снова работает в привычной уже для меня манере со средней дистанции, выбрасывая хоть и резкие, но не очень чувствительные удары. Так что его попадания если и достигали цели, то носили отнюдь не фатальный характер. А вот мои удары встряхивали Ксенакиса так, что даже неистовые греческие любители бокса в эти моменты снижали градус боления. А в середине раунда мне удалась комбинация, которую мы с Храбсковым отрабатывали на тренировках: двойка на дистанции, шаг вперёд с боковым слева, апперкот правой, и снова двойка, но уже на отходе с разрывом дистанции. Вот только боковой левой я провёл не в голову, а в печень, удачно в последнюю долю секунды заметив, что она у соперника приглашающе открыта. Апперкот правой хоть и пришёлся больше по перчаткам, но они у Ксенакиса самортизировали в его же подбородок с такой силой, что голова грека подпрыгнула, будто мячик.

Судя по тому, что соперник схватился, согнувшись пополам, схватился за правый бок, основной урон ему всё же нанёс именно удар в печень. Ну наконец-то, подумал я с облегчением, двигаясь по команде рефери в нейтральный угол. Соперник поплыл, может, до второго перерыва успею закончить дело досрочной победой.

В этот момент я и почувствовал, что со мной творится что-то неладное. В животе резануло так, словно по желудку изнутри провели острым осколком стекла, аж в глазах реально потемнело от боли. Твою мать, это ещё что за новости?

Я сделал глубокий вдох, вроде немного отпустило… Тем временем рефери закончил считать Ксенакису нокдаун и снова пригласил нас в центр ринга. И тут же мой желудок снова скрутила такой боль, что я едва не рухнул на колени. Чехословацкий рефери вновь остановил бой, который ещё не успел продолжиться, и с тревогой посмотрел мне в глаза.

— Are you all right?

Чего это он на английском-то? Ах да, это же международный язык общения… Не о том думаю, не о том.

— Yes, — выдавил я из себя.

Тот ещё раз с сомнением посмотрел мне в глаза, и всё же дал команду на продолжение боя. А у меня внутри будто две невидимые руки ухватили мой кишечник и начали его выкручивать, как прачки выжимает мокрую простыню. Соперник, глядя на мою бледную физиономию, похоже, начинал понимать, что со мной что-то не то. Может быть, решил, что я пропустил шальной удар и меня повело? Во всяком случае, это его явно воодушевило и, невзирая на только что случившийся нокдаун, он попёр вперёд словно бульдозер, нанося град очень даже серьёзных ударов. Или это мне в моём состоянии просто так казалось, на фоне того, что я сам едва держался на ногах.

Перед глазами мелькали то ли перчатки соперника, то ли какие-то мухи. В голове появилась мысль, что в таком состоянии я не то что не смогу выйти на третий раунд, я вообще в любое мгновение могу обделаться… Мать моя женщина, да что ж это такое?!!

Вопли болельщиков на трибунах сливались в один сплошной гул, словно бы надо мной парил огромный шмель. И сквозь этот гул каким-то чудом прорвался голос Саныча:

— Макс, встречай, встречай его!

Ну я и встретил выброшенной перед собой двойкой. Практически ничего не видя, чисто наудачу, на автомате, совсем не рассчитывая на то, что это принесёт хоть какой-то результат. Но, видно, в этот раз боксёрский бог, если он существует, оказался на моей стороне, так как мгновение спустя я услышал команду рефери:

— Stop! In corner!

Кому это он? Греку или мне? Судя по тому, что я всё ещё на ногах, а шмель над рингом почему-то затих, видимо, команда предназначалась мне. Я чуть ли не наощупь добрался до нейтрального угла, и там же едва не согнулся пополам, прижав перчатки к животу. Похоже, у меня отравление, может, какой-нибудь желудочный грипп? Но почему вдруг так неожиданно? Что я такого сегодня съел? Или всё же выпил?

— Out!

Я выиграл? В этот момент от осознания победы я не испытывал никаких эмоций, кроме желания как можно быстрее добежать до отхожего места. Почувствовал, как рефери взял меня за руку, потом под гул ожившего шмеля, начавшего не только обиженно гудеть, но и почему-то свистеть, поднял её вверх. Я чисто механически похлопал по предплечью соперника, кое-как ориентируясь сквозь летавшие в глазах мухи, добрёл до его секундантов, пожал им руки и направился в свой угол.

— Максим, что с тобой? — снова прорезался взволнованный голос Чеботарёва.

— Сан Саныч, потом! — простонал я, кое-как перелезая через канаты. — Моего мишку не забудьте.

И, даже не позволив тренеру стащить с меня перчатки, чуть ли не со всех ног припустил в направлении раздевалки, где, насколько я помнил, имелся туалет. Только бы раздевалка была открыта и в сортире никого не оказалось!

Мне повезло, в комнате под названием «Russian team room» готовились к своим поединкам Манвел Аветисян и Саня Ягубкин.

— Ну как, выиграл?

— Ага.

Ничего больше не говоря, я опрометью кинулся в туалет, где затянутыми в перчатки руками умудрился стянуть с себя одновременно боксёрские трусы и надетые под них плавки, а мгновение спустя сидел на унитазе, в который, пардон за натуралистизм, жидко гадил.

— Макс, что с тобой? — услышал я через дверь голос Ягубкина.

— Сру, — только и смог я выдавить из себя.

Тут подтягиваются Саныч и Биркин с аналогичными вопросами. Я говорю, что мне уже легче, а сам пытаюсь вспомнить, что же я такого сегодня съел, отчего едва не обделался прямо на ринге? Ведь вполне мог стать позором всего советского спорта, после такого хоть в петлю лезь. Вроде бы на завтрак ел всё то же самое, что и другие, несвежим ничего не отдавало.

И тут в памяти всплыло случившееся в середине 90-х отравление в Греции баскетбольной команды ЦСКА. Вернее, которое ещё должно будет случиться. Там почти всю команду армейцев отравили минеральной водой с подмешанным в неё галоперидолом. Почему такое не могло произойти и сейчас? Только это, наверное, не галоперидол, а что-то из разряда слабительных. И неспроста в зеркале мелькнул какой-то тип, он вполне мог незаметно взят початую бутылку, а целую попросту заменить такой же, но уже с подмешанной гадостью внутри.

Гадя и думая одновременно, я при помощи зубов разделался со шнуровкой на перчатках и стянул их с себя. Теперь хоть появилась возможность нормально подтереться. Наконец минут через пятнадцать покидаю туалет, передвигаясь почти по-крабьи — задница горит огнём. Биркин ещё здесь, хотя должен быть возле ринга. Добираюсь до мусорной корзины, и под недоумённым взглядом доктора достаю из неё бутылку.

— Григорий Абрамович, подозреваю, что в этой бутылке вода отравлена. То есть в воду подмешали какую-то гадость, отчего я на ринге едва не обо… обделался.

Дальше рассказываю всю подноготную, но Биркин не хочет верить, что какой-то тип, чьё отражение я мельком видел в зеркале, специально подменил бутылки.

— Максим, ты сейчас что, серьёзно? Может быть, ты что-то съел? Или это кишечная инфекция?

— Нет, Григорий Абрамович, точно говорю — вода отравлена. Её нужно отдать на экспертизу… Ой, б…

Я снова практически бегом рванул в туалет. Судя по всему, моему организму грозило тотальное обезвоживание. И как я завтра выйду на финал с… С кем, кстати? В следующем полуфинале должны были встречаться поляк и португалец. В общем-то, до лампочки, главное, оклематься к финальному поединку. Надеюсь, у нашего Айболита имеется что-нибудь укрепляющее желудок.

Когда я, наконец, во второй раз покинул уборную, увидел приходившего в себя после боя, раскрасневшегося Аветисяна, и Свиридова с Афоней, с задумчивым видом рассматривавших стоявшую на скамейке стеклянную ёмкость с водой, той самой, которой, подозреваю, я траванулся. Оба при моём появлении синхронно повернули в мою сторону головы.

— Максим, как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Георгий Иванович.

— Бывало и лучше, — пробормотал я, осторожно опускаясь на скамейку рядом с Аветисяном. — Манвел, как отбоксировал?

— Победил, — улыбнулся тот через силу. — А что там с водой, я чё-то не совсем понял…

— Погоди, Манвел, давай мы с этой водой сами разберёмся, — слегка раздражённо сказал Свиридов и снова повернулся ко мне. — Говоришь, из этой бутылки пил?

Повторяю историю, которую до этого озвучил нашему доктору. Заодно выдвигаю предположение, что моё отравление — тщательно спланированная акция. Либо чтобы опозорить советский спорт в моём лице, либо чтобы дать возможность выиграть хозяину соревновании. Ведь я мог бы обделаться и раньше, и вообще не выйти на ринг. А может, и первое, и второе вместе, может, хотели подгадать так, чтобы я загадил ринг по ходу боя, на виду у тысяч зрителей и перед объективами телекамер. Я бы, опозоренный, не смог продолжить бой, а грек одержал бы победу техническим нокаутом. Под конец рассказа добавляю, что воду хорошо бы отдать на экспертизу.

— Отдадим, — кивнул непривычно серьёзный Афоня. — Ты вот что, Варченко… И тебя, Аветисян, касается, да и всех, в общем-то… Короче говоря, пока никому про эту воду не говорите, а бутылку я с собой заберу. Пусть и правда исследуют содержимое, хотя я пока и не представляю, в какую лабораторию можно податься, хоть в Москву отправляй… Кстати, заодно в Госкомспорт позвоню, пусть они там тоже мозги немного напрягут. Повторяю, всем желательно пока держать язык за зубами, ещё не хватало международного скандала.

— А как мы докажем, что воду нам подменили? — поинтересовался я у Афони.

— Тоже вопрос, — поскрёб тот залысину. — Хоть полицию вызывай с детективами, может, свидетели какие-нибудь видели, как этот некто подменял тебе бутылку… Но это опять же, шумиха, и возможно, беспочвенная. Ещё, чего доброго, местные газеты всё в красках так распишут, что после московских разбирательств нам голов не сносить.

В этот момент по мою душу появился Биркин с целой пригоршней препаратов. Заставил выпить пять таблеток активированного угля, две маленьких жёлтеньких пилюли и одну белую. Меня едва не вывернуло, когда я всё это в себя запихивал, запивая… Нет, водой из другой бутылки, которую догадливый доктор захватил с собой.

— Надо, сынок, надо, — по-отечески ободрил меня Григорий Абрамович. — Зато в туалет сутки бегать не будешь. У тебя сейчас может начаться обезвоживание, надо пить больше жидкости, не помешает и крепкий чай. Георгий Иванович, найдём парню в гостинице чёрный, крепкий чай?

То ли на автомате, то ли преднамеренно Биркин упорно называл с первого же дня отель гостиницей, но никто ему за это не пенял. Хоть горшком назови, лишь бы в печку не ставили.

— У меня в номере лежит пачка индийского, как знал, когда из дома брал, — ответил Свиридов. — Вернёмся в отель, я тебе, Максим, целую банку заварю. Ну ты как, получше?

— Вроде бы революция в животе завершилась, бунт подавлен, — грустно пошутил я. — Надеюсь, к завтрашнему финалу оклемаюсь.

— Знаешь уже, с кем дерёшься? Хотя откуда, ты же второй полуфинал просидел в… В общем, поляк Енджейчик твой соперник. Сильный парень, ещё и левша. Я, правда, один раунд только успел посмотреть, прежде чем меня Чеботарёв сюда притащил, но понял, что у твоего соперник слабых мест практически нет.

— Это ж надо, ребёнка отравить, — всё никак не мог успокоиться Биркин. — Хорошо ещё, что так обошлось, а могли бы чего и похуже в воду намешать…

— Григорий Абрамович, — прервал его Афоня, — давайте не будем сейчас строить домыслы, мы имеем то, что имеем. В общем, я забираю тару с водой, а вы о случившемся молчок.

В этот момент дверь раздевалки распахнулась, и в помещение ввалился Саня Ягубкин, из-за спины которого вынырнул взволнованный Саныч. Оба практически хором вопросили:

— Максим, ты как?

— Да вот, таблеток напился, в себя прихожу. Сань, ты как, выиграл свой бой, надеюсь?

— Ещё бы он у меня не выиграл, — опередил того с ответом Саныч. — Досрочно, в третьем раунде.

И так смачно шлёпнул Ягубкина по ягодице, что тот даже поморщился. Хм, шлёпни так тренер своего воспитанника или воспитанницу году так в 2020-м — его бы почти наверняка привлекли к уголовной ответственности за сексуальное домогательство. Сейчас это аналогично похлопыванию по плечу, никто из присутствующих в раздевалке вон даже и бровью не повёл. Как же всё в это время просто, таких слов, как абьюз и харрасмент, в СССР люди и не слышали.

В финале советская команда теперь представлена семью боксёрами. Единственная потеря — Лёха Никифоров, неожиданно уступивший бельгийцу Питерсу. Из соперников рядом никто и близко не стоял, можно считать, общекомандная победа нам уже обеспечена. Учитываются в первую очередь золотые медали, предположить, что все наши проиграют свои финалы, не мог, пожалуй, даже самый смелый фантазёр. Чудеса в спорте периодически случаются, но не настолько крутые. Можно, конечно, вспомнить Московскую Олимпиаду, там в финал также вышли семеро, если ничего не путаю, советских боксёров, а выиграл только Шамиль Сабиров. Но там все сливки сняли кубинцы, а здесь их, к счастью, нет, так что чудеса устраивать некому.

Да и не стоит их бояться. Такие же люди, как и мы, только… негры. Пока ещё так можно говорить, даже в Штатах. Чёрные поднимут голову лет через тридцать, и тогда уже попробуй скажи «негр» или «чёрный» — мигом обвинят в расизме, хорошо, если извинениями отделаешься. Так что будут сплошные афроамериканцы и афроевропейцы. А потом ещё и движение «Black Lives Matter» заставит белых вставать на колени перед чёрными, вымаливая искупления за грехи своих предков перед их предками. Сейчас скажи такое простому белому американцу — ни за что не поверит, покрутит пальцем у виска или вызовет полицию. Не то что бы я был скрытым или — боже упаси — явным расистом, но во всём должна присутствовать мера. Все должны быть равны, невзирая на цвет кожи. Заигрались ребята в демократию, вот и пожинайте плоды своей толерантности.

— А где остальные парни? — спросил я.

— На трибуне болели за своих, сейчас все у выхода соберёмся возле автобуса. Да, Георгий Иванович? Или в связи с этим… недоразумением будет какая-то новая вводная?

— Всё по плану, бутылку Пётр Петрович забирает на экспертизу, заодно в Госкомспорт позвонит, всё им рассказать. Там должны оперативно принять решение.

— Надеюсь, это решение будет правильным, — пробормотал Чеботарёв.

А меня опять скрутило. Рано я понадеялся на то, что «бунт подавлен», революционеры пока не собирались складывать оружия. Когда уже таблетки Биркина начнут действовать?!

По возвращении в отель Свиридов, как и обещал, заварил литровую банку крепкого чая. По пути мы ещё в аптеке купили несколько бутылок минералки. На всякий случай я предложил взять воду от другого производителя, мало ли…

Идти со всеми в столовую Биркин мне запретил, раздобыл только где-то горстку сухариков, которые я сейчас и хомячил под чай в номере руководителя делегации. Последствий отравления уже не ощущалось, но слабость всё равно присутствовала.

— Неужели греки могли пойти на такую подлость? — качал головой Георгий Иванович, глядя на то, как я пытаюсь добить банку с «чифирем». — И всё ради какой-то медали… Ведь ещё неизвестно, выиграл бы этот Ксенакис свой финал или нет. Неужто снова попытались бы провернуть фокус с отравленной водой? Нет, решительно не понимаю!

— А почему нет? Один раз им это почти удалось, если бы я не отправил соперника в нокаут — на третий раунд уже просто не смог бы выйти. Ну или вышел бы, обделавшись прямо на ринге. А потом и с поляком такой же фокус провернули бы.

Парни ещё в автобусе оказались в курсе моих приключений, тут же устроив бурное обсуждения этого скандального происшествия, кто-то (кажется, Вася Шишов) даже крикнул, что нужно ехать в полицию. Но Георгий Иванович всех утихомирил, заявив, что Афонин свяжется с Госкомспортом, и там пусть начальство решает, что делать дальше.

Весь вечер я прислушивался к своему организму. Нет, вроде не тянет справить нужду, если только отлить. Биркин прописал мне покой и ещё раз напичкал активированным углем, предупредив, что если я утром всё же схожу по-большому, то не должен пугаться чёрного цвета своих экскрементов. Такие вот натуралистические подробности… А что делать, c'est la vie, как говорят французы.

Таблетки вкупе с чаем произвели отличный эффект, утром я чувствовал себя почти как огурчик, ощущалась лишь небольшая слабость. На завтрак я готов был сожрать зажаренного быка, но Григорий Абрамович настоял, чтобы я ограничился куриным бульоном, который весьма кстати оказался в утреннем меню. В бульон по рекомендации Биркина я добавил сухариков, и слопал получившуюся тюрю за милую душу. А на десерт — снова стакан крепкого чая, заваренного мне Свиридовым. Даже неудобно стало, как все меня обихаживают.

Заодно поинтересовался у Иваныча, какие новости от Афонина. Тот помрачнел и махнул рукой:

— Не хотел тебе говорить, но раз уж ты сам спросил… В общем, вчера поздно вечером он мне позвонил и сказал, что Павлов[4], в свою очередь посовещавшись с Громыко, передал ему приказ Андрея Андреевича дело замять. Тем более что наш боксёр победил, так и нечего раздувать из мухи слона. Может, он и правда что-то не то съел, и мы тут безосновательно грешим на греческую сторону. Так что даже до экспертизы дело не дошло.

Свиридов выглядел таким расстроенным, что я решил его немного приободрить:

— Да ладно, Георгий Иванович, всё, что ни делается — к лучшему. Я уже в норме, порву сегодня вашего поляка, как Тузик грелку.

— Почему это сразу моего? — выдавил из себя улыбку собеседник. — Но ты молодец, Максим, не теряешь оптимизма и бодрости духа, а это уже половина успеха.

Воскресные финалы начинали в полдень по местному времени. Снова в зале телевидение, Согласно весовым категориям первыми на ринг выходили боксёры наилегчайшего веса.

Толя Микулин в «близком» бою по очкам одолел выходца испанца с кинематографической фамилией Родригес. Тренер и по совместительству секундант испанца громко выражал недовольство вердиктом судей, но те своего решения не изменили. Дальше уверенная победа Гладышева, которому так же пришлось провести на ринге все три раунда в поединке с итальянцем Францелли. Вася Шишов не посрамил честь Отечества, одержав досрочную победу над французом Домиником Готье. После этой победы стало ясно, что командный успех за сборной СССР. Но на достигнутом останавливаться мы не собирались. Акопкохян досрочно разобрался с представителем Югославии, а вот Аветисян другому югославу, наоборот, уступил.

Ох и расстроился парень, реально до слёз. Ещё бы, в свой день рождения так мечтал сделать себе подарок — золотую медаль первенства Европы и значок Мастера спорта СССР, а в итоге просто перегорел. В конце боя полез рубиться и наполучал от хладнокровного югослава. Вот что значит горячий кавказский темперамент.

Что ж, вот и мой черёд настал… Сегодня на мне синяя майка. После вчерашнего лёгкая слабость в организме ощущалась, но руки с ногами не дрожали, и на том спасибо. Жаль, не удалось проникнуть в раздевалку к полякам, где разминался соперник, придётся начало боя посвятить разведке. Гжегож Енджейчик оказался поджарым, рослым парнем немного выше меня. И, что самое неприятное, излучавший уверенность в своих силах. Именно уверенность, а не самоуверенность, что могло бы обернуться недооценкой соперника. Поднявшись на ринг, спокойно покрутил головой, разминая шею, как заядлый профессионал, несколько раз широко раскрыл рот, а под конец мини-разминки пару раз заехал себе же перчатками по физиономии, подготавливая её к приёму ударов противника. Его секундант тоже выглядел спокойным, тогда как Саныч заметно нервничал, даже моего мишку, пытался засунуть в карман спортивных штанов. Хотя уж ему-то чего нервничать? Сборная под его началом добилась командной победы, живи и радуйся… Но нет, переживает мужик, что ж, молодец, так и надо, за каждого из своих парней душой и сердцем болеть, иначе какой же ты тренер.

Ну да ладно, это всё лирика, а сейчас начнётся физика. То есть физическое воздействие двух человеческих особей друг на друга при помощи верхних конечностей. Рефери Андреас Кох сегодня из ФРГ: нижняя челюсть вперёд, нос прямой и тонкий, губы сжаты в тонкую полоску, глаза серо-голубые… Истинный ариец!

Для начала на всё том же английском проводит с нами короткую беседу, мы автоматически киваем, мол, всё поняли про ниже пояса, затылок и умение слышать команды рефери, давай уже, дядя, начинай. Наконец звучит команда: «Бокс!», и мы сходимся в центре ринга.

Руки у соперника навскидку такие же длинные, как и у меня, так что особого преимущества кто-то из нас на дальней дистанции иметь не будет. Впрочем, разведку мы оба провели как раз с дальней дистанции, набросав друг другу ударов по перчаткам. Во второй половине раунда я стал чаще работать на средней дистанции, периодически входя в клинч, и соперник с готовностью принял мою игру. Енджейчик практически ни в чём мне не уступал, и первый раунд, как мне показалось, был ничейным. Саныч в перерыве меня не гнал вперёд, советовал продолжать в том же духе, да и я понимал, что рано ещё спуртовать. Брешей в обороне противника я не заметил, поэтому сильно сомневался, что мне удастся, как накануне с греком, провести комбинацию с завершающим акцентированным ударом, способным отправить соперника если не в нокаут, то хотя бы в нокдаун. Значит, нужно брать количеством ударов и желательно точных попаданий: пусть пять ударов придутся по перчаткам, а шестой всё равно достигнет цели. Ну и работать чаще по нижнему «этажу», то есть по корпусу, а не — боже упаси — ниже пояса.

Я сразу же стал реализовывать свой план, надеясь, что мне хватит выносливости до конца боя даже после вчерашнего отравления. Енджейчик не тушевался, отвечал тем же, но мне казалось, что я попадаю почаще. Или лишь казалось… В общем, второй раунд прошёл в обоюдоострых атаках и контратаках, но опять же, не сказать, чтобы кто-то из нас двоих выглядел на голову сильнее соперника. Но жара, сука, даёт о себе знать. Пот с меня — да и с соперника тоже — лил градом. Едва прозвучал гонг на второй перерыв, Саныч, вытащив у меня изо рта капу и доверив её ополоснуть стоявшему за канатами Биркину, первым делом устроил мне «прокачку».

— Дыши глубже, вентилируй лёгкие, — командовал он, надавливая пятернёй на мою грудную клетку.

После третьего вдоха как-то раздышалось, после чего Чеботарёв по моей просьбе дал мне глотнуть из бутылки. Надеюсь, вода в этот раз не отравлена… Оставшееся время он обтирал-обмахивал меня влажным полотенцем и инструктировал относительно моих действий в третьем раунде.

— Сейчас всё будет решаться, но сразу не зарубайся, а то на концовку может сил не хватить. Как минута останется, я тебе так и крикну — минута. Вот тогда выкладывайся по полной, силы экономить уже будет не нужно.

Тренерская установка, может, и сработала бы, не ввяжись соперник с первых секунд заключительной трети боя в жестокую рубку. Я не ожидал от него такого лихого начала и сразу же напропускал пару-тройку ударов из обрушившейся на меня серии. Не без труда разорвал дистанцию, но Енджейчик снова рванул на меня носорогом, и ещё одна серия пулемётных ударов прошлась по моим корпусу и лицу.

Да ё-моё! Я снова разорвал дистанцию, но сейчас вроде бы оппонент уже не наскакивал, видимо, посчитал, что неплохой задел уже имеется. Я тем временем привёл мысли в порядок. Что же это такое, я даже не оказался готов контрактовать, понадеялся, что хладнокровный поляк если и спуртует, то тоже в концовке боя. Получается, наш план пошёл насмарку, и после двух удачных атак в начале раунда соперник переигрывает меня по очкам. Значок Мастера спорта СССР начинал от меня медленно уплывать, помахивая ручкой. Тянуть до последней минуты теперь не имеет смысла, кажется, есть только один шанс спасти бой — идти вперёд самому в надежде «перебить» соперника. Победит тот, у кого крепче окажутся не только кулаки, но и характер.

Впрочем, кидаться вперёд сломя голову, рискуя напороться на подготовленный встречный удар, чревато, тут нужно действовать хитрее. Обманный финт, соперник непроизвольно поднимает руки, закрывая голову от так и не состоявшегося удара, а я в это мгновение бью в корпус. Правая перчатка с чавкающим звуком входит в брюшной пресс поляка, и пусть я попадаю не в солнечное сплетение или печень, всё равно видно, что Енджейчик ощутил силу моего удара, а это, по идее, одно заработанное очко.

— Пся крев, — цедит, морщась, соперник.

Ага, нервничаешь, шляхтич! Что ж, продолжим выводить тебя из равновесия. Правда, в следующий раз соперник на мой финт не купился, но я предвидел такое развитие событий и, сделав вид, что разочарован хитростью оппонента и отступил на шаг, в следующее мгновение демонстрирую чуть расслабившемуся поляку домашнюю заготовку. Серия, обернувшаяся в полуфинале нокдауном для грека, Енджейчика с ног не свалила, однако это, во-первых, опять же наверняка заработанный балл, а во-вторых, удар всё равно получился чувствительным, заставив Гжегожа вновь страдальчески поморщиться.

— Минута! — слышу крик Саныча.

И тут же, видимо, поняв, что таким способом я того и гляди восстановлю паритет по очкам, поляк пошёл в атаку. Вот только на этот раз я к такому повороту событий оказался готов, не зря же выводил из себя Енджейчика. Нырок — и вот я уже на средней дистанции, перчатка соперника вместо полновесного удара лишь чуть гладит мой висок. Я же в свою очередь, не экономя силы, провожу серию «корпус-голова-корпус», пробивая заключительный удар в уже «подраненную» печень. И на этот раз результат достигнут: поляк медленно опускается на колено. Но пока он опускается, я, опережая команду рефери «в угол», посылаю в любезно отрывшуюся челюсть смачный апперкот.

Вот теперь с чувством выполненного долга можно и в уголок отойти. Заодно и дух перевести, пока Кох отсчитывает оказавшемуся на канвасе сопернику нокдаун. А может, и нокаут. Судя по тому, что поляк всё ещё не может принять вертикальное положение, досрочная победа — вполне реальный исход боя. И будет это очень кстати, так как сейчас я чувствовал себя совершенно измождённым, всё-таки вчерашнее отравление не прошло даром.

— Eight![5] — услышал я голос рефери, и в это мгновение, словно какой-то «адский колокол»[6], прозвучал гонг.

О нет! Ну почему?!! Двух секунд не хватило, каких-то несчастных двух секунд! Немчура, блин, мог бы и побыстрее считать! Теперь всё будет решаться подсчётом очков, и далеко не факт, что судьи насчитают в мою пользу. Чёрт, чёрт, чёрт… Вернее, наоборот: Господи, пусть будет так, чтобы я попал больше, а судьи оказались честными! Очень хочется золотую медаль и удостоверение Мастера спорта СССР!

Поляк, хоть и с помощью рефери, всё-таки встаёт на ноги и, пошатываясь, двигается в свой угол. Я его перехватываю, дружески похлопываю по плечу, дождавшись кривой улыбки, и иду к Санычу, который стягивает с моих рук перчатки и аккуратно вытирает моё лицо влажным полотенцем. Оказывается, у меня небольшое рассечение под левым глазом. И ведь не заметил, когда схлопотал. Хорошо хоть крови почти нет, иначе рефери мог остановить бой, а там кто знает, чем дело закончилось бы. Правда, чувствую, как глаз малость заплывает, но это уже физиология, и даже волшебные примочки Григория Абрамовича не сильно помогают.

А Кох тем временем собирает судейские записки. Последний из пяти боковых судей долго возится, всё что-то высчитывает, наконец отдаёт бумажку рефери.

— Не знаю, ой не знаю, чего они там насчитали, — с тревогой в голосе бормочет Саныч. — Ладно, ступай.

Шлёпает меня по плечу, и я иду в центр ринга, где Андреас Кох обхватывает крепкими пальцами моё запястье. Кошусь на стоящего левее поляка — тот смотрит перед собой, кусая губы, а на его правой скуле наливается кровоподтёк. Хорошо я попал, смачно и, что самое интересное, соперника мне почему-то совсем не жалко. Вот если рефери поднимет мою руку — тогда, может быть, и пожалею.

И вот он, момент истины! Рефери отдаёт записки судье информатору, которой на английском начинает зачитывать итоги боя. Насколько я ориентируюсь в языке Диккенса и Шекспира, судья из Англии отдаёт своё предпочтение боксёру в синем углу, то есть мне. А вот шотландец насчитал в пользу поляка. Так, это уже зачитывают записку судьи из Греции. Отомстит за своего земляка, которого я вчера отправил в нокаут в полубессознательном состоянии? Отомстил… Соперник ведёт по запискам — 2:1. Теперь уже моя очередь кусать губы. Закрываю глаза, внутренне пытаясь согласиться с тем, что поляк был чуточку сильнее, но моё второе «я» протестует, не хочет идти на уступки. И правильно делает, потому что судья из Венгрии восстанавливает паритет. Спасибо тебе, barat![7]

И вот наконец наступает черёд оглашения вердикта судьи из маленького княжества Монако, того самого, что заставил рефери себя ждать, скрупулёзно подсчитывая баллы. Как он затесался в судейскую коллегию на финальный поединок — мне то неведомо, меня больше волнует, как он считал очки. Судья информатор откашливается и через микрофон говорит в притихший зал:

— Judge number five with the score 19:18 gives the victory to the boxer in the blue corner. Thus, the victory in this fight with the total score of judges ' notes 3:2 is awarded to the athlete from the Soviet Union Maxim Varchenko[8].

Ещё на словах «blue corner» я едва не заорал от накатившего на меня счастья. И куда только испарилась недавняя усталость! А уж когда Кох поднял мою руку, я едва не подпрыгнул к потолку. Мне кажется, в тот момент я вполне был способен на такое чудо. Ай да монегаск, ай да сукин сын! Ну спасибо тебе, удружил!

— Пся крев, — снова бормочет Енджейчик, бросая мою сторону ненавидящий взгляд, и добавляет. — Росийска свинья.

Моё прекраснодушное настроение моментально улетучивается, уступая место неконтролируемому гневу, и я хватаю поляка за грудки. Так хватаю, что его майка трещит по швам.

— Что ты сейчас сказал, гнида? Ты кого свиньёй назвал?

В глазах поляка я вижу испуг, и в этот момент меня сзади обхватывают руки Коха.

— Nein! Hört sofort auf![9]

Но я уже прихожу в себя, хотя желание как минимум харкнуть в шляхтскую морду всё ещё обуревает меня. Вот же паскуда… Понимает, что прилюдно я не набью ему морду, и нагло этим пользуется.

Тем временем из угла поляка в ринг выскакивают секундант и его помощник, а из нашего навстречу мчится Саныч, а следом и Биркин, что удивительно, с решительным видом протискивается между канатов. В центре ринга возникает небольшая стычка, правда, к счастью, обходится всё словесной перепалкой. Не знаю, слышал ли Саныч то, что сказал мне Енджейчик, но уж наверняка слышал, как я на повышенных тонах переспрашивал поляка относительно его оскорбительной фразы. Учитывая, что польский и русский языки во многом схожи, оппоненты неплохо понимают один другого. Но наконец на ринге появляются представители оргкомитета, и спустя минуту конфликт всё же удаётся погасить. Все расходятся по своим углам, хотя тренер Енджейчика всё ещё что-то недовольно бормочет себе под нос.

— Ну и кашу ты заварил, — говорит мне Саныч по пути в раздевалку.

— Я заварил… А вы бы промолчали, обзови он вас русской свиньёй? Фашист недоделанный!

В этот момент появляется взбудораженный Свиридов, за которым чуть поодаль перебирал короткими ножками Афоня.

— Я не понял, что там у вас произошло? — вопрошает Георгий Иванович. — Из-за чего такой сыр-бор поднялся?

Такой же вопрос читается и в глазах Афони. Я начинаю объяснять, Саныч поддакивает, Свиридов грустно качает головой.

— М-да, вот тебе и братья по соцлагерю… Проигрывать нужно уметь достойно. Вы как считаете, Пётр Петрович, по-хамски же повёл себя соперник?

Вопрос был задан таким образом, что Афоне не оставалось ничего другого, как согласиться с мнением руководителя делегации. Да и что он мог возразить? Провокация налицо, хотя Афоня всё же пробурчал что-то типа того, что почему-то только со мной происходят какие-то приключения.

А я думаю, хорошо, если после разбирательства меня (а может и поляка до кучи) не дисквалифицируют. Поэтому, поднявшись к третьему раунду боя Сани Ягубкина на трибуну, где сидели уже отбоксировавшие свой финал или раньше сошедшие с дистанции товарищи по сборной, я испытывал серьёзное душевное волнение. И даже победа Ягубкина в трудном бою с французом не слишком меня воодушевила.

Парни, впрочем, меня поддерживали, как могли, кто-то из них спустился вниз следом за Свиридовым и Афониным, чтобы узнать, что там случилось на ринге, поэтому все уже были в курсе конфликта.

— Не дрейфь, Макс, всё будет пучком, — хлопал меня по спине Вася Шишов. — Пусть только попробуют медаль отнять, я… Я им свою медаль верну в знак протеста.

— Вась, спасибо, но это твоя честно заработанная медаль. Надеюсь, всё обойдётся.

Окончательно я успокоился, только когда уже финалистов пригласили на церемонию награждения. Обычно медали вручали в промежутках между боями, но организаторы решили, видимо, не делать лишних пауз, а по окончании соревнований наградить сразу представителей трёх последних финалов, ну и бронзовых медалистов заодно. В этой череде мы с поляком и занявшими третьи места греком и темнокожим португальцем стоим первые.

Честно скажу, я не собирался пожимать руку Енджейчику, во всяком случае, не планировал делать это первым. Однако не смог не пожать, когда он, пробормотав что-то типа «поздравляю», первым протянул руку. Вот такой я слабохарактерный, вернее, отходчивый. А ещё и сентиментальный, потому что, когда в мою честь заиграл гимн Советского Союза (в Венгрии как-то обошлось без гимна), я ощутил, как к горлу подкатывает ком, в носу предательски щиплет, а картинка перед глазами почему-то стала размытой. В детстве, когда смотрел, как награждают спортсменов, не мог понять, чего уж тут нюни-то распускать, улыбаться надо, а не плакать. В более зрелом возрасте начал понимать, но всё это было как-то далеко, по ту сторону телевизионного экрана. А тут вот, как до меня самого дело дошло, реально проняло.

Правда, от текущих по щекам слёз я сдержался, хотя глаза были на мокром месте. Стоявший в сторонке от пьедестала Саныч понимающе кивнул, мол, нечего стесняться, привыкай, дай бог, не в последний раз. Тем более что из наших тоже кто-то малость разнюнился сегодня, кажется, это был Юра Гладышев. А что, лично я не против раз за разом слушать играющий в мою честь гимн СССР. Может, даже когда-нибудь и привыкну, но этот свой первый раз я не забуду никогда.

Медаль, кстати, была не круглая, тут организаторы проявили фантазию, сделав её прямоугольной, с изображением боксёра в обрамлении лавровых листьев. В общем-то, по-своему оригинально, а в будущем такие медали на фоне других извращений будут смотреться в порядке вещей. Как-то в интернете видел даже медали в виде цифр: тройка за третье место, двойка — за второе, и единичка, соответственно, за победу.

Настроение мне едва не испортил Афоня. Тот, поймав меня после награждения, заявил, что о случившемся вынужден будет доложить в Москву, и я так понял, что если сейчас вроде бы обошлось, то после того, как о конфликте узнают спортивные чиновники, для меня могут наступить не лучшие времена.

— Вы уж хотя бы расскажите всё, как было, — попросил я. — Что поляк меня провоцировал, и я в силу юношеского задора и, будучи патриотом своей страны — а он как-никак не просто свиньёй меня обозвал, а русской свиньёй — в общем, не сдержался.

— Естественно, я ничего утаивать не стану, какой мне смысл что-то утаивать. И более того, поверь, Максим, — перешёл на доверительный тон Афоня, — я полностью на твоей стороне. На твоём месте и я бы, пожалуй, не удержался, даже будучи более зрелым и сдержанным человеком.

— Спасибо, Пётр Петрович, — выдавил я из себя улыбку.

Рейс в Москву у нас на 7.45 утра понедельника, то есть завтра, а воскресным вечером мы совместили празднование командной победы и дня рождения Манвела. Свиридов где-то умудрился купить немаленький такой торт, всем хватило по нормальному куску. Собрались в ресторанчике отеля, к торту нам обеспечили сразу два чайника хорошо заваренного чая, и мы могли сидеть хоть до закрытия ресторана. Обычный ресторан закрывается за полночь, а ресторан при отеле в 9 вечера. Но при этом до 4 часов утра работал бар, куда, вероятно, после того, как нас в 11 вечера отправили спать, заглянули Свиридов, Саныч и Биркин. Во всяком случае, на момент побудки в 6 утра все трое выглядели не то что бы сильно помятыми, но попахивало от них явно не лавандой.

В начале седьмого автобус выгрузил нас у аэропорта, таможня была пройдена без проблем, а четыре часа спустя самолёт компании «Аэрофлот» приземлился в «Шереметьево».

Планировалось, что подогнанный к аэропорту автобус доставит нас по традиции на Комсомольскую площадь, а там каждый разъедется куда ему надо — все практически взрослые и самостоятельные люди. Но у меня были немного другие планы. Не имея возможности позвонить из Греции домой, я рассчитывал, что мама нашла возможность вырваться в Москву на денёк. Мы изначально договорились, что она будет ждать меня в зоне прилёта аэропорта, и в своих надеждах не ошибся.

— Сына!

— Привет, ма!

Ну вот она-то чего прослезилась, обнимая своего единственного отпрыска? Хотя, может, потому и прослезилась, что я у неё один. Так уж получилось… Обнимает, целует, а я ладонью вытираю влажные дорожки на её щеках.

— Ну что ты, ма, не плачь, я же живой и здоровый! И, кстати, выиграл золотую медаль.

— Я знаю, ты у меня молодец, обещал же победить, вот и победил.

Обещал победить? Честно говоря, не припоминаю, может быть, это мамина фантазия? Но я не против, пусть так думает.

— Ой, сына, а что у тебя с лицом?

Она осторожно касается кончиками пальцев моего заплывшего глаза, а я беспечно отмахиваюсь:

— Да, ерунда, врач сборной пообещал, что через неделю не останется и следа. Кстати, я подарки тебе привёз. Потом покажу. Ну и Инге заодно. Как она там, кстати, не звонила?

— Ой, звонила, Максик, звонила! — улыбнулась она, и морщинки весёлыми лучиками разбежались от уголков глаз.

Я только сейчас заметил эти морщинки, раньше как-то не вглядывался. Да и не только в уголках глаз появились складочки. А ведь не такая она у меня уж и старая, ещё и сорока нет… Женщина в самом соку, только муж опять упорхнул в дальние края, и приголубить некому. А может, всё же есть кому, только она мне не рассказывает? Тьфу, лезет же в голову всякая хрень!

— И что говорила?

— Да спрашивала, нет ли от тебя каких вестей. Рассказала, как сама отдохнула, как загорела дочерна, и тоже тебе какой-то подарок привезла из Крыма. Ну что, куда мы сейчас?

— На студию Горького, чего время зря терять? — улыбнулся я.

— А может медаль-то покажешь? Ужас как посмотреть хочется!

Достаю из сумки медаль, мама осторожно берёт в руки, удивляется необычной форме, и я вижу, как лучатся счастьем и гордостью за сына её глаза.

— И правда, как будто из золота.

— Да какое там золото, позолота, а под ней, наверное, медно-никелевый сплав.

— Ну и пусть, всё равно красивая. Можно я её в среду на работу возьму? Так хочу перед девчонками похвалиться…

Мне не жалко, главное — чтобы маме было приятно.

В приёмной Бобрикова уже сидели двое, мужчина лет пятидесяти и женщина, на вид чуть помладше. Секретарша со вздохом предложила нам садиться и объяснила, что Василий Кузьмич отъехал ещё утром на совещание в министерство культуры, но обязательно обещал вернуться. Хорошо ещё, что не до вечера прождали, а мог бы и вообще не приехать. Мало ли, позвонил бы из министерства секретарше и сказал, что по причине большой занятости какими-то своими делами на киностудии сегодня уже не появится. Что, из Пензы люди приехали? Ну пусть завтра придут, уж где-нибудь переночуют. А мог бы и вообще не звонить, просто не приехал бы, и гадай, приходить завтра или плюнуть на всё и возвращаться домой.

Вот это неудобство с постоянными наездами в Москву меня сильно смущало. Был бы я москвичом, желательно коренным с квартирой в доме на Котельнической набережной (шутка юмора, хе-хе), то всё было бы намного легче. Сколько времени сэкономил бы на одних только переездах! Ну и денег, само собой… Но вот угораздило родиться меня в городке на берегу Суры, и ничего с этим не поделаешь. Хотя чего плакаться, у меня в мои годы всё ещё впереди. Мало ли примеров, когда люди из глубинки покоряли не только Москву, но и всю страну. Тот же Игорь Николаев, приехавший в столицу с Сахалина. Так что какие наши годы… Вот только всё равно в настоящий момент все эти поездки сильно напрягают.

Наконец директор киностудии, отдуваясь и обливаясь потом, перешагнул порог приёмной.

— А, Варченко, если не ошибаюсь! И мама с вами… Молодцы, что дождались, заходи́те… Матвей Аристархович, Нонна Викторовна, — обратился он к начавшим было что-то бурчать другим посетителям, — я вас обязательно приму, но чуть позже. Видите, люди из другого города приехали?

Когда зашли в кабинет и присели к столу, Бобриков наконец обратил внимание на моё лицо.

— А что это у тебя? Кто это тебе фонарь поставил?

Пришлось вкратце пересказывать некоторые детали поездки в Грецию.

— Какой молодец, поздравляю, искренне поздравляю! — пожал мне руку Бобриков. — Шрамы, они того… Украшают мужчину. А у меня давление, кажется, после совещания поднялось, голова раскалывается, думал, может, и не стоит на работу возвращаться. Но как чувствовал, что меня тут люди ждут.

Он достал из стоявшего в углу холодильника «Rosenlew» бутылку минеральной воды.

— Пить хочется, сил нет… Боржомчика налить?

Мама отказалась, а я согласился. Всё-таки для середины августа достаточно жарко, да и духота такая, словно того и гляди ливень польёт. Он и полил, когда мы, подписав договор и получив в кассе причитающиеся нам тысячу семьсот сорок рублей (за вычетом тринадцати процентов из «грязных» двух тысяч), собирались покидать киностудию. Вот только не успели, с неба обрушились тонны воды как раз в тот момент, когда мы миновали проходную, на которой нам и пришлось задержаться, переживая ливень.

Не прошло и пяти минут, как входная дверь распахнулась и в помещение буквально ворвался не кто иной, как Станислав Ростоцкий. Причём, что неудивительно, мокрый с головы до ног.

— Вот это разверзлись хляби небесные! До нитки промок… Здорово, Семёныч! — кивнул он вахтёру и только после этого увидел нас. — Ба, Максим! Надежда Михайловна! Здравствуйте! Вы к нам какими судьбами? Не ко мне ли часом?

— Да нет, в этот раз не к вам, Станислав Иосифович, — улыбнулся я, — договор на сценарий подписывали.

— А, ну тоже дело хорошее. Гонорар получили? Довольны? То-то же… А ведь другой на моём месте, внеся правки в изначальный сценарий, мог бы себя в соавторы записать, оттяпать половину гонорара, — хмыкнул режиссёр. — И ведь попадаются такие личности в нашем цеху, увы… Кстати, как твоя поездка в Грецию?

— А разве по лицу не видно, Станислав Иосифович? — довольно улыбнулся я.

И, увидев удивлённые глаза Ростоцкого, поспешил успокоить:

— Всё отлично! Можете поздравить с золотой медалью первенства Европы.

— Ого, тогда и впрямь прими мои поздравления!

Он протянул мне свою ещё влажную после дождя ладонь, мы обменялись крепким рукопожатием.

— Спасибо, Станислав Иосифович, надеюсь, не последняя моя медаль.

— Может, похвалишься?

— Да пожалуйста.

Я снова достал медаль из сумки, снова услышал удивление необычной формой и едва не рассмеялся, когда Ростоцкий спросил, правда ли она из чистого золота? Как же всё-таки люди похожи!

Когда медаль вернулась на место, собеседник поинтересовался моими творческими планами.

— Да начал вот новую вещицу, — с показной ленцой протянул я.

— Давай-давай, рассказывай, не стесняйся.

Так и пришлось пересказать синопсис будущего произведения, хотя обычно я не люблю делать такие вещи, наверное, из-за боязни сглазить. Но, как бы там ни было, Ростоцкий, выслушав меня с интересом, откинул со лба влажную прядь волос и покачал головой:

— Слушай, а сюжет-то и впрямь интересный. Сам придумал? Молодец! И ведь пока ты рассказывал, я по своей режиссёрской привычке уже рисовал в воображении сцены будущего фильма, если бы я надумал его снимать по твоему роману.

— Так за чем же дело стало? — как ни в чём ни бывало пожал я плечами. — Закончите с фильмом «Остаться в живых» — и снимайте про викингов. Правда, у меня в «Юности» выходит продолжение приключений Вити Фомина, может быть, вам захочется второй роман тоже экранизировать. Но в любом случае викинги от вас никуда не уплывут.

Я-то помнил, что в середине 80-х именно Ростоцкий снял фильм, по которому я сейчас и пишу очередной «шедевр». Так что кому, как не ему, браться за эту работу?!

— Да уж, кажется, в ближайшие годы можно не дёргаться в поисках тем для своих фильмов, ты их выдаёшь на гора как стахановец, — не удержался от добродушного смешка Ростоцкий. — Прочитав первый роман, я уверен, что и второй написан на достойном уровне, да и третий, который про викингов, будет востребован.

— Спасибо за высокую оценку моего скромного труда, Станислав Иосифович, — я тоже непроизвольно расплылся в улыбке. — Если вдруг надумаете снимать и дальше по моим — я готов и сценарии писать. Глядишь, так и на «Жигули» к совершеннолетию накоплю.

— Ну ты и прохиндей, Варченко! — расхохотался режиссёр и от души хлопнул меня по плечу. — Такими темпами ты не только на «Жигули» — на «Волгу» накопишь… Ладно, приятно было пообщаться, а мне нужно бежать, нужно кое-какие вопросы порешать с Бобриковым, пока он не ушёл. Кстати, как он, в каком настроении?

— Голова у него побаливала, давление, говорит.

— Голова? Хм, как бы ещё один инсульт не схватил… Всё равно пойду, попробую с ним поговорить, дело не терпит отлагательств. Между прочим, касательно нашей с тобой будущей ленты. А вам счастливо добраться до Перми!

А-а-а, да что ж это такое?!! Когда уже народ перестанет путь Пензу с Пермью?!! Учитывая мой опыт будущего, могу с уверенностью заявить — никогда. Причём не Пермь с Пензой путают, а именно Пензу с Пермью. Обидно, блин… Но я не стал поправлять Ростоцкого, тем более что он, невзирая на протез, бодро рванул по коридору в сторону ведущей на второй этаж лестницы. Надеюсь, скоро все вопросы касательно фильма по моей книге будут улажены и по осени Станислав Иосифович приступит к съёмкам.

Билеты на «Суру» мама купила заранее, так что в Пензу едем в купейном вагоне. Ещё до отъезда звоню по межгороду Инге, трубку, правда, поднимает Нина Андреевна, но моя девушка оказывается дома, и вскоре я уже слышу в трубке её звонкий и почему-то такой возбуждающий голос. Наперебой рассказываем о своих поездках, единственное, в своём сжатом изложении я опускаю момент с отравлением. Не рассказывать же, как на горшке в несколько заходов сидел.

Инга обещает утром прийти на вокзал, я для виду слабо протестую, мол, ещё бы поспала, но моя подруга непреклонна. Что ж, пусть и правда встретит своего жениха после долгой и трудной поездки, в которой его от позора до триумфа отделили практически несколько секунд.

Глава 4

В первую ночь после приезда мне приснился странный и реалистичный сон. Словно бы иду я по какому-то коридору, сверху на старых, витых проводах свешиваются едва освещающие путь лампочки накаливания, ещё почему-то и мигающие. Я понимал, что сплю, но, касаясь пальцами облупленной краски на стенах, чувствовал все эти шероховатости и холодок вполне реально.

Я не знаю, сколько я так шёл, конца этого уходящего в сумрак коридора не было видно, и непонятно, долго ли мне так ещё идти. И вдруг я вижу дверь. Осторожно обхватываю пальцами ручку и толкаю от себя. Дверь медленно отворяется, а я оказываюсь в комнате без окон. С потолка свешивается такая же дающая тусклый свет лампочка без абажура. Посреди комнаты на стуле спиной ко мне, сгорбившись, сидит парень, вернее, даже подросток. Медленно обхожу парня, вижу его лицо, и со смесью ужаса и недоверия понимаю, что это не кто иной, как я сам. Тот слегка пухлощёкий 15-летний мальчишка с фотографии из семейного альбома, каким я был до того, как сознание пожилого Максима Варченко вселилось в своё собственное, но на сорок с лишним лет моложе тело. Однако мне в этот момент стало не по себе. Может быть, мертвенная бледность этого парнишки была тому причиной, или взгляд, от которого в жилах стыла кровь. И в то же время он глядел на меня грустно и с какой-то детской обидой в глазах с большими, бездонно-чёрными зрачками.

Я чувствовал, что нужно что-то сказать, но не знал, с чего начать, да ещё и во рту пересохло. Однако сидевший передо мной я начал первым. Причем с вопроса в лоб:

— Зачем ты отнял у меня моё тело?

— Но ведь это же и моё тело тоже…

— Твоё старое тело умерло, а это принадлежит мне.

Я понимал всю абсурдность ситуации, как понимал и то, что это сон, который так еж реалистичен, как и те два сна с «ловцом». Может, это он всё и подстроил? Скучно ему, вот и страдает ерундой.

— Поверь, я в этом теле оказался не по своей воле.

— Я знаю, но ты можешь мне его вернуть.

— Каким образом? — спросил я, внутренне холодея от предчувствия ответа.

Парень вперил в меня свои чёрные глаза и медленно произнёс:

— Просто умри.

А мгновение спустя черты его лица вдруг начали оплывать, словно расплавленный воск. Глаза, нос, рот — всё это сначала стекало вниз, но затем начало стягиваться и по бокам, будто бы кто-то невидимый ухватил кожу в районе щёк и с неимоверной силой стал тянуть её назад. Вскоре передо мной сидело существо с целлулоидной поверхностью вместо лица, и только уши почему-то оставались на прежнем месте. И это зрелище было настолько жутким, что я не выдержал и завопил с такой силой, что, казалось, мои лёгкие сейчас вместе с этим криком лоскутами полетят наружу.

— Максим! Максим!

Я открыл глаза и увидел в свете настолько лампы склонившуюся надо мной маму в ночнушке. Сердце моё бешено колотилось, а подушка и простыня были влажными от пота.

— Господи, как ты меня перепугал, Максим! Ты так кричал … Что случилось? Кошмар приснился?

— Вроде того, — выдохнул я.

Перед моими глазами всё ещё стояла эта ужасная картина: я пятнадцатилетний с гладкой, матовой маской на месте лица.

Мама наклонилась и прикоснулась губами к моему лбу.

— Температуры, кажется, нет. Может, валерьянки накапать?

— Не надо, надеюсь, больше такая ерунда не приснится.

— А что хоть приснилось-то?

— Уже и не помню, — соврал я. — Какие-то монстры типа бабы Яги и Кощея Бессмертного.

Мама улыбнулась и присела на край кровати, укоризненно качая головой.

— Нельзя так перетруждаться. И книжки пишешь, и на соревнования ездишь, и музыкой успеваешь заниматься. А сейчас ещё учёба начнётся… Какой нормальный человек это выдержит?

— Нормальный не выдержит, — согласился я, — а такой гениальный, как я — уж как-нибудь справится.

— Ой, ну всё, гений ты мой!

Она с улыбкой взъерошила чуб на моей голове.

— Ладно, пойду досыпать, время только третий час. Ты тоже постарайся уснуть, сегодня тебе понадобится светлая голова.

Да уж, денёк сегодня предстоит напряжённый. Как-никак 1 сентября, а это значит — начинается новый учебный год. Фанфары по поводу моего триумфального дебюта на первенстве Европы уже отгремели, хотя, не исключаю, в училище тоже найдётся кому меня поздравить. А так по возвращении из Греции я успел дать интервью и «Пензенской правде», и «Молодому Ленинцу», на пензенском областном радио и даже сняться у Вишневского в программе «Парус». Заодно там же исполнил несколько песен под гитару. Получился своего рода небольшой творческий вечер минут на пятнадцать. Кстати, исполнял под аккомпанемент чехословацкой гитары «Cremona» с катавеем[10]. Откуда она у меня появилась? После визита на киностудию у нас с мамой оставалось ещё немного времени, и я предложил заглянуть в попавшийся на пути к станции метро комиссионный магазин. Там и обнаружилась эта подержанная, но находившаяся в отличном состоянии модель, причём не болгарского, а аутентичного чехословацкого производства. Стоил инструмент вместе с футляром всего 70 рублей, почему бы не взять? Не всю же жизнь заимствовать у Вальки его «ленинградку».

Кстати, мы наконец-то спустя долгое время, кое-кто даже отдохнувшие и посвежевшие, собрались нашим небольшим коллективом и провели пару репетиций в гараже. После чего на прошлой неделе погрузили инструменты и аппаратуру на бортовой «уазик» и доставили в альма-матер, то бишь в железнодорожное училище, спрятав всё до поры до времени в каптёрку при актовом зале. Теперь мотоциклу в гараже было где развернуться. Договорились, что с началом учебного года возобновим и постоянные репетиции. Тем более у меня наклёвывался новый материал, да и Валя без дела не сидел, тоже написал одну вещицу в каком-то экзистенциальном стиле. Не иначе, обслушался Боба Дилана. Однако песенка с виду хоть и незамысловатая, но чем-то цепляла, напоминая меланхоличную дилановскую «Knocking On Heavens Door», да ещё и с заумным текстом. Вишь ты, пробило нашего бас-гитариста на высокий штиль.

А позавчера я был приглашён в Комитет по физической культуре и спорту при обкоме партии по весьма приятному поводу. Председатель комитета Александр Петрович Филиппов вручил мне значок и удостоверение «Мастера спорта СССР», поблагодарил за то, что я прославляю Сурский край за его пределами и пожелал успехов в учёбе и спорте. Присутствовал и Храбсков, ему вручили грамоту за подготовку чемпиона Европы среди юниоров и, как он мне позже сказал, повысили категорию. Правда, какую надбавку он будет получать, не уточнил, а я не стал спрашивать.

Каким-то образом мне удалось ещё вздремнуть до того момента, как мама деликатно постучала в дверь моей комнаты, приглашая умываться и завтракать. Голова была немного чугунная, от пробежки я, естественно, после таких сновидений отказался. Лежал и размышлял, к чему этот сон, пока небо не тронула заря, отражаясь розовым на каёмках облаков. Это было третье подобного рода, столь реалистичное видение. Первые два были связаны с «ловцом», что значит мой сон на этот раз — оставалось только гадать. Какие-то ещё силы научились манипулировать моим сознанием или это проделки «ловца»? Он-то, вероятно, и мог ждать ответ, но призвать «ловца» не так-то просто, эта субстанция сама появляется, когда ей надо. Так что я постарался просто выбросить из головы этот жутковатый сон, решив, что мои умозаключения относительно него бездоказательны и нечего попусту ломать свой мозг.

На завтрак была яичница с поджаренными сосисками. Несмотря на плохой сон, аппетиту это не повредило, и вскоре дно сковороды блестело после того, как я вылизал его корочкой хлеба. Кружка какао с молоком и бутербродом вприкуску завершила завтрак. Далее меня ждал с вечера наглаженный костюм, белоснежная рубашка и начищенные ботинки. Сегодня, так и быть, буду при параде, торжественная линейка, как-никак. И не я один, весь личный состав училища сегодня будет в костюмах. Ну и будущие проводницы при параде, само собой. Это потом уже можно будет поменять форменные штаны и скромные юбки на унисексуальные джинсы и свитера.

— Макс, привет!

— Здорово, Макс!

— Слушай, а я тебя по телевизору видел! Ты молоток, конечно, чемпион Европы! И под гитару здорово пел.

В общем, так меня по плечам обхлопали, что они уже начали побаливать. Я был тоже рад видеть знакомые лица, многие из которых смотрели на меня с неподдельным восхищением. Приятно, чёрт возьми, когда тобой восторгаются! Не уверен, что во мне взыграл грех гордыни, но, в конце концов, никто из нас не чужд маленьким человеческим слабостям.

Потом было персональное поздравление от мастера и Николая Степановича. А торжественную линейку открыл транслируемый через магнитофон «Гимн железнодорожников». Далее Бузов отдельно высказался обо мне в том плане, что другим учащимся есть с кого брать пример. Мол, наш Максимка и швец, и жнец, и на дуде игрец. Здесь мне стало немного неудобно, но я всё же пережил этот трогательный момент, хотя многие из первокурсников разглядывали меня будто бы какой-то диковинный экспонат кунсткамеры.

И, конечно же, я не мог не заметить внимание к моей персоне Верочки. Пусть она делала вид, что я не очень-то её интересую, однако то и дело бросала в мою сторону взгляды, которые при желании можно было истолковать как угодно: от восторга и похотливости до лёгкого презрения. Хотя за что меня презирать… Убей, не пойму. Если за тот неудавшийся секс, то там нам батя помешал, а если за то, что вообще сделал попытку разделить с ней ложе… Тут я ничего с собой поделать не мог, да и она с готовностью пошла мне навстречу. Теперь-то я, конечно, ни-ни, как-никак мы с Ингой обменялись клятвами, что будем верны друг другу по гроб жизни.

После моего возвращения из Греции мы с ней занимались любовью чуть ли не ежедневно, благо мама во время визитов Инги к нам домой деликатно уходила в магазин или к соседке поговорить за жизнь. Кстати, с моря Инга привезла мне в качестве сувенира настольный письменный набор. Никогда бы не подумал, что такие вещи можно сделать не из камня, а из… ракушек. Это реально было круто, и наверняка стоило не один рубль, но задавать вопросы о деньгах я считал бестактным. Тем более что и сам привёз Инге из Греции сувениры, которым она обрадовалась, словно ребёнок. Хотя, в сущности, она ещё и была ребёнком, пусть даже в постели мы с ней уже вытворяли совсем не детские вещи.

Сегодня у них в школе тоже торжественная линейка и Ленинский урок. Договорились отметить 1 сентября походом в кафе, и то, что Верочка бросает в мою сторону двусмысленные взгляды, меня никоим образом не должно как-то волновать. Вот только физиологию не обманешь, «предатель» в штанах наливался соком и крепчал не по дням или часам, а по секундам, и я как манну небесную ждал окончания линейки. Чтобы как-то сбросить напряжение, отворачивался в сторону и думал об отстранённых вещах типа работы над книгой о викингах.

Она, к слову, продвигалась неплохо, по возвращении в перерывах между встречами с Ингой я всё свободное время посвящал истории Задора, и к 1 сентября успел написать, пожалуй, половину романа. Новые, отпечатанные на машинке главы я давал читать маме, умоляя высказывать непредвзятое нашим родством мнение. Я-то сам и так видел, что книга получается интересной, тем более о викингах в отечественной литературе в таком ключе наверняка никто не писал, но всё равно хотелось посмотреть на реакцию рядового, скажем так, читателя.

Мама хоть и не любительница такого рода жанров, ей бы что-нибудь типа любовного романа (может, и впрямь напишу когда-нибудь) почитать, но тут втянулась, и уже с нетерпением ждала каждую новую главу. Следом я стал со своей книгой знакомить Ингу, реакцию была ещё более восторженной. Удостоверившись, что иду в правильном направлении, я принялся писать дальше с удвоенной энергией. Таким вот образом к началу учебного года примерно половина романа была написана. Дальше, конечно, в связи с учёбой, репетициями и тренировками свободного времени будет поменьше, но хотя бы в ближайшей перспективе не ожидается сорванной — все эти поездки на турниры отнимают от нескольких дней до полутора недель. Это ещё хорошо, что сборы перед первенством Европы всего ничего были, а по идее нас вообще месяц должны были гонять. Если на чемпионат мира, который, по слухам, должен состояться в следующем году, я поеду, то вот там-то вряд ли удастся избежать предсоревновательных сборов. Но до них ещё надо дожить.

А что касается республиканских и всесоюзных соревнований, то ближайшее состоится в декабре. Москва примет первенство ВДСО «Трудовые резервы» среди учащихся системы начального и среднего профессионально-технического образования, куда я поеду защищать честь пензенских пэтэушников.

Но это ещё через три с лишним месяца, до этого времени я точно должен добить свой роман. А Катков тем временем вытребовал у меня моего «Сироту» и собрался опубликовать несколько первых глав в ближайшем номере «Суры». Естественно, Полевому я о таком «ходе конём» говорить не стал. Он со мной, к слову, созвонился где-то неделю спустя после моего возвращения из Греции. Сказал, что в редакцию потоком идут письма и звонки, касающиеся моей скромной персоны. Многие сомневаются, что это произведение написал такой молодой автор и жаждут увидеть самородка воочию. Заодно задать вопросы о творчестве. Вот Полевой и подумал, не устроить ли в редакции журнала мне встречу с прессой и читателями, типа пресс-конференции в свободном стиле. Редакция даже готова оплатить мой проезд в оба конца и, если понадобится, проживание в гостинице. На это я сказал, что я не против, вот только скоро начинается новый учебный год, и выкроить время будет нелегко. Борис Николаевич пообещал, чтобы на этот счёт я не волновался, вряд ли руководство училища откажется от лишнего упоминания своего воспитанника на страницах центрального издания. Так что надежды юношей, как говорится, питают.

А ещё на днях пришло письмо от бати. Пишет, что в начале августа на приисках вывихнул лодыжку, и посему ввиду вынужденного простоя лишился части заработка. Обещал сделать перевод на двести рублей, но только попозже, в сентябре. Мы с мамой, прочитав письмо, лишь понимающе друг другу улыбнулись, мол, у самих заработки покруче будут. Но в ответном письме мама не отказалась от перевода, чтобы батя там не расслаблялся. А относительно моих доходов не стала вдаваться в подробности, написав лишь, что в «Юности» выходит мой второй роман, а на киностудии Горького готовится к съёмкам фильм по моей книге «Остаться в живых». Ну и про победу на первенстве Европы упомянула, если батя вдруг ещё не в курсе. Хотя откуда бы ему быть в курсе, первенство континента среди юниоров — не такое уж и глобальное событие, чтобы греметь по всему Союзу. А до эпохи интернета — как от Пензы до Пекина в позе краба.

Второй курс шёл параллельно 10-му классу общеобразовательной школы, и у нас какие-то предметы добавились, а какие-то ушли. В числе «ушедших» был и русский язык, но литература оставалась. Так что с Верочкой мы ещё будем пересекаться на уроках.

«Ушли» география и физика, зато добавились астрономия и обществоведение. И что любопытно, в первые же дни нового учебного года я умудрился испортить отношения с преподавателем обществоведения Владленом Эдуардовичем Коромысло. Такая вот занятная фамилия, над которой потешались многие студенты. Правда, больше за спиной. Коромысло с виду был плюгавым, невзрачным мужичком, но яда в нём плескалось, как в чёрной мамбе. Да и указкой мог отходить по рукам или спине, а в ответ не двинешь — учитель.

Владлен Эдуардович, как ни странно, был сессионным преподавателем. То есть его основным местом работы считалась обычная средняя школа, а поскольку часов у него там было немного (обществоведение преподавалось лишь в выпускном классе), Коромысло сумел каким-то образом договориться в гороно и параллельно с Бузовым, чтобы появляться и в училище. И вот уже несколько лет он издевался над несчастными студентами. Раньше я слухами питался, а теперь судьба сама свела меня с ним.

Чего-то невзлюбил он меня. Может, ему не нравились физически развитые по сравнению с ним молодые люди, или он просто считал, что я не по годам успешен, и тупо мне завидовал? Не знаю, но его придирки порой настолько выводили меня из себя, что я чудом сдерживался, чтобы не нагрубить или вообще двинуть в ухо.

В целом-то я, конечно, на его уроках не усердствовал, да и вообще не сказать, чтобы по каким-то предметам был отличником. Учёба меня откровенно тяготила, отнимала массу времени, которое я мог бы потратить с пользой на что-то более важное. В первую очередь на книги, музыку и спорт… Но не бросать же училище! Не принято так в нашей стране, человек должен ходить в детский сад, школу, училище или техникум, в институт, наконец, если уж так приспичит получить высшее образование. Мне ничего из вышеперечисленного не было нужно. То есть детсад и школу я миновал, а ПТУ и ВУЗ меня совершенно не интересовали. Я хотел стать если не культовым, то известным советским писателем, причём исключительно на своих, а не ворованных книгах или сюжетах. Хотел заниматься музыкой, но это в охотку, постольку-поскольку, на заполненные до отказа стадионы и Дворцы спорта я не претендовал. Бокс — это пока здоровье позволяет, надеюсь, до того момента, как окончательно повешу перчатки ан гвоздь, успею создать в нашей с Ингой квартире небольшой музей спортивных достижений Максима Варченко. А почему бы и нет? Это я и насчёт нашей с Ингой квартиры, и насчёт домашнего музея. Если мы поженимся — а с этим, надеюсь, проблем не возникнет — то рано или поздно у нас появится собственная жилплощадь. Скорее рано, учитывая должность Михаила Борисовича и, думаю, не «хрущёвка». Ну и почему бы не устроить в нашей большой и светлой квартире с лоджией уголок моих достижений? Надо же будет куда-то складывать медали и грамоты, вот там им будет самое место.

Поймал себя на мысли, что думаю, как какой-то приспособленец. А если Козырев подарит нам квартиру, на которую десять, а то и двадцать лет стоял в очереди какой-нибудь заводчанин? Может, я и не узнаю об этом, да и скорее всего, не узнаю, но кто мне запретит строить такие предположения? И мучайся потом всю жизнь, представляя в видениях, как многодетная семья ютится в коммуналке с обваливающейся от сырости штукатуркой.

Можно, конечно, предположить, что я гордо взбрыкну и попробую сам заработать на собственную жилплощадь. Жилищно-строительные кооперативы ещё никто не отменял, а доходы попавшего «в струю» писателя позволят вложиться и в «двушку». Вот только тянуло меня в столицу, хоть убей. Там кипела, бурлила жизнь, там я смогу себя реализовать в полной мере, не тратя драгоценное время на переезды из одного города в другой. А с годами, глядишь — если в стране всё ещё будут строить коммунизм под чутким руководством партии — может, стану обладателем дачи в Переделкино. Правда, в XXI веке Переделкино станет практически частью Москвы, но до того времени ещё дожить нужно. Почему-то дачка в писательском посёлке, пропитанном духом литературных небожителей, периодически виделась мне в моих грёзах. К тому времени, чего доброго, ещё и сам стану в один с ними ряд. Хотя, может, и не встану, я не собирался тратить годы на сочинение скучных опусов, которые можно читать только под дулом пистолета. Я беллетрист, и этим всё сказано. И уж стихи точно не моя самая сильная сторона, дальше текстовок для песен я не заглядывал. А дачу, может, просто возьму и куплю. Ну или подмажу кого надо в самом крайнем случае.

С другой стороны, не лучше ли оставаться первым парнем на деревне? В Москве таких «звездунов» пруд пруди, а здесь я буду на виду, обласкан местной властью… Короче говоря, мечтать не вредно, а реальность тем временем расставляла свои приоритеты. Одним из них стал вечерний звонок от Полевого. Тот интересовался, смогу ли я подъехать в редакцию в субботу, 16 сентября. Если смогу, то он даёт в свежем номере «Вечерней Москвы» объявление о творческой встрече с молодым писателем Максимом Варченко. Я сказал, что придётся отпрашиваться, так как суббота у нас учебный день, на что Борис Николаевич просто попросил дать номер директора училища, пообещав созвониться с ним с утра. На следующий день Бузов сам меня вызвал к себе в кабинет.

— Варченко, я только что говорил с человеком, который представился главным редактором журнала «Юность» Борисом Полевым. Он сказал, ты ему дал номер моей приёмной.

— Ну да, — подтвердил я, — Борис Николаевич вчера вечером мне звонил, приглашал на встречу с читателями 16-го числа, а я сказал, что это учебный день, и нужно будет у вас отпрашиваться.

— Считай, что отпросился, — улыбнулся Николай Степанович и, прежде чем я начал его благодарить, немного заискивающе сказал. — Максим, тут такое дело… Дочь моя старшая, Ольга, 23-го сентября замуж выходит, не мог бы ваш ансамбль обеспечить музыкальное сопровождение?

— Ваша дочь Ольга Бузова?

Я едва не прыснул, но в последний момент сумел себя сдержать.

— Да, Ольга Николаевна Бузова. А что такого?

— Да нет, это я так… Когда, говорите, свадьба, 23-го? А где?

— В кафе «Ландыш». Знаешь, где это?

— Конечно!

— Ну так что, выручите?

— Само собой… Машиной обеспечите, чтобы туда-сюда инструменты и аппаратуру возить?

— Без вопросов! Давай только насчёт оплаты вашего выступления сразу договоримся…

— Нет-нет, денег я с вас не возьму, — запротестовал я, увидев моральные терзания директора. — И ребята меня в этом поддержат, не сомневайтесь. Разве что покормите где-нибудь в уголке, а то ещё слюной изойдём.

В общем, так и порешили, и товарищи по ансамблю меня действительно поддержали. Собственно, на их месте я бы тоже особо не выпендривался, учитывая, что мы второй год на халяву пользуемся репетиционной базой.

За три дня до поездки меня вызвонил Сергей Борисович, пригласив на очередное свидание на явочную квартиру. Когда мы сели пить традиционный чай, начал он издалека. Расспросил о моих делах, о поездке в Грецию, о конфликте с поляком. Поздравил с победой на чемпионате Европы.

Его постоянное «выканье» как-то давило мне на нервы, я привык, что все относятся ко мне, как к подростку, а тут всё на «вы» да на «вы». Так и заявил Козыреву. Тот улыбнулся и сказал, что и сам каждый раз устал себя контролировать, чтобы не перейти со мной на «ты», дабы не обидеть.

— Сергей Борисович, — протянул я, — да чем же вы меня обидите? Давайте я так и буду к вам на «вы» обращаться, а вы ко мне на «ты», так будет и мне, и вам привычнее.

На том и порешили. Когда я дошел до предстоящей в встречи с поклонниками и журналистами в редакции «Юности», Сергей Борисович стал серьёзен:

— А я, собственно, об этом и хочу с тобой поговорить. Ты понимаешь, тут вот какая штука получается… На пресс-конференции собирается появиться собкор в СССР американского издания «USA Today» Генри Стоун. По нашим данным, этот самый Стоун связан с ЦРУ. То есть, судя по всему, ты сумел каким-то образом заинтересовать американцев.

— Надо же, — покачал я головой. — Что же мне теперь, всё отменить?

— Не стоит, это ещё больше их насторожит. Просто старайся быть более осмотрительным в ответах. А некоторые из них можно подготовить заранее. Например, Стоун может спросить, откуда ты знаешь английский язык…

— А я разве на нём часто разговариваю?

— А песню «Heart-Shaped Box» кто написал? Ну или позаимствовал у какой-то там «Нирваны», не суть важно, журналист знает только то, что её автором являешься ты. И естественно, может спросить у тебя про такое хорошее знание английского. Отговорка с якобы оконченной спецшколой, которой ты попотчевал Свиридова, здесь не пройдёт, они наверняка про тебя уже кое-что нарыли, в том числе, что учился ты в обычной средней школе и прежде особого владения иностранными языками не демонстрировал.

— А откуда вы знаете о нашем разговоре со Свиридовым? Он что, тоже из… из ваших?

— Неважно, — хитро улыбнулся Козырев. — Моё дело — тебя предупредить и придумать легенду. Так вот, запомни имя, отчество и фамилию — Леонид Аркадьевич Фигельман. Это профессор, доцент кафедры иностранных языков пензенского педагогического института. По легенде, ты обратился к нему с просьбой перевести на английский язык текст песни, что он для тебя с удовольствием и сделал.

— Леонид Аркадьевич Фигельман, профессор, доцент кафедры иностранных языков пензенского педагогического института, — как попугай, повторил я. — Вроде запомнил.

— Если будут интересоваться, от куда ты знаешь профессора, скажешь, что познакомился с ним через одного из своих друзей-студентов. Думаю, дальше никто уточнять не станет, это будет уже походить на допрос. А теперь давай проработаем ещё некоторые из возможных вопросов.

Когда уже собирались прощаться, я осторожно закинул удочку, словно бы про себя пробормотав:

— Как же не хочется заниматься нелюбимым делом…

— Ты это о чём?

— Что? А, это у меня мысли вслух, — улыбнулся я немного смущённо. — Просто ведь знаю, что не буду работать помощником машиниста, но придётся ещё почти два года торчать в училище, осваивая ненужную мне профессию.

— А, вон ты о чём… Ну а куда деваться, каждый советский подросток обязан учиться. Со своей стороны, я прекрасно понимаю, что учёба у тебя лишь отнимает время, но что в этой ситуации можно придумать?

— Может быть, реально выхлопотать что-то типа перевода на заочное обучение?

— Я знаю, что в вузах есть заочное обучение, но про училища такого слышал.

— В виде исключения, — соорудил я жалостливую мину.

— Хм, эк тебе учёба поперёк горда встала. Я доложу руководству, может, у него какие-то мысли появятся. Но, опять же, став заочником, ты можешь привлечь к себе ненужное внимание. А мы, напротив, стараемся, чтобы ты как можно меньше выделялся из числа своих сверстников.

— Да уже выделился, — грустно хмыкнул я.

— Это да, — согласился Козырев, — трудно найти в Союзе, да и, пожалуй, во всём мире 16-летнего юношу, который мог бы похвастаться подобными достижениями. Но лучше всё же лишний раз не привлекать к себе внимания.

Вечером пятницы, 15-го сентября, я в который уже раз за последний год садился в спальный вагон фирменного поезда «Сура», по радиосвязи которого, едва мы тронулись, тут же включили «Гимн железнодорожников». Соседи мне достались спокойные, москвичи. Приезжали навестить пензенских родственников, хотя когда-то и сами были пензяками. Субботним утром я выгрузился из вагона и потопал к станции метро. Можно было, конечно, взять такси, но это нужно отстоять очередь, в метро быстрее. Билет на вечерний поезд я брать не стал, неизвестно ещё, на сколько затянется мероприятие.

Пресс-конференция назначена на 18.00. Я решил заглянуть в редакцию заранее, провести, так сказать, рекогносцировку на местности. Да и с Полевым не помешает предварительно побеседовать.

Борис Николаевич, как накануне и договаривались, ждал меня на рабочем месте. С его секретаршей я поздоровался как со старой знакомой и вручил купленную перед отъездом коробочку конфет «Птичье молоко» от пензенской кондитерской фабрики. Та приняла подношение с улыбкой и тут же спрятала коробку в ящик стола.

— А-а, Максим! Как добрался, нормально?

Полевой встал из-за стола и не то что пожал мне руку, а буквально заключил в свои медвежьи объятия. Силён старик, подумал я, есть ещё порох в пороховницах. Наконец разомкнул объятия и кивнул на стул:

— Садись, обсудим твою предстоящую пресс-конференцию. Сильно устал с дороги? Чайку выпьешь?

— Да устать-то не успел, ночью в поезде выспался, соседи спокойные попались. А от чая не откажусь, я сегодня, честно говоря, и позавтракать не успел.

— Полноценного завтрака не обещаю, а чай с печеньями и конфетами организуем.

Пять минут спустя на столе передо мной появилась фарфоровая чашка на блюдце и тарелочка с обещанной закуской. К тому времени мы успели обсудить некоторые моменты предстоящей пресс-конференции. Полевого, как и Козырева, интересовало, насколько я готов отвечать на любые, даже самые каверзные вопросы. О том, что на мероприятии будет присутствовать корреспондент газеты «USA Today», он знал, а вот насчёт его «двойного дна» если и догадывался, то не счёл необходимым меня со своими догадками познакомить.

Когда мы уже вроде бы всё обсудили, Полевой устроил мне экскурсию в актовый зал, служивший одновременно помещением для встречи с известными людьми и пресс-конференций. Уютный такой зальчик на 70-100 мест, тут даже при желании можно и камерный концерт провести. Только, думаю, артистов будет немного смущать большая чеканка на стене позади сцены в виде головы Ильича.

Когда Полевой стал поглядывать на часы (видимо, помимо меня у него были и другие дела), я понял, что пора прощаться. Пообещал прийти не позднее половины шестого.

— Давай, погуляй по Москве, погода хорошая, — поддержал меня главред. — И вот, это тебе компенсация за траты на проезд.

Он вытащил из кармана три десятирублёвых купюры и протянул мне.

— Борис Николаевич, да не надо…

— Надо, Максим, надо! Бери!

— Да тут ещё на один проезд туда и обратно хватит!

— Ничего, считай, это за амортизацию. Кстати, у тебя поезд во сколько?

— Около восьми вечера.

— М-м-м… А билет уже взял?

— Нет, кто знает, насколько долго эта пресс-конференция затянется.

— Да, можешь и не успеть. Тогда вот что — переночуешь у меня.

— Как-то неудобно, может…

— Неудобно-неудобно, — проворчал он. — Ты давай заканчивай ломаться, как барышня. Тем более супруга всегда рада гостям, а некоторые у нас остаются на ночь, так что тебе совершенно нечего стесняться.

Ну что ж, думаю, я и впрямь мог бы переночевать у Полевого, вряд ли главный редактор ведущего журнала страны и автор культовой «Повести о настоящем человеке» стеснён в жилищных условиях. Так что и впрямь ломаться не стал, дал своё согласие в случае чего расположиться на ночёвку у Бориса Николаевича и отправился тянуть время до пресс-конференции.

Чаепитие с печеньками мой растущий организм не сильно насытило, и я завалился в первую же попавшуюся на пути пельменную. Порции тут были такими мизерными, что я заказал сразу тройную, попросив повариху на раздаче не жалеть сметанки. К пельмешкам, на вкус, кстати, оказавшихся весьма недурными, я взял вазочку салата «Витаминный», а завершили дело два стакана компота с сочником.

Вот теперь жизнь кажется чуточку веселее. Захотелось присесть где-нибудь на лавочке, подставив лицо всё ещё тёплым лучам сентябрьского солнышка. Что я и сделал, обнаружив скамейку у подъезда одного из находившихся поблизости домов. Скамейка была даже со спинкой и, что удивительно, чистая, а то ведь молодёжь во все времена любила усесться повыше на спинку, а ноги в грязной обуви поставить на то место, куда нормальные люди опускают свой зад. Так что я откинулся на спинку, закинул ногу на ногу и закрыл глаза. И так мне стало хорошо, что я не заметил, как задремал.

И практически тут же очнулся… Однако обнаружил себя не на московской скамейке, а на уже знакомом мне, поросшим травой берегу. Лёгкий бриз с моря обдувал моё лицо и, пока я приходил в себя, услышал голос «ловца», без приветствия сразу перешедшего к сути дела:

— Можешь считать это внеплановой встречей. Своим вмешательством в ход истории ты успел вызвать кое-какие сдвиги во временных пластах, что было замечено некоторыми силами и очень им не понравилось.

— Некоторые силы? — переспросил я. — А более конкретно нельзя?

— Говоря доступным тебе языком, я с этими силами нахожусь в одной структуре, и им не нравится, что я не только позволил тебе задержаться в своём молодом теле, но и затеять игру, в результате которой появилась ещё одна ветка реальности.

— В смысле ещё одна? А их что, несколько?

— Пока было всего три, включая основную. Представь себе ствол дерева, от которого на определённой высоте начинают расти в стороны ветви. В нашем случае это ствол и две ветви — основная и две отделившихся от этого ствола на разных этапах временного промежутка. Первая отделилась две тысячи лет назад в реальности, где Мессию не распнули, а провозгласили царём, и под его руководством Иудея смогла избавиться от протектората Рима и сделаться независимым государством. Там вообще довольно интересно история развивалась, может быть, расскажу как-нибудь в другой раз.

— А вторая ветвь?

— Вторая — Карибский кризис, завершившийся ядерным апокалипсисом. Этой ветви повезло меньше, чем твоей. Собственно, ты жил на «стволе», а теперь вот и третья ветвь появилась благодаря нашему с тобой вмешательству. И некоторым, как я уже говорил, очередное ответвление не пришлось по вкусу.

— А как же та девушка из викторианской Англии?

— Так я практически сразу отправил её в «котёл», так что её ветвь каких-то изменений не претерпела.

— Но сделать ваши конкуренты ведь всё равно уже ничего не смогут? Я изменил историю, время вспять не повернуть. Даже если опять заслать кого-то в прошлое, то может получиться лишь ещё одна ветвь.

— В этом ты прав, я всегда считал тебя достаточно смышлёным, и не зря. Но есть один нюанс… Они хотят выполнить предначертанное, отправив твою душу в «котёл». Это их обязанность перед, если так можно выразиться, вселенским разумом, или перед Богом, если тебе такое сравнение комфортнее. И они уже начинают понемногу реализовывать свой план. Но воздействовать на тебя они могут только, как и я, через нейросети третьего уровня, говоря проще, пока ты спишь. В последнее время тебе ничего необычного, кстати, не снилось?

— Как же, очень даже снилось.

И я рассказал о своём сне, в котором встретился с самим собой 15-летним.

— Что ж, теперь хотя бы ясно, чего они о тебя хотят. Не исключаю, что подобного рода видения будут тебя посещать до тех пор, пока ты не сделаешь то, что им от тебя нужно.

— Пока не умру, что ли?

— Можно и так сказать. А если точнее, пока твоя душа не отправится в «энергетический котёл». Что станет с телесной оболочкой — их не волнует.

— А не может в это тело снова заселиться душа её настоящего обладателя?

— Увы, душа того Максима Варченко уже успела побывать в «котле» и возродиться сразу в нескольких ипостасях, причём по всем ныне существующим ветвям. Так что за него не переживайте, душа, как правильно говорят ваши церковнослужители, в каком-то смысле бессмертна.

— Получается, ваш «котёл» существует в каждой из ветвей реальности?

— Скорее ваш, чем наш, это вы туда попадаете после физической смерти, а мы всего лишь контролируем процесс. И не в каждой из ветвей, а он един во всех реальностях, как… ну, скажем, как Бог, если брать привычные тебе сравнения.

— Понятно… И как же они хотят меня убить?

— У ловцов единственная возможность выдернуть душу из тела — только когда объект пребывает в бессознательном состоянии, например, спит. Но пока им это недоступно, так как ты находишься, скажем так, под моим протекторатом. Если говорить понятным тебе языком, у нас, ловцов, существует своего рода иерархия согласно мощности обмена энергетических потоков, и я, благодаря накопленной за миллиарды лет силе, занимаю в ней далеко не последнее место.

М-да, ну очень понятный мне язык… Хотя, пожалуй. в целом я понял, о чём идёт речь.

— То есть им нужно как-то освободить меня из-под вашего, как вы говорите, протектората, и после этого они смогут во сне меня прихлопнуть?

— Ну это у них вряд ли получится, — мне показалось, что я услышал смешок. — Но они по крайне мере могут прибегнуть к другим способам. В частности, давить на тебя психологически и витоге заставить совершить акт самоубийства. Каждую ночь устраивать тебе кошмары у них силёнок не хватает, но периодически они могут их накапливать, питаясь от «энергетического котла», и тратить приобретённую энергию на то, чтобы воздействовать на твоё сознание во сне.

— С какой хотя бы примерной периодичностью мне ждать этих кошмаров? — грустно спросил я.

— Если брать за образец ваш календарь, то где-то раз в месяц подобное может повторяться.

— Да я ж с ума сойду!

— Я постараюсь поставить блок на работу мозга во сне, чтобы тебе вообще ничего не снилось. Но этим проблема не исчерпывается.

— Умеете вы поднять настроение… Говорите уж, какой пакости ещё можно ждать?

— Дело в том, что они могут воздействовать на мозг любого индивидуума, внушая ему, что он должен лишить жизни молодого писателя Максима Варченко. И в итоге у них это может получиться. Человек просто подойдёт к вам на улице и ткнёт в вас ножом. И далеко не факт, что это будет крепкий мужчина с лицом уголовника, это может оказаться и хрупкая барышня вроде твоей Инги.

— Ну уж Инга на подобное никогда не пойдёт! — возмутился было я.

— Я же в качестве примера, — снова послышался смешок и тут же голос снова стал серьёзным. — Так что будь осторожен.

Вот же блин, ходи теперь и оглядывайся. Может, рассказать наконец-то о «ловцах» Сергею Борисовичу и попросить обеспечить мне круглосуточную охрану? Бред какой-то…

— Молодой человек! Молодой человек!

Я открыл глаза, обнаружив себя всё на той же лавочке, а надо мной склонялась бабуля в кургузом пальтишке, больше подходящем для октябрьской погоды.

— Молодой человек, вы не пьяны?

— С чего бы? — пробормотал я, потирая пальцами глаза.

— А у нас тут часто пьяницы собираются, устала уже их гонять. Смотрю, вы спите вроде как, подумала, может, выпимши. Хотя с виду такой молодой, и одет вроде прилично.

Вот ещё и за малолетнего алкоголика меня чуть не приняли. Я поднялся и медленно побрёл со двора, а в голове всё звучали слова «ловца», предупреждавшего, что убийцей может оказаться любой. Ну или почти любой, мои близкие люди сто процентов, даже под воздействием «мотивирующих» сновидений, не поднимут на меня руку. Да ещё и расскажут мне первому об этом бреде.

Всё-таки, я так думаю, если кому-то антагонисты моего «ловца» и будут капать на мозги, то, скорее всего, человеку, которому убить человека — что муху тапком прибить. От таких уголовных морд точно нужно держаться подальше.

А дальше в моём воображении нарисовалась картинка, как я лежу в гробу, а над моим телом рыдают мама и Инга. Ужас-то какой… Нет, нужно беречь своё драгоценное тело, тем более что оно и самому мне в данный момент времени очень нравится. Не то что бы ни капли жира, он всё-таки присутствует в разумных кондициях, но глядеть на своё отражение в большом зеркале в ванной довольно приятно. Да, есть во мне капелька нарциссизма, ну а в ком нет?

Так вот, размышляя, потащился почему-то в сторону Проспекта Мира и уткнулся взглядом в здание кинотеатр «Космос». Солидное здание, чем-то похожее на ещё не выстроенный в Пензе кинотеатра «Салют». А что, может, фильмец посмотреть, пока время есть? Афиша предлагала только что вышедший на экраны фильм «Мой ласковый и нежный зверь», киноальманах «По улицам комод водили», а для детей уже не совсем свежий «Три орешка для Золушки» совместного производства ЧССР и ГДР. Причём сеанс с картиной Лотяну начинался через пятнадцать минут.

Взял в кассе билет за 25 копеек и просидел в полупустом зале полтора часа, наблюдая за перипетиями жизни несчастной дочери лесника, страстно мечтавшей выгодно выйти замуж, а в итоге погибшей от удара ножа. После киносеанса до пресс-конференции оставалось ещё почти два часа и, купив у входа в кинотеатр вафельный стаканчик с пломбиром, я побрёл медленно в сторону редакции.

Дотащился за час, ещё полчаса простоял у входа, наблюдая, как туда-сюда курсирует народ. Кто-то выходил из редакции, кто-то входил. Неожиданно один из входивших — это был лысоватый мужик с брюшком и портфелем в руках — притормозил и кинулся ко мне.

— Максим Варченко?

— Да, а с кем имею честь?

— Роман Емельянов, корреспондент газеты «Гудок». Иду как раз на вашу пресс-конференцию. А тут смотрю — вы сами стоите. Я ведь, честно сказать, собирался уже к вам в Пензу ехать. Мне редакция дала задание материал о вас сделать, о таком разносторонне развитом, необыкновенном юноше из обыкновенного железнодорожного училища, а я вторую неделю никак до Пензы не доеду. И тут узнаю из «Вечерки» о вашей пресс-конференции. Вот, думаю, как кстати!

Думал, он от меня не отвяжется, но тут он увидел на горизонте своего коллегу, как он сказал, корреспондента «Труда», и кинулся уже к нему. Надо же, подумал я, и впрямь центральные издания про меня напишут. Однако не успел вздохнуть, как из череды тянущихся в здание людей отделились две девушки и нерешительно двинулись в мою сторону.

Я отвернулся, делая вид, что просто мимо проходил, но девицы, одна из которых тёмненькая, была вполне ничего, всё же набрались смелости задать животрепещущий вопрос. Задала его подруга тёмненькой — пухленькая обладательница русой косы:

— Ой, а вы ведь Максим Варченко… Мы вас по фото узнали, ну, которое фото в журнале публикуется. Только там вы немного моложе выглядите.

— А у меня есть магнитофонная запись с вашими песнями, — сказала тёмненькая. — Это ведь ваш ансамбль называется «Гудок»?

— Если точнее, то название состоит из двух английских выражений Good и Ok, — добавил я. — Такая вот игра слов. А как вы узнали, что я и «GoodOk» — одно целое?

— Мне Лена сказала, — посмотрела тёмненькая на подругу.

— А мне парень с нашего курса, — пожала та плечами. — А он откуда — понятия не имею. Мы с Таней, кстати, в Химико-технологическом учимся.

— Будущие химики? — улыбнулся я. — Так я вас больше привлекаю как музыкант или писатель? Или, может, как боксёр?

Девчонки смущённо переглянулись, после чего обладательница русой косы, потупив глаза, выдавила из себя, что как писателя они меня тоже любят, но больше как музыканта. А про бокс, к своему стыду, вообще ничего не слышали. И, протянув вместе с шариковой ручкой номер «Юности» за июнь, попросила расписаться на странице, где начиналась одна из глав романа «Остаться в живых». Надо было видеть счастливые глаза девчонок, когда я пожелал им в письменном виде всегда оставаться такими же красивыми и никогда не терять оптимизма.

После раздачи автографов я решил, что пора уже и пробираться к Полевому. Договаривались, что сначала я зайду к нему, а потом мы вместе спустимся в актовый зал. Бориса Николаевича я встретил на полпути, он как раз двигался в сторону выхода.

— А я уж волноваться начал, думаю, что-то наше дарование всё не появляется. Ладно, идём, — сказал он, беря меня под локоток, — там зал уже почти битком.

Действительно, народу набилось практически полный зал, человек сто, пожалуй, точно пришли. Пока шли с Полевым к сцене, кто-то даже зааплодировал. Мы с Борисом Николаевичем расположились на обычных стульях за небольшим столом, на котором на подносе стояли графин с водой и пара стаканов тонкого стекла, а также микрофон, передающий звук через усилители на висевшие в углах помещения колонки.

В первых рядах сидели журналисты, начиная со второго ряда — рядовые поклонники, причём самого разного возраста, я разглядел даже седовласого ветерана войны с клюшечкой и вереницами медалей на груди. Разве что телевизионщиков не хватало.

Интересно, кто из журналисткой братии Генри Стоун? Наверное, вон тот, одетый с иголочки тип в первом ряду почти посередине. Вытянутое, породистое лицо хранило печать высокомерия, а на коленях он держал что-то типа маленького магнитофончика с микрофоном на телескопической трубке. Не иначе, прародитель диктофонов моего времени.

Между тем Полевой откашлялся и постучал тяжёлой перьевой авторучкой по графину, призывая к тишине.

— Добрый вечер, товарищи! Мы начинаем нашу пресс-конференцию, которую я, пожалуй, назвал бы встречей с читателями, но тут присутствует и пресса, так что формат пресс-конференции всё же, пожалуй, этому мероприятию ближе. Итак, позвольте представить нашего молодого автора Максима Варченко.

Под бурные аплодисменты я встал и изобразил полупоклон, после чего с пунцовыми щёками сел на место. Всё-таки не привык я ещё находиться в центре внимания такого количества людей. Одно дело бокс, когда ты выходишь на ринг и для тебя, кроме соперника, которого ты должен уничтожить, ничего не существует. И даже во время нашего выступления в ДК имени Дзержинского было проще — там мы стали участниками сборного концерта. И немного другое — когда все эти люди собрались ради тебя одного, и ещё неизвестно, насколько каверзными будут вопросы.

— Максим ворвался в число авторов нашего журнала, как метеор, — продолжал между тем вещать Полевой. — Принёс рукопись в один прекрасный день, и я сразу понял, что мне посчастливилось познакомиться с самородком. Сколько тебе лет, Максим? Шестнадцать уже исполнилось? Вот видите, а роман он написал в пятнадцать лет. История знает немало примеров, когда подросток, а иногда даже и ребёнок, писали стихи, рассказы, кто-то даже замахивался на повести. Но чтобы в пятнадцать лет создать такое масштабное произведение на столь серьёзную тему… Поправьте меня кто-нибудь, если я ошибаюсь.

Дальше Борис Николаевич предложил зрителям задавать вопросы, предварительно подняв руку. Он сразу предупредил, что постарается сохранять равноправие, не отдавая предпочтения коллегам из СМИ. Но первый вопрос последовал всё же от журналистов, яростнее всех тянул руку мой недавний знакомый из газеты «Гудок».

— Мой первый вопрос не совсем о литературе, даже, я бы сказал, совсем не о ней, — начал Емельянов. — Максим, скажите, почему вы выбрали для себя профессию железнодорожника? Чем она вас так привлекла?

Ну не буду же я ему правду говорить, что подался в «железку», купившись на посулы о престижности профессии и большого заработка. Хотя, соглашусь, быть машинистом (куда с годами ведёт дорога от помощника машиниста) достаточно престижно, и доходы у них чуть ли не на уровне шахтёров. Это потом я понял, что мотаться сутками по железной дороге — явно не моя история. Сейчас же придётся немного приукрасить ситуацию.

— Почему я выбрал профессию помощника машиниста? Наверное, потому, что в душе я романтик и люблю путешествовать. Поезда, дороги, новые впечатления и новые люди — всё это как нельзя кстати соответствует моему жизненному кредо. А если ещё за это хорошо платят — это вообще сказка, — широко улыбнулся я.

По залу прокатился смех, и когда он стих, после чего Емельянов продолжил:

— А как вы собираетесь совмещать работу на железной дороге и писательскую деятельность?

— Я не думаю, что здесь одно другому мешает. В пути я могу, например, обдумывать сюжеты своих произведений, а вернувшись домой, начать воплощать их на бумаге. Может быть, со временем я стану профессиональным писателем, но всё равно память о годах на железной дороге останется самым светлым пятном в моей жизни.

Я заранее захваченным ещё из дома носовым платком вытер выступившую на лбу испарину. Фух, до чего же противно врать! Знаю же, что если доживу до получения диплома, то ни дня не проработаю по профессии. Но пока об этом знают лишь единицы, собственно говоря, я да Сергей Борисович.

— А как у вас появилась идея написать «Гимн железнодорожников»? — никак не желал угомониться корреспондент «Гудка».

— Как только я переступил порог железнодорожного училища, — снова соврал я. — Переступил и подумал: «А почему, собственно, у железнодорожников нет своего гимна?» Ну а дальше как-то так само собой получилось.

Дальше возможность задать вопрос получила тёмненькая Татьяна, сидевшая в третьем ряду рядом с подружкой.

— Максим, скажите, а что вас побудило заняться музыкой? И как вам удаётся сочинять такие хорошие песни?

— Спасибо за комплимент, — снова улыбнулся я, — хотя мне самому кажется, что в профессиональном плане мне ещё расти и расти. Если, конечно, я продолжу заниматься музыкой. А что побудило… Наверное, это потребность организма. Например, наш организм хочет есть, пить, любить, в конце концов, — в зале послышались смешки. — А музыка для меня такая же потребность, только духовная. Да что там я, чуть ли не в каждом дворе нашей огромной советской Родины вы можете увидеть бренчащих на гитарах парней в окружении таких же юных слушательниц. Это же ведь тоже своего рода тяга к прекрасному. Просто у меня появилась возможность заниматься этим на чуть более профессиональном уровне.

Краем глаза я видел, как Стоун внимательно слушал мои ответы, до отказа вытянут руку с микрофоном в сторону сцены. Пусть пишет, пока ничего такого, способного вызвать у янки подозрения, я не сказал.

— А вы не планируете отправиться на гастроли?

Это уже, пока никто не успел поднять руку, крикнула с места Лена.

— Хм, ну, вообще-то, я сейчас учусь на втором курсе железнодорожного училища, и ни о каких гастролях не думаю. Да и мои товарищи по коллективу тоже, они все студенты культпросветучилища. Давайте, кстати, я назову их имена, думаю, они заслуживают этого.

После того, как я перечислил Вальку, Юрца и Лену, заодно расхвалив их музыкальные и человеческие способности, право задать вопрос было предоставлено женщине предпенсионного возраста с «химией» на голове. Она представилась членом московского отделения Союза писателей СССР Ядвигой Арвидовной Мартусевич.

— Максим, я с интересом прочитала ваш роман на страницах «Юности», и в целом он мне понравился. Но я не могу отделаться от ощущения, что произведение написано рукой взрослого человека. Простите за нескромный вопрос, а это действительно вы сами написали?

Кто-то неодобрительно зашушукал в сторону Мартусевич, кто-то, напротив, поддержал её, даже послышался выкрик: «Да-да, объясните нам, как-то подозрительно всё это». Видно, многие в зале были уверены, что автор на самом деле кто-то другой, взрослый человек, по какой-то неизвестной никому причине — может быть, решив зачем-то просто всех разыграть — подставивший вместо себя этого мальчонку. Собственно, мальчонкой я уже не выглядел, вполне себе такой крепкий мужичок, разве что с немного всё ещё детскими чертами лица.

— Понимаю ваш скепсис, — сказал я, — окажись я на вашем месте, тоже, наверное, задался бы подобным вопросом. Но, смею вас заверить, от первой и до последней строчки книга написана вашим покорной слугой. В качестве свидетелей могу привести имена тех, кто помогал мне в работе над книгой, делился воспоминаниями, консультировал. Да вы сами могли прочитать их в публикации первой части в мартовском номере журнала.

— А что же вас подвигло взяться за столь серьёзную тему?

— Что подвигло… Во-первых, эту книгу я посвятил тем, кто сложил свою голову за Родину, что, кстати, указано также в предисловии, если вы внимательно читали. В том числе она посвящена и моему деду по отцу, который погиб под Кенигсбергом в апреле 45-го. Но мне хотелось написать о войне без прикрас, не осветляя и не сгущая красок, так, как её видели те, кому пришлось воевать на передовой и выживать в концентрационном лагере. В первую очередь именно их воспоминая легли в основу книги, которую можно считать в чём-то даже документальной. Но, конечно же, это художественное произведение.

— А во-вторых?

— Во-вторых, глядя на некоторых представителей современной молодёжи, и прежде всего так называемой «золотой молодёжи», я задумался… А попади кто-нибудь из них в осень 41-го, как бы они себя повели? Смог бы кто-то из них вытащить из себя мужское начало, понять, что он прежде всего гражданин великой страны, которая его вскормила, дала ему всё, и встать на её защиту? И я уверен, что таких ребят немало, просто пока они не попадали в такие обстоятельства, где им пришлось бы проявить свои лучшие качества.

Жуть как неудобно, никогда ещё я так пафосно не выражался, но нутром чуял, что ситуация того требовала. Да и в зале одобрительно загудели, даже послышались отдельные хлопки.

— А с кого вы писали главного героя вашего повествования? — не унималась член Союза. — Или это образ из головы?

— Пожалуй, что да, некий собирательный образ, хотя многие из читателей с лёгкостью узнали себя в Викторе Фомине. И я буду только рад, если после прочтения моей опубликованной в журнале книги они сумели взглянуть на себя под немного другим углом, поняли, что в жизни есть другие приоритеты, кроме погони за импортными шмотками и бесцельного прожигания жизни в барах с симпатичными девушками. И ладно бы на свои гуляли, честно заработанные! Так ведь ничего ещё в жизни не успели сделать, ведут паразитический образ жизни за счёт своих родителей, которые, родив одного дитятку, холят и лелеют его до тех пор, пока не пристроят на какую-нибудь приличную, по их мнению, должность. Только чтобы их чадо, так ничему толком в институте или университете не научившееся, всю жизнь не знало проблем.

На этот раз аплодировал весь зал, даже мистер Стоун соизволил на время отложить в сторону микрофон и сделать несколько вежливых хлопков. Сидевший рядом Полевой не аплодировал, но посмотрел на меня с одобрительной улыбкой, уверен, окажись мы наедине, он бы хлопнул меня по плечу и сказал бы, как я молодец.

Следующим слово взял представитель газеты «Советский спорт». Его интересовали мои впечатления от поездки в Грецию.

— Прекрасные впечатления! Страна очень красивая и интересная, турнир был организован на достойном уровне. Случались, конечно, разного рода события, которые не очень приятно вспоминать…

— Например?

— Например, первую ночь мы провели в отеле, больше похожем на тюрьму. Мало того, что в тесных, смахивающих на камеры номерах, повсюду бегали тараканы, так ещё в моём номере наглухо было заколочено окно. Учитывая отсутствие вентиляции, мы с моим другом по сборной и соседом по номеру Васей Шишовым в такую духоту просто не могли уснуть. Даже открытая в коридор дверь не помогла. Пришлось нам на ночь с Василием выставить окно, а утром мы его вернули на место.

— Собственный корреспондент ежедневной газеты «USA Today» Генри Стоун! Мистер Варченко, а что вы скажете о вашем отравлении перед полуфинальным боем с греческим боксёром?

О, а вот и засланный казачок наконец-то оживился. Вишь ты, бодро как по-русски чешет! Акцент, конечно, присутствует, но говорит правильно и весьма резво. И вопрос какой провокационный с ходу подобрал. Хотя, наверное, готовил его заранее.

— Да, я тоже слышал об этом инциденте, — добавил товарищ из «Советского спорта», — но подробностей узнать не удалось. И спрашивать о нём я не планировал, однако раз уж мой коллега из американского издания интересуется, может быть, приоткроете завесу тайны?

И этот туда же… Все вы, журналисты, одним миром мазаны.

— Что ж, не буду скрывать, такое происшествие имело место быть, — твёрдо глядя в глаза американцу, подтвердил я. — На разминке перед боем кто-то подменил мою бутылку с минеральной водой. Я увидел в отражении зеркала, перед которым проводил бой с тенью, чью-то фигуру в спортивном костюме, но не придал этому значения, мало ли кто сзади меня ходит. А затем, сделав из бутылки несколько глотков, понял, что у неё какой-то странный горьковатый привкус. Но тоже не придал тогда этому особого значения. И только когда по ходу второго раунда полуфинального боя меня скрутило, до меня начало доходить, что странный привкус воды и неожиданно начавшиеся проблемы с кишечником как-то связаны. В общем, хорошо, что поединок завершился моей досрочной победой, иначе весь третий раунд я провёл бы в туалете, и мне засчитали бы поражение. Наверное, такая провокация была кому-то выгодна, но я не хотел бы делать сейчас огульных выводов. Тем более что ситуацию спустили на тормозах, не желая международного скандала.

По залу прокатился возмущённый гул, а Стоун задал напрашивающийся вопрос:

— Но вы наверняка уверены, что ваше отравление было организовано греческой стороной?

— Повторяю, я не хочу кого-то обвинять огульно, не имея на руках железных доказательств. Давайте перейдём к следующему вопросу.

— Но в финале имел место быть ещё один инцидент, — не унимался янки. — Что вы не поделили с польским боксёром?

Ответ на этот возможный вопрос мы с Козыревым обсуждали и так, и этак, но в итоге решили, что лучше не юлить и сказать правду, которая, к слову, на моей стороне.

— Мой соперник, видно, был так огорчён поражением, что не смог сдержать эмоций, и оскорбил меня вслух.

— Что же именно он вам сказал?

— Назвал меня русской свиньёй. Согласитесь, любому было бы неприятно слышать подобное, будь ты русским, французом или американцем. В смысле, если француза назовут французской свиньёй, а американца — американской. Хорошо ещё, что я не претворил в жизнь желание дать ему в морду, ограничился тем, что схватил его за грудки.

И снова возмущённый гул прокатился по залу. Да, здесь присутствующие узнали для себя немало интересного, а благодаря газетчикам, похоже, это узнают ещё больше людей. В том числе и американцев, если Стоун, конечно, не вырежет из отчёта с пресс-конференции этот кусок.

Далее инициативу снова перехватил «Советский спорт».

— Максим, а как у вас получается совмещать серьёзные занятия спортом с не менее серьёзными занятиями музыкой и сочинением книг?

— Честно скажу, с трудом, — покаялся я. — Каждый мой день расписан чуть ли не по минутам: утренняя пробежка, зарядка, холодный душ, завтрак, училище, после занятий либо репетиция, либо вечерняя тренировка… Остаток вечера посвящаю работе над книгой. На личную жизнь времени почти не остаётся, разве что в воскресенье могу позволить себе немного расслабиться и встретиться с друзьями. Хотя воскресенье как раз самый плодотворный день в плане сочинения книги. В каникулы, конечно, было легче, по полдня на занятия тратить не приходилось. Но не подумайте, это не попытка кинуть камень в огород моей будущей профессии. Я прекрасно понимаю, что если не буду усердно осваивать свою специальность, то из меня получится плохой помощник машиниста.

— А над чем вы сейчас работаете?

Это уже, даже не озаботившись поднять руку, выкрикнул с места мужчина из середины зала.

— Сейчас я работаю над книгой о викингах. Могу немного приоткрыть завесу тайны относительно сюжета. Действо разворачивается в середине IX века, а начинается на берегу Ладожского озера, где тогда уже обитали словене. В центре повествования тринадцатилетний сын сельского кузнеца по имени Задор. На их селение неожиданно нападет отряд данов, убивает всех мужчин, включая отца Задора, а заодно и его мать, кинувшуюся с вилами на убийц мужа. Ну а нашего героя вместе с младшей сестрой увозят на своих драккарах, чтобы сделать своими рабами. Однако Задор не так прост, и, когдао они проплывали мимо от свейского — то есть шведского — берега, он прыгает в воду Балтийского моря.

В общем, за пару минут пересказал содержание первой трети книги. Народ в зале внимал мне в полной тишине, чуть ли не пооткрывав рты. А когда я закончил, всё тот же товарищ заявил:

— Не знаю, как остальные, а лично я, хотя и не являюсь большим любителем произведений на историческую тему, с нетерпением буду ждать публикации вашего романа. Надеюсь, журнал «Юность» не упустит возможности опубликовать на своих страницах книгу со столь увлекательным сюжетом?

Вопрос адресовался уже Полевому, и тот не преминул заверить, что, как только роман будет закончен, они всей редколлегией его прочитают и, если посчитают книгу удачной, то обязательно опубликуют. Это вызвало одобрение у присутствующих в зале, ну и у меня, соответственно. Правда, как Полевой тогда поступит с моим «Сиротой»? Отложит «на потом»? Или в порядке очереди «Ладожскому викингу» придётся ещё полгода, а то и год проваляться в столе главреда? Ладно, это мы с ним потом обсудим, в частном порядке.

— Мистер Варченко, я хотел бы поговорить о вашей музыке.

Снова в игру вступает Генри Стоун. Что ж, послушаем, чем его так заинтересовало моё музыкальное творчество. Хотя в целом я догадывался о чём именно пойдёт речь.

— Я слышал, что до того, как стать студентом училища, никогда никому не демонстрировали своё умение играть на гитаре. Как это у вас получилось так быстро её освоить?

— Благодаря моей девушке, — изобразил я как можно более искреннюю улыбку. — Вот ведь что, оказывается, любовь с людьми делает! Влюбился и решил научиться играть на гитаре, так как моей девушке нравятся парни, владеющие этим инструментом. А я ещё и пою, и это приводит её в совершенный восторг.

— О, это весьма романтичная история! Может быть, вы расскажете нам и о своей музе?

— Как-нибудь в другой раз, не хочу, чтобы её имя начали муссировать в печатных изданиях. Личная жизнь на то и личная, чтобы быть скрытой от посторонних глаз.

— Что ж, я вас прекрасно понимаю… Но у меня имеется ещё один вопрос. Не так давно в Венгрии вышла пластинка, на которой есть и ваша песня «Heart-Shaped Box». Написана она на английском языке. Я успел выяснить, что вы учились в обычной школе и, хотя и изучали именно английский, особыми знаниями в нём не блистали. Как удалось написать такой грамотный текст для песни при вашем уровне владения английским языком?

— Действительно, английским я владею не очень, хотя в целом смогу на нём изъясниться, — подтвердил я. — Дело в том, что, когда у меня созрел замысел этой песни, и я понял, что на этот мотив лучше ложится англоязычный текст, передо мной встала проблема как, собственно говоря, этот текст создать. В итоге я отправился в наш педагогический институт, где на кафедре иностранных языков познакомился с доцентом, профессором Леонидом Аркадьевичем Фигельманом. Большое ему спасибо за то, что помог так хорошо перевести написанный изначально на русском языке текст на язык Шекспира.

Похоже, судя по его постной физиономии, мой ответ не очень удовлетворил господина из США, но ему не оставалось ничего другого, как поверить мне на слово. Впрочем, он тут же изобразил на своём лице лучезарную улыбку:

— Кстати, вы, вероятно, ещё не в курсе, но ваша песня проникла на музыкальный рынок Соединённых Штатов, активно ротируется на радио, и по результатам последних двух недель удерживает третье место в хит-параде журнала «Billboard». Это серьёзный успех. Мои искренние поздравления!

Ого, вот это новость! Едва сдержался, чтобы не расплыться в счастливой улыбке. Нет, так-то я понимал, что нетленка Кобейна достойна самых высоких мест в том числе и в «биллбордовском» хит-параде, но что это случится на самом деле и что так быстро… Единственное, что меня угнетало в данный момент — то, что это всё же не моя вещь. Как я ни противился воровству чужой интеллектуальной собственности, однако судьба распорядилась таким образом, что благодаря настойчивости Имре Ковача пришлось снова приписать себе чужую славу.

Захотелось задать вопрос, получу ли я какие-то дивиденды с ротации моей (куда уж теперь деваться, моей же!) песни по американским радиостанциям, однако я сумел себя сдержать. Не хотелось выглядеть в глазах присутствующих таким корыстолюбцем.

— Это ещё не все приятные новости, — между тем продолжил Стоун. — Сейчас я включу на несколько секунд одну инструментальную композицию, а вы скажет, ваша это вещь или нет.

Он вытащил из диктофона кассету и вставил другую, а вскоре в зале зазвучало не что иное, как «Crazy Frog», только уже исполненная не нашим ансамблем, а кем-то другим, но не менее виртуозно. Когда Стоун вытащил кассету и воткнул на её место прежнюю, я вынужден был признаться в авторстве ещё одной не принадлежащей мне вещи.

— А ведь она тоже часто звучит на наших радиостанциях, вот только проходит как написанная неким загадочным композитором. Её даже почему-то Уэбберу приписывали, но тот от неё открестился. И я очень рад, что мне выпала честь первому для широкой общественности раскрыть имя настоящего автора композиции.

Но, видно, в планы американца не входило уйти отсюда без ещё одной капли дёгтя, и следом я услышал провокационный вопрос:

— Мистер Варченко, я заметил, что на вас американские джинсы. Почему вы носите одежду, произведённую в стане идеологического противника, а не, скажем, костюм фирмы «Большевичка»?

Ответ на этот вопрос мы с Сергеем Борисовичем не репетировали, так как просто не предполагали, что он будет задан, так что пришлось импровизировать.

— Действительно, на мне джинсы, — согласился я. — Вот только они сделаны не в США, а в Индонезии. И джинсы сегодня не только на мне, но и на многих присутствующих в зале тоже. Но объясните мне, почему я должен отказываться от удобной повседневной одежды? Если бы я присутствовал на торжественном приёме, то обязательно надел бы костюм от «Большевички» или другого отечественного производителя. Хотя у меня, к сведению, есть ещё и вельветовый, купленный в Греции. А в джинсах мне просто удобно. Я в них добирался из своего города до Москвы, а если бы был в костюме, то где бы я его отгладил перед встречей с вами? Мне нравится демократичный стиль в одежде, и в первую очередь своим удобством. И тут для меня не играет никакой роли, в какой стране была произведена данная одежда.

— Почему же в СССР до сих пор не поставят на поток производство качественных джинсов?

— Это вопрос не ко мне, а к министру нашей лёгкой промышленности. К сожалению, у нас много чего пока не выпускают. Лично меня не радует тот факт, что в Соединённых Штатах умеют делать качественные гитары, а в СССР на поток поставлено производство инструментов, которые уважающие себя музыканты и в руки не возьмут. Кстати, здравая критика в нашей стране приветствуется, — многозначительно посмотрел я на Стоуна. — Так вот, приличную гитару, и электрогитару в том числе, у нас может создать какой-нибудь кустарь-одиночка, и зачастую она звучит не хуже «Гибсона» или «Фендера», но это, сами понимаете, капля в море. Но я уверен, что рано или поздно в Советском Союзе появится и качественные джинсы, и качественные музыкальные инструменты.

А главное, подумал я, что мы первые запустили в космос искусственный спутник Земли и человека. А помимо космических у нас есть у нас есть и другие ракеты, например, на Кубе, так что не надо, как говорится, ля-ля. У нас быстро чем найдётся прищемить вам хвост, господа капиталисты.

По ходу дела я решил над американцем приколоться.

— Мистер Стоун, вы же патриот своей страны?

— Несомненно! — гордо выпятил он свой «аристократический» подбородок.

— А вас не смущает тот факт, что под известной маркой джинсов стоит индонезийский производитель?

— А почему меня это должно смущать? Обычная практика, международная интеграция…

— Это понятно. Но как вы отнесетесь к тому, что какая-то третья страна, изменив в названии джинсов всего одну букву, начнет их штамповать в немыслимом количестве и по цене в разы дешевле, чем ваша продукция? Качество может будет и похуже, но спрос на ваш товар все же снизится.

Ага, удалось мне смутить Стоуна, вон как заёрзал.

— Мне очень интересно, молодой человек, где вы успели получить подобные знания?

— У нас предмет в училище есть, обществоведение называется. Там подобные темы как раз и разбирают. Но вы не ответили на мой вопрос. Ваша страна Тихоокеанский флот пошлет на урегулирования проблемы?

— Ну что вы! Наша страна мирная и подобные вопросы привыкла решать на уровне переговоров. Из-за каких-то джинсов начинать Третью мировую войну уж точно не станет…

— Спасибо, мистер Стоун! Я запомню ваши слова про джинсы и про Третью мировую.

— Скажите, мистер Варченко, а вы бы не хотели жить в Соединенных Штатах? У нас в стране умеют по достоинству оценивать молодых авторов. Тем более что фантастика является одним из востребованных жанров литературы…

— Знаете, мистер Стоун, одно то, что мое произведение напечатал самый на сегодня популярный журнал в СССР, говорит о том, что в нашей стране не с меньшим вниманием относятся к творчеству молодежи. Это во-первых. А во-вторых, я, как и вы, являюсь патриотом свей страны. Понимаете, я без русской березки жить не могу…

— Но в США тоже березы растут!

— Нет. Это у нас березы, а вас просто деревья. Мне тут недавно стихи на ум пришли. Возможно я их потом оформлю в песню. Послушайте. Может вам и станет понятен мой ответ.

И я на экспромте выдал «Березы» от «Любэ». Без припева, понятно. Когда закончил читать, в зале, как принято было тогда говорить, раздались бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овации.

Затем прозвучало ещё несколько вопросов от наших журналистов и просто моих поклонников, после чего Полевой решил, что пора заканчивать пресс-конференцию, о чём и объявил во всеуслышание. И совершенно неожиданным для меня было то, что присутствующие встали и стали мне аплодировать. Приятно, конечно, но мои щёки снова стали пунцовыми, как и в начале мероприятия. Похоже, придётся привыкать к повышенному вниманию к моей персоне, особенно после этой пресс-конференции. Интересно будет почитать отзывы в периодике. Эх, кто бы мне ещё номерочек «USA Today» с отчётом Стоуна подогнал…

Когда мы вернулись в кабинет Полевого, тот выдохнул:

— Да-а, ну ты и выдал! Этот американец теперь уж не знаю, что напишет в своей газетёнке.

— Надеюсь, этот тип не переврёт всё в свойственной американской прессе манере.

— Эти да, могут. Будем надеяться, что если и переврёт, то не сильно… А в целом пресс-конференция, считаю, вполне удалась. Давай сейчас чайку на дорожку выпьем и поедем домой. Юлия Осиповна — это супруга моя — сегодня обещала вареников с картошкой наварить.

Глава 5

Генри Малькольм Стоун прекрасно знал свою родословную. Его предки перебрались с берегов Англии в Новый свет в конце XVIII века. Прапрапрадед собкора «USA Today» Джон Стоун был простым бондарем, а его жена — примерной матерью четверых детей и убеждённой протестанткой, каждое воскресенье посещавшей церковь. Подрабатывала она стиркой белья, отчего уже несколько лет спустя её пальцы скрючил артрит. Обосновались они в небольшом городке Саванна на восточном побережье только что образовавшихся Соединённых Штатов Америки.

Один из сыновей бондаря и прачки Найджелл Стоун, в отличие от своих двух братьев и сестры, решил выбиться в люди и поступить учиться на адвоката. Правда, денег на обучение не было. Где он их достал — эта история канула в Лету. Просто, пропав в какой-то момент из города, однажды два года спустя молодой человек вернулся в Саванну прилично одетым, купил небольшой домик и на первом этаже открыл адвокатскую контору. К тому времени в Саванне уже действовали две подобные конторы, но по стечению обстоятельств их владельцы ушли из жизни один за другим в течение полугода. Одного нашли утонувшим в пруду, второй неизвестно по какой причине повесился на ветке раскидистого дуба. Таким образом, конкурентов у Стоуна не осталось, и вскоре он превратился в преуспевающего, единственного на всю округу адвоката. Что касается его потомков по мужской линии, можно отметить деда Генри Стоуна — Ирвинга Фитцджеральда Стоуна. Тот пошёл по военной части, топил на Тихом океане японские корабли и подлодки. А когда в 1947-м появилось ЦРУ, был принят в Отдел специальных операций. Его сын также служил в Центральном разведывательном управлении, причём в том же Отделе. А вот внук решил пойти в журналистику. Однако зов предков оказался силён, и когда отец предложил ему совмещать работу журналиста и разведчика, Генри, немного подумав, согласился.

Так что теперь он получал зарплату сразу из двух «кормушек», при этом не сильно себя утруждая разведывательной деятельностью, а зачастую совмещая её с журналистской практикой. Как в данном конкретном случае с этим мальчишкой из провинциального русского городка Максимом Варченко.

На следующий день после пресс-конференции он шёл по коридору посольства США в СССР, расположенного на улице Чайковского. Путь его пролегал к одному из неприметных закоулков, где обитал третий секретарь посольства, кадровый разведчик Джеффри Спенсер.

Тот уже ждал посетителя. Предложил кофе, и гость не отказался, по-хозяйски расположившись в удобном, глубоком кресле. Стоун работал в Москве уже седьмой год, а Спенсер лишь третий, и прекрасно знал, что русские осведомлены о его настоящей профессии. А это значит, что его в любой момент, как только случится очередной шпионский скандал, могут в числе прочих попавших в «чёрный список» попросить на выход. В этом плане позиция Стоуна была крепче, он тоже знал, что за ним ведётся наблюдение, но в отношении себя был спокоен, так как журналистов почти не трогали — в ответ из Штатов могли также выслать советского собкора, также наверняка служившего и на КГБ.

— Что нового, Джеффри? — первым спросил Стоун, потягивая горячий кофе без сахара.

— Всё то же самое, скука неимоверная. Единственное развлечение — пятидесятники[11]. Мы их специально поселили в комнате, под окнами которой гуляют русские милиционеры, так они стучат нашим затворникам в окно и кричат: «Вставайте и молитесь, собаки!»

— Смешно, — без намёка на улыбку прокомментировал Стоун.

— Ну а ты как сходил на пресс-конференцию к этому вундеркинду?

— Хорошо сходил, узнал немало интересного для себя и, поверь мне, этот парень ещё необычнее, чем кажется.

Спенсер молча смотрел на собеседника, явно ожидая от него продолжения, и оно не заставило себя ждать.

— Поверь, Джефри, этот юноша в свои шестнадцать ведёт себя как взрослый мужчина. Ты удостоверишься в этом, когда прослушаешь диктофонную запись. Но сейчас можешь просто поверить мне на слово. И при этом он действительно талантлив. Раньше я сомневался, что он сам сочиняет песни и пишет книги, но, пообщавшись с ним, понял, что он действительно чертовски талантлив. О боксе и говорить не приходится, здесь всё на виду. Хм, интересно было бы посмотреть на него лет через пять, окажись он в профессионалах. Жаль, что в СССР профессиональный бокс находится под запретом. Эти русские упрямо ограничивают себя во многих удовольствиях.

— Особенно в рестлинге.

— Твой рестлинг — полное дерьмо, — отмахнулся Стоун, закурив сигару. — Не представляю, как можно любить эту клоунаду. Бокс — вот воплощение боевого искусства в чистом виде.

— Ладно, ладно, не кипятись, — примирительно улыбнулся Спенсер. — Надеюсь, ты отчёт для меня подготовил?

Вместо ответа Генри молча вытащил из портфеля тонкую папку и положил её перед собеседником. Тот, не открывая папку, тут же убрал её в ящик стола.

— Там помимо отчёта и копия диктофонной записи, оригинал я оставил себе. Я запись расшифровал, осталось написать заметку и переслать её в Вашингтон. Там на записи есть его слова про Индонезию и контрафакт. Я не слишком понял, но что-то в этом есть, пусть наверху попробуют разобраться.

— Ок, может, я и сам во время ознакомления с записью что-нибудь соображу… Мой бог, как же хочется домой! Как мне надоела эта Москва, как я скучаю по родной Филадельфии!

— Хм, а мне в России нравится, — пожал плечами Стоун. — Хотя, признаюсь честно, нет ничего глупее, чем держать за рубежом собкора газеты, которая описывает почти исключительно происходящие в США события. Но у других изданий уже имелись свои собкоры в СССР, поэтому меня пристегнули к «USA Today». В итоге мне приходится ограничиваться маленькими заметками, лишь иногда руководство предоставляет мне бо́льшую площадь, в случае, если в СССР происходят глобальные события вроде встречи Никсона и Брежнева в Москве. Но такие события происходят раз в насколько лет, так что всё остальное время я мучаюсь от скуки. У меня даже появилась мысль проехать Советский Союз от Москвы до Владивостока на поезде, и по пути посылать в Вашингтон свои путевые заметки.

— Во-первых, Владивосток закрытый город, а во-вторых, где ты возьмёшь телетайп в какой-нибудь Сибири?

— Джеффри, не держи русских совсем уж за варваров, у них телетайп имеется в каждом более-менее крупном городе, я уже узнавал. Но всё равно, конечно, напрямую в Вашингтон я ничего не смогу отправить, придётся посылать заметки сначала в посольство, а уж отсюда тебе, мой друг, переправлять их в Соединённые Штаты. А что касается Владивостока, это я так, для примера, можно ограничиться каким-нибудь Хабаровском.

— По этому Максиму Варченко будешь ещё что-нибудь делать или ограничишься одним материалом?

— Знаешь, я вот тут, пока добирался до тебя, подумал, а не прокатиться ли мне в эту самую Пензу, где живёт парень? Хочу познакомиться ним поближе, какой-то он непростой, хочу понять, в чём там соль, как говорят русские.

— Что, серьёзно?

— Почему бы и нет? После того, как его песня оказалась в лидерах хит-парада «Billboard», в редакцию нашей газеты приходят письма от американских читателей с просьбой рассказать об её авторе как можно больше. Отчёт с пресс-конференции уже кое-что, но этого явно недостаточно. Так что вполне может быть, что и сорвусь, в Москве меня особо ничего не держит.

— А я всё хотел спросить, почему не перевезёшь сюда семью?

— Дочь уже взрослая, учится в университете, а жена её опекает, боится одну оставлять, без присмотра. В общем-то, моих наездов в Александрию[12] раз в год хватает, чтобы не забыть, как они выглядят… Ладно, спасибо за кофе, Джеффри, приятно было поболтать. Нужно ещё заметку писать, я обещал отправить её к завтрашнему вечеру, а вечер в Вашингтоне, как ты помнишь, начинается, когда здесь наступает утро. Так что мне предстоит, возможно, бессонная ночь.

* * *

Полевой не обманул, его пожилая, но вполне миловидная супруга потчевала сегодня мужа и гостя варениками с картошкой. Перед нами поставили полные, с горкой миски вареников и блюдце с жирной сметаной. Тут же стояли мисочки с маринованными огурчиками, помидорами и грибками в сметане. Посреди стоял возвышался графинчик с прозрачной жидкостью, из которого Полевой наполнил рюмку.

— Традиция у меня такая — в качестве аперитива перед ужином рюмку водки опрокидывать, — пояснил он. — Тебе как, лимонаду?

— Да уж не маленький, одна рюмка, думаю, режиму сильно не повредит.

— Вона как… Ну ладно.

Он грузно поднялся и взял из буфета ещё одну рюмку. Наполнив, подвинул мне.

— За продолжение нашего успешного сотрудничества!

Мы чокнулись и синхронно влили в себя горючую жидкость. Борис Николаевич крякнул и нацепил на вилку дымящийся вареник. Макнув его в сметану, отправил в рот, зажмурившись от удовольствия. Жуя, подмигнул мне, закусившему маринованным огурчиком:

— Ты варениками закусывай, у моей Юлии Осиповны они получаются — пальчики оближешь!

Я, в общем-то, вареники не очень уважаю, то ли дело пельмени, особенно домашней лепки, но, глядя, как смачно жуёт Полевой, сглотнул слюну и последовал его примеру.

— Ну как? — спросил он, когда я расправился с первым вареником.

— Тают во рту.

Вареники и впрямь таяли, помимо картошки Юлия Осиповна добавила в начинку ещё чего-то непонятного, но вкусного. Чувствовался привкус топлёного масла. Сама хозяйка, обслужив нас, предпочла удалиться, чтобы не мешать мужчинам ужинать и общаться на свои темы.

— Честно скажу, опасался, а ну как не сдюжишь, растеряешься, — говорил Полевой, отправляя в рот очередной вареник. — Выходит, зря опасался. А как ты этого Стоуна приложил… Обещаю, Максим, что у себя в «Юности» я обязательно упомяну об этом, когда буду готовить материал по пресс-конференции.

— Буду польщён, Борис Николаевич, — сказал я, улыбнувшись, не зная, что ещё тут можно сказать, так как ничего не ответить показалось бы, пожалуй, неприличным.

— А тот товарищ, что из зала спрашивал про твои творческие планы — сотрудник «Вечерней Москвы», — добавил он. — Мог бы и представиться Палыч… Ещё в зале я увидел журналистов из «Вечерней Москвы», «Труда» и журнала «Работница», они почему-то обошлись без вопросов. Либо посчитали, что их вопросы за них уже и так задали.

Он поддел вилкой грибочек, затем похрустел огурчиком и следом целиком отправил в рот маринованную помидорку.

— Ты ешь, ешь, — кивнул он мне, — тебе в твоём возрасте нужно хорошо питаться. Когда мне было столько же, сколько сейчас тебе, я как раз заканчивал школу в Твери, а воспитывал меня дед, и не всегда поесть было досыта. С тех пор всегда всё сметаю со стола, про запас. А первая книга у меня вышла, когда мне исполнилось… 19 лет, — поднял вилку вверх Полевой. — В 1927 году, представляешь, полвека назад! Называлась «Вшивые люди», сам Горький её отметил.

Какой же он старый, подумалось мне, человек ещё помнит революцию, Горький его книги читал, и до сих пор на боевом, так сказать, посту. Да-а, были люди в наше время…

— Но тут ты меня, конечно, переплюнул. Пусть и в журнальном варианте, но опубликовался раньше, да и «Молодая гвардия», думаю, не в этом году, так в следующем издаст тебя отдельным романом.

— А о чём была ваша первая книга?

Полевой приосанился, даже зачем-то отодвинул тарелку с десятком ещё недоеденных вареников.

— О, Максим, это интересная история, и её ноги растут из моей газетной практики. Я ж с шестого класса в газету заметки приносил. А тут по заданию редактора «Тверской правды» внедрился в криминальный мир Твери под видом московского вора и сумел раскопать неопровержимые доказательства связей криминальных воротил Твери с коррумпированным руководством. После публикации серии моих очерков был дикий скандал, полетели головы, несколько отцов города надолго присело, а у меня вышла первая книжка.

— Да-а, протянул я, умели раньше репортёры работать. Что Гиляровский, что вот вы… Сейчас уже таких и нет.

— Это точно, — улыбнулся польщённый Полевой. — Хороший репортёр — штучный товар… Слушай, так ты что, серьёзно собрался на паровозе всю жизнь ездить?

Неожиданная перемена темы меня немного смутила, к тому же работа на железной дороге отнюдь не входила в мои планы. А я буквально только что распинался перед аудиторией, как мечтаю трудиться помощником машиниста.

— Да как вам сказать, Борис Николаевич…

— Ты уж говори, как есть, с трибуны-то мы все мастера елей в уши лить, — хмыкнул он.

— Ну тогда, если честно, проводить полжизни в дороге меня не слишком прельщает. Чувствую, что могу потратить это время с большей для себя и других пользой.

— Например, на книги.

— И на них тоже. Но кроме того, в числе моих приоритетов бокс и музыка. Бокс, конечно, не навсегда, если задержусь в этом виде спорта всерьёз, то всё равно перчатки на гвоздь придётся вешать уже лет в тридцать. А ещё музыка. На лавры «Битлз» я не претендую, хотя с нашими вокально-инструментальными ансамблями можно посоревноваться. Но всё же музыка, скорее, для души, а книги — серьёзный труд, благодаря которому я планирую обеспечивать будущее своё и своих близких.

— То есть собираешься стать серьёзным литератором? — скорее с утвердительной интонацией и как бы со скрытым удовлетворением сказал Полевой. — Как писатель писателя я тебя понимаю. Главное, чтобы потом никто тебе не ткнул в нос газетой, где ты распинаешься о своей любви к железной дороге.

После ужина мне постелили в отдельной комнате, когда-то принадлежавшей сыновьям. У Полевых были два сына и дочь, но все уже давно упорхнули из родительского гнезда. О своих детях Борис Николаевич особо за ужином не распространялся, упомянул лишь вскользь. Может быть, стыдился чего-то? Жаль, что я в своё время не догадался как следует порыться в биографии известного писателя[13]. Хотя, узнай я что-то непристойное, наверное, смотрел на Полевого уже немного по-другому. Уж лучше так, да и не производил Борис Николаевич впечатления человека, которому есть чего стыдиться.

Перед сном с разрешения хозяина позвонил маме, предупредил, что ещё на день задерживаюсь. Попросил маму перезвонить Козыревым и донести до Ингу эту же информацию.

В Пензу я добрался лишь утром воскресенья. В поезд купил свежую прессу, вышедшую в субботу, и нашёл о себе лишь заметку в «Советском спорте». Видно. Остальные издания если и отчитаются, то позже, всё-таки пресс-конференция закончилась в восьмом часу вечера, в это время, наверное, завтрашние номера газет уже были свёрстаны и отправлены в печать. Так что «Советскому спорту» респект за оперативность.

В остальных газетах заметки обо мне синхронно вышли во вторник. Наиболее полно написал «Гудок», ну так оно и понятно, я ж «их человек», который к тому же так разрекламировал работу на железной дороге. Мама всю эту охапку газет отнесла на работу, показать коллегам. В училище в стенгазету вклеили вырезанную из «Гудка» статью целиком, теперь на меня с восхищением смотрели все — от первого до третьего курса. Парни из моей группы не являлись исключением, хотя не обходилось и без дружеских подколок.

Инга также была в курсе моей поездки, я ей сам ещё по приезду в воскресенье рассказал, как съездил и как прошла пресс-конференция. Погода к этому времени успела испортиться, налетел затяжной циклон и куда-то идти не хотелось. Так что с чистой совестью провели полдня в моей комнатушке, слушая музыку и занимаясь… Ну, в общем, тем самым, чем любят заниматься взрослые два разнополых существа в полном расцвете сил. Есть, конечно, и однополые любители этого дела, но в нашей стране пока, к счастью, ЛГБТ-движение ещё не приняло такой размах, чтобы внаглую требовать от московских властей провести в столице парад единомышленников.

А на неделе Сергей Борисович снова пригласил меня на явочную квартиру «попить чайку». О пресс-конференции, похоже, он знал, кажется, всё в подробностях, даже то, что не опубликовала периодика. Не иначе там же присутствовал их человек. Вот, кстати, любопытно, наблюдение за мной с чьей санкции ведётся? В Пензе, понятно, начальник местного УКГБ в нашей банде, а в Москве? Или туда следом за мной отправился из Пензы сотрудник? И вообще интересно, кто из больших дядей входит в круг посвящённых? Почему-то мне казалось, что Андропов вряд ли, на это наводила и та история с моим «затерявшимся» делом в отделе обработки первичной информации наводила. Кто-то из его заместителей? Это уже более вероятно. Но лучше мне в эти дебри не влезать. Как говорится, меньше знаешь — крепче спишь.

— В целом неплохо держался, — вывел меня из задумчивости голос Козырева, — однако к чему было устраивать эту самодеятельность с третьими странами?

Это он про Индонезию что ли? Хм, что ж ему ответить-то… Хотя есть же, на кого сослаться.

— Сергей Борисович, помните, я вам рассказывал про экономическую революцию в Китае, где будут сочетаться планово-распределительная и рыночная экономическая системы? Так вот, именно благодаря контрафакту КНР станет третьей по могуществу державой в мире. Да, качество их продукции будет хромать, но все окупится дешевизной. А затем западные страны начнут размещать там свои производства ввиду дешевой рабочей силы и кропотливости на генном уровне китайских рабочих. Так что здесь можно неплохо сыграть, не забывая, правда, что сейчас Китай у нас в союзниках, а через тридцать лет начнёт уже всерьёз на наш Дальний восток и Сибирь заглядываться.

— Да, что-то такое ты говорил, припоминаю. Как раз в декабре в Пекине пройдёт пленум ЦК компартии Китая, посмотрим, насколько ты точен в своих предсказаниях.

— Нужно идти с ними нога в ногу, не отпускать далеко от себя, — настаивал я. — Конечно, их экономическое чудо во многом строится и на использовании практически бесплатной рабочей силы, чего мы позволить себе не сможем, да и не захотим, наверное, но помимо этого есть и другие факторы, о которых я вам говорил в одну из наших первых встреч.

В общем и целом, как принято выражаться в официальных протоколах, стороны пришли к консенсусу.

А в субботу к 12 часам дня ВИА «GoodOk» в полном составе заявилось в кафе «Ландыш». Накануне вечером после тренировки я побывал там вместе с Бузовым, провёл небольшую рекогносцировку, заодно выяснив, что всё музыкальное сопровождение небольшого кафе ограничивается слабеньким усилителем, парой маленьких колонок, стереомагнитолой и катушечным магнитофоном. То есть помимо инструментов нам придётся везти сюда всю нашу аппаратуру, включая колонки. Ну да не впервой, как-нибудь справимся, тем более что Николай Степанович заранее распорядился насчёт машины.

Гостей было порядка пятидесяти человек. Из училища помимо самого Бузова присутствовала только завуч Галина Анатольевна, вырядившаяся в какое-то нелепое фиолетовое платье с блёстками. Тугое платье выставляло напоказ все «прелести» дородного тела завуча, но её саму это обстоятельство, кажется, ничуть не смущало.

Дочка Бузова оказалась полной противоположностью своей тёзки из моего будущего. Студентка III курса политеха обладала упитанной фигурой, полным отсутствием талии и грудями как минимум пятого размера, так и норовившими выпрыгнуть из лифа свадебного платья. Лицом она была чрезвычайно похожа на своего папеньку: такой же нос картошкой, оттопыренная нижняя губа и маленькие глазки, которые из-за подпиравших их щёк казались поросячьими. На фоне крупной и деятельной невесты жених казался серой мышью. Учитывая, что и супруга нашего директора Антонина Ильинична, подобно главнокомандующему на поле битвы, раздавала указания направо и налево, похоже, и в семье её дочери будет царить матриархат.

Но наше дело маленькое — создавать музыкальное сопровождение. Во мы и играем наш свадебный репертуар. Давненько, правда, на таких мероприятиях выступать не доводилось, последний раз дело было, кажется, весной, ещё с подачи Виолетты Фёдоровны. После этого она к нам ещё пару раз подкатывала, но по разным причинам нам приходилось отказывать, так что в итоге Виолетта бросила это занятие, видно, нашла других, более покладистых музыкантов. Возможно, в паре гармониста и диджея.

Родителям новобрачных мы, как водится, посвятили песню «Родительский дом», заставившую Антонину Ильиничну прослезиться. Не обошлось без магомаевской «Свадьбы», нашлось место для «Клёна» и «Птицы счастья». Но фишкой вечера стало исполнение вещи «Потому что нельзя» из репертуара группы «Белый орёл», которую я во всеуслышание посвятил невесте.

Эту песню я, плюнув на предрассудки и понимая, что для свадьбы она «самое то», нагло объявил своим творением, и мы её репетировали весь вечер четверга. У Лены очень даже неплохо получалось подпевать на припевах, хотя, чтобы просто тянуть «а-а-а», особого таланта не нужно. В общем, объявил, что наша новая песня посвящается новобрачной, и запел:

— Облетела листва, у природы свое обновленье…

В зале сразу воцарилась тишина, песня проняла присутствующих с первых аккордов. Теперь уже по ходу исполнения, особенно после первого же припева, прослезилась невеста, так её тронула посвящённая ей песня. А нам-то что, поём и поём, разве что янатягиваю на свою физиономию умильное выражение, полуприкрыв глаза, чтобы более точно соответствовать моменту. Хорошо, что ни у кого нет видеокамеры, со стороны выгляжу, наверное, полным придурком.

Не скажу, что мы совсем не покидали маленький пятачок на возвышении, гордо именуемый сценой. Делали несколько перерывов, во время одного из них мама невесты усадила нас в уголке за накрытый столик, и мы с аппетитом принялись уминать предложенные яства, запивая их охлаждённой «Крем-содой» из полулитровых бутылок. Как несовершеннолетним, спиртное нам предложить не рискнули. Хотя я, может быть, от бокала хорошего вина и не отказался бы.

Денег, как я и обещал Бузову, мы с него не взяли, но тот прилично загрузил нас продуктами, включая по паре бутылок водки и бутылке шампанского.

— Это не вам, а вашим родителям, — погрозил нам пальцем подвыпивший Николай Степанович и обратился лично ко мне. — Варченко, хоть раз унюхаю от тебя — как дам!

И в доказательство своих слов покрутил перед моим носом кулаком.

В общем, не деньгами, так натурой взяли. Домой каждый из нас заявился с полными сумками еды и выпивки, надеюсь, родители моих музыкантов не пожалели, что отпустили их на это мероприятие.

А тем временем с учёбой — а именно с «Обществоведением» — у меня возникли кое-какие проблемы, к которым я поначалу отнёсся несерьёзно. Как выяснилось, напрасно. В один не совсем прекрасный и дождливый день в последних числах сентября урок шёл как обычно, Коромысло в своей манере прохаживался по проходам между парт, поигрывая указкой и бубня неизбежном светлом будущем, когда мы, оболтусы, наконец построим коммунизм.

— Наша с вами Родина первой прокладывает человечеству путь в коммунизм. А что значит строить коммунизм? А это, товарищи студенты, значит сооружать новые заводы и электростанции, выращивать урожаи, с тем, чтобы создать изобилие необходимых для жизни промышленных и сельскохозяйственных продуктов, возводить благоустроенные жилые дома, санатории, Дворцы культуры, стадионы. Строить коммунизм — это утверждать новые общественные отношения между людьми — отношения равенства, товарищеской взаимопомощи, солидарности, интернационализма. Это значит растить и воспитывать коммунистического человека — творца новой жизни, всесторонне развитую личность, сочетающую духовное богатство, моральную чистоту и физическое совершенство.

Под его речь очень хотелось заснуть, и не только мне. Но сокурсники героически терпели, знали уже по первым урокам, что с Коромысло лучше не шутить — у Чарыкова после прошлого раза, как препод двинул указкой ему по пальцам, с пальца всё ещё слезал посиневший ноготь.

Я же в этот момент, не особо прислушиваясь к лекции о светлом будущем, сидя у окна, конспектировал — пока не забыл — в специальную тетрадку пришедшую в голову мысль относительно одного эпизода в своём почти законченном романе «Ладожский викинг». Тут-то я и услышал над своим ухом шипение:

— Варченко, я тебе не помешал?

Вот блин, чёрт глазастый, вроде только что шёл по соседнему ряду, а теперь уже оказался возле меня. Ему надо было родиться лет на пятьдесят пораньше, хороший из него, невзирая на неказистую внешность, разведчик получился бы в Великую Отечественную. Или партизан. Подкрадываться незаметно умеет, и указкой работает не хуже, чем самурай катаной.

— Учитывая, что у тебя «хвосты» по моему предмету, ты должен мне в рот глядеть, а не писать свои никому ненужные рассказики. Дай-ка сюда свою тетрадь.

Он протянул в направлении тетради узкую ладошку, однако я понимал, что, отдав Коромысло свои записи, скорее всего, никогда их уже не увижу. А в тетрадке содержались весьма важные пометки к моей книге, в том числе только что пришедшие в голову.

— Извините, Владлен Эдуардович, не могу, она для меня очень важна, — виновато вздохнув, сказал я, отодвигая тетрадь подальше от его загребущей ручонки.

— Что значит не можешь? — прошипел он. — Немедленно. Дай. Сюда. Тетрадь!

— Не отдам, — глядя в его маленькие, злые глазки, заявил я под воцарившуюся в классе тишину.

— Ах так!

Я сумел всё-таки перехватить указку, прежде чем она опустилась на моё плечо. Взбешенный Коромысло попытался её вырвать, но я держал крепко. В итоге всё же отпустил, когда внутренним чутьём понял, что он не рискнёт меня ударить.

— Вон! Вон из класса! — взвизгнул он, показывая указкой в сторону двери.

Я неторопясь засунул учебник и тетрадки в сумку, забросил е ё на плечо и так же неторопливо покинул кабинет. В душе моей бушевали эмоции, причём достаточно противоречивые. С одной стороны, я понимал, что Коромысло по-своему прав, застукав меня занимающимся на своём уроке посторонней деятельностью. А с другой — с какого перепуга этот сморчок на меня повышает голос и вообще собирается отходить указкой?

Как я и подозревал, «общественник» это дело так просто не оставил. На следующем уроке дверь кабинета распахнулась и показавшийся в проёме Николай Степанович, извинившись перед преподавателем геометрии, попросил выйти меня из класса. Мучимый нехорошими предчувствиями, я понуро поплёлся за ним в «директорскую».

— Ты что же это, Варченко, довёл преподавателя «Обществоведения» до такого состояния, что коллегам пришлось на перемене его валерьянкой отпаивать?

— Да недоразумение вышло, Николай Степанович, — скорчил я жалобную мину.

После чего за пару минут уложился с рассказом о происшествии на уроке «Обществоведения», умудрившись как бы и правду рассказать, и в то же время хоть немного себя оправдать.

— И это ты называешь недоразумением? — вопросил Бузов, когда я закончил. — Жаль, что я не твой отец, всыпать бы тебе ремня! А вот Владлен Эдуардович требует, чтобы не только вопрос о твоём соответствии высокому званию комсомольца был поставлен на внеочередном собрании комсомольского актива, но и будет ходатайствовать о твоём исключении из числа обучающихся.

Ничего себе! Из-за какой-то тетрадки! Да кто ж в своём уме решится на такое? То есть на то, чтобы удовлетворить желания этого полоумного препода.

— Так он вам уже тоже рассказал, как было дело?

— Ну, предположим, рассказал, — немного сник Бузов, — но мне захотелось и тебя тоже выслушать, как ты подашь эту историю. Для себя я нарисовал картину произошедшего, и не скажу, что у тебя, Варченко, выигрышная позиция. В общем, пока ступай на урок, а мы с коллективом будем думать, что с тобой делать.

Вот же млять… Тудыть его в качель, едрёно Коромысло! Есть же на свете люди, хуже змеюк, и сами толком не живут, и другим существование портят. Чем, интересно, вся эта история закончится. Надеюсь, в училище и комсомоле я всё-таки останусь, и всё обойдётся выговором. Хотя… Покинуть стены училища — это же моя розовая мечта. И в общем-то, я не против, вот только не при таких обстоятельствах. Зачем мне на моей биографии такое пятно? Понятно, что невозможно прожить всю жизнь, не совершая ошибок и на смертном одре сиять от собственной святости. Но в данном случае обидно, товарищи. Хотя, повторюсь, в этой ситуации есть и доля моей вины, как бы это ни печально было сознавать.

Остаток среды и половину четверга я провёл в томительном ожидании. В конце учебного дня на последней перемене ко мне подошли секретарь комитета комсомола училища Елена Фролова, ещё не перешедшая в райком комсомола (случится это, кажется, после Нового года), и наш комсорг Серёга Стрючков. Грозно насупившись, комсорг училища железобетонным голосом выдала:

— Варченко, ввиду скандального происшествия, учинённого тобой на уроке «Обществоведения», завтра собирается педсовет с участием комсомольского актива нашего училища. Будем решать, что с тобой делать. Собрание состоится сразу после уроков в актовом зале. И не вздумай исчезнуть.

Смерив меня уничижительным взглядом, она повернулась и пошла, покачивая целлюлитным задом. Мы с Серёгой переглянулись, тот пожал плечами:

— Велела с ней идти, я и пошёл. Даже не понял, что это насчёт того случая с Коромысло. Если заставят выступать на собрании, я либо хорошо тебя охарактеризую, либо возьму самоотвод.

— О мёртвых или хорошо, или ничего, — грустно пошутил я и, увидев, как Серёга страдальчески поморщился, хлопнул его по плечу. — Ничего, Серый, прорвёмся.

Не знаю, утешил его мой показной оптимизм или нет, но Стрючков улыбнулся и заметно повеселел. А вот у меня на душе, что называется, кошки скребли. Слишком всё хорошо и гладко шло, и вечно так продолжаться не могло. Правда, всего этого я добивался по́том и иногда кровью, а иногда и расстройством желудка, вызванным, как известно, не по моей вине, но всё равно я небезосновательно считал, что устроился в этом времени вполне неплохо и в своей первой жизни о подобном не мог и мечтать.

Теперь же, похоже, наступает час расплаты. И что я могу завтра возразить? Что «хвосты» у меня есть не только по «Обществоведению»? Смешно. Ладно, будет день — будет пища, но, тем не менее, нужно будет как-то продумать свою линию защиты. Жаль, я в прежней жизни не пошёл в адвокаты, сейчас, глядишь, был бы хоть как-то подкован.

Ночью я спал плохо, снилась всякая хрень, хорошо хоть мальчики кровавые не приходили, в смысле тот Я, которым меня не так давно другие «ловцы» во сне перепугали. Утром встал разбитым, с гудящей головой, такого у меня, пожалуй, не было с моей прошлой жизни, когда мучило давление и остеохондроз. Пробежку решил отменить, ограничился пятьюдесятью отжиманиями и стоянием под ледяным душем. Надо ли говорить, в каком состоянии я брёл этим утром в училище, так же, наверное, когда-то шли на эшафот народовольцы. Хотя такое сравнение, пожалуй, неуместно, они шли с гордо поднятой головой, а я, наоборот, поникнувший и подавленный.

Учебный день прошёл как в тумане, даже на уроке литературы меня не смогла заинтересовать Верочка в своей обтягивающей тугую попку юбочке. А когда она вызвала меня к доске с предложением рассказать о теории Раскольникова, я сумел выдавить из себя лишь несколько фраз про «Тварь ли я дрожащая или право имею» и что-то о мотивах его преступления.

— Максим, что с тобой?

Верочка извернулась на своём стуле, внимательно заглядывая мне в глаза. Казалось, сейчас встанет и приложит к моему лбу свою ладошку.

— Так у него сегодня педсовет, — громко сказал с места Воронов.

— Ах да, я и забыла…

Она приложила ладонь ко лбу, только уже к своему, и немного виновато произнесла:

— Очень жаль, что такое вообще имело место быть. Садись, оценку пока ставить не буду, учитывая твоё состояние.

Вот так я и дотянул до педсовета. В актовый зал я пришёл не сразу после четвёртой пары, а чуть погодя — в сортире стоял напротив зеркала с отслоенной эмалью по краям и пялился на своё отражение. Представлял, как я буду выглядеть на аутодафе, выпячивал грудь, вскидывал подбородок, и всё это казалось мне глупым и смешным. В итоге просто умылся холодной водой, приводя себя в тонус, подождал, пока немного обсохну, и направился в актовый зал. По пути рядом с комсомольским нацепил значок Мастера спорта СССР. Не ахти какая индульгенция, но всё же показатель моих достижений, которыми я прославляю наше училище в том числе.

— А вот и Варченко! Проходи, нечего в дверях стоять, ты же у нас сегодня звезда. Сказавшая это с изрядной долей сарказма Фролова сегодня была одета как никогда консервативно — юбка и пиджак с белоснежной сорочкой, хотя наличие короткого галстука почему-то заставило меня подумать о БДСМ-вечеринке, на которую так тоже вполне можно было бы одеться.

Сидевший в «президиуме» вместе с Фроловой и завучем Бузов смущённо кашлянул. Пока я шёл по проходу в сторону сцены, ловил на себе в основном сочувствующие взгляды. Здесь собрались преподаватели в полном составе, включая Верочку, и комсорги всех групп с трёх курсов. Эх, привык я на сцене стоять с гитарой перед микрофоном, а теперь придётся отдуваться за свои «хвосты» и, так сказать, хамство в адрес учителя.

Коромысло был здесь же, сидел в первом ряду и поглядывал на меня с плохо скрываемой радостью. Как же мне в этот момент хотелось взять его за шиворот и выбросить в окно… Видно, он прочитал в моём взгляде то, о чём я подумал, и кривая ухмылка медленно сползла с его лица.

— Товарищи!

Галина Анатольевна, в отличие от недавней свадьбы одетая в строгий юбочный костюм тёмного цвета, встала и обвела присутствующих суровым взглядом. Я увидел, как сидевший во втором ряду Серёга Стрючков съёжился, стараясь словно бы слиться со своим креслом.

— Товарищи, сегодня на заседании педагогического совета и комсомольского актива училища одна повестка: учёба и поведение студента II курса Варченко Максима. Все мы знаем его как незаурядную и разностороннюю личность. Варченко помимо учёбы успевает заниматься музыкой, достаточно сказать, что его «Гимн железнодорожников» стал официальным гимном Министерства путей сообщения. Успевает наш студент и побеждать на ринге, только недавно мы его поздравляли с победой на чемпионате Европы.

Первенстве Европы, мысленно поправил я завуча, до чемпионата мне ещё года три расти.

— И самое главное, — продолжала та, — Варченко успевает писать книги. Наверное, из присутствующих в этом зале нет человека, который не читал бы опубликованную в журнале «Юность» повесть нашего ученика под названием «Остаться в живых».

Блин, роман! Роман, а не повесть! Хотя в данный момент это не играет никакой роли.

— А вот что касается учёбы и поведения, тут у Варченко, оказывается, имеются серьезные недостатки. Особенно это касается такого предмета, как «Обществоведение». Предлагаю дать слово товарищу Коромысло.

«Общественник» поднялся и бодро просеменил на сцену, встав метрах в полутора от меня. Соблюдает социальную дистанцию, хмыкнул я про себя, вспомнив, что в момент моей смерти в мире бушевала коронавирусная пандемия.

Коромысло натянул на свою физиономию скорбное выражение, будто ему самому было крайне неприятно меня обличать. Вот только хищный блеск в глазах выдавал, что стоявший рядом человек жаждет крови.

— Товарищи, мне трудно это говорить, но на этой неделе случилось событие, которое не лезет ни в какие рамки. На уроке «Обществоведения» я заметил, что, в то время, как все слушают преподавателя, Варченко занимается какими-то своими делами. А именно что-то записывает в общую тетрадь. И ладно бы конспектировал мои тезисы, учитывая, что по моему предмету он далеко не отличник. Последний раз, будучи вызванным к доске, он с огромным трудом выдавил из себя общую информацию о «Апрельских тезисах». Но этот молодой человек писал что-то для себя. Подойдя к нему, я попросил эту тетрадь, на что Варченко ответил мне грубым отказом. А после этого выхватил у меня указку и… Мне больно это вспоминать — он замахнулся на меня!

— Постойте, постойте…

— Варченко, тебе слова не давали, — всколыхнулась за столом завуч.

— Вы извините, Галина Анатольевна, но я просто обязан внести ясность в контексте изложения товарищем Коромысло произошедшего на его уроке, — твёрдо заявил я. — Да, Владлен Эдуардович попросил у меня тетрадь, но разве фраза «Извините, эта тетрадь для меня очень важна, я вам её не отдам» звучит как грубый отказ? И только после того, как товарищ Коромысло замахнулся на меня своей указкой с явным намерением ударить, я всего лишь выхватил её у него из рук. Да и то вернул спустя насколько секунд, когда понял, что педагог вряд ли после этого снова попробует меня ударить. А что мне оставалось делать? Подставлять спину? Вон у Чарыкова до сих пор ноготь слазит после того, как товарищ Коромысло врезал ему указкой. Вообще, кто ему позволил применять рукоприкладство? Это не только непедагогично, это противозаконно, в конце концов.

В зале повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь шарканьем метлы за окном: наверное, это завхоз сметал опавшую листву в кучу, чтобы после студенты набили ею мешки и загрузили их в машину.

— Хм, — откашлялась завуч, — Варченко, кто может подтвердить ваши слова?

— Так весь класс видел. Вон, Сергей Стрючков, например.

Серёга съёжился ещё больше, однако нашёл в себе силы подняться.

— Да, Галина Анатольевна, так всё и было, как говорит Максим.

— Да они сговорились, — прошипел Коромысло. — Решили поквитаться со мной.

— Поквитаться с вами многие хотели бы, — сказал я, — особенно те, кого вы отходили указкой и называли дебилами и олигофренами. А в своих словах я могу поклясться хоть на Библии, хоть на красном знамени с ликом Вождя, — пожал я плечами.

— Так, ну ты это, не перебарщивай, — подал голос Степаныч.

— Ну а как мне ещё доказать мою правоту?

— Варченко, а что это за тетрадка? Что ты там вообще писал? — спросила Галина Анатольевна.

— Да я её всё время с собой ношу, записываю разные пришедшие в голову мысли относительно своих книг. Вот и тогда на уроке «Обществоведения» со мной случилось откровение, и я тут же, пока не забыл, решил это законспектировать.

— То есть перемены дождаться было нельзя?

— Говорю же, боялся забыть.

Тут я слегка преувеличил, если уж мне в голову что-то засело, его оттуда вилами не выковырять. Просто решил воспользоваться моментом, по-быстрому записать мыслишку, а оно вон как получилось.

— Однако это тебя не оправдывает, — продолжала завуч. — На уроке надо заниматься предметом, а не посторонними делами… Может, кто-то из педагогов захочет выступить?

Преподаватели стали переглядываться, потом руку поднял физрук.

— Да, Игорь Владимирович, что-то скажете?

— Только можно я с места? И кратко? Кгхм… В общем, Варченко у меня на хорошем счету, а уж учитывая его спортивные достижения… Короче говоря, я бы его оставил.

— Мы вас поняли, Игорь Владимирович… Вера Васильевна, вы хотите что-то добавить?

— Я хочу сказать, что Максим Варченко и по моему предмету на хорошем счету. Если уж говорить честно, его знания литературы на уровне высшего учебного заведения, и даже не первого курса. А то, что у Максима «хвосты» по «Обществоведению», я думаю, он их исправит.

— Спасибо, Вера Васильевна, — с видимым облечением выдохнула завуч, и я мысленно расцеловал Верочке руки. — Николай Степанович, я думаю, вопрос с исключением Варченко из числа студентов училища мы пока не будем ставить? Дадим, так сказать, ещё один шанс?

— Да, Галина Анатольевна, дадим, — с готовностью кивнул Бузов.

Ну хоть на этом спасибо. Только, кажется, этим дело не закончится.

— Елена Викторовна, у вас, кажется, тоже было что сказать?

— Да-да, — поднялась Фирсова. — Я хотела бы коснуться поведения Варченко в целом. С тех пор, как он почувствовал себя знаменитостью, в его поведении появились нотки заносчивости. Например, Варченко стал с прохладцей относиться к заданиям по комсомольской линии, каждый раз придумывая причину, чтобы самоустраниться. А посмотрите, во что он одет!

Я невольно опустил взгляд, упёршийся в джинсы «Montana». И что тут не так?

— Он постоянно ходит в джинсах, тем самым как бы демонстрируя презрение к нашей лёгкой промышленности. Да что там говорить, вот!

Она развернула перед собой «Гудок» с моими ответами на пресс-конференции, держа газету перед собой, словно бабуля икону во время Крестного хода.

— Вот, пожалуйста! Здесь Варченко открытым текстом заявляет, что импортные джинсы ему нравятся больше, чем пошитые на советских фабриках костюмы. Гордо сообщает, что и из Греции привёз вельветовый костюм, кстати, он в нём уже несколько раз появлялся в стенах нашего с вами училища. И не только одежда, музыкальные инструменты отечественного производства его тоже не устраивают, он прямо говорит американскому корреспонденту, что у них гитары, видите ли, лучше наших. И вообще. Как можно ехать в капстрану, не уяснив основы марксизма ленинизма?! Может он вообще там в следующий раз останется? Я уж не говорю о том, что он песни поёт на языке потенциального противника.

Мне было что на это ответить, но я вдруг ощутил такую апатию, что захотелось просто закрыть глаза и превратиться в птицу, улетев куда-нибудь далеко-далеко на юг, где нет ни Коромысло с его «Обществоведением», ни Фроловой, но этого училища, а есть только пальмы и море…

— Варченко! — вывел меня их задумчивости голос Фроловой.

— Что?

— Ты о чём думаешь? Мы вообще-то тебя разбираем.

Мне захотелось спросить, что я, конструктор что ли, разбирать меня, но счёл за лучшее сказать другое:

— Думаю я о том, что чем успешнее человек, тем больше у него недоброжелателей. Это, наверное, естественное явление, когда кому-то не по душе, что кто-то более удачлив и талантливее его, и это чувство вызывает желание хоть как-то ему навредить. А уж если подвернётся повод, пусть даже малейший, пусть даже притянутый за уши — так это вообще праздник!

И снова в зале воцарилась гробовая тишина, уже и шарканья метлы не было слышно, будто бы Петрович, проникнувшись важностью момента, стоял и прислушивался к тому, что обсуждали в актовом зале. Наконец пришедшая в себя Фролова, ослабив на своей плотной шее узел галстука, выдохнула:

— Однако… Товарищи, вы слышали? Варченко только что практически назвал нас неполноценными!

— Я этого не говорил…

— Не нужно отпираться, все всё прекрасно поняли! Товарищи! Я считаю, что таким личностям, как Варченко, не место в комсомоле! Предлагаю немедленно исключить его из рядов Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи! — А не положено сначала провести собрание в группе, в первичной организации? — спросила Верочка с места. — Насколько я знаю, только после этого вопрос выносится на бюро училища, а затем решается на уровне райкома и горкома ВЛКСМ.

Но Фролова, похоже, была настроена по-боевому. Видно, сильно я её разозлил.

— А мы задним числом проинформируем и райком, и горком, если понадобится. Прошуприсутствующих в зале комсоргов проголосовать. Кто за то, чтобы Варченко исключить из комсомола?

Она первая взметнула вверх руку. С небольшой заминкой её примеру последовала комсорг группы проводниц с третьего курса. Следом поднялась ещё одна рука, ещё…

— Стрючков, а ты что, считаешь поведение Варченко достойным высокого звания комсомольца?

Серёга сначала покраснел, затем побледнел, и медленно, словно она была налита свинцом, поднял руку. Так Костя Иночкин потерял ещё одного друга, если выражаться крылатой фразой из кинокартины «Добро пожаловать или посторонним вход воспрещён». Я его, впрочем, прекрасно понимал, но от этого на душе было не легче.

— Нет, я воздержусь!

Ого, а у Серого, оказывается, есть характер. Пусть и не «против», но и не «за». Респект, как говорится, и уважуха!

— Стрючков, ты хорошо подумал? — с угрожающей интонацией в голосе спросила Фролова.

— Да, — дрожащим от волнения голосом ответил он, — я хорошо подумал.

— Что ж, как бы там ни было, в протоколе голосования у нас девять проголосовало «за» при одном воздержавшемся. Варченко, прошу положить на стол комсомольский билет на стол. И значок не забудь снять.

Вот так меня разжаловали из комсомольцев. Что я испытывал в этот момент? Понятно, ничего хорошего, но больше всего переживал по поводу того, как я преподнесу эту новость маме.

— Макс, извини, что я не проголосовал против твоего исключения, эта же грымза меня и так со свету сживёт.

Я и не заметил, как рядом со мной, медленно бредущим по коридору, оказался Серёга.

— Не переживай, — успокоил я его, — на твоём месте я бы тоже, может, не полез в бутылку, ты и так воздержался, а это уже само по себе немало значит.

На самом-то деле я бы, конечно, полез в бутылку, да ещё как полез. Но Серёга и в самом деле показал характер, зная, что злопамятная Фролова ему это так просто не оставит.

Дома я ничего не сказал. Вот просто не смог из себя выдавить. А чтобы мама не ужаснулась отсутствию на лацкане моего пиджака комсомольского значка, я его попросту купил в киоске «Союзпечать». По дороге домой будут цеплять, а утром по пути в училище снимать. Рано или поздно мама, конечно, узнает, что меня исключили из ВЛКСМ, и моя задумка казалась глупостью, однако я не мог себя пересилить.

В этот вечер даже прогулка с Ингой после тренировки не могла поднять мне настроения. В итоге она заметила, что со мной что-то не то, и так насела, что я не выдержал и всё ей рассказал. И как только излил душу — мне сразу же стало легче.

— Господи, какая чушь, — прошептала Инга. — Это прост суд Линча какой-то! И это в то время, как благодаря тебе одному училище гремит на весь Союз!

— Ну ты преувеличиваешь…

— Да ничего не преувеличиваю! Так и есть. Кто слышал о твоём, как его там… ТУ-9 до того, как ты появился в его стенах? То-то же… Нет, я этого так просто не оставлю!

— И что же ты сделаешь? — грустно улыбнулся я.

— Узнаешь, — прищурилась Инга, и я понял, что она и впрямь этого так просто не оставит.

Уже в понедельник ближе к концу занятий Фролова с видом оскорблённой невинности вручила мне обратно мой комсомольский билет и значок. Я малость офигел, поинтересовавшись, чем вызвана такая щедрость.

— Нашлись у тебя… защитнички, — процедила она, удостоив меня гневно-презрительным взглядом.

Как я уже узнал позже, Инга тем же вечером передала мой рассказ своему отцу, а Михаил Борисович вызвонил секретаря райкома ВЛКСМ и устроил ему головомойку. Тот, в свою очередь, позвонил Фроловой и тоже морально поимел на тему: «Думать надо, дура, на кого бочку катишь. И вообще, кто тебе дал право принимать такие решения самостоятельно?!». М-да, вот теперь я далеко не уверен, что девица в скором времени перейдёт на работу в райком комсомола, как это случилось в прежней реальности.

А между делом на фоне осеннего пейзажа у меня сочинилась вещица, как мне показалось, с более-менее приятно ложащимся на слух мотивом, такой облегчённый вариант ранних «Чайфа» или ДДТ. Над «intro», то бишь инструментальным вступлением, которое в итоге стало ещё и «outro», немного побился, в конце концов, не мудрствуя лукаво, решил позаимствовать табы у Басты из его «Сансары» — единственной вещи, которая мне нравится у будущего ростовского рэпера. Назвал получившееся произведение «Старый дом».

На ближайшей репетиции только этой песней и занимались. Народ поначалу офигел от такого, по их мнению, «взрослого» текста. Я предложил вокальную партию Валентину, и у него вполне неплохо получилось. Уже на следующую репетицию я принёс свой магнитофон (не всё же Вальке таскать из-под бдительного ока родителя), и мы записали композицию на плёнку[14]. До кучи и «Потому что нельзя» записали, я уже обречённо относился к тому, что её все считали моей.

И вроде бы всё вкатывалось в привычную колею, пока в один из первых дней октября Инга взволнованным голосом по телефону не назначила мне встречу. Я сразу понял, что случилось что-то серьёзное. Мы встретились в «Снежке». Я заказал какао и бутерброды, но моя девушка к ним даже не притронулась, лишь сделав маленький глоток из гранёного стакана. Она всё больше смотрела в стол и кусала губы.

— Инга, не томи уже, что случилось? — не выдержал я.

Она подняла взгляд, и в её глазах блестели слёзы. Наконец с трудом из себя выдавила:

— Максим, я не знаю, что делать… У меня задержка месячных.

Глава 6

Сказать, что её слова стали для меня шоком — значит, не сказать ничего. Наверное, от удара битой по голове потрясение было бы меньше.

— В смысле задержка? — кое-как выдавил я из своего в миг пересохшего горла.

— Господи, Макс, ну неужели непонятно? Задержка месячных, по-твоему, что это может значить?

В её глазах стояли слёзы и, наверное, я должен был как-то её успокоить. Вот только кто бы меня самого, мужика в теле подростка, успокоил? Тем не менее, я сделал неуклюжую попытку — легонько сжал пальцами запястье Инги и выдавил из себя:

— Может быть, это всего-навсего задержка, мало ли…

— Макс, у меня такого никогда не было! Ладно бы на день-два, но уже неделя прошла… Давай будем смотреть правде в глаза.

— Но как такое могло произойти? Мы же… хм… предохраняемся.

— Не знаю, во всяком случае, у меня, кроме тебя, никого не было.

Ну хоть это радует… Однако ситуация складывается неприглядная. Беременность Инги может больно ударить не только по её будущему, но и по моему. Хана учёбе, проблемы начнутся везде, где только можно, социалистический образ жизни не предполагает несовершеннолетних родителей, если только у цыган. Опять же, что сказать родителям? Моя-то мама, наверное, это как-то переживёт без истерик, а вот как отреагируют мама и папа Инги?

— Кстати, ты родителям уже сказала?

— Пока нет. Боюсь представить, что тогда начнётся.

— А к этой своей, к гинекологу ещё не ходила?

— Вот думаю… Так она ведь сразу маме позвонит всё равно, если окажется, что я и впрямь беременна. А я в этом уже практически не сомневаюсь… Мамочки, что же делать-то?! Куда я с ребёнком? Я же ещё ничего в жизни не видела!

На нас стали оборачиваться сидевшие за соседними столиками, и я снова сжал её тонкое и хрупкое запястье. На этот раз мой голос звучал более уверенно.

— Послушай, любимая моя девочка! Если ты каким-то чудом забеременела, то и давай считать это чудом. Значит, ребёнок ниспослан нам свыше.

— И что, ты меня не бросишь?

В её глазах читалась такая надежда, что я не выдержал и улыбнулся:

— Конечно же, нет, глупыш. Как я могу бросить мать моего ребёнка?

Вот честно скажу, в этот момент я испытывал ни с чем доселе несравнимые чувства. В прежней жизни побывать отцом мне так и не довелось, и только сейчас, ещё наверняка и не зная, будет у нас с Ингой ребёнок или нет, я впервые испытал так называемый отцовский инстинкт. Есть материнский, а есть, наверное, и отцовский, в чём-то, безусловно, схожий с материнским.

— Сомневаюсь только, что нам позволят жить отдельно, — продолжил я. — ак бы твои родители не взяли опеку над ребёнком, а меня, чего доброго, и на пушечный выстрел к мальчику не подпустят… Или к девочке, — поправился тут же я, увидев, что Инга уже готова что-то возразить. — Я вообще не считаю, что произошло что-то страшное. Просто мы чуть раньше повзрослели. К твоему сведению, в средние века рожали уже с 14 лет, и это считалось нормой. Тут некоторые, кстати, разбирали «Ромео и Джульетту» Шекспира, так вот, они выяснили, что синьора Капулетти родила Джульетту в 12 лет, представляешь? А самой Джульетте на момент смерти было 13 лет, и мамаша уже сватала дочурку за какого-то там графа. А тебе вот-вот 17 исполнится, по меркам средневековья ты должна бы уже тройню принести.

Инга захлопала глазами, видно, полученная информация стала для неё откровением.

— Ничего себе! Ты это серьёзно или только сейчас сочинил?

— Вполне серьёзно. И что касается Шекспира, тоже не вру, там в каком-то из диалогов мелькают эти цифры. По-моему, как раз когда синьора Капулетти уговаривает Джульетту выйти за графа. А у девочки к тому времени уже были, так сказать, совсем не детские отношения с Ромео.

Ну вроде как немного отошла. Хотя расслабляться рано, и мне в первую очередь. Кто, как не я, тыкал в её лоно своим отростком? Значит, ответственность за произошедшее в первую очередь лежит на мне. Если Михаил Борисович окажется не в настроении, чего доброго, ещё возьмёт и выхлопочет мне место на зоне. Того же самого я опасался, и когда он узнал, что мы с Ингой успели переспать, в результате чего она лишилась девственности. Но тогда пронесло, а вот как будет на этот раз — можно только догадываться.

— Так что ты решила с гинекологом? Когда идёшь?

— Ой, как я её боюсь…

— Пойми, в данной ситуации откладывать не имеет смысла. Ну хочешь, я с тобой схожу?

— Тебе-то там что делать? — страдальчески посмотрела на меня Инга.

— Как что, буду оказывать моральную поддержку.

— Нет уж, спасибо.

Ну нет так нет, настаивать я не собирался. Она упрямо поджала губы и упорно отводила взгляд в сторону, видимо, желая показать, что вообще на меня в обиде. Детский сад какой-то, честное слово.

В общем, дома мне стоило огромных усилий не показать маме, насколько я расстроен. Я вообще предпочёл за лучшее наскоро перекусить и закрыться в своей комнате. Якобы углубившись в работу над книгой. А и в самом деле, сев за машинку, я незаметно для самого себя втянулся в рабочий процесс и как-то даже неожиданно до половины второго ночи добил оставшиеся полторы главы романа «Ладожский викинг». Завтра после училища на свежую голову перечитаю и дам почитать маме.

Название, кстати, мне нравилось, я решил его оставить. Вон у преподобного Мазина вообще всё просто: «Викинг», «Варяг», «Варвары», «Инквизитор», «Император»… Человек не заморачивался, вернее, не станет заморачиваться над названиями, может быть и правильно.

Меня весь день подмывало позвонить Инге, но я, неоднократно протягивая руку к телефонной трубке, в последний момент её отдёргивал. Что я ей скажу? То же самое, что и вчера? Такие слова, особенно по телефону…

— Максим, я дочитала!

Это мама добила последние две главы, которые я давал почитать. По прежним частям книги у неё были только восторги, надеюсь, искренние, поскольку тема Древней Руси и тем более каких-то викингов, по её же словам, маму никогда особенно не интересовали. Но я уж постарался добавить в сюжет и любовной интриги, хотя и без неё, лично на мой взгляд, в романе было что почитать даже дамам.

Инге я так и не позвонил. Зато утром подкараулил у подъезда. В школу она ходила самостоятельно, папа на своих «Жигулях» её не подвозил. Инга сама мне рассказывала, что отказалась от таких папиных «подвозов» ещё перейдя в седьмой класс, чтобы не выделяться среди одноклассников. Поэтому я подождал, когда она поднимется до перекрёстка Московской и Карла Маркса, и нагнал возле пирамиды-постамента, на которой наши предки так и не установили памятник основателю Пензы царю Алексею Михайловичу.

— Макс? Ты что, следишь за мной?

— Привет! Не то что слежу… В общем, вчера так и не набрался смелости тебе позвонить, решил, что лучше будет поговорить с глазу на глаз.

— И о чём же?

— Так… У нас вроде одна животрепещущая тема.

Инга была со мной несколько холодна. Чем это объяснить — ума не приложу, неужели возможная беременность так на неё влияет? По идее она должна наоборот искать у меня поддержку, плакаться в жилетку, а не гасить меня холодным взглядом.

— А, ты об этом… Можешь расслабиться.

— В смысле?

— В том смысле, что месячные вчера пришли.

Фух, у меня с души словно камень свалился! Надо же, все волнения оказались напрасными. А я весь извёлся за эти два дня, места себе не находил.

— Так значит ты не беременна? — зачем-то спросил я, хотя это и так было понятно.

— Как это ты догадался?

Вот же язва… Но даже её сарказм сейчас мною воспринимался как какая-то ерунда, главное, что…

— Вчера вечером месячные пришли, — соизволила объяснить Инга. — Я сразу позвонила Инессе Леонидовне, нашему семейному гинекологу, объяснила ситуацию, она меня успокоила, сказала, что в моём возрасте это нормально, когда на фоне гормональной перестройки организма случаются задержки месячных.

— А почему же мне не позвонила? Я же себе места не находил!

— Ну извини, — криво улыбнулась она, — мне показалось, что ты как-то не слишком переживал по этому поводу.

Я аж задохнулся от возмущения и не сразу нашёлся что ответить.

— Я не сильно переживал?! Инга, да ты что говоришь-то?

Видно, мой оскорблённый вид всё-таки задел Ингу, она смущённо улыбнулась и взяла меня за руку.

— Максим, прости, я после этого случая всё ещё в себя прийти не могу. Дома на всех срываюсь, они не поймут в чём дело… Теперь-то уже, наверное, поймут, вряд ли Инесса Леонидовна удержится от того, чтобы не позвонить маме, странно, что вчера вечером ещё не перезвонила, видимо, боялась, что я подниму трубку. Думаю, на работу ей сегодня и позвонит, поболтают кумушки… В общем, прости ты меня, Макс.

И поцеловала меня… Правда, хоть я и подставлял губы, чмокнула в щёку. И всё равно мне показалось, что она извинялась как-то наигранно, а потому в ненавистное училище я поплёлся (вернее, поехал на автобусе № 8, чтобы не опоздать к началу занятий) не в самом радужном настроении. С одной-то стороны, конечно, слава богу, что месячные вернулись. А с другой — что-то в Инге в последнее время изменилось. Может, другого себе нашла и боится в этом признаться? Я бы понял, что уж тут, хотя эта новость стала бы для меня ударом похлеще возможно беременности. А как же в таком случае наша клятва?

Надо было её прямо об этом спросить, по глазам бы, может, и определил, юлит Инга или говорит правду, если бы начала всё отрицать. Не догадался даже встречу назначить, балда, сели бы где-нибудь и спокойно поговорили на фоне остывших эмоций несостоявшейся беременности. А сейчас даже и звонить как-то не по себе, пусть даже всё благополучно разрешилось, встал какой-то внутренний барьер, который я был не в силах преодолеть.

Ладно, как говорится, время лечит. А диалог как-нибудь наладится, просто, если Инга сама не позвонит, надо будет придумать какой-нибудь повод для встречи.

Вот кто бы знал, что повод вскоре появится. В общем, где-то я подхватил самый настоящий грипп. То есть я сначала подумал, что это просто простуда, но когда мне стало совсем хреново, резко подскочила температура, я вынужден был сказать об этом маме и проигнорировать занятия в училище. Мама тут же вызвала из поликлиники врача. Полненькая невысокая женщина с грустными глазами пришла после обеда. Нацепив на лицо марлевую повязку, зашла в мою комнатушку и сразу попеняла, что окно плотно закрыто.

— Проветривать нужно помещение, тем более что на улице ещё достаточно тепло… Ну-ка, что у вас, молодой человек, на что жалуемся?

— Температура до 39,5 поднималась, сбивали аспирином, — опередила меня мама, — жалуется на ломоту в мышцах и суставах, на головную боль.

— Ещё и связки прихватило, — просипел я я.

— Прекрасно, прекрасно…

Не пойму, что в этом было прекрасного, но через пять минут, посмотрев показания градусника и послушав моё дыхание через стетоскоп, терапевт заявила:

— По симптоматике похоже на грипп. Так, мамочка, я вам выпишу рецепт, закажете в аптеке на Московской-74 аскорбиновую кислоту в чистом виде. От отёка в горле используйте «Фарингосепт», а от кашля, если появится — а он непременно появится — лучше всего из доступного «Пектусин». Но не стоит пренебрегать и народными методами. Я видела у вас на подоконнике алоэ, можно из его листьев сок выдавливать и закапывать в нос, когда гной начнёт забивать гайморовы пазухи. «Нафтизин» тоже можете купить. И больше горячего питья, того же чая, желательно с мёдом и лимоном. Через три дня зайду, проверю, как дела у нашего больного.

Завалив маму инструкциями и предложив в случае чего, не церемонясь, звонить в «скорую», врачиха с чувством выполненного долга нас покинула, отказавшись попить чайку, так какей до конца дня предстояло пробежаться ещё по семи адресам. Оказывается, эпидемия гриппа началась без объявления войны. Но я не собирался выбрасывать белый флаг и надеялся, что мой молодой, крепкий организм в коалиции с выписанными терапевтом препаратами и народной медициной позволят в итоге отпраздновать викторию.

Отпускать меня начало на третий день. За это время навестить болезного рвались товарищи по вокально-инструментальному ансамблю и делегация из училища во главе с Ладой Касаткиной, но мама всех отшивала. Звонил и Николай Иванович Катков, порадовал новостью о том, что, начиная с январского номера, начнут в «Суре» публиковать моего «Сироту». Честно говоря, я рассчитывал, что процесс начнётся уже в сентябре, но, как выяснилось, редколлегия, состоявшая в основном из старпёров, которые в этом же журнале и издавались, упёрлась в том плане, что пусть роман и неплох, и по-своему оригинален, но ради юного писателя негоже сдвигать очередь маститых литераторов. А в один прекрасный день позвонила Инга. Мама принесла мне телефон с уже снятой трубкой из прихожей в мою комнатушку, чтобы я не утруждал себя лишними перемещениями. После того, как мастер-телефонист удлинил нам шнур метров на двадцать, с аппаратом можно было гулять по всей квартире.

— Привет! — услышал я на том конце провода голос любимого человека.

— Привет! — просипел я.

— А что у тебя с голосом.

— Приболел. Лежу вот дома, лечусь.

— Что-то серьёзное?

Ага, в голосе Инги проскочило беспокойство. На фоне наших с ней последних диалогов это уже был прорыв.

— Ерунда, всего лишь грипп. Первые дня три было фигово, сейчас более-менее оклемался, хотя во всём теле ещё жуткая слабость. И фарингит вдобавок.

— Ох, Максим, что ты как маленький! С гриппом не шутят, от него и умереть можно. Надо было сразу позвонить мне или папе, у него есть знакомый завотделением в областной больнице. Доехал бы до тебя, он на машине, сам бы осмотрел.

— Да ладно, что я, шишка что ли какая…

— Ну, когда я в том году сильно простудилась, он не поленился к нам заехать.

Знаю я, почему заехал, не у каждого больного папа заведует распределением жилплощади.

— В общем, жди меня в гости, буду через полчаса максимум.

— Какие гости, Инга?! — дал я «петуха». — Ты что? Я же гриппом болею, ещё не хватало, чтобы ты заразилась.

— Я прошлой весной с гриппом лежала, и могу тебе заявить, что на этих сроках вирус уже не так опасен. И только попробуй не открыть мне дверь!

Открывала дверь мама, заранее предупреждённая о визите моей девушки. Конечно, поохала тоже на тему «А ну вдруг заразу подцепишь?», но к больному пустила.

Инга пришла не с пустыми руками, с собой у неё была полулитровая банка малинового варенья и вполовину меньше баночка липового мёда. К её приходу я успел облачиться в костюм сборной СССР, в нём и улёгся поверх застеленной кровати. В гостевых тапочках она прошлёпала в мою комнату (мама деликатно закрыла за ней дверь), села на краешек кровати и с жалостливым лицом покачала головой:

— Как же тебя так угораздило, а? Вот совсем нельзя тебя без контроля оставить.

Надо же, в ней прямо-таки проснулся материнский инстинкт. Главное, что вроде бы отошла, в голосе уже нет и намёка на обиду, безосновательную причём обиду.

— Да вот так вот, — сиплю я, — от всего пережитого не иначе стресс случился, подорвавший иммунную систему организма.

И слабо так, наигранно улыбаюсь, мол, чуть ли не из последних сил. Вроде прокатывает, и дальше Инга начинает хлопотать надо мной ну точно как наседка над своими цыплятами. Побежала по-хозяйски на кухню, навела мне в мою большую кружку чай, намешала туда сразу и варенья, и мёда, после чего проследила, чтобы я выпил всю эту жутко приторную консистенцию на её глазах. По ходу дела рассказывала последние новости из своей жизни. Оказалось, насчёт гинеколога как в воду глядела, та на следующий же день позвонила матери, та, в свою очередь, рассказала Михаилу Борисовичу, в итоге оба родителя прочитали дочери целую лекцию о том, как трудно жить девушке, в 17 лет родившей первенца. Как-никак скоро у неё день рождения, семнадцать исполнится, и она меня приглашает на праздник опять к ним домой, как и год назад. Хотя, как сама добавила, ещё один день рождения подарил ей я, когда вытащил тонущую Ингу из пруда в Тарханах. И в этот момент в её повлажневших глазах промелькнула такая искренняя благодарность, что я и сам едва не прослезился. Взял её за руку, хотел было привлечь к себе, но в последний момент одумался — а вдруг я ещё заразный? О чём и проинформировал Ингу, когда она уже сама решила удостоить меня поцелуя в губы.

— Ничего, мы с тобой ещё нацелуемся, — просипел я с многообещающей улыбкой. — Кстати, не хочешь почитать две последние главы «Викинга»?

Инга очень хотела, и прочитала их сидя прямо у моей постели. А я исподволь наблюдал за выражением её лица и понимал, что девочке нравится то, что она читает. Что она и подтвердила чуть позже, сказав, что давно не читала ничего более увлекательного и с радостью прочитала бы рукопись ещё раз, теперь уже полностью от начала и до конца. Я от щедрот своих разрешил взять рукопись на несколько дней. У меня на этот момент уже имелись ещё две копии, отпечатанные мамой на работе.

А на следующий день пришла телеграмма от отца, в которой он сообщал, что 12 октября, то есть вчера, выехал из Сковородино, и через шесть дней будет в Пензе. Что ж, грядёт очередное воссоединение семьи, а я даже как-то и не успел толком соскучиться от отцу. В прежней моей жизни он появлялся эпизодически, и даже на похороны матери прилетел самолётом в последний момент, а через неделю снова уехал на свой Дальний Восток. Мама сама просила не говорить ему, что умирает, она делала вид, что всё будет хорошо, что она обязательно поправится. Так что о её смерти он прочитал только в моей телеграмме, а о неизлечимой болезни узнал лишь по прилёту в Пензу. Надеюсь, в данной реальности подобного не случится, впрочем, батя и в этой жизни при любых раскладах так и будет с чистой совестью по полгода пропадать на своей малой родине. Вольнолюбивый человек, живущий в своё удовольствие, не обременяющий себя тяготами семейного быта. Может быть, в этом что-то и есть, какие-то отголоски хипповского наследия 60-х, и я, может быть, не отказался бы так же жить в своё удовольствие. Но, боюсь, чувство ответственности перед своими близкими не позволит такому случиться. Особенно если я обзаведусь женой и детьми, а этот вариант более чем правдоподобен.

А между тем меня живо интересовал вопрос, как там продвигается дело со съёмками фильма по моему роману. В сентябре мы с Ольгой Васильевной созванивались, она говорила, что Харатьян дал согласие и запускается съёмочный процесс. И с тех пор от неё ни слуху, ни духу. Так что через пару дней после визита Инги, когда с голосом стало получше, я набрал домашний номер Корн. Трубку подняла, судя по голосу, пожилая женщина.

— Здравствуйте, а могу я услышать Ольгу Васильевну?

— Добрый день! А Ольги Васильевны нет.

— А когда она появится?

— Боюсь, не так скоро, не на этой неделе точно.

— Просите, а с кем я имею часть?

— Это её мама, Тамара Владимировна.

— Тамара Владимировна, это вас из Пензы беспокоит Максим Варченко, по роману которого «Остаться в живых» товарищ Ростоцкий должен вроде бы уже снимать фильм. Я хотел узнать, как обстоит дело со съёмками. У меня есть только домашний номер Ольги Васильевны, который она мне дала. Думал, позвоню, узнаю, но, видимо, придётся перезванивать через неделю.

— Так я вам могу сказать, хоть и в общих чертах, как идёт процесс, — неожиданно заявила бабуля. — В данный момент съёмочная группа находится в Черустинском заказнике в Шатурском районе Подмосковья, где снимаются натурные сцены партизанского движения. До этого они две недели работали в павильонах студии Горького. Это в общих чертах.

— Ого, спасибо, не ожидал, что вы в курсе происходящего… Спасибо вам большое, Тамара Владимировна!

Что ж, приятно сознавать, что процесс идёт и, надеюсь, никто не вставляет киношникам палки в колёса. Вот ведь жизнь наша какая полосатая, словно зебра, то светлая полоса, то тёмная. И этих полос поровну, просто одна может тянуться дольше второй, и желательно, чтобы это была именно светлая полоса. А чёрной полосы вроде разбора на педсовете и едва не «залетевшей» Инги мне до конца этого года будет достаточно.

Батя приехал в среду днём, 18 октября, когда я, уже поправившийся, был в училище, а мама ещё не вернулась с работы. Ключа от квартиры у отца не было, поэтому в ожидании родственников он расположился прямо на лестничной площадке. Но тут его выглядела в «глазок» Варвара Петровна из 33-й квартиры и пригласила к себе в гости, мол, нечего, как беспризорнику, на лестнице сидеть. В качестве ответного жеста батя презентовал бабуле баночку варенья из кедровых орешков.

Когда же я пришёл домой, мама и папа сидят на кухне чаёвничали под уже другую банку варенья — из кедровых шишек.

— Ого, как отпрыск вымахал!

Батя похлопал меня по плечам с такой силой, словно старался вбить в паркетный пол как минимум по колено. И тут же получил шлепок ладонью по спине от мамы на предмет того, что ребёнок только что выздоровел, но ещё слаб и негоже лупить по его хрупким плечам с такой силой.

Батя привёз с собой заработанные за лето и сентябрь полтысячи, ну и без традиционных подарков не обошлось, аналогичных тем, что он привозил в прошлом году. Разве что высланных по почте японских кроссовок не хватало. Ну да у меня сейчас со спортивной обувью как у члена сборной СССР, имеющего к тому же возможность периодически затаривать за рубежом, проблем вроде бы не было. Хотя, как говорится, хорошего много не бывает, я бы не отказался от ещё нескольких пар фирменных кроссовок, тем более что деньги у нас имелись. От одной только исполняемой чуть ли не по всем советским ресторанам песни «Две звезды» на мамину сберегательную книжку практически еженедельно «капало» по паре сотен рублей. Мало того, ещё и из Штатов готовы перевести набежавший транш за «Heart-Shaped Box». Оказывается, её там не только по радио крутят, но также исполняют в питейных заведениях всякие самодеятельные коллективы, в том числе ставят в музыкальных автоматах напечатанный, похоже, пиратским способом миньон. И все готовы перечислять денежку на валютный счёт «Внешторгбанка». Нужно только подъехать туда и оформить этот самый счёт, по которому мы будем получать не советские рубли, а чеки «Внешпосылторга».

Снова маму везти? Ну не батю же, тот вон хоть и бездельничает пока, но на него рассчитывать чревато. Пусть уж лучше чеки на маму переводят, так надёжнее.

Батя, кстати, ещё только думает, куда бы ему на работу пристроиться. Вроде говорил что-то про вакансию в военизированной охране на моей почти родной железной дороге. Даже револьвер обещали выдать, ещё бы он из него стрелять умел, а то ведь, не ровен час, себе ногу прострелит. В прошлой жизни, кстати, тоже был эпизод, когда батя работал в ВОХРе, и я даже запомнил, как он дома показывал мне какой-то доисторический револьвер и даже разрешил подержать его в руках.

А какая-то неизвестная мне группа «Ram Jam», как выяснилось, желает исполнять кавер на эту вещь и, в отличие от «лабухов» из баров и пивных просит на это официального разрешения от автора.

Насчёт «Ram Jam» мне сообщил не кто иной, как Генри Стоун, приехавший в Пензу написать обо мне якобы расширенный материал. А для чего на самом деле — мне сообщил Сергей Борисович на явочной квартире сразу после того, как по своим каналам получил информацию о готовящемся в Пензу визите собкора «USA Today».

— Судя по всему, Стоун получил задание от своих боссов прощупать тебя на предмет твоей сверходарённости. Запрещать ему приезжать — значит вызвать лишние подозрения. Думаю, вряд ли он догадается, что ты человек из будущего, ты, главное, не слишком при нём умничай и поменьше вставляй не присущие нашему времени словечки.

— Я уж вроде бы и так их практически нигде не вставляю, за год после переноса успел отвыкнуть.

— Это хорошо, но всё же старайся себя контролировать.

На том и порешили. И 19-го числа, буквально следом за отцом, заявился мистер Стоун. Поселился он в гостинице «Россия», в паре сотен метров от моего дома, и в тот же день по моему возвращению из училища в кабинете второго секретаря обкома Георга Васильевича Мясникова состоялась наша встреча. Меня о ней предупредили звонком ещё накануне, так что после занятий в училище я сразу же направился в «жёлтый дом». Стоун, как я понял, собирался следовать за мною повсюду в течение следующих трёх дней, а в понедельник, 23-го октября, имея на руках богатый материал для очерка, на самолёте свалить обратно в Москву. Видно, в правительстве области оценили уровень иностранца и решили натравить на него второго секретаря обкома. Ну то есть не натравить, конечно, а взять, так сказать, на контроль, а для начала провести беседу, выяснив, что именно нужно зарубежному корреспонденту от скромного пензенского студента железнодорожного училища.

Это я, конечно, слегка утрирую насчёт скромного студента, я в своём роде единственный и неповторимый. И подозреваю, что не только в рамках полумиллионного провинциального города.

Там-то, на встрече пред светлыми очами Георга Васильевича, товарищ из Америки и рассказал о просьбе музыкантов из средней руки группы исполнять «Heart-Shaped Box». А для этого требовалось разрешение моего совершеннолетнего представителя и адвокат. Ну это у них в америках такие дела документируют адвокаты, а у нас в Союзе имеются нотариусы. И Пенза не исключение, подчеркнул продвинутый Мясников.

— А что с этого будет иметь автор? — потупив глазки, спросил я.

Георг Васильевич кашлянул, но нас такими кашлями не проймёшь, в своём праве, как-никак. Советский человек, конечно, бескорыстен, но сам-то Мясников, небось, живёт не в коммуналке, и на работу и обратно его возит «Волга» с личным водителем. Или он намекает, что доход от песни должен пойти в казну области? Ну уж дудки, область как-нибудь и без моих гонораров проживёт.

В ожидании появления мамы и нотариуса гость распинался, какое неизгладимое впечатление на него произвела пресс-конференция с моим участием, и с каким трудом ему удалось выбить у начальства путешествие в Пензу.

— А всё ж таки, объясните, мистер Стоун, чем наш парень так заинтересовал столь серьёзное издание? — настаивал Мясников. — Неужто в Соединённых Штатах нет своих вундеркиндов?

— Почему же, в США много талантливых подростков, но о них пишут те, кто работает в Штатах. А я собственный корреспондент «USA Today» в СССР, и ищу интересные темы на территории вашей страны. Согласитесь, Максим Варченко достаточно уникальная личность, лично я не знаю примеров того, чтобы молодой человек в такие годы не только сочинял музыку и прекрасно боксировал, но и писал книги, по уровню не уступающие произведениям маститых писателей. Это заинтересовало моих боссов, и я получил «добро» на очерк о вашем земляке.

Наконец подтянулись и нотариус, и моя мама, которой в какой уже раз пришлось ставить роспись под документом, где фигурировала моя фамилия. А Стоун предъявил доверенность от группы «Ram Jam» и поставил подпись как их представитель. Когда с формальностями было покончено, Мясников предложил всей нашей гоп-компании отужинать в трактире «Золотой петушок». Польщённый американец был не против, а мама тут же заявила, что для ресторана ей нужно переодеться. Учитывая, что мы жили чуть ли напротив обкома, она управилась за двадцать минут, успев по ходу дела ещё и накраситься.

— Ой, отец меня замучил расспросами, с кем это я собралась в ресторан, — шепнула она мне на ухо, когда мы сели на заднее сиденье чёрной «Волги».

Генри Стоун расположился рядом с мамой справа, как раз позади сидевшего на переднем пассажирском сиденье Мясникова. По пути гость из-за океана с интересом разглядывал в окно окружающий пейзаж, а второй секретарь обкома партии, с трудом поворачиваю голову на толстой, короткой шее, знакомил того с историей города. Когда притормозили у «Золотого петушка», успел дойти до оккупации Пензы белочехами.

Стоун, покидая «Волгу», галантно предложил маме руку, та с благодарной улыбкой воспользовалась предложенной помощью. Журналист тут же отметил красоту ресторана, выстроенного из дерева в форме русского терема.

— О, это настоящий медведь!

Стоун широко распахнутыми глазами смотрел на маленький загон, в котором бурый мишка сосредоточенно грыз морковку.

— Ага, цирковой, — усмехнулся Мясников. — Гастролировала у нас труппа, а медведь лапу сломал. Дирекция программы собиралась пристрелить косолапого, а я уговорил оставить его нам. Вот теперь народ завлекает.

— А трактир построен по задумке как раз Георга Васильевича, — желая сделать Мясникову приятно, встрял я со своей информацией. — Так сказать, памятник деревянного зодчества.

Тот мне благодарно улыбнулся, ему, похоже, тоже хотелось похвалиться, но из его уст это выглядело бы не слишком скромно. А я с грустью подумал, что летом 2009 года огонь уничтожит уникальное строение, превратив его в пепелище. И затем на этом месте выстроят другое заведение под тем же названием. Но это уже будет здание из стекла и бетона, на которое и смотреть-то не захочется. Может быть, благодаря моему вмешательству и удастся предотвратить трагедию, которая должна произойти только спустя три десятилетия.

Башенку трактира украшала фигурка Золотого петушка. При входе висела доска, из которой следовало, что это здание срубили и украсили народные умельцы из села Русский Камешкир — три брата Сорокиных и их двоюродный брат Строкин — все фамилии сопровождались инициалами. Встречать нас вышла директор заведения, дородная женщина с неестественно широкой улыбкой на лице. Внутри нас встретила массивная деревянная мебель: большие столы, лавки, тяжёлые табуретки. Из трубы старинного граммофона доносился голос Руслановой, поющей про валенки.

Для Мясникова и его гостей был зарезервирован небольшой зал, она же горница, в которой обнаружилась клетка с попугаем. Не успели занять места за столом с белоснежной скатертью — официантка, одетая чуть ли не в сарафан, положила перед нами меню.

— Извините, здесь вам вряд ли предложат стейк с кровью, — улыбнулся Георг Васильевич.

— Бога ради, не беспокойтесь, я давно привык к русской еде, хотя, признаюсь, иногда скучаю по кухне своей родины. Даже на пиццу согласился бы, но, к сожалению, в России нет пиццерий.

— А можно было бы открыть хоть одну для эксперимента, — сболтнул я. — Не отказался бы сейчас от куска «Пепперони» или «Баварской».

— О, вы разбираетесь в видах пиццы? — с прищуром глянул на меня Стоун.

— Э-э-э… Да так, довелось в Греции попробовать, пара названий запомнилась, — вывернулся я, едва не покраснев как рак.

— Ну, насчёт пиццы не обещаю, — взял бразды правления в свои руки Мясников, — а вот можем отведать, например, капусту кочанную квашенную, огурцы соленые, похлёбку в горшочках, мясо по-деревенски с грибами, цыпленка по-купечески…

— У меня уже от одного перечисления блюд началось слюноотделение, — улыбнулся американец. — Я готов съесть всё!

— Ну смотрите, мистер Стоун, я вас за язык не тянул, — хохотнул Мясников и повернулся к замершей рядом официантке. — Милочка, несите всё, что я сейчас перечислили. И не забудьте кувшинчик квасу.

— С медом, тмином, мятой или хреном? — как ни в чём ни бывало поинтересовалась та.

— Давайте всё, пусть наш заокеанский гость попробует, что такой настоящий пензенский квас.

— А «Золотой петушок» подавать?

— Самой собой, даже можно было и не спрашивать! И ещё бутылочку в подарок для гостя.

А что будем мы, он даже не соизволил поинтересоваться. Лишь бы иностранцу угодить. Я даже немного обиделся. Покосился на маму, та пребывала в каком-то восторженном состоянии. Понятно, раньше бывать ей в этом трактире ещё не доводилось, да и вообще в силу уважительных обстоятельств в нашей семье не особо было принято разгуливать по питейным заведениям.

Держа в руках бутылку с коричневато-золотистой жидкостью, Георг Васильевич объяснил Стоуну:

— Побывать здесь и не отведать «Золотой петушок» — преступление. Эту горькую настойку на 38 травах выпускают только на Нижнеломовском ликёро-водочном заводе, который до революции был поставщиком Двора Его Императорского Величества, и только для этого трактира, ограниченной партией. Может быть, вы из убеждённых трезвенников, ни капли в рот не берёте?

— Нет-нет, — мотнул головой тот, — я хоть и не пьяница, но в спиртных напитках разбираюсь, и мне будет очень интересно распробовать вашу фирменную водку. Вернее, горькую настойку.

В этот момент из клетки с попугаем донеслось хриплое:

— Пей, сука, не задерживай!

На несколько секунд в горнице воцарилась гробовая тишина, только из основного зала доносился голос Петра Лещенко, певшего о чёрных глазах, которые его пленили и погубили.

— Не понял! А что это такое милочка, сейчас было? — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, поинтересовался Мясников у замершей по стойке «смирно» официантки.

Та, сглотнув застрявший в горле ком, кое-как из себя выдавила:

— Георг Васильевич, это у нас тут в прошлом месяце глава Городищенского района заезжал, с друзьями чей-то день рождения отмечали, вот кто-то из гостей от большого ума и научил Гришу этим словам.

— Городищенский район, говоришь? — с плохо скрытой угрозой в голосе повторил Мясников. — Он и так у нас по урожайности в хвосте плетётся… Разберёмся. А попугая, пожалуй, лучше убрать от греха подальше.

Он покосился на Стоуна, который с трудом сдерживал ухмылку, глядя, как перепуганная официантка чуть ли не бегом уносит клетку с пернатым провокатором.

— Ишь ты, развели тут… Да что с глупой птицы взять, попугай же, попка, — с деланной улыбкой объяснял американцу Мясников. — Ну что, первый тост за советско-американскую дружбу?

— Согласен, — кивнул Стоун.

Мясников сразу в себя опрокинул содержимое рюмки, а янки предпочёл употреблять водку маленькими глотками. Георг Васильевич, глядя на это, сказал, что так пить нельзя, после чего с энтузиазмом принялся учиться янки мастерству пития. Мне же, как несовершеннолетнему, пришлось довольствоваться квасом. Кстати, довольно неплохим. По ходу дела мы дегустировали все четыре вида из разных кувшинов, и каждый получил наше одобрение. Хотя лично мне больше остальных понравился квас с хреном, настолько ядрёный, что на глазах выступили слёзы.

Блюда подавали в таганчиках, под каждым тлела маленькая жаровня с тлеющими древесными углями. Всё оказалось изумительно вкусно, со мной были согласны и остальные присутствующие, чьи опустевшие горшочки были вылизаны чуть ли не до блеска.

— Что, мистер Стоун, не сравнить с вашими пиццами и гамбургерами, а? — подмигнул тому повеселевший после нескольких рюмок и хорошей закуски Мясников.

— О да, это нечто! — закатил глаза янки. — К сожалению, американские домохозяйки не утруждают себя кухонными заботами, люди привыкли питаться в ресторанах и фаст-фудах.

— Однако идея с пиццерией многим пришлась бы по вкусу, — не удержался я. — Представляете, если бы в Пензе появилась первая в СССР пиццерия? Да к нам туристы ехали бы только что бы отведать пензенской пиццы! А какой доход в городскую казну!

— Идея, конечно, заманчивая, — неожиданно согласился Георг Васильевич. — Помню, нас в Италии угощали настоящей пиццей, мне понравилось. Хотя всё равно наши расстегаи в сто раз лучше!

В финале ужина Стоуну была вручена бутылка эксклюзивного напитка, и тот, уже распробовавший, что это такое, принял её с благодарностью. Провожать нас вышла давешний директор заведения, американец, пользуясь случаем, вручил ей свою «Минолту» и попросил сфотографировать нашу маленькую компанию на фоне трактира.

Ехать нам всем предстояло обратно в центр. По пути Георг Васильевич предложил журналисту устроить экскурсию в «Тарханы», но Генри открестился от этого мероприятия, заявив, что он приехал делать большой репортаж, и в его распоряжении всего три дня.

— Так вы что, действительно будет ходить за ним по пятам? — спросил Мясников.

— Практически так и есть. И, госпожа Варченко, вы не будете против, если я сейчас на несколько минут зайду к вам в гости и сделаю десяток-другой снимков о том, в каких условиях живёт ваш сын?

Мясников в это мгновение реально напрягся, но не чувствовавшая подвоха мама, к тому расслабившаяся после «Золотого петушка», с улыбкой махнула рукой:

— Да пожалуйста, что нам, жалко что ли.

Я же мысленно стал прикидывать, чем может быть чреват визит американца в наши пенаты. Вроде бы ничего криминально не вспоминалось за исключением присутствовавшего дома отца, который к этому времени вполне мог от скуки лупануть стакан кедровой настойки. Надеюсь, даже в подпитии он сохранит адекватность, иначе можем так опозориться — что мама не горюй.

На наше счастье, батя был абсолютно трезв, а появление американца воспринял чуть ли не как визит старого друга. После чего и предложил пропустить по рюмашке за знакомство. Однако мистер Стоун объяснил, что недавно уже выпил русской водки, а он свою норму знает. После чего занялся делом, изучая нашу квартиру и в частности мою комнату. Что-то записывал в блокнот, периодически щёлкая затвором «Минолты» и освещая квартиру фотовспышкой. Заставил меня позировать за пишущей машинкой, сфотографировал меня с медалью чемпиона Европы на шее, вместе с родителями на кухне как бы за чаепитием… В общем, парой десятков снимков дело не ограничилось, надеюсь, на плёнку не попало ничего порочащего светлое имя вундеркинда Максима Варченко.

Назавтра Стоун обещал заявиться в училище, сделать и там несколько снимков о том, как проходят мои учебные будни. А вечером посетить тренировку в клубе «Ринг», я должен буду его проводить туда, так как американец не знал дороги. Как и в училище утром, мы договорились встретиться на площади Ленина в половине восьмого утра.

Храбскову я тут же на домашний и позвонил, спровадив Стоуна, мол, ждите завтра иностранных гостей. Надеюсь, сам догадается, нужно ли будет прибраться или ещё какой-то марафет навести, чтобы к приходу зарубежного корреспондента в клубе всё блестело, особливо в туалете — а вдруг ему приспичит?

Следом набрал Бузова. Того, оказывается, уже успел предупредить лично Мясников, но Николай Степанович всё равно похвалил меня за предусмотрительность.

Назавтра ровно в половине восьмого утра Стоун топотался на площади, от нечего делать фотографируя памятник вождю мирового пролетариата на фоне здания обкома партии. До училища дошли пешком, по ходу движения Стоун спрашивал, что это вон за строение? А, драматический театр! А это кому памятник? А, Белинскому… Что-то слышал о нём. Приходилось объяснять, что к чему.

Так, болтая, добрались до училища. Бузов и завуч уже мялись на крыльце, при нашем появлении он натянул на своё лицо такую широкую улыбку, что, казалось, физиономия директора сейчас треснет пополам. Я бы не удивился, увидев Галину Анатольевну в сарафане и кокошнике, с караваем в руках и солонкой сверху.

— Хэллоу! Гуд морнинг! — старательно выговаривая чуждые для своего слуха слова, громко произнёс Бузов.

— О, не стоит мучить себя иностранными выражениями, я прекрасно понимаю и говорю на русском, — тоже расплылся в добродушной улыбке гость и протянул руку. — Генри Стоун, собственный корреспондент в СССР американской ежедневной газеты «USA Today».

— Бузов, Николай Степанович, директор, так сказать, железнодорожного училища.

— Очень приятно! А кто эта очаровательная дама, можете нас представить друг другу?

Завуч смущённо захлопала густо-накрашенными ресницами, пролепетав:

— Галина Анатольевна Мещерякова, заведующая учебной частью технического училища номер девять.

Далее наш путь лежал на первый урок — литературу. Педагогический состав училища уже был в курсе визита иностранного гостя, как и мои одногруппники, и особого ажиотажа его появление не вызвало. То есть, понятно, исподволь его разглядывали, как какую-то диковинку, я слышал перешёптывания во время урока, мол, почему это американец не в джинсах, что у него за фотоаппарат и так далее, но в целом все вели себя достаточно сдержанно.

Верочка, наверное, преднамеренно вызвала меня к доске, отвечать по теме «Отношение Толстого к войне в романе „Война и мир“». Слава богу, я успел в начале урока кое-то прочитать, да и до этого что-то читал, а на память вроде никогда не жаловался, так что вкупе со своими импровизациями выдал вполне жизнеспособную версию ответа.

Следующим уроком было… «Обществоведение». Я наделся, что Стоун удовлетворится одним занятием, но тот потащился и на предмет, который преподавал ненавидящий меня Коромысло. Впрочем, похоже, присутствие иностранца, да ещё гражданина США, подействовало на Владлена Эдуардовича, как какой-нибудь Тенотел или Афобазол. За весь урок он н разу не назвал мою фамилию, и даже избегал смотреть в мою сторону. Сидевший за последней партой иностранный гость, выслушивая тезисы преподавателя о том, насколько хорош коммунистический строй по сравнению с капиталистическим, откровенно посмеивался, но вслух так ничего и не сказал. Хотя я бы с интересом понаблюдал, развернись между Стоуном и Коромысло жаркая дискуссия на тему политического мироустройства.

На физкультуре собкор «USA Today» тоже меня поснимал, после чего сказал, что вынужден откланяться, но вечером на тренировку обязательно будет меня сопровождать. Договорились встретиться снова на главной площади города за полчаса до начала занятий в клубе.

На этот раз в отличие от визита в училище Стоун оказался одет более демократично, во всяком случае, на одет он был в джинсы и кроссовки, хотя плащ и шляпа остались прежние.

Валерий Анатольевич такой бурной радости, как Бузов, не выразил, всячески демонстрировал, что здесь на первом месте работа, а гости, пусть даже из-за океана, постольку-поскольку. Правда, не запретил тому фотографировать в зале и во время спарринга. Под прицелом объектива фотокамеры я чувствовал себя на эмоциональном подъёме, работал так, что даже Храбсков вынужден был меня окорачивать, особенно во время спарринга, где Димке Мамину, который после полугодовой паузы вновь решил заняться боксом, досталось по первое число.

Стоун в разговоре с Анатольичем заявил, что в юности тоже занимался боксом, и даже, сняв джинсовый пиджак, затянутыми в шингарки кулаками постучал по боксёрскому мешку. Кое-какой техникой он обладал, и я даже подумал, что в его возрасте некоторые профи ещё выступают. Хотя белых боксёров в Америке становится всё меньше, лет через десять, наверное, из числа чемпионом в разных весах и по множеству версий вообще будут властвовать негры и латиносы. Пока из развалившегося СССР не понаедут голодные до побед на профессиональном ринге русские и украинские боксёры. Часть поясов у них получится отвоевать, достаточно вспомнить Костю Цзю, братьев Кличко, Дениса Лебедева, да того же Ромку Кармазина.

А если Союз не развалится? Профессиональный бокс так и будет оставаться под запретом? Нет, конечно, победы на чемпионатах мира и Олимпиадах тоже престижны, но во всём мире, а в Штатах особенно, профи считаются сливками боксёрского общества. И там в том числе и нужно доказывать, что наши боксёры ничуть не уступают разрекламированным заокеанским коллегам.

Но пока всё это в далёкой перспективе. А сейчас Стоун вцепился в меня бульдожьей хваткой, чуть ли не в сортир меня сопровождает. Я, конечно, готов терпеть ради дела, но реально напрягало.

В субботу он снова заявился в училище, но уже после уроков, поприсутствовать на нашей репетиции. Своих музыкантов я предупредил заранее, однако они, тем не менее, поначалу держались перед американцем несколько стеснённо. Особенно Валентин, которому я в связи со своим ещё не до конца восстановившимся после фарингита голосом предложил исполнить вокальные партии в наших песнях. Правда, Стоун всё же уговорил меня для фотосессии изобразить, как будто я тоже что-то пою в микрофон, пришлось, как дураку, открывать рот.

После репетиции, когда мы шли в сторону моего дома и находившейся чуть дальше гостиницы, в которой остановился иностранный гость, тот поинтересовался моими планами на воскресенье. Узнав, что я собираюсь идти на день рождения к своей подруге, Стоун тут же загорелся идеей тоже заявиться к ней домой.

— Простите, но это, скажем так, частная вечеринка, — немного смущённо объяснил я. — Там будут присутствовать только близкие люди.

Однако янки оказался таким настойчивым, что мне пришлось позвонить Инге и объяснить ситуацию.

— Ничего себе, настоящий американец? — переспросила та. — Ой, как интересно! Слушай, ну давай я с родителями поговорю, может быть, они и не будут против.

Десять минут спустя она мне перезвонила и сообщила, что папа с мамой после бурного обсуждения и консультации с дядей Серёжей дали согласие на визит иностранного журналиста, так что завтра могу прихватить Стоуна с собой.

Признаться, я рассчитывал на другое решение родственников Инги, но раз уж согласились, то делать нечего. Я тут же перезвонил Стоуну в гостиницу, и мы договорились встретиться… правильно, на площади Ленина, и опять же за полчаса до того времени, как должны переступить порог квартиры Козыревых. Про подарок я Стоуну ничего говорить не стал, если не дурак — догадается сам. Он догадался, озаботился покупкой букета из георгинов, роз и альстромерий, а также приобрёл в ЦУМе настоящий пуховый платок, который больше подошёл бы Нине Андреевне, но здесь я тактично промолчал. Стоун ещё пожаловался, что если в Москве с подарками ещё более-менее, то в нашем славном городке приходится ломать голову, что подарить из того скромного ассортимента, который предлагают наши магазины. Я же помимо букета алых роз расщедрился на золотое колечко с голубым камушком. Деньги на подарок со сберкнижки сняла мама, заявив, что это всё заработано мною, и я могу тратить их по своему разумению. Тем более что Инга без пяти минут член нашей семьи — а значит, достойна хорошего подарка на своё 17-летие.

Правда, приобрести золотые украшения в наше время было не так уж просто. Если в ювелирном магазине в продажу выбрасывалось что-то более-менее симпатичное — в отдел тут же выстраивалась очередь. В свободной продаже оставался только какой-то отстой. Мне же хотелось приобрети для любимой девушки что-нибудь эксклюзивное. В комиссионку идти не хотелось, там я мог что-нибудь обнаружить, но уже кем-то ношеное.

Заглянув в «Жемчуг», практически единственный ювелирный магазин Пензы, я обнаружил под стеклами витрин скудный выбор золотых изделий. Поделился своей проблемой с молодой продавщицей, и та, войдя в моё положение, дождавшись, когда поблизости никого не окажется, шепнула телефончик одного ювелира, с которым сотрудничал магазин. Вы удивитесь, но звали его не Абрам Моисеевич и не Семён Израилевич, а просто — Владимир Владимирович. Только фамилия была не Путин, а Носков. В тот же день я оказался у него в скромной на вид мастерской при Доме быта, и он выудил из маленького сейфа то самое колечко с маленьким топазом, обошедшееся мне в триста пятьдесят рубликов. Но на любимых, как и на здоровье, не экономят.

Дверь знакомой квартиры открыла сама именинница. Целоваться со мной на глазах у иностранца не решилась, с благодарностью приняла от нас букеты, пригласила проходить, раздеваться, переобуваться — тапочек за минувший год прибавилось, стало чуть ли не десять пар в расчёте на как раз такие посиделки.

— В Соединённых Штатах, кстати, не принято разуваться, — как бы между делом пояснил Стоун, — там на улицах почти так же чисто, как в доме. Но ваша страна — другое дело. Более холодный и сырой климат, здесь действительно можно натаскать грязи в дом.

— А где вы живёте в США, в каком городе? — тут же поинтересовалась Инга.

— В пригороде Вашингтона. Небольшой городок под названием Александрия, у вас бы он назывался посёлком городского типа.

Далее состоялось знакомство с родителями Инги и её роднёй в лице Сергея Борисовича, его небольшого семейства и Козыревым-старшим, который меня встретил как старого боевого друга, а американца достаточно настороженно. Когда гостю предложили перед застольем помыть руки в ванной, и он исчез в заданном направлении, дядя Инги незаметно отозвал меня в сторонку и спросил, как прошли эти два дня в компании журналиста-разведчика.

— Ходит за мной как тень, даже на день рождения вашей племянницы напросился, как сам видите, — вздохнул я. — Пока, правда, я вроде бы ничем себя не выдал, поведением стараюсь ничем не выделяться на фоне своих ровесников.

— Вот и ладно, — довольно кивнул Сергей Борисович.

А у меня почему-то закралась мысль, что его люди тоже зря время не теряли. Во всяком случае, за эти дни я несколько раз ловил на нас с американцем взгляды, бросаемые мужчинами средних лет неприметной внешности, одетыми в одинакового серого цвета плащи, костюмы и шляпы.

Между тем подтягивались и другие гости. Из класса Инги на этот раз пришла только одна девочка, Светлана. Я бы очень удивился, появись здесь запуганный мною когда-то в подворотне Артём. Пришли две подруги по дому, Варя и Марина, с которыми я уже был знаком. Будучи к этому времени достаточно известным не только в Пензе, но и далеко за её пределами человеком, я тут же оказался в центре их внимания. Отвязаться от настырных девчонок стоило немалого труда.

Тут весьма кстати пригласили за стол, и пошли тосты. Девушкам и мне было разрешено только шампанское, женщины тоже баловались игристым, а мужчины, за исключением Сергея Борисовича, употребляли напитки покрепче. Тот на вопрос Стоуна объяснил, что сегодня за рулём, поэтому приходится изображать трезвенника. Сам же Генри тоже поначалу отнекивался, надеясь ограничиться шампанским, но Борис Никанорович строго на него зыркнул и погрозил пальцем:

— Так, товарищ империалист, ты вот эти свои замашки оставь для Америки! За здоровье мужики у нас пьют водку, а шампанское пусть вон женщины употребляют. Ты меня уважаешь? Если уважаешь — то пей.

От Козырева-старшего был тост за встречу на Одере, Стоун, в свою очередь, вспомнил, что его тесть ходил в северных конвоях, в общем, в этом плане они нашли взаимопонимание. Меня же, вручив позаимствованную заранее у соседей простенькую гитару Борисовского производства, попросили спеть песню «С Днём рождения». Мы её с моими музыкантами давно уже записали на плёнку, но практически не исполняли. А сейчас снова нашёлся повод. Я было заикнулся, что связки ещё не до конца восстановились после фарингита, но народ требовал, и вроде бы обошлось, не дал «петуха».

Когда американец вручал Инге пуховый платок, та всем своим видом (а заодно и словами) выразила глубочайшую признательность, хотя в её глазах плясали смешинки. Понятно, что в этом платке будет щеголять мама именинницы. А то, может, даже и жившая в Каменке бабушка.

Мой же подарок был принят поистине восторженно. И хотя до этого родители подарили дочери золотую цепочку с её знаком зодиака, главные эмоции достались всё же мне. Правда, Козырев-старший пробурчал, что, мол, задарили девку золотом, в его годы всё было скромнее, на что Нина Андреевна легкомысленно заметила:

— В ваши годы, Борис Никанорович, отрезу на платье радовались. Слава богу, мы живём в другое время, когда имеется возможность как зарабатывать, так и тратить заработанные деньги на то, что тебе хочется.

И тут же улыбнулась в объектив фотокамеры Стоуна. Однако Борис Никанорович не собирался так просто сдаваться.

— Ты, Нина, глупость говоришь. Не в том радость, что дарить, а в отношении. Вы вон вручили своё золотишко, и сидите довольные, а в глазах внучки я не вижу особого счастья. Ну разве что когда Максимка ей колечко подарил. Ну так, я думаю, она бы любому подарку от него радовалась, даже вон какому-то пуховому платку.

Стоун на эти слова отреагировал удивлённым взглядом, и Козырев-старший, видимо, сообразив, что сболтнул лишнего, тут же налил гостю рюмку и предложил выпить в очередной раз за здоровье именинницы. Козырь у ветерана снова был железный: «Ты меня уважаешь?!»

Как итог, ближе к концу застолья заокеанский гость не то что лыка не вязал, но дошёл до такой кондиции, что на пару с Борисом Никаноровичем горланил срочно выученную «Но от тайги до британских морей…» Я ещё подумал, что было бы неплохо запечатлеть эту картину на видеокамеру. Но это ещё лет тридцать минимум ждать, пока у каждого появится мобильник со встроенной фото и видеокамерой. Уже после Сергей Борисович поведал мне, что под шумок записал исполнение дуэта на магнитофон, а затем до кучи ещё и разговор отца с американцем, в котором подвыпивший заокеанский гость под давлением Козырева-старшего и присоединившегося к беседе Михаила Борисовича вынужден был признать, что в его родных Штатах процветают жажда наживы, классовое неравенство, расизм и наркомания.

Мы же молодёжной компанией, как и год назад, уединились в комнате Инги, и снова слушали музыку. В девчачьих разговорах я участия не принимал, зато когда Инга, не устававшая любоваться пришедшимся впору колечком, поставила песни нашего ансамбля, я снова оказался в эпицентре самых разных вопросов. Они касались не только моего музыкального творчества, но и поездок за границу, и писательских успехов, даже интересовались моими достижениями на ринге.

А потом мне пришлось сажать нетвёрдо стоявшего на ногах Стоуна в такси и ехать с ним до гостиницы. По пути янки заявил, что у меня красивая гёрлфренд, чем-то похожая на его жену в молодости. Только попрощавшись с ним в холле гостиницы, и предупредив администратора, чтобы разбудили американца в шесть утра, иначе он опоздает на самолёт, я смог спокойно вернуться домой.

Где меня ждало сообщение от мамы, что звонила сама Пугачёва и, не застав меня дома, обещала перезвонить позже. Примадонна не обманула, перезвонила ровно в 11 часов, когда меня уже клонило в сон.

— Максим, добрый вечер, надеюсь, ты ещё не собирался спать?

— Здравствуйте, Алла Борисовна! Пока не ложусь, ждал вашего звонка.

— А я хотела тебе сообщить приятную новость, — в голосе Пугачёвой прорезалась нотка самодовольства. — «Две звезды» выбраны для исполнения на конкурсе «Песня года». И ты, как автор, должен подъехать на съёмки, занять место в зале и получить награду от ведущих.

— Здорово! — восклицаю я совершенно искренне. — Постараюсь приехать. А когда съёмки?

— В конце декабря, я тебе ещё позвоню дополнительно… Максим, — голос её стал слегка заискивающим, — а ты случайно ничего нового не сочинил?

Вот же приставучие… То муж её, то она сама клянчат новенькое. Может, и правда ей чего-нибудь подкинуть? Ну, например, например… Блин, в голову ничего что-то не приходит.

— Кое-что имеется, Алла Борисовна, вот только сегодня на ноты переложил. Давайте я как-нибудь вырвусь в Москву, и вы сами оцените новую вещь. А там и договор, если что, подпишем. Может быть даже с мамой на всякий случай приеду, — намекнул я на серьёзность намерений.

На том и порешили. Пугачёва прощалась со мной довольным голосом, а я терзал свою память на предмет того, чем же порадовать певицу. Надеюсь, с утра в голове прояснится, а то сейчас то ли ещё шумело в мозгах шампанское, то ли просто хотелось на боковую.

* * *

Начальник КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов сквозь линзы очков смотрел на собравшихся в его кабинете строгим взглядом, как учитель смотрит на нерадивых учеников. Его заместители, руководитель отдела сбора первичной информации, начальники республиканских, краевых и областных управлений госбезопасности — все сидели, стыдливо уткнувшись в свои раскрытые папки, с которыми явились на совещание в его кабинет на площади Дзержинского. На совещании обсуждалось сразу несколько животрепещущих тем, а под занавес Андропов напомнил о ходе выполнения директивы за собственной подписью, разосланной по городам и весям почти год назад. В ней говорилось о необходимости обращать внимание на людей, как-либо выбивающихся из общей массы, преимущественно мужчин от тридцати лет и старше. И информацию о таких людях отправлять в отдел обработки первичной информации.

Он выслушал всех по очереди, после чего устроил подчинённым небольшой нагоняй. Год прошёл, а его приказы выполняются настолько вяло, что отдачи практически не ощущается. Ему подсовывают либо каких-то фокусников, либо мошенников, и он вынужден тратить людские и материальные ресурсы на отработку тупиковых версий. Складывается ощущение, что поиски человека, сдавшего КГБ и ГРУ предателей, обречены на провал. За это время разыскиваемый мог несколько раз объехать весь Советский Союз, отрастить или наоборот сбрить бороду, ещё как-то изменить внешность, а мог даже покинуть пределы страны — вдруг он выездной?

— Юрий Владимирович, можно?

Его заместитель Семён Цвигун, словно школьник за партой, поднял руку.

— Что у вас, Семён Кузьмич? Говорите, не стесняйтесь.

— Тут, если кто не в курсе, не так давно в редакции журнала «Юность» состоялась пресс-конференция с молодым, 16-летним автором Максимом Варченко.

— Я что-то слышал о нём, — кивнул Андропов, краем глаза заметив, как дёрнул уголком губ начальник Пензенского областного управления КГБ Иван Ильич Лазарев. — По-моему, он что-то о войне как раз в «Юности» и написал.

— Так точно, Юрий Владимирович! Только там начало сюжета необычное. Наш с вами современник, юноша, представитель, так сказать, «золотой молодёжи», заблудился в лесу и в результате хронопарадокса вышел из него в ноябре 1941 года. То есть провалился в прошлое. А дальше, может, и сам того не желая, оказался втянут в реалии Великой Отечественной, даже в концлагере успел побывать. В общем, роман о перековке вчерашнего трутня в настоящего Человека с большой буквы. И кстати, по этой книге на киностудии Горького уже начали снимать фильм.

— Надо почитать, — задумчиво произнёс Андропов. — Принесите мне завтра номера журнала с этим произведением. А пресс-конференция по какому поводу собралась? Неужели из-за одного этого романа?

— Не только… Во-первых, интерес читателей был вызван, прежде всего, личностью самого автора, как практически подросток сумел написать настолько серьёзную книгу? Оказалось, рукопись действительно вышла из-под пера этого вундеркинда, а то ходили слухи, что он то ли украл, то ли выкупил её у какого-то маститого литератора. А кроме того, молодой человек активно занимается боксом и недавно выиграл первенство Европы среди юниоров. Но и это ещё не всё! Максим Варченко создал на базе железнодорожного училища, в котором проходит обучение по специальности «помощник машиниста электровоза», вокально-инструментальный ансамбль, и их песни, многократно переписанные на магнитную ленту, уже гуляют по всей стране. И не только по стране. Одна из композиций на английском языке была выпущена на пластинке в Венгрии, а затем стала очень популярной за океаном, в Соединённых Штатах Америки. Кстати, ещё одна его песня называется «Две звезды», и так называемый видеоклип уже появлялся в телепрограмме «Утренняя почта». В общем, наш юноша и швец, и жнец, и на дуде игрец.

В помещении повисла тишина, было слышно лишь движение маятника в старых напольных часах. Андропов, не размыкая сплетённых пальцев, снова обвёл собравшихся взглядом, в котором уже сквозил вопрос.

— А откуда этот парень? Москвич?

— Нет, Юрий Владимирович, он из Пензы.

Взгляд главы ведомства устремился в сторону Лазарева. Тот обречённо выдохнул, но, тем не менее, прямо посмотрел в глаза Андропову.

— Иван Ильич, а почему от вас не было доклада по этому самому Варченко?

Тихий голос главного чекиста страны был прекрасно слышен в гробовой тишине кабинета, и от этой интонации у многих из присутствующих по спине пробежал холодок. Однако Лазарев ответил недрогнувшим голосом:

— Юрий Владимирович, мы в курсе относительно талантов Максима Варченко. И, само собой, мы его проверили, можно сказать, вдоль и поперёк. Но никаких паранормальных особенностей у него не выявлено. Учится как все, с девчонкой гуляет, порой дерется… В общем, обычный подросток с необыкновенной усидчивостью и старательностью, доводящий до конца любое задуманное дело. На хорошем счету у партийных и комсомольских руководителей региона. Думаю, можно только порадоваться, что у нас растёт такая смена.

Снова в помещении уже в который раз за последние четверть часа повисла тишина. И вновь её нарушил негромкий голос Андропова:

— Шестнадцатилетний подросток, конечно, вряд ли может нас заинтересовать в том плане, в котором мы ведём поиски, тем более что год назад ему и вовсе было пятнадцать. Но я вас всё же, Иван Ильич, попрошу подготовить мне полный отчёт об этом, как его, Варченко. И о каждом его более-менее серьёзном шаге попрошу докладывать мне лично.

— Понял, Юрий Владимирович, — как показалось, с облегчением отрапортовал Лазарев.

— Что ж, тогда не смею вас, товарищи, больше задерживать. Попрошу лишь более серьёзно отнестись к моим словам и удвоить силы по поиску… хм… необычного человека. Этим вы окажете неоценимую услугу своей Родине.

Только покинув кабинет с тяжёлой дубовой мебелью и портретом Дзержинского на стене и его же литым бюстом на столе, Иван Ильич Лазарев понял, что уже и забыл, когда последний раз так волновался. Конечно, сильный шок он испытал, знакомясь с рассказом путешественника во времени о предстоящих в стране и мире событиях. Но всё это виделось каким-то расплывчатым, скрытым в дымке завтрашнего дня. А сегодня он был буквально, как говорится, в шаге от провала. Если бы Варченко занялись люди Андропова, ещё неизвестно, чем бы всё закончилось. Могла полететь не только его голова, но и головы тех, кто знает о попаданце, как сам себя называет парень, и кто согласился ввязаться в игру против всесильного главы Комитета госбезопасности СССР. Но даже сейчас расслабляться рано, Андропов — тот ещё лис, может и организовать параллельное наблюдение за мальчишкой. Вернее, за взрослым мужчиной в теле парня. Эх, вот бы и ему так повезло вернуться в своё собственное 15-летнее тело. Стал бы он, Иван Ильич Лазарев, что-то менять в своей судьбе или просто прожил бы её по второму разу, наслаждаясь молодым, здоровым телом? Увы, вряд ли такие чудеса случаются на регулярной основе. С другой стороны, оно и правильно, а то каждый «попаданец», чего доброго, стал бы менять историю на свой собственный лад. История не книга, чтобы каждый раз её переписывать, так что пусть лучше всё остаётся по-прежнему. Вот изменят они её в этот раз — и хватит. Если, конечно, получится изменить.

Глава 7

Звонок от Бушманова случился 1 ноября.

— Максим, поздравляю! — радостно крикнул в трубку ответсек издательства. — Твой роман вышел тиражом 50 тысяч экземпляров. Конечно, у нас не миллионные тиражи, как в «Юности», но, согласись, приятно подержать в руках своё сочинение отдельно изданной книгой.

И не менее приятно, как выяснилось, получить за него гонорар. 4500 рублей на дороге не валяются, на такие деньги можно было приобрести «Запорожец». Но, во-первых, он был нам на фиг не нужен, особенно мне, обладателю мотоцикла, а во-вторых, даже на это четырёхколёсное недоразумение надо было вставать в очередь. Нет уж, если и брать — то ВАЗ-2106, лучшее, что может предложить сегодня отечественный автопарк. «Волга» — разговор отдельный, лично меня эта жрущая десятками литров бензин «баржа» не прельщала. Пусть бензин сейчас и дешёвый, но мороки с этим монстром не оберёшься, то ли дело «Жигули».

Авторские экземпляры обещали прислать почтой в течение двух недель. От Бушманова я также узнал, что «В предгорьях Карпат» поставили в план на весну следующего года. И тоже запланирован тираж в 50 тысяч. Причём Валерий Николаевич выразил уверенность, что первый тираж «Остаться в живых» уж точно не залежится на полках книжных магазинов, и придётся печатать дополнительный. Та же судьба, по его мнению, могла ждать и вторую книгу, так что в плане материальной обеспеченности, похоже, в ближайшие годы можно было не волноваться.

В подтверждение тезиса, что жизнь полосатая, в тот же день мне принесли повестку, из которой следовало, что в сопровождении кого-то из родителей я должен послезавтра, 3-го ноября, явиться в ОБХСС Ленинского РОВД, к капитану Лещенко С. Н. в кабинет № 47.

Тут я впал в недоумение, если можно так выразиться. С какого перепуга я понадобился этой специфической структуре? Вроде бы в спекуляциях и хищении социалистической собственности замечен не был. Или меня в качестве свидетеля, может быть, вызывают? Как Пуговкина в киноальманахе «Не может быть!» Тот тоже поначалу перепугался, а потом оказалось, что его пригласили в качестве свидетеля. Правда, позже его всё равно посадили, но это уже другая история.

Я заявил родителям, что совершенно не представляю, по какой причине понадобился ОБХСС. Заволновавшаяся мама сказала, что пойдёт со мной. Пришлось звонит Бузову, объяснять, что завтра на занятия припоздаю, а может, и вообще не приду, если арестуют. Шутка не удалась, Николай Степанович явно нервничал.

— Ты как сходишь — позвони, расскажешь, если можно будет, чего тебя туда вызывали, — попросил он меня на прощание.

В общем, пришли, я показал повестку дежурному, тот окинул меня любопытным взглядом, наморщив лоб, видимо, пытаясь вспомнить, где слышал фамилию Варченко, потом кивнул в сторону лестницы:

— Второй этаж, направо по коридору.

Поддержка перил лестницы являла собой образчик дореволюционного чугунного литья. Ступени представляли более современный стальной, ребристый прокат, но уже были продавлены посередине и вытерты до блеска. Сколько по ним за эти десятилетия поднималось и спускалось милиционеров и задержанных ими преступников… А также таких, как я, не подозревающих, зачем их вызвали повесткой в отдел БХСС.

Я старался держаться невозмутимо, а мама по-прежнему не могла скрыть своего волнения. Ещё и пришлось посидеть на ободранных стульях в воняющем смесью табака и какой-то бомжатины коридоре, пол которого был застелен ободранным линолеумом. Какое-то время спустя мимо нас провели мужика в наручниках. На украшенной парой шрамов физиономии задержанного было написано, что у него за спиной как минимум пара сроков и вот уже корячится очередной. Тьфу-тьфу, да минует меня чаша сия…

Наконец из кабинета вышли милицейский лейтенант с каким-то понурым гражданским и, постучав в дверь, мы услышали приглашение войти.

Средних лет мужчина, чем-то похожий на актёра Юматова, курил, изучая какие-то лежавшие перед ним бумажки. Одет он был в гражданский костюм, пиджак расстёгнут. Кинул на нас взгляд, прищурился:

— Варченко? С матерью пришли? Садитесь.

И снова углубился в изучение материалов. Минуты две спустя соизволили всё же отложить документы в сторону, задавил в пепельнице окурок, встал, закрыл форточку и достал из сейфа тонкую картонную папку.

— Вот это, — он с усталым видом ткнул увенчанным желтоватым ногтём указательного пальца в папку, — не что иное, как ваш, Максим Борисович, срок в колонии для малолетних преступников, из которой вы через пару лет перейдёте на взрослую зону. Там и будете досиживать оставшийся срок.

Мама тихо охнула, а мне стало как-то не по себе. Невероятным усилием воли справившись с эмоциями, я как можно более спокойным голосом поинтересовался:

— Может быть, товарищ капитан, вы для начала всё же представитесь, а заодно объясните, в чём я обвиняюсь? А то как-то странно получается, ни с того ни с сего тычете мне в нос этой папкой, грозите сроком… А я и понятия не имею, что вы мне пытаетесь инкриминировать.

— Надо же, какой грамотный клиент попался, — прищурился Лещенко. — Ничего, мы и грамотных до суда доводили. Капитан Лещенко Сергей Николаевич, начальник ОБХСС Ленинского района. А зачем вас сюда пригласил — сейчас и объясню.

Он достал из папки один из листков и показал его мне, впрочем, не соизволив дать в руки.

— Вот здесь показания свидетелей, из которых следует, что вы, гражданин Варченко, вместе со своим вокально-инструментальным ансамблем под названием «Гудок» неоднократно осуществляли музыкальное сопровождение свадебных торжеств, получая за это денежное вознаграждение. В частности, в прошлом году, осенью, в селе Кучки вы выступили на свадьбе Кривко и Селихметьевой, за что получили сто рублей. У меня мать на фабрике Клары Цеткин столько в месяц зарабатывает.

Он поджал губы, продолжая сверлить меня взглядом, словно я эти сто рублей у его матери отжал в подворотне.

— Мало того, там же на свадьбе вы заодно сломали руку гражданину Кукину Василию Ивановичу, а это нанесение тяжких телесных повреждений, опасных для здоровья.

Что было, то было, но Вася тогда поделом получил, нечего было женщин бить и с ножом на людей кидаться. Что я и сообщил Лещенко, добавив, что гражданин Кукин ещё и рецидивист. А затем нагло заявил, что денег я и мои музыканты не брали, отработали по дружбе за еду, и попросил предъявить имена свидетелей.

— Ну и молодёжь пошла, — вздохнул Лещенко, качнув головой. — Нет что бы покаяться, дать обещание больше такого не делать…

В этот момент раздался стук в дверь, и тут же, не дожидаясь ответа, в кабинет протиснулась маленькая и толстая женщина в едва ли не трещавшей на ней по швам форме. Тоже капитан, механически отметил я про себя.

— Простите, Сергей Николаевич, что задержалась, совещание начальников ПДН в УВД затянулось, — прочирикала она неожиданно тонким голоском, по-хозяйски усаживаясь на свободный стул. — Это, я так понимаю, и есть Варченко?

— Здравствуйте, Алевтина Андреевна, — кивнул ей Лещенко. — Да, это и есть тот самый Варченко. Знакомьтесь, — это уже с иронией нам, — начальник комиссии по делам несовершеннолетних Ленинского РОВД Алевтина Андреевна Тарасова. А я вот тут, — это уже снова ей, — знакомлю маму нашего музыканта с нетрудовыми доходами её сына.

— Да уж, мамочке полезно будет узнать, чем занимается её сынок, — произнесла Тарасова не предвещавшим ничего хорошего голосом.

— Простите, вы что, правда хотите посадить моего сына за то, что он с ребятами играл на свадьбах?

В голосе маме прорезались истерические нотки, и я успокаивающе сжал её руку.

— Это уже как суд решит, если до него дойдёт, — пожал плечами Лещенко. — Кстати, ребята, как вы выразились, тоже своё получат, только позже.

Он взял из папки следующий лист и снова показал его мне на расстоянии.

— Та же осень 1977 года, свадьба в ресторане «Тернополь», и вновь гражданин Варченко кладёт себе в карман сто рублей, делая вид, что не догадывается о том, что в нашей стране любой доход облагается налогом. Идём дальше…

— Я извиняюсь, — тут я уже не выдержал, — а кто вообще свидетели? Кто присутствовал при факте передачи мне денежных средств? И какими купюрами? Знаете, и наговорить, и написать можно всякого, бумага всё стерпит. Я так думаю, кто-то решил меня оболгать из чувства личной неприязни, либо, я не знаю, по какой-то ещё причине.

— Почему же сразу оболгать? Я вот уверен, что у людей повышенное чувство гражданской ответственности, и их за это нужно не осуждать, а, напротив, благодарить. А что касается имён свидетелей, то они вам вряд ли что-то скажут, не думаю, что с кем-то из них вы лично знакомы. Достаточно того, что они знают вас. А я более чем уверен, что ваши подельники, все эти Гольцманы, Скопцевы и Кутузовы в обмен на сотрудничество сдадут вас с потрохами.

— Это мы ещё посмотрим, — пробормотал я без особой уверенности.

— Посмотрит он, — передразнила меня капитанша.

— Но, Максим Борисович, — не обращая на подельницу внимания, заговорщицким тоном добавил Лещенко, — у вас есть возможность пойти нам навстречу и тем значительно облегчить свою участь.

Мы встретились с ним взглядами, и я уловил в его глазах иезуитское выражение, которое мне очень не понравилось. Понятно, что хорошего в такой ситуации ждать не приходилось, и почему-то мне казалось, что сейчас будет предложено сдать кого-то из тех, кого я знал. Как в воду глядел!

— Максим Борисович, вам знаком этот человек?

И протягивает мне чёрно-белую фотокарточку, на которой я вижу не кого иного, как нашу тамаду.

— Узнаёте? — переспрашивает обэхээсэсник.

— Узнаю, это Виолетта Фёдоровна, фамилии её не помню, она тамадой на свадьбах работает.

— Виолетта Фёдоровна Добрякова, 47 лет, основное место деятельности — организатор массовых мероприятий при ДК имени 40 лет Октября. Официальная зарплата — 110 рублей. А в свободное время, как вы верно заметили, подрабатывает тамадой на свадьбах и юбилеях, и доход с этого имеет в несколько раз больше. А вы, молодой человек, и ваши музыканты являетесь её подельниками, так как принимаете непосредственное участие в получении нетрудовых доходов. Нетрудовых — это значит, не облагаемых налогом. Так вот, я могу вам помочь избежать серьёзной ответственности, если вы дадите письменные показания, что Добрякова получала за свои услуги деньги и часть их отдавала вам.

Похоже, собирал этот капитан на Виолетту компромат, ему нужно было во что бы то ни стало её посадить или как минимум довести дело до суда, то ли ради очередной звёздочки, то просто ради повышения раскрываемости к Новому году, до которого оставалось почти два месяца. Уверен, 99 из 100 моих ровесников, окажись в подобной ситуации, без зазрения совести, только с перепугу сдали бы эту Добрякову с потрохами. Но я-то только с виду 16-летний подросток, а потому решил — была не была, прикрою своим телом тётку.

— Ну, во-первых, я не видел, чтобы Виолетта Фёдоровна получала от кого-то деньги, а во-вторых, я от неё тоже ничего не получал. Мы работали за еду, разве что нам ещё с собой давали.

Капитан смерил меня тяжёлым взглядом, а Тарасова поджала и без того тонкие губы и прищурилась, отчего её поросячьи глазки почти окончательно скрылись за пухлыми валиками щёк.

— Значит, так? — негромко, но с угрозой в голосе произнёс Лещенко. — Это ваш окончательный ответ? Вы хорошо подумали? Или решили, что, появившись на страницах «Юности», имеете право плевать на всех и вся?

В этот момент дверь без всякого предупредительного стука распахнулась, и в кабинет ввалился товарищ лет пятидесяти, с погонами полковника. Лещенко тут же вскочил, Тарасова последовала его примеру, даже мама дёрнулась было встать, но я придержал её за руку. Мол, нечего, это не наше начальство, а о том, что это местный начальник, можно было судить по поведению обэхээсесника и толстухи из ПДН.

— А что это тут у нас происходит? — прогудел новоприбывший.

— Так вот, допрос веду, товарищ полковник, — кивнул в мою сторону капитан. — Играют на свадьбах, имеют, так сказать, нетрудовые доходы, налоги не платят. Покрывают главную преступницу, организатора всех этих мероприятий.

— Максим Варченко, если не ошибаюсь? — спросил у меня полковник, словно бы игнорируя Лещенко и тем более тётку из ПДН.

— Да, Максим Варченко, — сказал я с вызовом в голосе. — И ещё раз повторюсь, что ни на кого поклёп возводить не собираюсь. При передаче денег не присутствовал, сам денег не получал, играли за еду и… Ну и с собой кое-что давали. Не верите — спросите у директора моего училища, недавно на свадьбе у его дочери мы отыграли бесплатно.

— Но это…

— Лещенко, помолчи, — одёрнул его полковник, даже не соизволив обернуться в сторону капитана. — А я-то случайно от дежурного узнал, что у нас в РОВД гостит какой-то Максим Варченко, говорит, похож на того Максима Варченко, что на фотографии в «Юности», и журнал мне показывает. Решил сам посмотреть — и точно, похож.

Сказал, и даже улыбнулся, вполне так дружелюбно. А затем представился:

— Начальник Ленинского РОВД полковник Любушкин Александр Викторович. Я так понимаю, с мамой пришли? Вы вот что, подождите меня в коридоре, мне тут с товарищем капитаном надо парой слов перекинуться.

Мы с мамой вышли в коридор и снова сели на уже знакомые стулья. О чём точно говорили полковник и капитан, дословно было не разобрать, но то, что Любушкин говорил с подчинённым на повышенных тонах — это безусловно. И меня данный факт весьма радовал, то, что полковник покрикивает на подчинённого, значило, что он недоволен его действиями. Может быть, и не придётся звонить Сергею Борисовичу, отвлекать его от своих дел.

Наконец дверь распахнулась, и нашим глазам предстал раскрасневшийся, как после бани, Любушкин. Вытирая толстую шею носовым платком, выдохнул:

— Поговорили мы с товарищем капитаном, он понял, что перегнул палку. Мало ли музыкантов на свадьбах играют… В общем, у него к вам больше претензий не имеется. Кстати, вы сильно торопитесь?

— Да не то что бы очень?

— Может, зайдём ко мне в кабинет на чаёк? Когда ещё представится случай пообщаться с настоящим писателем!

— Вы мне льстите, — скромно улыбнулся я, — я ещё не настоящий писатель, только учусь. Но от чая мы, пожалуй, не откажемся, да, мама?

— Да-да, — кивая, пролепетала та, всё ещё, видимо, не веря, что нам удалось так легко отделаться.

Кабинет полковника был раза в два побольше, нежели у капитана Лещенко. И выглядел поприличнее. На стене позади кресла начальника РОВД красовались портреты Брежнева и Дзержинского, массивный, светлой полировки стол, стулья с мягкой обивкой… Чай нам заваривал сам Любушкин. С лимоном, как я и люблю. Маме было всё равно, она до сих пор не могла отойти от пережитого. Да и меня, если честно, ещё потряхивало.

— Вижу, всё никак в себя не придёте, — обращаясь в основном к маме, сказал полковник. — Может, валерьянки накапать?

— Что вы, не стоит!

— Тогда будем пить чай. Сахар кладите, не стесняйтесь…. Печенье вот берите… А я ведь подписан на журнал «Юность», а дома жена бурчит, что всё своими газетами и журналами заполонил, вот я их и приношу на работу. Сам прочитаю — отдаю сотрудникам, журнал многим нравится, — отхлёбывая из стакана горячий чай, сообщил полковник. — Кстати, надо посмотреть, может, как раз с вашей повестью номер завалялся.

Он выдвинул ящик стола и выудил из него несколько номеров «Юности».

— Вот! Как знал!

Он шлёпнул перед нами на стол тот самый номер, в котором вышла первая часть моего романа. Раскрыл, добрался до нужной страницы, посмотрел на маленькое фото, на меня, довольно улыбнулся.

— На фотографии-то помоложе чутка. А давайте-ка, молодой человек, автограф что ли, оставьте, когда ещё возможность представится.

Мне что, трудно, тем более для начальника РОВД? Я даже пожелание написал, мол, желаю дорасти до начальника УВД, а в перспективе до министра МВД. Будет у человека теперь стимул служить ещё более добросовестно.

— Я вот знаю, вы ещё и песни сочиняете, Максим?

— Есть немного, — скромничаю я.

— Вот бы сочинили что-нибудь про милицию! Есть, конечно, неплохая песня из кинофильма «Следствие ведут ЗнаТоКи», помните? «Наша служба и опасна и труда…» Но у нас её на всех праздниках исполняют, а народу хочется чего-то нового.

— А у вас ведь скоро, если не ошибаюсь, профессиональный праздник? — закинул я удочку. уже предполагая, чем закончится разговор.

— Да, День милиции 10 ноября, в следующую пятницу, — подтвердил Любушкин. — Собираемся, как обычно, в Доме культуры Дзержинского на торжественный вечер, наградят лучших, потом будет праздничный концерт. Обещают даже кого-то из Москвы привезти.

— Товарищ полковник…

— Можно просто Александр Викторович.

— Хорошо… Александр Викторович, есть у меня песня про милицию, хорошая песня, уверен, вам понравится. И не только вам, всем сотрудникам органам правопорядка.

— Что, серьёзно? — оживился он.

Я изобразил мину, соответствующую выражению: «Да ты чё, начальник, зуб даю!»

— Так вы что, хотите на вечере выступить?

— А почему бы и нет? Для родной-то милиции!

Вот именно, почему бы и нет, когда есть шанс заиметь такие привлекательные связи? В местном КГБ уже есть знакомцы, свои люди в милиции тоже не помешают.

Короче говоря, договорились, что в следующий вторник (понедельник у полковника, как выяснилось, напряжённый день, планёрки в УВД и так далее) я заношу Любушкину аудиокассету с записью этой самой песни.

По возвращении домой я сразу набрал Бузова, в двух словах объяснил причину визита в РОВД, добавив, что волноваться ему не стоит. На следующий день, собравшись на репетицию, я объяснил своим ситуацию, напомнив, что мы все ещё находимся под ударом с этими свадьбами, а теперь придётся завоёвывать доверие у местного милицейского руководства через песни.

— А может, что-нибудь про ОБХСС ещё сочиним, для подстраховки? — предложил напрягшийся оборотом событий Валя.

— Не надо, обойдёмся милицией.

Тем более что песен про ОБХСС я не помнил, и вообще, наверное, вряд ли кто-то посвящал им песни. Разве что совсем уж малоизвестные исполнители. Так что всю репетицию мы посвятили одной песне, прозвучавшей когда-то в моём будущем в сериале «Улицы разбитых фонарей». У Вали голос был побрутальнее моего, хотя тоже не Расторгуев, его и я заставил солировать. Главным же было добиться от Валентина экспрессивного исполнения песни. Не то что бы носиться по сцене, размахивая бас-гитарой, но хотя бы вложить в неё какие-то эмоции. В конце концов решили, что на припеве я буду Вальке помогать, не только выступая в роли бэк-вокалиста, но и добавляя экспрессии.

В тот же день записали на плёнку наиболее идеальный вариант исполнения, и во вторник я принёс аудиокассету полковнику Любушкину. Чтобы я мог беспрепятственно пройти, он мне ещё в прошлый раз выписал повестку. Я и в училище ей козырнул, объясняя, почему завтра с утра меня не будет. Правда, всё равно пришлось подождать, пока у Любушкина закончится совещание с заместителями и начальниками отделов.

— Заходи, не стесняйся, — сразу перейдя на «ты», пригласил меня Александр Викторович. — Ну что там с песней, принёс?

— А есть на чём послушать? Или я могу вам отдать кассету, дома послушаете.

— Хм… Идём к заму, у него, кажется, стоял в кабинете магнитофон.

Майора Левова визит начальника с каким-то юнцом удивил, правда, узнав причину, без проблем согласился предоставить в прокат «Электронику-302». Я торжественно — хотя на самом деле меня ещё как колбасило — вставил кассету в кассетоприёмник и нажал клавишу воспроизведения записи. И понеслась…

«На спящий город опускается туман,

Шалят ветра по подворотням и дворам,

А нам все это не впервой, а нам доверено судьбой

Оберегать на здешних улицах покой…»

Я покосился на слушателей, их лица изображали заинтересованность и как бы одобрение. Посмотрим, как примут припев.

«Да! А пожелай ты им ни пуха ни пера.

Да! Пусть не по правилам игра.

Да! И если завтра будет круче, чем вчера,

Прорвемся! — ответят опера. Прорвемся, опера́!»

Я больше всего волновался насчёт слова «опера́», а ну как посчитают слишком уж панибратским по отношению к сотрудникам органов внутренних дел. Но ничего, прокатило вроде бы. А фразу «сейчас бы просто по сто грамм» пришлось заменить на «сейчас бы к жёнам, матерям». Ничего более подходящего я к субботней репетиции придумать не смог.

Когда на следующем припеве полковник даже начал дирижировать сжатой в кулак рукой, я понял, что песня, что называется, зашла, и потому вердикт выслушивал с лёгким сердцем.

— Ну брат, удружил!

Любушкин долго тряс мне руку, я уже начал опасаться, что он выдернет мне плечевой сустав, но наконец грозящее инвалидностью рукопожатие закончилось, и дальше я выслушивал только устные поздравления с тем, какой я гениальный не только писатель, но и автор песен.

— Если что, мы можем в пятницу выступить с этой песней на Дне милиции, — прервал я этот поток славословий.

— Отличная идея! Грех упускать такую возможность, верно, Иван Андреевич? — обратился он к майору.

— Полностью согласен, Александр Викторович, — подскочил тот со стула. — Песня замечательная, аж прямо за живое берёт.

Спасибо Игорю Матвиенко за мелодию и какому-то поэту, увы, не помню его имени, за текст[15]. Ну и мне за то, что когда-то чисто для себя выучил слова и аккорды. Хорошо ещё, что память не подвела, в эти свои 16 лет я на неё пока не жаловался.

61-я годовщина Великого Октября отмечалась традиционной демонстрацией, в которой мне вновь пришлось поучаствовать. На этот раз нёс портрет Брежнева. Когда проходил мимо трибуны, где выстроились руководители города и области, встретился взглядом с Мясниковым, и тот неожиданно мне подмигнул. Я в ответ улыбнулся, не подмигивать же второму секретарю обкома партии.

Потом были посиделки за праздничным столом. Среди прочего стол украшали «Оливье» и любимая мамина «Рыба под шубой». А вечером — просмотр по телевизору вечернего концерта, посвящённого очередной годовщине революции. Либо октябрьского переворота, это уж кому как больше нравится. Но это уже без меня, я в это время гулял с Ингой.

С мамой в Москву мы поехали ставшим уже родным поездом вечером 8-го ноября. Нас даже проводница узнала, задержавшись в нашем купе на «поболтать». Интересовалась, чего это нас вновь в Москву потянуло, когда я сказал, что везу Пугачёвой новую песню, та вцепилась в меня, словно клещ, всё выспрашивала, что за песня, насилу отделался.

По прибытии в столицу первым мы с мамой делом направили наши стопы во «Внешторгбанк», создавать валютный счёт. Потратив на это дело почти полтора часа, покинули здание на улице Чернышевского, которой в моём времени после распада СССР вернули название Покровка.

Теперь я планировал навестить «Молодую гвардию» и Пугачёву, с которой созвонились накануне днём. Маме явно не хотелось мотаться со мной просто так, однако я предполагал, что визит к Пугачёвой может закончиться последующей поездкой к нотариусу, и ей всё же пришлось покататься со мной по Москве.

В Вешняки к Пугачёвой я решил ехать после того, как Бушманов, с которым мы так же заранее созвонились, пребывал на низком старте — сказавшийся приболевшим главред издательства неожиданно отправил его вместо себя на совещание в Госкомитет по делам издательств, полиграфии и книжной торговли СССР. Хорошо хоть успел из рук в руки вручить ему рукопись «Ладожского викинга», которой тот пообещал по возвращении в редакцию сразу же заняться. Успел спросить про авторские экземпляры, тот сказал, что я могу их забрать прямо сейчас, но охота ли мне таскать с собой эту связку? Я согласился, что неохота, и решил потерпеть, пока книги придут почтой.

Далее наш путь пролегал на улицу Вешняковскую-11. Здесь в двенадцатиэтажном блочном доме, в 1-м корпусе в однокомнатной квартире обитали Пугачёва и Стефанович. Вот не думал, что Стефанович переберётся в скромную однушку новоиспечённой жены, почему-то предполагал, что у него должна быть и своя неплохая квартира. Но это, в конце концов, их личные проблемы, которые меня мало касаются.

Пугачёва нас ждала. Но и Александр Борисович случайно либо преднамеренно оказался дома. Может, боялся, что мы тут с Алкой в его отсутствие… того… это самое? Хе, вот уж напрасно, Примадонна явно не в моём вкусе. Вот Ротару… С той бы я, пожалуй, замутил… Если бы, конечно, появилась такая возможность, и если бы я ещё не давал клятву Инге. Блин, приходится держать слово.

Рояля ввиду стеснённости жилищных условий не наблюдалось, зато имелось фортепиано. И гитара акустическая оказалась весьма кстати, так как с клавишными я, честно говоря, всю жизнь был на «вы».

Нам с мамой для начала было предложено по чашечке кофе, пока пили, я поинтересовался, что там с музыкальным фильмом, в котором Алла играет главную роль. Оказалось, он уже смонтирован, идёт озвучка, а премьера намечена ориентировочно на февраль следующего года.

Я видел, что Алле не терпится услышать, что же я ей привёз. Решив долго её не мучить, взял гитару и начал петь, уже не опасаясь, что после фарингита могу сфальшивить — связки вроде бы пришли в норму.

Нынче вечер хоть куда,

Разомкнулся навсегда

Круг забот, и в шумном зале

Звуки музыки летят,

Вижу ваш случайный взгляд,

Молодой человек, пригласите танцевать.

Пригласите, пригласите, пригласите,

И ладонь мою в руках своих сожмите,

Лет десяток с плеч долой,

В омут танца с головой,

Молодой человек, потанцуйте же со мной…

Ну а что, песенка вполне себе нейтральная, без какой-то пошлости. Авторов её не помню, а Пугачёва впервые исполнила эту вещь в конце 80-х, так что, надеюсь, каких-то претензий от настоящих авторов не последует. Приходится ходить по тонкому льду, но я сам сделал этот выбор, и нечего теперь нюни пускать.

— А что, вполне неплохо, — высказал первым своё мнение Стефанович.

— Неплохо-то неплохо, но эта песня больше подходит исполнительнице в возрасте, когда, как говорится, баба ягодка опять. А мне, извините, только тридцать в следующем году исполнится.

Вот же вредина! Да и я балда, мог бы и сам догадаться, какую реакцию может вызвать эта песня у Алки. Выглядит она, кстати, явно постарше своих лет, на пяток годков минимум, но это меня не прощает. Может, стоит просо что-то поменять в тексте?

— Я, конечно, готова взять эту вещь, но про запас, — сказала будущая Примадонна. — И договор мы можем подписать прямо сегодня. Вот исполнится лет тридцать пять, думаю, уже можно будет её петь. Максим, может быть, ещё что-то есть?

И смотрит на меня взглядом хищницы. В моей памяти стали лихорадочно мелькать песни, которые она исполняла, и я не придумал ничего лучше, как предложить «Позови меня с собой». Хотя бы текст помнил и музыку когда-то к ней подбирал в конце 90-х, когда Пугачёва её только начала исполнять. В общем, что-то напел под бренчание гитары, исподволь наблюдая за реакцией Пугачёвой. А ведь ей понравилось, и ещё как, тут не нужно быть большим физиономистом. Однако, когда я закончил, певица лишь благосклонно кивнула:

— Вот это уже интереснее.

Ха, я же вижу, что ты с трудом сдерживаешь радость, дорогая моя, но играешь тут своей невозмутимостью на публику. Стефанович вон аж чуть не приплясывает в своём кресле от возбуждения, но тоже держит марку.

— Надеюсь, текст и ноты у тебя с собой?

— Пока только в голове, я вроде не собирался её отдавать…

— А для кого же берёг? — с подозрением спросила Алла.

— Ну-у-у… Думал, может наша клавишница её петь будет, вот, хотели на плёнку записать.

— Максим, — мягко сказала поп-звезда, — не в обиду будь сказано, но, поверь, будет лучше, если эту вещь буду исполнять я, а не какая-то никому не известная клавишница из Пензы. Короче говоря, я сажусь за фортепиано и мы прямо сейчас записываем текст и ноты. И первой песни тоже, пусть будет.

А я подумал, что, возможно, тем самым избавил настоящего автора от больших проблем. Видел когда-то передачу с Малаховым, на которую была приглашена жительница Новосибирска Ирина Орешко. По её словам выходило, что настоящий автор песни «Позови меня с собой» именно она, а не трагически погибшая в ДТП Татьяна Снежина. Мол, эту песню она написала еще в 1990-м году и посвятила своей первой школьной любви. Снежину она лично не знала, а вот с её продюсером, вместе с которым та разбилась в аварии, была знакома более чем близко, жила у него в новосибирской квартире довольно продолжительное время. Там Ирина якобы и забыла свою тетрадь со словами и нотами песен, которая, как она уверяет, через этого продюсера и попала впоследствии к Снежиной.

Когда песня «всплыла» в исполнении Пугачёвой, Снежина уже два года как пребывала в лучшем из миров. Ирина ввязалась в борьбу за настоящее авторство, и попала, можно сказать, под каток, не учтя, что папа Снежиной занимал пост замдиректора ФСБ России. А помимо прочего дружил с Дерипаской, но это уже другая история. В адрес новосибирской певицы начали поступать предупреждения, что ей лучше отказаться от своих претензий. Но она не унималась, пытаясь отстоять истину. Вскоре убивают мать Ирины, которая вышла из дома в её лыжном костюме и вообще была похожа на дочь. Убийцу, конечно, не нашли. А через некоторое время на саму Ирину было совершено нападение. Это произошло в узком тёмном коридоре на квартире её знакомой. Орешко схватили за волосы, потащили в кухню, стали наносить удары руками и ногами. Защищаясь, она схватила со стола нож и нанесла одному из нападавших смертельную рану. На суде ей дали 8 лет строгого режима «за умышленное убийство». Пока отбывала срок — лишили родительских прав, сына ей так и не вернули. В общем, доказать своё авторство Орешко так и не удалось, а неприятностей нажила выше крыши. Благодаря же моему вмешательству в эту историю с песней и в историю вообще Орешко удастся избежать будущих страданий, да и судьба Снежиной сложится по-другому. Вряд ли она теперь погибнет со своим женихом-продюсером в страшной автокатастрофе. Жизнь дороже одной песни, которая, очень может быть, написана и впрямь другим человеком.

На запись нот и текста обеих песен у нас ушло около часа, Пугачёва тщательно перепроверяла каждую ноту, в итоге всё перенесла на чистовик в нотную тетрадь. На часах было уже без четверти пять. Стефанович при нас позвонил сначала в ВААП, затем своему нотариусу и велел всем нам быстро одеваться и садиться в его «Волгу».

Хорошо, конечно, иметь связи, а Стефанович, как я уже знал, был ещё тем пронырой. В ВААП, где мне предстояло зарегистрировать песню на себя, мы задержались не более чем на сорок минут, оттуда сразу же поехали уже знакомой дорогой к нотариусу. И вновь, как и в прошлый раз, я дотошно прочитал документ, прежде чем мама поставила свою подпись. Не зря я её вытащил в Москву, благодаря этой подписи на мамину сберкнижку будут капать проценты от исполнения Пугачёвой двух песен. Да-да, договор составили на две песни, но «Пригласите танцевать» Алка снова пообещала исполнять не раньше, чем ей исполнится тридцать пять. Застолбила, так сказать. А до того времени я не имею права отдавать песню кому-либо ещё.

На Казанский вокзал нас отвёз Стефанович, благо что от нотариальной конторы ехать было не так далеко. В поезде я поделился с мамой мыслями относительно своего будущего. Сказал, что после училища хочу поступать в литературный институт. Хоть и считал, что вся эта показуха с дипломом литинститута и членством в Союзе писателей выглядит смешно, но на сегодняшний день реалии были таковы, что в эпоху советского бюрократизма лишние корочки с печатью не помешают.

На следующий день из дома позвонил Полевому, решив у него выяснить, что нужно для поступления в литературный институт.

— А ты знаешь, что в литинститут попасть труднее, чем на журфак МГУ? — спросил он. — Ты парень смышлёный, думаю, догадываешься, чьим отпрыском надо быть, чтобы поступить без проблем. Или быть представителем малой народности, но ты у нас вроде на чукчу или бурята похож мало. Однако сдаваться раньше времени мы не будем! У тебя хотя бы за плечами уже имеются публикации, а это, поверь мне, солидный плюс, не говоря уже о том, что по твоей книге снимают фильм. Да и я за тебя, если что, словечко замолвлю.

Дальше выяснилось, что при поступлении придётся пройти творческий конкурс, но работу почтой можно отправить, а после уже, получив одобрение, приехать в Москву для сдачи экзаменов. А среди экзаменационных билетов может попасться что угодно: лирика Некрасова (хотя, казалось бы, откуда у него лирика, у этого обличителя царского режима), воспевание революционных завоеваний в творчестве Маяковского, образ Григория Мелехова в романе Шолохова «Тихий Дон» и так далее по списку. Затем предстоит письменный экзамен по литературе. После чего придётся сдавать историю и иностранный язык. А на десерт придётся выдержать собеседование с комиссией.

— Так что какой-нибудь рассказ на конкурс можешь садиться писать хоть сейчас, — подытожил Полевой. — А что касается остальных предметов — это уже придётся читать, запоминать, прикидывать, как формулировать свои ответы… Ну, до этого ещё дожить надо. Да даже если и не поступишь в институт, думаю, немного потеряешь. Уверен, что уж членом СП ты к этому моменту станешь точно и сможешь спокойно продолжать публиковаться в журналах и отдельными изданиями. Главное — не опускать заданную планку. Ты меня понял?

— Понял, Борис Николаевич, как не понять, — с наигранным оптимизмом сказал я.

А ближе к вечеру пятницы мы с моими ребятами отправились в ДК имени Дзержинского, чтобы исполнить одну-единственную песню. Об этом меня предупредили заранее, я особо и не протестовал. Одна так одна, меньше геморроя. Инструменты от училища сами донесли, включая синтезатор, а местная ударная установка на сцене уже стояла. Юрец успел перед началом концерта по-быстрому кое-что настроить под себя.

Заезжей знаменитостью оказался Юрий Богатиков. Что он пел — я совершенно не помнил, а если честно, и не знал, хотя фамилию исполнителя слышал. Выступать с тремя песнями он должен был на закрытии праздничного вечера, а мы — через одного перед ним. Больше всего я волновался за Валю, что он вдруг забудет слова, хотя там текст всего ничего — два коротких куплета и такой же короткий припев, который после инструментального проигрыша в финале повторяется ещё раз. Басовая партия у Вальки тоже была серьёзная, она держала всю композицию, но на репетиции он вроде бы справился. Надеюсь, справится и сейчас.

За торжественной частью я немного понаблюдал из-за кулис. Любушкин, с которым мы пересеклись в фойе перед началом торжеств, тоже получил почётную грамоту из рук начальника УВД Пензенского облисполкома. Как было озвучено, за успешные показатели райотдела в деле раскрываемости преступлений.

Когда всем сёстрам раздали по серьгам, а начальник УВД Уланов занял место в зале, сцена оказалась в распоряжении творческих коллективов. С кем-то мы уже пересекались здесь же год с лишним назад на юбилее Пензенского отделения Куйбышевской железной дороги, кого-то увидел впервые. Октябрь Васильевич Гришин был очень рад меня увидеть, живо интересовался успехами, мы с ним проболтали минут пятнадцать, пока его коллектив вместе с руководителем не пригласили на сцену.

Ведущими вечера были актёры пензенского драмтеатра Виктор Смирнов и Лидия Шапоренко. Шапоренко в прошлое десятилетие успела сняться в нескольких фильмах, сыграв даже главную роль в какой-то картине с молодым Юматовым, правда, после переезда в Пензу её кинокарьера как-то сошла на нет. Я помнил, что Лидия Фёдоровна любила приложиться к бутылке, по причине чего была уволена из театра в 90-е годы. Пока же она выглядела вполне ничего. А кино в жизнь Смирнова придёт после его переезда через несколько лет в Ленинград. Мне он больше запомнился по ролям начальника шахты из фильма «Зеркало для героя» и ещё одного начальника — одесского УГРО в сериале «Ликвидация».

Наконец и до нас дошёл черёд. Ведущие объявили нас как молодой, но уже известный в Пензе коллектив, который исполнит песню «Прорвёмся!». Глядя на Вальку, я всё ещё переживал, не дрогнет ли парень в такой ответственный момент? Может, стило ему для расслабона налить соточку? Но теперь уже поздно об этом думать.

Наше появление на сцене было встречено настороженно. Если бы объявили меня одного, наверняка случилось бы оживление, всё-таки я успел стать в Пензе местной знаменитостью. Впрочем, не успели мы воткнуть в гитарные разъёмы «джеки», как кто-то довольно громко заявил:

— А ведь это Максим Варченко! Тот самый, писатель и музыкант, его по нашему телевидению показывали, а потом интервью с ним в центральных газетах было. Ну вон он, с красной гитарой, в джинсах.

Тут же по залу пошли перешёптывания, и пресечь их удалось, только сказав в микрофон слова приветствия и поздравив сотрудников органов правопорядка с их профессиональным праздником. Дальше пошёл играть бодрый проигрыш. Через три минуты по итогам нашего выступления можно было смело сказать, что мы произвели фурор. Честно сказать, я не ожидал, что люди в погонах будут нам аплодировать стоя. Больше всех старался счастливый донельзя полковник Любушкин, не забывая коситься на непосредственное руководство. Генерал-майор Иван Дмитриевич Уланов тоже аплодировал стоя, не жалея ладоней. Кто-то закричал: «Ещё!», следом раздалось: «Бис! Бис!», и стало понятно, что народ требует от нас повторить песню. Я посмотрел на ведущих, те мне с улыбками одобрительно закивали, и я объявил, что, идя навстречу пожеланиям собравшихся, мы сейчас ещё раз исполним песню «Прорвёмся!» Что мы и сделали, заработав очередную порцию аплодисментов. Ну всё, пора валить, подумал я и, закончив с поклонами, первым отправился за кулисы, а мои музыканты, будто цыплята за курицей, заковыляли следом. Правда, Юрцу пришлось потом возвращаться за синтезатором, так как Лене утащить такую бандуру было не под силу. Он и в ДК его корячил на себе, и обратно потащит. Ну а что, ему же не пришлось нести ударную установку, а у нас с Валькой в руках были гитары.

— Молодец, Валентин, не подкачал, — похвалил я нашего басиста-вокалиста. — А уж на повторном исполнении ты вообще зажигал покруче меня.

На самом деле, конечно, круче меня на сцене никого не было, а Валька как стоял столбом, так и стоял, расщедрившись лишь на притопывание в такт песне. Хотя ему, конечно, было сложнее других, как я уже упоминал, там и партия басовая ведёт, а ещё и петь приходилось.

Тем временем на сцену прошествовал Юрий Богатиков, который был тепло встречен публикой. Ему предстояло исполнить три песни, это я подсмотрел в висевшем на стене за кулисами распечатанном на машинке листочке. Первая — «На безымянной высоте», затем «С чего начинается Родина», и под занавес — любимую милицейскую «Наша служба и опасна, и трудна…». Её тоже принимали неплохо, но наше исполнение, уверен, встречали более горячо.

Итогом нашего выступления стала полученная на следующей неделе благодарность лично из рук Уланова. Для этого весь наш коллектив пригласили в УВД, и мне как неофициальному руководителю ансамбля Иван Дмитриевич вручил оформленную в золотистую рамочку «Благодарность». Лучше бы, конечно, денег дали, я-то ладно, не бедствую, а вот ребятам премия пришлась бы кстати, особенно Юрке, но и на этом спасибо. Такая грамотка из рук самого начальника УВД по-своему бесценна в плане появления связей в руководстве пензенской милиции.

День спустя пришлось идти на почту — прибыли авторские экземпляры «Остаться в живых». Распаковывал книги с каким-то священным трепетом. В той жизни я тоже, помнится, вот так же брал в руки свою первую книгу чуть ли не как святой образ, да прости мне матушка-церковь такое сравнение. Следующий день посвятил дарению книг людям, которым не мог не подарить, естественно, с дарственной надписью. Инга, само собой, тоже стала обладательницей экземпляра романа, написал ей, мол, моя муза, если бы не ты и т. д. и т. п. В общем, сделал девчонке приятно.

В тот же день раздался звонок от Бушманова. Тот с ходу, даже ещё не дав мне рассказать, что я получил от его издательства книги, выдал про то, как на ночь глядя взялся читать мою рукопись о похождениях Задора и так и не смог оторваться до самого утра, пока не отложил в сторону последнюю страницу. Он уже успел сходить с моей рукописью к главреду, и так расписать роман, что тот решил тоже с ним ознакомиться. И он, Бушманов, очень надеется, что следом за книгой «В предгорьях Карпат» свет увидит и «Ладожский викинг», причём он будет хлопотать сразу о 100-тысячном тираже, не меньше. Я в этот момент, довольно ухмыляясь, подумал, что и 100 тысяч будет мало.

Назавтра позвонила Корн. Напомнила, что я звонил, когда трубку брала её мама, а теперь она готова отчитаться, что на следующей неделе они переезжают в Можайский район снимать сцены из первых двух глав романа. Там уже выпал снежок, который в лесу и на полях таял не очень охотно, таким образом, сцена выхода Виктора Фомина из леса на боевые позиции Красной армии уже готова к съёмкам.

Распоряжением Генерального штаба Вооруженных сил СССР для съёмок картины сформирован сводный полк, в который входят рота пехоты, танковая и саперная части, а также взвод артиллерии. Привлечены лучшие пиротехники киностудии Горького. В общем, Ростоцкий к съёмкам относился очень серьёзно, и меня этот факт только радовал. Эх, как хотелось хоть одним глазком поглядеть, как идёт процесс, но я не был уверен, что после недавнего скандала с Коромысло моей просьбе отпустить на недельку будут рады.

Пенза находится восточнее и малость южнее Москвы, и снег у нас в этом году лёг в конце ноября. Глядя как-то в окно на тихо падающие снежинки, под настроение у меня родилась вещица, которую я назвал «Моя любовь»[16]. Нашим зашла, особенно Лене, но я сразу заявил, что песня посвящена моей девушке. И когда мы записали на мой кассетник демоверсию, тут же кассету с надписью «Посвящаю моей И…» отнёс Инге. Вручил вечером на свидании, а через час после того, как мы расстались, Инга перезвонила с криком, что она по возвращении домой тут же прослушала запись и пребывает в полном восторге. Песня проняла её до глубины души, и она, если я не против, сейчас же поставит её родителям. Я, усмехнувшись про себя, заверил, что не против. Любопытно, что на следующий день наше свидание завершилось таким страстным с её стороны сексом, что я реально чувствовал себя загнанной лошадью. Вот что значит посвящённая своей девушке песня!

Тут ещё заказное письмо пришло из Москвы. Почтальонша позвонила в дверь и торжественно вручила маме. Оказалось, в большом конверте лежала посылка от мистера Стоуна — номер «USA Today» за 27 ноября с очерком обо мне любимом. Конечно, набранного за три дня материала хватило бы и на разворот, но газетчики ограничились отданным мне подвалом на 1/3 полосы. В материал вошли три фотографии: я с родителями на кухне чаёвничаю, сижу за пишущей машинкой и основная фотография — на репетиции изображаю поющую звезду с электрогитарой. С английским я не то что на «ты», но в целом понимаю, о чём речь, и в окружении отца и матери мне пришлось заняться переводом.

Стоун преподносил меня прежде всего как вундеркинда от музыки, автора покорившей американские хит-парады песни «Heart-Shaped Box». К чести «акулы пера», особо в своём тесте он ничего не приврал, разве что с юмором описал встречу со вторым секретарём обкома партии, застолье в трактире «Золотой петушок», не забыв упомянуть инцидент с попугаем. К газете прилагалось письмо на русском от Стоуна, в котором тот вкратце обрисовал суть очерка и выразил надежду, что статья мне понравится. Ответное письмо, что ли, написать? Почему бы и нет, тем более что адрес отправителя на конверте указан. Взял конверт и написал, мол, благодарю за публикацию, очень понравилось, в том числе и маме с папой.

Батя, кстати, всё-таки устроился в ВОХР, и в начале декабря, посидев с нами 3-го числа мамин день рождения, отправился в свой первый рейс с товарняком. И вот как раз за время его отсутствия и случилось событие, в результате которого я почувствовал себя немного Володей Шараповым. Лучше бы, конечно, обошлось без этого, но кто же знал, что у возвращавшейся вечером с работы мамы какой-то подонок вырвет сумочку, в которой находились паспорт и восемьдесят с чем-то рублей денег — как специально полученная в этот день зарплата.

Потерю денег мы бы, пожалуй, пережили, но паспорт… Это ж мороки сколько — новый получать. А вот сумочку действительно жалко. Я её в предпоследнюю поездку в Москву купил, удачно попав на «выброс» в ЦУМе и отстояв чуть ли не часовую очередь. А позавчера вот подарил маме на день рождения. Для неё итальянская сумочка ценна не сама по себе — а как подарок от сына. Да ещё и руку ушибла, падая, когда грабитель, вырывая сумочку, её сильно оттолкнул.

Понятно, что первым делом, даже не заходя домой, мама рванула в Ленинский РОВД, находившийся практически по пути её движения к дому. Я же о случившемся с ней узнал только по возвращении с тренировки.

Меня сразу насторожили мамины покрасневшие глаза, я спросил, что случилось, и услышал сбивчивый рассказ о том, как её ограбили, после чего она побежала в РОВД, написала у дежурного заявление, тот передал кому-то по телефону описание преступника, которого мама толком и не запомнила, составил опись похищенного и отправил восвояси, предварительно записав данные пострадавшей, включая адрес и домашний телефон.

К моему приходу мама успела принять успокоительное, правда, вместо валерьянки предпочла налить сто граммов из початой бутылки коньяка, стоявшей в холодильнике чуть ли не с весны и каким-то чудом ещё не опустошённой батей.

— Та-а-ак, — протянул я, наморщив лоб, когда выслушал эту печальную историю.

Что мне в этой ситуации предпринять, я не имел ни малейшего понятия. В общем-то, разве что напроситься лично на приём к Любушкину — не к Уланову же идти — и попросить подойти к вопросу поиска гопника более ответственно. Но это будет выглядеть не очень этично, со стороны можно подумать, будто наша милиция работает из рук вон плохо, и только по блату может проявить рвение.

Нет, это не вариант. Тут-то я и вспомнил про моего поездного попутчика — Лёню Резаного. Тот что-то говорил про Заводской район… Точно, если, мол, какие-то проблемы будет, понадобится помощь — в Заводском районе все знают Лёню Резаного. Может быть, попробовать его поискать? Тут, конечно, не его вотчина, тут центровые рулят, но всё же, не исключено, по своим каналам ему удастся выяснить, кто гоп-стопнул мою маму.

Но сразу кидаться на его поиски я н стал, решив подождать пару дней, может быть, милиции всё же удастся выловить негодяя. Не удалось… На следующий день маму вызвал к себе следователь, который взял её дело, показал фотографии каких-то уголовников, но она, естественно, никого не опознала.

— Может и залётные какие, будем искать дальше, — без особого энтузиазма в голосе сообщил следователь.

Когда мама передала мне разговор со следаком, я понял, что это «висяк», и мне всё же придётся наведаться в Заводской район. Честно сказать, не очень-то хотелось это делать, ведь мог влипнуть в какую-нибудь неприятную историю, но тут уж вроде сам себе дал слово сделать всё возможное по возращению маме хотя бы сумочки. Прежний Максим Варченко никогда бы в жизни не решился на подобную авантюру, а нынешний почти и не раздумывал.

Так что на следующий день после репетиции я направил свои стопы в Заводской район.

Для поисков старого знакомца решил одеться попроще, словно предчувствуя, что придётся побывать в местах, где парни в лётных куртках и джинсах могут привлечь ненужное внимание. Где именно искать концы Лёни Резаного — я не имел ни малейшего понятия, однако, побродив в районе между ЗиФом и часовым заводом, выяснил, где находится самая популярная пивная, и вскоре уже переступал порог прокуренного помещения под игривым названием «Василёк».

Высокие круглые столики на неустойчивых ножках и прилавок у дальней стены, за которым дородная тётка в давно нестиранном халате разливала из краника «Жигулёвское» в толстостенные полулитровые кружки. На улице около нуля градусов, но всё равно, на мой взгляд, употреблять пенное зимой, да ещё и в таких не совсем комфортных условиях — реально моветон.

У каждого столика стояли по трое-четверо мужиков, по виду простые работяги, лет от тридцати и старше, видно, зашли после смены пропустить по кружечке-другой. Из закуси — классическая сушёная вобла. Под потолком — клубы сизого дыма, и мерный гул от множества прокуренных голосов.

И к кому из них ткнуться с вопросом про Лёню Резаного? М-да, дилемма…

Хотя… Приглядевшись, я разглядел за самым дальним столиком троих мужичков лет от тридцати до сорока, они по виду не очень напоминали рабочих. Развязные манеры, у одного во рту блестит золотая фикса, пальцы с наколотыми перстнями… Можно попытать счастья, всё равно ничем не рискую.

Натянув шапку на самые глаза, утопив нижнюю часть лица в мохеровом шарфе, я подошёл к стойке и, дождавшись, когда от неё отчалит мужик сразу стремя кружками в руках, нарочито сиплым голом небрежно бросил тётке в халате:

— Барышня, ливани-ка пару кружечек, чтобы пены поменьше, и четыре воблы мне там выбери посимпатичнее.

Та смерила меня оценивающим взглядом, и в этот момент я малость струхнул. Вроде габаритами иного мужика превосхожу, и держаться стараюсь уверенно, но, может, отсутствие намёка на морщинки вокруг глаз или ещё что-то всё же выдаёт во мне подростка?

— Всем вам пены поменьше и воблу побольше, — проворчала она, подставляя кружку под жёлтую струю. — Рупь шестьдесят с тебя.

Сунув рыбу в карман старой куртки, подхватив кружки, я неторопясь, старясь не расплескать, двинулся в сторону дальнего столика.

— Народ, можно к вам? — уже нормальным голосом спрашиваю я.

При этом как бы ненавязчиво поглядывая на мужика с наколотыми перстнями, его интуитивно я выбрал старшим в этой компании.

— Не рано тебе пиво-то пить? — спрашивает тот, сверкнув фиксой.

— В охоточку можно, — говорю я.

И сам по-хозяйски выставляю кружки на освободившийся для меня на столе пятачок, рядом шлёпаю четыре воблы.

— Угощайтесь, — киваю на рыбу.

Мужики не заставляют себя просить дважды, без всяких «спасибо», словно бы и ждали чего-то подобного, начинают чистить воблу, сдирая чешуйчатую шкурку. Я тем временем делаю небольшой глоток, едва сдержавшись, чтобы не сморщиться. Никогда не любил пиво, чисто по вкусовым ощущениям, да и опьянеть с него — нужно сильно постараться. Но ради дела на какие только жертвы не пойдёшь.

— Ты кто по жизни-то? — интересуется старшой.

— Учусь в железнодорожном училище, — отвечаю я без лишних подробностей.

— Рогач, значит?

— Угу.

— Что-то я тебя раньше в этой тошниловке не встречал.

— Да я, если честно, и не большой любитель. Нужда заставила.

— Что за нужда? — явно заинтересованно спрашивает средний по возрасту.

— Человечка одного ищу, Лёней Резаным зовут. Может, слыхали?

Мужики исподволь обмениваются взглядами, а я внутренне замираю. Похоже, Лёню Резаного они знают, как минимум слышали. Клюнут?

— Не, не слыхали, — говорит старшой, с равнодушными видом отщипывая от воблы кусочек просоленной плоти.

Вот те раз… А я уж было настроился на продуктивный разговор.

— Жаль, — говорю и натурально так вздыхаю. — Мы с ним в поезде познакомились, когда он с отсидки откинулся и в Пензу возвращался. Заварушка там случилась у него в вагоне с одной пьяной компанией, а я ему малость помог отмахаться. Когда на перроне прощались, сказал, мол, если что — в Заводском районе Лёню Резаного все знают. Похоже, что не все.

Тут во взгляде старшого что-то изменилось, и он посмотрел на меня с выражением, с каким смотрят на встреченного через двадцать лет одноклассника.

— Погодь-погодь… Так ты этот… Максим, что ли?

— Ну да, Максим, — кивая я, сдерживая готовую появиться на лице улыбку.

— Так чего же сразу не сказал?! — шлёпнул тот недоеденной воблой по столешнице, аж кружки подпрыгнули. — Резаный про тебя рассказывал, когда отмечали его откидку.

И тут же, понизив голос, добавил:

— Очень надо или как?

— Вообще-то, дело срочное.

— Понял… Короче, давай завтра здесь в это же время. Сможешь подойти?

— Думаю, смогу.

Мы ещё немного поболтали, я допил кружку, вторую оставил мужикам, а остатки своей воблы решил догрызть по пути — рыбка оказалась на удивление вкусной. Что ж, лёд тронулся, господа присяжные заседатели. Надеюсь, тронулся в нужном направлении.

Глава 8

Наша встреча состоялась следующим вечером в частном доме на задворках улицы Гагарина, куда меня привёл тот самый «старшой», назначивший встречу в той же пивнухе. Весь день валил снег, и ведущую к дому тропинку порядком занесло. Такое ощущение, что тут вообще никто не жил, да ещё и окна были тёмными. Оказалось, одно светилось, но с той стороны, оно выходило на утопшие в сугробе лысые заросли то ли смородины, то ли малины, за которыми метрах в ста виднелась здоровенная водокачка. На фоне серого, подсвечиваемого отражённым светом неба она смотрелась грозным исполином, готовым размозжить голову любому, кто посмеет к нему приблизиться.

На условленный стук дверь открыл сам Леонид. Со времени нашей последней встречи Резаный чисто внешне немного, но изменился в лучшую сторону. Одет был цивильнее, чем в поезде, ну это понятно, приоделся на свободе, и лицо его казалось каким-то другим, более упитанным, что ли, и тщательно выбритым. А глаза те же: две иглы, пронзающие тебя насквозь.

— Здорово, Максим! — протянул он мне руку. — Думал, не доведётся нам с тобой больше свидеться, ан вон как судьба повернулась. Проходи… Не разувайся, полы холодные.

А сам во вполне себе домашних тапочках, правда, ещё и в шерстяных носках. Миновали сени со слабой лампочкой ватт на сорок, небольшую комнатушку с древней плитой, оказались в другой комнатушке, с печкой, переоборудованной на работу от природного газа. В горниле стоял древний чайник с вмятиной на боку. Не исключено, что им кого-то когда-то приласкали. Лёня прикрыл дверь, здесь было на порядок теплее, чем в первой, неотапливаемой комнате. Лампочка тут была под зелёным, гофрированным абажуров, конус света сходился на квадратном, накрытым клетчатой, местами порезанной клеёнкой столе. И что удивительно, я увидел на клеёнке свежий номер журнала «Человек и закон» и лежавшие рядом очки. А что, правильно делает, изучает специфический журнал.

— Чайник только что вскипел, садись, наведу, — сказал Лёня.

Он бросил в чистую эмалированную кружку щепоть заварки и заливая её кипятком. Со второй кружкой проделал ту же процедуру, только заварки кинул уже три щепотки. Подвинул початую пачку рафинада, мол, кидай, сколько надо. Больше никаких разносолов не предложил, ну я особо и не настаивал.

Как всякий культурный человек, не торопил с расспросами, видимо, считая, что гость сам выскажется, когда посчитает нужным. А я и не знал, с чего начать разговор. С такими людьми нужно фильтровать каждое слово, не будешь же спрашивать: это типа твоя берлога? А чего, бобылём живёшь? А на что живёшь, всё воруешь?

Уловив мою заминку, Резаный чуть заметно усмехнулся, спросил сам:

— Как жизнь-то? Учишься?

— Да а куда ж я денусь? Учусь… Книжки пишу, музыку сочиняю, боксом занимаюсь, готовлюсь к первенству ВДСО «Трудовые резервы», — неожиданно для самого себя разоткровенничался я.

— Ого, книжки пишешь?

— Ну да, вот только первый роман в «Молодой гвардии» вышел. Один экземпляр тебе принёс в подарок, может, почитаешь на досуге. Правда, пока не подписывал, подумал, как-то не очень, если напишу пожелание Лёне Резаному. Может, по имени отчеству?..

— Да какое там имя-отчество, — хмыкнул Леонид. — Но можешь подписать — Леониду Филимонову. На добрую память или как там у вас, писателей, принято? А про что книга-то?

— Про Великую Отечественную. Но вначале присутствует элемент фантастики, когда наш с тобой современник, студент, проваливается во времени в осень 1941 года. Дальше уже никакой фантастки, только становление героя, превращение из сыночка состоятельных родителей, привыкшего жить на всём готовеньком, в настоящего воина.

— Надо же, как закрутил… Ладно, почитаем на досуге. А что ещё происходит в твоей жизни? Неприятности, может, какие?

Так вот, тактично намекнул, мол, зачем пришёл? Что ж, видимо, пора переходить к сути дела. Её я изложил Лёне буквально за пару минут, в деталях описав, как выглядела сумочка. Тот, выслушав меня, задумался, прихлёбывая из кружки, потом кивнул на мой остывающий чай:

— Пей, а то холодный кто ж пьёт… Помочь хорошему человеку можно, отчего не помочь… При мне такая сумка не всплывала, я поспрошаю знакомых, может, кто из них чего знает или слышал. Но могут быть и залётные, правда, всё равно они должны получить разрешение на «работу». Ты вот что, у тебя телефон дома есть? Запиши вон на газетке, вот тебе карандашик… Короче, как что-то выясню — позвоню.

Засим, как я понял, аудиенцию можно было считать законченной. Для приличия я сказал, что мне ещё нужно в одно место успеть, тем самым как бы оправдывая свой уход, Лёня не протестовал, и мы распрощались. Только выйдя за ограду дома, и накинув на калитку, как просил Резаный, щеколду, я понял, что для моей то ли взрослой, то ли юношеской психики эта встреча стала серьёзным испытанием. Вроде и знакомый, бились друг за дружку, но его принадлежность к воровскому обществу, в котором он, я так понял, занимал не последнее место, серьёзно напрягала. Кто его знает, чем мог закончиться мой визит к этому урке, поставили бы на перо, сняли с мёртвого вещички — сегодня я прикинулся вполне нормально — и выбросили бы моё тельце в сугроб за кустами. По весне нашёлся бы «подснежник». Может даже опознали бы на радость или горе матери. Всё же, мне кажется, думать, что твой сын пропал без вести и, быть может, всё ещё жив, чуть легче, чем знать, что его не стало. Аж сердце защемило от таких мыслей.

Два дня прошли в томительном ожидании и, наконец, вечером 9 декабря раздался телефонный звонок. Словно зная, что это меня, я первым подскочил к телефону.

— Максим? Это Леонид. Звоню по твоему вопросу, — без предисловий начал Резаный. — Завтра в 6 вечера сможешь подойти на угол Московской и Горького?

— Думаю, что да…

— Лады, там и встретимся, потом пойдём — перетрём кое с кем.

После чего повесил трубку. Вот и весь разговор… Хотя правильные воры, наверное, и должны быть людьми серьёзными, немногословными, а Лёня, как мне казалось, был как раз из таких.

На встречу я снова оделся попроще, кто знает, что и кто меня ожидает. Успел после часовой репетиции дома переодеться и хлебнуть чайку с бутербродом. Есть вообще не хотелось из-за охватившего меня волнения, хотя мама и настаивала, чтобы я как следует поужинал. Сказал ей, что идём с Ингой в кино, может, в кафетерий ещё заскочим.

На условленное место подошёл без пяти шесть. Погода, что называется, шептала. Падал лёгкий снежок, слабый морозец пощипывал нос и щёки. Провёл рукой по подбородку, где после недельной давности бритвы пробился жестковатый пушок. Почему-то в этой жизни я взял бритву в руки раньше, чем в прежней, может, это с щетинкой вместе моя настоящая душа пробивается наружу? Хм, не забыть спросить у «ловца», если он соизволит меня посетить в ближайшее время.

— Здоро́во!

Блин, задумался о своём, даже не заметил, как сзади подошёл Лёня. Пожали друг другу руки, и Резаный велел идти за ним. Шли минут двадцать, наше путешествие завершилось во дворе двухэтажного барака довоенной постройки на набережной Суры. Над дощатым, окружённым палисадником зданием витал дух запустения. Похоже, последние жильцы отсюда давно переехали в безликие новостройки, маленькие, но современные квартиры со всеми удобствами. Покосившийся влево дом смотрел на меня тёмными провалами окон, отчего мне стало совсем уж не по себе, и тоскливо, словно я видел нескончаемый дурной сон. Разве что протоптанная к единственному подъезду дорожка наводила на размышления.

— Здесь уже с полгода никто не живёт, — подтвердил Лёня, оглядывая цепким взглядом окрестности. — Но из одной квартиры ещё не съехали. Там доживает свой век одна, скажем так, уважаемая старушка. Чалилась пару раз… Бывает, у неё на хате собирается народ, как сегодня. Сразу предупреждаю — держись вежливо, но уверенно, и базар фильтруй. За одно неверное слово могут на «перо» поставить, не посмотрят, что пацан ещё. Главный здесь — Витя Орех. Кто таков — знать тебе не надо, меньше знаешь — крепче спишь. Обращайся на «ты», воры не любят, когда выкают, даже если к ним обращается пацан типа тебя. Ну всё, заходим.

Как-то мне от этих слов оптимизма не прибавилось. Всю жизнь старался держаться от криминалитета подальше, кто бы мог подумать, что, вернувшись в своё далёкое прошлое, столкнусь с ворами, которые, как заверил Лёня, могут и прирезать.

Лестничная площадка первого этажа погружена вот тьму, Резаному приходится зажигать спичку, чтобы не споткнуться на трёхступенчатой лестнице перед коридорной дверью. За нею обнаруживаем тянущийся в обе стороны коридор, но только его левая часть освещена слабенькой лампочкой. Туда и двигаемся, шагая по предательски скрипящим половицам. Доходим да крайней у коридорного окна (стекло, что удивительно, на месте) двери, обитой ободранным дерматином, и Лёня трижды с паузой согнутым пальцем стучит по деревянному косяку.

Нам открывают только с полминуты спустя. На пороге стоит щуплый мужичок неопределённого возраста в телогрейке без рукавов. Большая залысина с зализанными назад редкими волосиками, нос бугрится красными прожилками, слезящиеся глаза подозрительно ощупывают меня с головы до ног. В зубах зажата почти докуренная сигаретка без фильтра.

— Кто это с тобой, Резаный? — наконец негромко спрашивает он. — Тот самый фраер малолетний?

— Он самый.

— Заходьте.

Он отходит в сторону, уступая гостям дорогу, а Лёня меня пропускает вперёд, сам заходит следом и тут же приветствует собрание:

— Мир в хату!

— Добрый вечер! — выдавливаю и я.

А сам укоряю себя за то, что не догадался заранее спросить, как мне здороваться с уголовниками. Читал, конечно, как новенькие входят в камеру, и там общее «здравствуйте» может привести к проблемам, но тут вроде не камера, все друг друга знают, «зашкваренных» оказаться не должно. Но я всё же ограничился, как мне показалось, нейтральным приветствием, почему-то не захотелось, не будучи вором, повторять за Лёней: «Мир в хату!».

— Кому добрый, а кому верблюд двугорбый.

Это изволил пошутить сидевший за большим, овальным столом товарищ лет сорока на вид, хотя, судя по количеству морщин на лице и мешков под глазами, может быть, и больше. Одет в клетчатую рубашку, сверху — стёганая безрукавка. Худощавый, среднего роста, залысина присутствует, но чуть поменьше, чем у того, что открыл нам дверь. Руки, что меня удивило, чистые, без татуировок. Тонкие, практически невидимые губы по-змеиному сжаты, да и физиономия напоминаем морду змеи. Глаза… Это были глаза хищника, как бы ни старался он напустить на себя скучающий вид, словно бы с ленцой разглядывая меня из-под полуприкрытых век.

Тут же, за столом, сидели ещё двое, и тоже как бы ненавязчиво меня разглядывали. Один, с болезненным румянцем на впалых щеках, был такой худой, что казалось удивительным, как в этом теле ещё душа держится. Да ещё и в кашле вдруг зашёлся. Блин, только туберкулёзника тут не хватало. Примечательной особенностью второго были оттопыренные уши. Вся троица держала в руках карты, ещё несколько карт лежали замасленной «рубашкой» вверх, видно, принадлежали четвёртому, впустившему нас в комнату. Нашлось на столе место и початой бутылке водки, а также хлебу, салу, маринованным помидорам и огурчикам.

Помещение, в котором мы оказались, было средних размеров, примерно 16 «квадратов». С виду вполне себе «бабушкина» комнатушка, обставленная явно не новой мебелью, однако с претензией на мещанство. Над столом висела лампа под большим оранжевым абажуром, в конусе света плавали клубы сизого дыма, медленно двигаясь в сторону приоткрытой форточки — дымили все присутствующие. Большая же часть комнаты оказалась погружена в полусумрак. Честна́я компания предпочитала сидеть на венских стульях, точно такие же были у моей бабушки. Кстати, чуть ли не месяц к ней не заглядывал, не к месту мелькнула мысль, надо перед Новым годом обязательно зайти, поздравить.

Подоконник украшала кадка с фикусом, на стене висела семиструнная гитара с алым бантом на головке грифа. Над продавленным диваном с валиками, обтянутыми треснувшей кожей — копия картины Айвазовского «Девятый вал». Телевизора нет, зато на тумбочке стоит радиола «Муромец», а рядом стопка пластинок. Насколько я мог отсюда разглядеть сквозь полусумрак — верхняя пластинка с песнями Утёсова. А на старомодном комоде тёмного дерева выстроились в ряд слоники, словно бы здесь жила не бывшая воровка, а бабушка — божий одуванчик.

Слева имелся дверной проём без двери, видимо, там располагалась ещё одна комнатушка, скорее всего, спаленка. Отсюда я видел часть кровати и тумбочку, на которой стояла забранная в рамочку фотография какого-то мужчины. Из спаленки как раз в этот момент выползла бабуля в накинутом на плечи пуховом платке. Хотя, скорее, не выползла, а шагнула. Держалась она для своих лет удивительно прямо, с прямо-таки королевской осанкой, а поблескивавшие глаза могли принадлежать женщине максимум лет сорока. Вот только скрюченные артритом пальцы, а также морщины на шее и лице выдавали её истинный возраст — где-то под семьдесят. Ещё лет двадцать-тридцать назад, думаю, бабёнка была вполне ничего.

— Никак гости к нам пожаловали? — произнесла она глубоким грудным голосом, вперившись в меня взглядом. — Вижу, Лёнька Резаный, а с ним что за молодой человек?

— Дама интересуется, — хмыкнул автор шутки про верблюда.

— А этот тот самый Максим, про которого тебе, Орех, должны были передать весточку, — сказал Резаный и подтолкнул меня на середину комнаты.

— Гостям — место, — сказал Орех, кивая на свободные стулья. — Зипуны можете снять: отопление, свет и воду Верке ещё не отключили.

Ага, Веркой её, значит, зовут… Я заметил, что Лёня хоть внешне и держался уверенно, но внутренне был слегка напряжён. Что это за фрукт такой — Орех? Хм, каламбурчик… Не иначе законник, а может, и смотрящий по городу, одно другое не исключает. В своё время в будущем почитывал что-то про пензенских смотрящих, но там всё больше про 90-е, те же Шнопак, Калимула, Хохлёнок… Знал бы, что судьба сведёт — поискал бы инфу и про Ореха.

— По чарочке за встречу? — предложил Орех.

— Святое дело, — кивнул, садясь за стол, Лёня. — Ты как?

Это он уже мне. Я пожал плечами:

— Одну можно за знакомство.

— А две? — хмыкнул Орех, прищурившись.

— Витя, побойся бога, парня спаиваешь, — подала голос Вера. — Одной ему хватит.

Правильно бабушка говорит. Режим у меня, товарищи, мне на следующей неделе на первенстве ВДСО «Трудовые резервы» выступать. Причём первенство начнётся на следующий день после записи «Песни года» в Останкино, так вот удачно совпало, что и из Москвы возвращаться не придётся. Точную дату мне Стефанович сообщил, позвонив буквально на днях. Я напросился с мамой и Ингой, на что Александр Борисович ответил, что постарается достать на них билеты, но сидеть им придётся даже и не факт, что в партере, тогда как мне, автору, уготовано место в первых рядах.

Между тем остатки водки были разлиты по стопочкам. Нам с Лёней «с горкой», остальным на две трети, как раз хватило на всех. Выпили, не чокаясь, как на поминках, закусили… Я тоже решил не отставать, вкусив сала с кусочком чёрного хлеба и хрустящим маринованным огурчиком. Тут Вера подсуетилась, на столе появилась новая бутылка «Столичной», которую один из картёжников тут же откупорил. Сама же бывшая щипачка встала в дверном проёме, ведущем во вторую комнату, облокотившись о косяк и скрестив руки на груди. Оттуда она и наблюдала за нашими посиделками.

— Ну, ты уже понял, что я Орех, — тем временем преставился главарь. — Это Червонец, это Вова Чебурашка, ну а это Лёва Скоморох.

Чебурашкой, что неудивительно, был тот самый кент с оттопыренными ушами. Лёва Скоморох открывал нам дверь, а Червонец — тот самый худой, болезненного вида мужик. Происхождение прозвищ этих двоих для меня оставалось загадкой, равно как и прозвище Ореха, хотя, может быть, там замешаны производные от фамилии. Я решил не особо париться по этому поводу.

— Вера Ювелир, — кивнул он на бабулю-аристократку.

— Ювелир?

— Когда-то ювелирно лопатники подрезала, потому и Ювелир, — объяснил со смешком Чебурашка. — Пока пальцы подводить не стали.

Точно, пальчики-то у бабули скрюченные, артритные. Но видно, слова подвыпившего Чебурашки ей не очень понравились, зло сжала губы и спрятали руки под платок. И Орех метнул на подельника взгляд, не предвещавший ничего хорошего. Не уверен, что ворёнку сойдёт с рук его «базар», ну да это их дела, меня не касаются.

— Ты вот что, Максим, — перешёл, наконец, к делу Орех. — Расскажи обществу честно́му, в чём беда твоя, может, и сподобимся чем-то помочь.

Ха, как будто «общество» ещё не в курсе. Ну да ладно, видно, так принято у них, а с меня не убудет лишний раз языком потрепать. На всё про всё ушло не больше пяти минут, рассказал то же самое, что и парой дней раньше Резаному. Акцентировал внимание гоп-компании на том, что во время ограбления мама неудачно упала и ушибла руку, так что потом запястье распухло. Тут я малость преувеличил, но кто ж проверять будет.

Общество выслушало меня внимательно, не перебивая, и только когда я закончил рассказ, Орех, чуть пригнувшись к столу и оттого слегка снизу вверх глядя мне в глаза, медленно и негромко произнёс:

— А с чего ты решил, фраерок, что вор должен вернуть тебе украденное? Вор тем и живёт, что ворует.

— Хочешь смачно пить, смолить и жрать — много нужно воровать. Пока мужики работают, вор крадет…

— Никшни, Чебурашка! — не сводя с меня змеиного взгляда и не повышая голоса, произнёс Орех, но говоривший тут же заткнулся. — Вор не только себя кормит, но и в общак скидывает, людям на зоне тоже грев нужен. Так что, малой, хочешь отнять у вора украденное?

По-моему, это тупо наезд, попытка взять на понт. И хоть внутри меня всё захолодело, я отвечаю недрогнувшим, даже слегка равнодушным голосом:

— Не отнять, а попросить, и не всё, а только документы и сумку. Сами… сам знаешь, какой геморрой с оформлением нового паспорта. А сумку я маме на день рождения дарил, она для неё дорога как память. Деньги, так уж и быть, вор может оставить себе.

Хотя уже наверняка их прогулял, добавляю про себя. Это обычный человек на 80 рублей может месяц жить, не особо голодая, а гопнику на пару раз в ресторан тёлку сводить. И то в лучшем случае.

— То есть всё-таки разрешаешь деньги оставить? Одолжение делаешь?

Орех хищно оскалился, а следом заулыбались и остальные. Вот же, мол, дурилка картонная, варежку распахнул, ещё условия ставит. Только Резаный хранил на своём лице непроницаемое выражение.

— Одолжение не одолжение, — говорю я с угрюмым выражением лица, — я за маму я кому угодно глотку перегрызу.

— Эге, а парень-то не шутит, — слышу голос посерьезневшего Скомороха.

Тут Орех резко перестаёт скалиться, и снова его физиономия принимает змеиное выражение.

— А кто ты вообще по жизни?

Вижу, что Лёня дёрнулся было что-то сказать, но вовремя спохватился, предоставив отвечать тому, кому был задан вопрос. Меня так и подмывало ответить — честный фраер, но я, помня наказ своего спутника, решил не выёживаться.

— Человек. Просто человек, живу сам, и другим жить не мешаю.

— Человек, говоришь?.. А я слышал, ты ещё книжки пописываешь?

— Есть такое, публикуюсь в журнале «Юность», и только что роман вышел отдельной книгой, я один экземпляр Леониду подарил.

— А что ж нам-то не занёс? Иль подумал, что западло?

— Почему же сразу западло? Честно сказать, у меня дома остались два экземпляра, остальные уже раздарил, один могу занести.

— Ладно, не пыжься, мы вон у Резаного спросим почитать. Что, Лёнь, дашь книжку на время?

— Не вопрос, — пожал плечами тот.

Орех откинулся на изогнутую спинку стула, откусил половину пупырчатого огурчика и с ленцой, аппетитно похрустывая, принялся его пережёвывать, о чём-то раздумывая. Я тоже, глядя на него, раздумывал, вспоминая свои 90-е, когда в криминал попёрли бывшие спортсмены, и блатным пришлось серьёзно потесниться. Тут Чебурашка поднялся, снял со стены гитару и, вернувшись на место, взял один за другим три «блатных» аккорда. На мой слух, гитара была слегка расстроена, но ушастый то ли не понял этого, то ли ему было на такие мелочи плевать. Он нарочито плачущим голосом, не вынимая изо рта цигарки, запел:

А на дворе хорошая погода

В окошко светит месяц молодой

А мне сидеть ещё четыре года —

Душа болит и просится домой…

Допев песню до конца, с чувством выполненного долга отложил гитару на диван позади себя.

— А я слышал, ты ещё и музыкант, — неожиданно заявил в мой адрес Орех.

— Есть немного…

— Чё, может, изобразишь?

Опаньки, такого поворота я не ожидал. Может, блюзняк сыграть? И потом услышать коронную фразу Промокашки: «Это и я так могу!» А затем он потребует сыграть «Мурку».

— А что ж вам изобразить? — спрашиваю, вставая и беря гитару в руки.

— Летку-енку, — прыскает Чебурашка.

— Не, это не надо, лучше чё-нить душевное, — на полном серьёзе возражает Скоморох.

Вот же блин, ломай ещё голову, что спеть «обчеству». Может, и правда «Мурку» слабать? Хотя нет, имеется вариант поинтереснее. Я за полминуты настроил гитару под шестиструнку и, стараясь не задевать седьмую струну, запел «Золотые купола» Михаила Круга. Баловался его творчеством недолгое время, выучив несколько песен для исполнения на разного рода застольях, надеюсь, сейчас мне это очень пригодится.

Дом казенный предо мной,

Да тюрьма центральная

Ни копейки за душой

Да дорога дальняя

Над обрывом пал туман

Кони ход прибавили

Я б махнул сейчас стакан

Если б мне поставили…

Пел я самым низким тембром, какой только мог изобразить. Не знаю, как со стороны, по мне так вроде бы и ничего. Когда закончил, с волнением ожидал реакции воров. К моему великому облегчению, она оказалась вполне доброжелательной.

— Вот это я понимаю — душевно, прям как про меня, — оценил Скоморох.

— Точняк, у меня аж в груди засвербело, — поддержал Чебурашка.

— Это чья же песня? — поинтересовался Орех. — Что-то я её раньше не слышал…

— Да это я так, на досуге сочинил.

Ну а что было сказать? Что автор песни пока ещё в школе учится?[17]

— Откуда такие познания про купола? Кого-то из людей знаешь?

Вот же… Откуда-откуда…

— Нет, кроме Лёни, не знаком, да и то один раз пересеклись, а после в поисках сумки я на него вышел. Да батя на приисках сколько лет сезонит, там всякий народ обитает, вот он кое с кем пообщался, да и мне потом рассказал. А меня что-то после этого на блатное творчество пробило.

— Мне в тех краях тоже когда-то «повезло» побывать, много там нашего народу остаётся жить, — подытожил удовлетворённый ответом Орех. — Козырная песня, чё тут скажешь. Может, ещё чё есть?

— Ну-у… Есть кое-что. Сыграть?

— А и сыграй.

Ты нежно гладишь теплою рукой

Письмо мое последнее к тебе,

Письмо мое нечастое домой

И думаешь, наверно, о судьбе,

Ты думаешь, как встретимся опять,

Я как всегда куплю тебе цветы,

Я знаю, мама, ты устала ждать

А ждать меня умеешь только ты.

Прости меня, прости, па-да-ба-да-ба-пам

Прости меня, прости,

Мамуля, мама, мам,

Мамуля, мама, мам…

Песня «Письмо матери» зашло вообще изумительно. Подвыпивший Чебурашка даже прослезился, махнул ещё один стопарик водки и принялся вспоминать свою покойную мать, пока Орех не остановил его пьяные сопли шлепком ладони по столешнице. Сам он кроме той стопки, что мы выпили с ним вместе, пока не употреблял, хотя до этого наверняка уже пил с братвой. Но пока держался вполне трезво.

На крайний случай у меня ещё была в загашнике песня «Владимирский централ», однако она была посвящена конкретному человеку, да ещё «этапом из Твери», хотя сейчас это Калинин. Понадеялся, что до её исполнения не дойдёт.

— Эх, пацан, сумел душу воровскую тронуть, — вздохнул он и провёл ладонью по лицу с такой силой, словно бы хотел содрать кожу. — Да-а, мать — это святое, мать у каждого из нас одна. Сколько они из-за нас слёз пролили… Ладно, порешаем, придумаем что-нибудь. Ступай, детское время уже кончается, а про то, что здесь видел и слышал — никому ни полслова. И дорогу сюда забудь. А с Резаным нам ещё кое-что перетереть надо.

— Слышь-ка, — окликнул меня кинувшийся провожать Чебурашка. — Ты это… Слова песен можешь переписать?

— Могу, и аккорды напишу, если надо. Прямо сейчас?

— Сейчас не до того, — оглянулся он на глядевшего в нашу сторону с прищуром Ореха. — Как время будет. И… и Резаному отдай, а он уже мне передаст.

— Договорились, — улыбнулся я.

Дверь открыла мама (батя снова был в поездке), и сразу же мне не понравился её взгляд. Да ещё и принюхиваться начала.

— Та-а-к… А чего это от нас водкой попахивает? — тихо, с угрозой в голосе поинтересовалась она, когда я стал в коридоре раздеваться.

— Да ты что, мам, какой водкой…

— Ну ты меня за дуру-то не держи. Я что, не знаю, как водка пахнет? Уж за столько лет от твоего отца нанюхалась.

Ёкарный бабай, я ж всего стопарик опрокинул, у неё как у собаки нюх что ли?

— Ма-а…

— Ну чего ма-а? — передразнила она меня и устало махнула рукой. — Ох, горе ты моё луковое. Думаешь, взрослый уже стал, так и выпить можно? Так возраст не тем определяется, что водку пить начал, а поступками.

Вот, теперь на полчаса мораль читать будет, свою маму я знаю… Давно, правда, не читала, это она прежнего Максима всё больше на путь истинный наставляла, а в этой реальности за минувшие год с небольшим от силы пару раз.

— И зачем ты меня обманул, будто с Ингой в кино идёшь? — вывел меня из раздумий голос мамы.

— Что?

— А то, как ты ушёл, через час где-то Инга звонила, тебя зачем-то спрашивала. А я и говорю, мол, разве он не с тобой гулять-то пошёл? Инга и выдёт: «Нет, мы с Максимом не договаривались сегодня гулять». Попрощалась так вежливо и трубку повесила.

Вот же бл… Нет, ну надо же было так совпасть! Знал бы — заранее Ингу предупредил, ввёл бы, так сказать, в курс дела. Пусть не всё рассказал, но хотя бы намекнул, что предстоит важная встреча, о которой маме знать не следует, и потому вот прикрываюсь встречей с тобой. А теперь будет думать бог знает что, ещё, чего доброго, вобьёт себе в голову, что у меня завелась любовница.

Звонить немедленно? Получится, что я оправдываюсь, хотя, конечно, мне и придётся оправдываться, что уж тут душой кривить. Но лучше подождать до завтра, когда получится собрать мысли в кучу.

На следующий день после учёбы, притащив телефонный аппарат в свою комнату, набрал Козыревых. Трубку подняла Нина Андреевна.

— Здравствуй, Максим! Ингу позвать? Сейчас.

Сердце моё колотилось в грудную клетку с такой силой, словно хотелось вырваться наружу. Сейчас я бы, пожалуй, минуту общения с Ингой с радостью променял бы на ещё один визит к ворам.

— Слушаю!

Да уж, в голосе чувствуется прохладца. Но я это, в общем-то, и предполагал.

— Привет! Понимаю твои чувства после того, как я прикрылся вчера перед мамой свиданием с тобой, но, поверь, это было сделано ради одного серьёзного дела.

В трубке тишина, слушает, но сама пока ничего не говорит. Ладно, продолжим. Надеюсь, в моём телефоне не стоит «жучок», и линию соответствующие органы не прослушивают, Хотя от ребят Сергея Борисовича всего можно ожидать. Даже если и прослушивают — я тут не про дела государственные говорю, а рассказываю своей девушке о личных проблемах, пусть даже там и замешаны уголовники. Это всё равно вотчина не КГБ, а МВД и, если даже чекисты захотят мешаться, я уж как-нибудь попробую с СБ договориться.

— Помнишь, я тебе рассказывал, что маму обокрали на улице? Так вот, милиция так и не может найти грабителей, и я, пока не стало совсем поздно, решил взять дело в свои руки. Ладно деньги, но паспорт жалко, да и сумочка, сама знаешь — мой подарок маме на день рождения.

— Ты что же, собственное расследование учинил? — наконец спрашивает она немного заинтересованным голосом.

— Вроде того, привлёк одного старого знакомца из числа недавно освободившихся, я ему как-то в поезде помог от подвыпившей компании отмахаться, вот он и предложил, если будут какие-то проблемы по этой части, обращаться к нему.

— С ним, значит, вчера встречался?

— С ним позавчера, а вчера с теми, на кого он меня вывел. Серьёзные люди, — подчеркнул я со значением.

— Бандиты?

О, в её голосе уже появилось волнение за своего возлюбленного, коим я в несмелой надежде продолжал себя считать. Значит, всё правильно делаю.

— Хм, солнышко, это не совсем телефонный разговор. Давай мы с тобой завтра встретимся, и я расскажу эту историю более детально. Но пока могу сказать, что с той встречи я вернулся живым и здоровым, и даже обнадёженным.

Короче говоря, договорились завтрашний вечер провести вместе. Но до этого случилось важное событие. В семь утра в нашу дверь раздался звонок. Я слышал, как открывать пошла мама, сам в это время чистил зубы в ванной комнате, вернее. В этот самый момент занимался разглядыванием в зеркале своей физиономии на предмет темнеющей щетины, что указывало определённым образом на взросление моего организма. Услышав оханье мамы, немедленно завязал с этим занятием, и выглянул из ванной.

Она держала в руках ту самую сумочку, которую у неё вырвал неизвестный гопник и, часто-часто моргая, переводила взгляд с меня на отца, на котором были только семейные трусы и майка-алкоголичка. Тот вернулся из поездки вчера вечером, а сейчас выбрался из-под одеяла и выглядывал из комнаты в прихожую.

— Надюх, что случилось?

— Вот.

Она растерянно протянула ему сумочку, но батя почему-то не рискнул её взять.

— Моя сумочка, кто-то оставил её у двери.

— Надо же, — ухмыльнулся я, — у вора, кажется, совесть проснулась. Может, там внутри ещё и паспорт с деньгами лежат?

Мама тут же расстегнула замок на сумке и принялась рыться внутри. Паспорт там действительно нашёлся, а вот денег не обнаружилось. Ну хоть и на том спасибо!

Так что на встречу со своей девушкой я пришёл не только с рассказом о визите к ворам, конечно, сильно отретушированном, так как давал слово о том, что видел и слышал, не трындеть на каждом углу, и Ингу попросил не распространяться, иначе, намекнул, эти серьёзные люди меня из-под земли достанут. На неё мои слова подействовали очень отрезвляюще, она даже кулачок закусила — так испугалась за меня. Ну а дальше я с победным видом рассказал об утреннем происшествии, и в очередной раз стал в глазах Инги героем.

Назавтра вечером я заглянул к Лёне. Как было не отблагодарить вора за помощь? Да и слова песен обещал через него передать. Резаный обнаружился в своей берлоге, снова поил меня чаем, на этот раз разговор у нас вышел более душевный, несмотря на присущую вору сдержанность. Поговорили, что называется, за жизнь, больше. Впрочем, я о себе рассказывал, а Лёня слушал. Вот не знаю почему, но ощутил какое-то я в нём, можно сказать, родственную душу. Хотя, казалось бы, где я и где Лёня… В общем, засиделся я у него до позднего вечера, а когда на прощание сказал, что теперь должен ему по гроб жизни, Резаный криво усмехнулся:

— Было бы за что… Ты мне помог, я тебе, так что забудь.

Один из экземпляров моей новой книги, кстати, я подарил Николаю Ивановичу Каткову. Тот же сдержал своё обещание, и за три дня до отъезда в столицу на запись «Песни года» и последующее участие в первенстве «Трудовых резервов» пригласил меня в отделение Союза писателей, где я быстро накатал заявление о приёме в члены СП СССР. Уже на следующий день я предстал перед приёмной комиссией, состоявшей из самого Каткова и ещё пяти членов СП. Помимо меня, в этот день рассматривался вопрос о приёме в организацию молоденькой поэтессы и уже убелённого сединами капитана II ранга в отставке, причём в офицерском кителе, только кортика не хватало. Тот, вернувшись в Пензу после многолетней службы на Северном флоте, решил на старости лет начать писать рассказы о море. Недавно в каком-то специфическом журнале наконец-то опубликовали его рассказ, и он сразу помчался в отделение Союза писателей с заявление о приёме в эту организацию.

Первой пригласили юную поэтессу. Вышла она уже минут десять спустя, грустная и поникшая. Следом пригласили отставника, а я тем временем спросил у девушки:

— Что, отказали?

— Угу, — печально кивнула она, — сказали, что несколько публикаций в «Суре» маловато для приёма, надо ещё подрасти. Молодая, вся жизнь впереди, успеешь ещё вступить… Зачем тогда Николай Иванович предложил написать заявление?

Действительно, знал же ведь наверняка, что так и будет, вот охота было девчонке нервы пилить? Может, у неё теперь на всю жизнь образуется душевная травма? Это что же, и мне могут отказать? Но, с другой стороны, я не какая-то юная поэтесса со стишками в местном журнале, меня и «Юность» публиковала, и вон книга вышла.

Я утешил несчастную булгаковской фразой, что Достоевский не имел никакого «членского билета», однако его трудно не признать писателем и без оного. Девица хоть немного, но взбодрилась.

Капитан II ранга вышел из комнаты, где проходило заседание, с довольной миной на усатом лице и гордо расправленными плечами. И без вопросов было понятно, что передо мной — новоиспечённый член Союза Писателей СССР, в кармане кителя которого лежит заветная корочка.

Наконец-то очередь дошла и до меня. Как выяснилось, волновался я напрасно. Конечно, пообсуждали мой юный возраст. Поэт Виктор Агапов, занимавший должность литературного секретаря Бюро пропаганды художественной литературы Пензенской областной писательской организации Союза писателей РСФСР, так и сказал, мол, может быть, стоит год-другой подождать, а то вдруг у Варченко ничего больше не выйдет? По молодости приспичило книжку написать, получилось, а потом у него переменятся интересы, и придётся удостоверение изымать. Оказывается, и такое могли проделать в случае неподобающего поведения члена СП, например, если он ударится в загулы, пороча имя советского писателя, и перестанет писать книги. Я заверил, что ничего подобного со мной не случится, после чего Катков вынес вопрос на голосование. Все проголосовали «за», и мне торжественно были вручены бордовые корочки, на которых было золотом оттеснено «Союз писателей СССР». Членский номер — 348, даже фотокарточка, оказывается, была заранее вклеена, разве что штамп поставили на моих глазах.

Это что же получается, я теперь с полным правом могу забить на учёбу и будущую профессию, сидеть дома и плевать в потолок? Нет, ну можно пописывать что-то периодически, по книге в пятилетку, я читал когда-то в сети, что, издав одну книгу тиражом не менее 10 тысяч экземпляров, член Союза писателей мог на гонорар жить безбедно года два. Понятно, что такая жизнь не для меня, но ведь кто-то же именно так и живёт, изредка выбираясь из своей берлоги на творческие встречи со школьниками или с какими-нибудь заводчанами. За которые, если не ошибаюсь, писателям тоже что-то платят.

Моё новое звание мы дома отметили купленным мною же к чаю тортом «Сказка». Батя с мамой, правда, выпили за меня по рюмашке вишнёвой наливки, я же отказался, мотивирую это режимом в преддверии отъезда на соревнования. Да и тортом я не сильно баловался, ограничился одним куском, так как мой вес после вчерашнего взвешивания в клубе находился на пределе допустимого. С Ингой мы «обмыли» удостоверение на следующий день, посидев вечерком в кафе.

А 19 декабря с моей девушкой и моей же мамой отправились в Москву. Накануне был контрольный созвон со Стефановичем, тот подтвердил, что пригласительные достал и, ещё раз уточнив номер вагона, добавил, что будет в среду утром встречать нас на перроне Казанского вокзала. Вечером той же среды нам предстояло принять участия в записи традиционного ежегодного фестиваля «Песня года», он же «Песня-78». Вернее, принять участие предстояло мне, а маме и Инге выступить в роли простых зрителей.

Так как забронировать в Москве в преддверии Нового года пару номеров в гостинице (один для меня, второй для Инги с мамой) было нереально, нас выручил Стефанович. Он договорился со своей старой знакомой, разведёнкой, работавшей на «Мосфильме» гримёром, которая согласилась нас приютить на одну ночь. Причём бесплатно, хотя мы и пытались предложить деньги. В итоге за оставшееся до поездки в «Останкино» время накупили продуктов, от которых гостеприимная хозяйка не посмела отказаться и тут же забила ими холодильник.

У неё же мы и переоделись. Мне пришлось отказаться от демократического стиля, облачившись в строгий костюм с галстуком, хорошо хоть не «бабочкой». Мама и Инга захватили из Пензы свои лучшие платья, мама-то уж точно, в которых вкупе с грамотным макияжем и причёской выглядели просто отпадно. С макияжем им помогла, конечно же, хозяйка квартиры, чуть сильнее накрасив маму и лишь слегка, но очень точно подчеркнув глаза Инги. А причёсками занималась соседка нашей хозяйки, оказавшаяся по удачному совпадению парикмахером из знаменитой «Чародейки». Она только что вернулась со смены, и собиралась заниматься своими домашними делами, но заплаченная за двух дам 25-рублёвая купюра помогла решить вопрос.

В «Останкино» поехали на такси, не в метро же им было спускаться в таких платьях, полы которых выглядывали из-под шубок моих женщин. У мамы платье вообще было до пола, а учитывая московскую слякоть, оно бы точно запачкалось. Туфли женщины захватили с собой, я же ещё из Пензы выехал в осенних ботинках.

Я вообще-то думал, что к концертной студии нас подвезёт Стефанович, но тот заранее извинился, заявив, всю вторую половину дня вынужден заниматься только Аллой. Мы не гордые, сами доберёмся, благо что водитель нам попался грамотный, быстро, но не нарушая правил, довёз до конечной точки маршрута.

Пригласительные, на которых мероприятие было обозначено как заключительный концерт лауреатов, нам сразу вручил Стефанович, пробурчав, что гостевые пригласительные для мамы и Инги достать их было непросто. На вопрос, сколько мы ему должны — махнул рукой, мол, свои люди, сочтёмся. Ну да, на моих песнях Алка уж всяко окупит расходы мужа на два пригласительных, хотя, я думаю, он мог выбить их благодаря своим связям вообще бесплатно. А мне как участнику пригласительный достался бесплатно, но я его получил уже по приезду в «Останкино», когда строгая женщина в очках сверилась со списком и скрупулёзно изучила мой паспорт. Не верилось ей, что автор песни столь юн, хотя мне самонадеянно казалось, что мою фамилию уже должна выучить вся страна.

Нам сразу выдали голубые квадратики с эмблемой «Песни года», которые мы прикололи на левую сторону груди. После этого ещё какое-то время побродили по фойе, вернее, по коридору, всё-таки это был студийный комплекс, а не концертный зал. Причём я гулял с Ингой под ручку, ловя на себе завистливые взгляды мужчин, которые, уверен, тоже не отказались бы прогуляться под ручку с такой красоткой. Женщины разглядывали Ингу оценивающе, да и маму заодно. Она для своего возраста выглядела если и не сногсшибательно, то вполне на уровне, уж не хуже столичных штучек. А за своей спиной я то и дело слышал перешёптывания: «Это Варченко?» «Вроде он» «Какой симпатичный… Что это с ним за девушка?» От этих слов пока ещё небольшая грудь Инги приподнималась вместе с подбородком, и она в этот момент напоминала аристократку, а я с трудом сдерживался, чтобы не прыснуть со смеху.

Хех, вон и Эльдар Рязанов медленно двигается ко входу в студию. Он-то здесь чего позабыл?

— Максим Варченко?

О, кажется, нашлись смелые поклонницы. Дорогу нам преградили две тётушки бальзаковского возраста, одна из них без преувеличения пожирала меня плотоядным взглядом, словно львица — филе антилопы гну.

— Здравствуйте! — вежливо здороваюсь с женщинами.

— Максим, это ведь вашу песню сегодня Алла будет исполнять? — полувопросительно, полуутверждающе заявляет «львица». — Она мне так нравится!.. Песня, я имею в виду. Хотя и Аллочка тоже прекрасная певица. Ой, мы не представились! Марина Витальевна, и а это моя подруга Александра Павловна. Между прочим — дочь знаменитого поэта Александра Блока.

— Мариш, ну не надо…

— Ну а что, пусть люди знают!

— А почему же отчество Павловна? — спросил я, подозревая, что меня пытаются неумело развести.

— Ой, там такой детектив… Своей матерью Саша всегда считала Марию Сергеевну Сакович, которая была главным врачом при только что созданном в Петрограде БДТ — тогда его называли Больдрамт. Там она часто встречалась с Блоком…

— Марина!

— Ладно, ладно, Саша, не буду. Но твоя история достойна журнала, поверь мне, не знаю, почему ты постоянно от всех скрываешь такую биографию… Извините, пойдём мы свои места занимать, а то через десять минут начало.

И нам пора. На входе в зал неожиданно встречаем Стефановича.

— Вы-то мне и нужны, — говорит он. — После концерта не убегайте, у нас тут кое-какое мероприятие намечается. Встретимся у выхода, я к вам подойду.

Интересно, что это ещё за мероприятие? Ладно, война покажет.

— Кстати, твоя песня, — это уже мне, — под номером 36, сразу после выступления Кикабидзе.

— А покажут когда? — встревает мама.

— 1 января, не забудьте включить телевизор, — улыбается Александр Борисович.

М-да, долго ждать. Ну да всё равно до конца сидеть придётся. Мы с моими женщинами разделяемся, им на двенадцатый ряд, а мне на третий. На самом деле он четвёртый, только укороченный первый ряд, находящийся в паре метров от второго, называется нулевым. Нахожу своё семнадцатое место, крайнее в ряду, по правую руку от меня сидит моложавый мужчина с весьма характерной причёской, и лицо мне его кажется знакомым. Не успеваю я опуститься в очень уж низкое кресло, как он вдруг улыбается мне, я тут же интуитивно протягиваю руку, и тот с готовностью жмёт мою ладонь:

— Максим, — представляюсь я.

— Максим Варченко? — уточняет мужчина. — Очень приятно, а я Владимир Мигуля. Наконец-то увидел вас, что называется, вживую. Всё не мог представить, как это в нашей композиторской среде завёлся столь юный талант. Вам же шестнадцать. Если не ошибаюсь? А так я бы уже лет восемнадцать дал, вон плечи какие.

— Это всё занятия спортом, — смущённо улыбаюсь я.

— Вы ведь боксом, кажется, увлекаетесь?

— Есть такое.

— Я читал, на чемпионате в Греции какой-то скандал даже случился…

— Юниорское первенство Европы, — мягко поправляю я. — Да, было дело, соперник меня русской свиньёй обозвал, я в ответ ему едва в челюсть не засандалил, не знаю, как сдержался.

— Да-а, как нехорошо… Я бы, пожалуй, и не сдержался, особенно когда помоложе был, за грубое слово мог сразу в лоб дать… А я так понимаю, Пугачёва и Добрынин вашу песню сегодня исполняют? Ближе к финалу концерта. Хорошая песня, им очень подходит.

— Спасибо, — искренне благодарю Мигулю. — А у вас что за песня сегодня прозвучит?

— «Солнечные часы», мы её с Ильёй Резником написали для Яака Йоалы.

Он кивнул в сторону прислушивавшегося к нашему разговору своего соседа по правую руку. Точно, Резник, ещё тёмная шевелюра, хотя и покороче, чем в старости. Правда, и залысин ещё нет.

— Тоже неплохая вещь, — улыбаюсь в ответ.

Не стал я говорить, что не знаю, что это за песня. Может, в прошлой жизни и слышал, но, видно, в памяти не отложилось. Не то что «Трава у дома», написанная тем же Мигулей.

— Дипломы будут вручать? — интересуюсь я.

— Должны.

Кстати, прямо передо мной на первом ряду сидели не кто иные, как Александра Пахмутова и Николай Добронравов, на чьей обрамлённой редкой порослью волос лысине отражались огни софитов. Почему-то не к месту вспомнился чеховский Червяков, неосторожно чихнувший на лысину сидевшего впереди генерала, и у меня тут же, как назло, засвербело в носу. Применил испытанное средство — потёр пальцами переносицу и через несколько секунд желание чихнуть исчезло.

В этот момент на сцене началось движение, появились ребята Большого детского хора Центрального телевидения и Всесоюзного радио под руководством Виктора Попова. Они заняли свои места на длинном постаменте у задника сцены, изображавшего останкинскую телевышку с исходящими от её вершины волнами эфира и стоявшие по обе стороны многоэтажные дома. Затем на весь зал заиграла музыка и зазвучало:

Ночью звёзды вдаль плывут по синим рекам,

Утром звёзды гаснут без следа.

Только песня остаётся с человеком,

Песня — верный друг твой навсегда.

На сцене один за другим появлялись артисты, которые хлопали вместе с залом и пели:

Через годы, через расстоянья,

На любой дороге, в стороне любой,

Песне ты не скажешь до свиданья,

Песня не прощается с тобой.

Вот и Пугачёва с Добрыниным, тоже хлопают и поют. Поймал себя на мысли, что жду, когда она посмотрит на меня и одарит предназначенной только мне улыбкой. Тьфу, какой же я… А сам тем временем тоже бью в ладоши и подпеваю залу и артистам про песню, которая не прощается с тобой.

Песня закончилась, на авансцену вышли ведущие вечера Александр Масляков и Светлана Жильцова.

— Добрый вечер, дорогие друзья! — приветствовала публику Жильцова.

— Добрый вечер, уважаемые телезрители и гости концертной студии! — продолжил Масляков.

— Начинаем заключительный концерт 8-го Всесоюзного телевизионного фестиваля советской песни.

— В нашем праздничном вечере принимают участие…

Дальше пошло перечисление исполнителей: Ксения Георгиади, солист Ленинградского театра музыкальной комедии Виктор Кривонос, солистка Киевского государственного мюзик-холла Татьяна Кочергина, лауреат Всесоюзного телевизионного конкурса «С песней по жизни» Владимир Романов, солистка Москонцерта Валентина Толкунова… В итоге, конечно, добрались и до Пугачёвой с Добрыниным. Аллу Борисовну представили как лауреата Всесоюзных и международных конкурсов и обладательницу Гран-при фестиваля Интервидения «Сопот-78», а Добрынина просто как автора-исполнителя. На будущей Примадонне было тёмное платье в пол, вокруг шеи было обмотано что-то вроде серебристой цепочки, свисавшей до пояса. Кобзон и Ротару стояли рядышком, и Софа смотрелась, на мой взгляд, куда выгоднее своей уже начинавшей полнеть извечной соперницы.

— В нашем зале композиторы и поэты, — говорила Жильцова, — лауреаты Государственной премии СССР 1978 года, передовики предприятий Москвы и московской области, воины Ордена Ленина Московского военного округа, космонавты, дважды Герой Советского Союза Георгий Гречко, Борис Волынов и Виталий Севастьянов, бригады коммунистического труда, победители социалистических соревнований, строительные бригады олимпийской Москвы, учащиеся профессионально-технических училищ (о, не про меня ли, хе-хе), студенты московских вузов.

Отзвучали аплодисменты и на сцене появился Лев Лещенко, под аккомпанемент эстрадно-симфонического оркестра Центрального телевидения и Всесоюзного радио под управлением Юрия Силантьева запел «Любовь, комсомол и весна». О-о, похоже, сегодня будут петь под «фанеру», думаю я, глядя, как болтается в воздухе обрезанный шнур от микрофона, в который поёт Лещенко. Вряд ли прогресс дошёл до радиомикрофонов, уж точно не на нашей эстраде.

Валерьяныч ещё и в зал пошёл, прогулялся, распевая, по проходу, встал рядом с Рязановым. Тот сидит в обычной позе, скрестив руки на груди, вернее, над выпирающим животом, на Лещенко ноль внимания. Или ему про сто поворачиваться при такой комплекции неудобно.

Следом Большой детский хор спел «Вместе весело шагать», весь зал подпевал, но меня как-то эта волна не подцепила. Послушал «Песню о Ташкенте» в исполнении Мансура Ташматова, голосившего в такой же микрофон с обрезанным шнуром. Впрочем, и Сенчина тоже радовала публику студийной записью. Организаторы либо рассчитывали на то, что в зале собрались идиоты, которые ничего не понимают, либо на пофигизм зрителей.

— Чего это у вас вид такой недовольный? — по-дружески подтолкнул меня локтем наклонившийся ко мне Мигуля, и снова тут же уставился на сцену, хлопая в такт песне про речку, бегущую по камушкам.

— Да ну не дело это, петь под «фанеру», это же обман зрителя, — не отводя взгляда от симпатичной Сенчиной, ответил я негромко.

— Петь подо что?

— Рот под фонограмму открывать, — объяснил я.

— А-а, вон вы о чём… Я тоже заметил, ну так ведь это делается для телеэфира в основном, а там главное — чистый звук. Не дай бог какая накладка случится, кто-то сфальшивит.

Сенчина закончила петь, и Жильцова объявила:

— Людмила Сенчина исполнила песню «Камушки» лауреата премии ленинградского комсомола Александра Морозова на стихи Михаила Рябинина.

Оба названных товарища — один помоложе и повыше, второй пожилой и лысоватый — встали со своих мест и принялись раскланиваться. Похоже, и мне это же самое предстоит, на сцену вызывать меня никто не будет.

Младшая группа Большого детского хора исполнила «Песню Красной шапочки» из одноимённого фильма. Бли-и-ин, даже дети под фонограмму научились рот открывать! Да что бы я хоть раз! Даже если на «Песню года» позовут, поставлю условие — живое исполнение или никакое. И срать я хотел на то, что Лапин меня закроет на всех каналах страны. Хотя каналов-то пока всего ничего, раз-два — и обчёлся. Да и чего это я варежку вообще расхлебанил, будто меня когда-нибудь пригласят на итоговой новогодний телеконцерт? В перспективе такое, конечно, возможно, я с ходу мог назвать пяток наших песен, которые прозвучали бы достойно на этой сцене, я уж не говорю о тех, которые могу позаимствовать из числа ещё не написанных.

Тем временем симпатичная девушка, которой сегодня выпало разносить дипломы, уже шла к раскланивавшемуся композитору песни Алексею Рыбникову. Как там у Маршака… «Хоть оброс я бородой, а козел я молодой». Хотя сейчас ему уже, пожалуй, за тридцать. И вообще фамилия его Беймшлаг. Правда, я бы на его месте тоже фамилию матери взял. Не то что я имею что-то против еврейских фамилий, просто Рыбников звучит куда благозвучнее[18]. В следующем году если память не изменяет, создаст своё самое значимое произведение — напишем музыку к рок-опере «Юнона и Авось». Забавно сознавать, что я уже знаю, как будут звучать заглавные партии из рок-оперы, а автор, возможно, ещё только находится в стадии их создания.

Ну а затем настал черёд Аллы Борисовны. Я не напрягался, увидев её на сцене, так как Масляков заранее объявил «Песенку первоклассника» и её авторов, а потом уже озвучил, кто будет исполнять. Да и знал уже, пол каким номером моя песня. Алка вообще не удосужилась взять в руки неподключенный микрофон, пела, сложив руки на животе. А голосок, кстати, пусть и студийный, но очень даже чистый. Не сравнить с тем прокуренным вокалом, который зазвучит лет через пятнадцать, а то и раньше.

А в финале припев «То ли ещё будет…» ей подпели баритоном четверо подсадных из зала. После чего Алле аплодировали дольше, чем кому-либо до неё, а затем ещё раз объявили авторов песни — Эдуарда Ханка и Игоря Шаферана.

«Фанерный» концерт шёл своим чередом, а меня на выступлении Пьехи даже начало клонить в сон. Правда, тут же очнулся — объявили «Солнечные часы» на музыку Мигули и стихи Резника. Покосился на композитора, тот сидел прямо, немного выпятив грудь, в его взгляде сквозила плохо скрываемая гордость. Песня закончилась, авторы по традиции принялись раскланиваться, радостно принимать дипломы лауреатов.

Живинку попытался внести ансамбль «Пламя» с песней про Гавану. Дальше — Роза Рымбаева, Кобзон (непонятно, уже в парике. Или ещё со своими волосами), какая-то Рано Шарипова… Завершало первое отделение выступление Анатолия Мокренко, после чего объявили перерыв.

Я тут же нашёл глазами маму и Ингу, мы встретились у выхода из зала.

— Давайте немного разомнёмся, — предложил я.

Правда, разминаться было особенно негде. Толкотня была ещё больше, чем перед началом концерта. За одним столиком увидели группу что-то обсуждавших людей, на другом зрители вяло рассматривали конверты пластинок, среди которых я увидел и пластинку Пугачёвой «Зеркало души». Обнаружился в коридоре и «почтовый ящик» для пожеланий и предложений в программу «Песня-78». Тут же имелась ручка на шнурке и листочки бумаги.

— А ну-ка…

Я взял ручку и начеркал:

«Товарищи организаторы! Нельзя держать зрителей и телезрителей за дураков, предлагая им исполнителей, которые только открывают рот под фонограмму, и музыкантов, делающих вид, что играют на своих инструментах. На Западе, если подобное вскроется, за такое артист сразу попадёт в „чёрный список“, с ним никто из импресарио не станет сотрудничать, а у нас это в порядке вещей. Давайте же будем равняться на лучших, а не становиться посмешищем для всего мира. С уважением,

М. В.»

В общем-то, мог и не подписываться, но посчитал это трусостью, в то же время подписываться полным именем и фамилией не рискнул, меня Сергей Борисович не раз уже предупреждал, что не стоит лезть лишний раз в бутылку. Пусть гадают, кто это написал, хотя, скорее всего, просто выбросят записку в урну.

— Ты чего там написал? — спросила Инга.

— Так, одно пожелание организаторам мероприятия, — невинно улыбнулся я ей.

Второе отделение началось с появления Юрия Богатикова, с которым мне и моим ребятам уже довелось выступать на одной сцене. Понравился Ренат Ибрагимов с песней «Мне хорошо с тобой». Пусть и под «фанеру», но завёл малость заскучавшую после нескольких «песен ни о чём» публику.

После выступления Кочергиной с песней «Уроки музыки» ведущие решили озвучить записки из «почтового ящика». Я слегка напрягся, как-то не ожидал, что их зачитывать станут по ходу концерта.

— Я думаю, Владимир Дмитриевич, это к вам, — сказал Масляков, двигаясь в зал. — Главный редактор эстрады и советской песни Всесоюзной студии грамзаписи Владимир Дмитриевич Рыжиков. Такой вопрос… Вот чьи сольные диски можно будет купить в этом году? Ну, вероятно, имеются в виду диски тех певцов, которые принимают участие в нашем концерте.

Микрофон взял этот самый Рыжиков, попросивший разрешения сначала сказать о том, что он уже на восьмом фестивале здесь присутствует, и видит, что очень много хороших и интересных песен стали популярными благодаря «Песне года». Что же касается новых пластинок, в ближайшее время выйдут диски Льва Лещенко, Софии Ротару, Аллы Пугачёвой, ансамбля «Пламя» и других исполнителей.

Думаю, мою записку точно не озвучат. Что они, дураки, что ли, самоубийцы? Ну хотя бы подбросил им пищу для размышлений. Критика должна быть конструктивной.

На Ротару я оживился. В смысле, на её появлении на сцене, хотя, лёжа на ней, я бы, пожалуй, тоже оживился. Эх, хороша бабёнка! Прости, Ингочка моя, но это я так, просто помечтать.

Песня, правда, скучная какая-то, уж лучше бы «Хуторянку» спела. Правда, до её создания ещё лет десять точно, появилась она на рубеже 1980-90-х годов. Может, подкинуть Софе будущий хит? Надо бы как следует обмозговать эту идею. Правда, если Алка узнает… Большой скандал может случиться.

Эта мысль так крепко засела в моей голове, что в себя я пришёл, лишь когда услышал свою фамилию. О, блин, мою песню объявляют! Ну да, согласен, не мою, а Николаева, но тут уж так карты легли, друзья. К тому же «ловец» что-то там бухтел про то, что «Две звезды» как-то помогут изменить историю. Каким уж образом — можно только гадать, ну да это уже дела высших сфер.

Дальше выяснилось, почему в зале присутствует Рязанов — как автор текста к песне «У природы нет плохой погоды» из кинофильма «Служебный роман», которую сейчас должна исполнять Сенчина. С режиссёром пообщался Масляков, и Рязанов рассказал историю создания этого стихотворения. Рассказал с юморком, заставив зал смеяться и аплодировать.

Потом несколько песен спустя зачитали ещё одну записку. Некая Анна Степановна Попова — бригадир кондитерской фабрики «Большевик» — предлагала следующий выпуск «Песни года» проводить во Дворцах культуры и клубах при заводах. Это еще больше сплотило бы народ с песней. Вопрос Масляков адресовал водителю-испытателю с «Завода имени Лихачёва», тот полностью поддержал предложение Анны Степановны. Ну я-то знал, что эта идея так и останется мечтой работницы кондитерской фабрики и водителя-испытателя.

Галина Беседина, кстати, симпатичная девица, спела дуэтом с Сергеем Тараненко песню «Не исчезай». Затем сцену оккупировал кавказский Бельмондо, то бишь Вахтанг Кикабидзе с песней из кинофильма «Мимино».

А следом… Следом объявили песню «Две звезды», добавив по какой-то странной традиции имя автора, и на сцене появились Пугачёва и Добрынин. Слава уже с гитарой в руках. Наконец-то, а то у меня уже копчик устал столько сидеть. Добрынин заиграл вступление, и Пугачёва запела. Ну и что, что под «фанеру», думал я, глядя на сцену, очень даже неплохо получается, вижу, что и народу нравится, хотя головой старался не вертеть, просто косился. А когда петь закончили, тут уж и меня как следует представили, пришлось вставать и кланяться. С улыбкой принял диплом. Поймал на себе взгляды бешено аплодировавших мамы и Инги, не удержался, подмигнул им. А народ всё никак не угомонится, даже кричат что-то. Видно, хорошо зашла вещь, спасибо вам, Игорь… Как вас там… Игорь Юрьевич, если не ошибаюсь.

Опаньки, не иначе Масляков решил и со мной пообщаться, только после этого шум в зале стихает.

— Никогда у нас среди авторов «Песни года» не было ещё столь молодых композиторов и поэтов, — сказал он, стоя рядом со мной. — Максим, вы в свои шестнадцать уже успели прославиться и как писатель, и как боксёр, а теперь вот ещё и как музыкант и поэт. Откуда берутся такие вундеркинды?

Эх, сказал бы я, откуда они берутся, да в телеэфир не пропустят. А меня после таких слов, как пить дать, уведут под белы рученьки.

— Конечно же, из комсомола! — жизнерадостно заявляю я. — Вот как закончил восьмой класс — так и решил со всем комсомольским напором взяться за себя. Учёные говорят, что человек задействует лишь малую часть своего мозгового вещества, а я подумал, что при желании можно добиться и большего. Стал работать над собой, причём и умственно, и физически, и большую мне в этом поддержку оказывает моя мама Надежда Михайловна, а также моя муза, которую зовут Инга. Вон они, кстати, на 12-м ряду сидят.

Я повернулся и помахал им рукой, а Инга с мамой тут же покраснели до корней волос, мне это было видно даже отсюда, но всё же нашли в себе силы помахать в ответ.

— Что ж, приятно слышать, что у нашего юного таланта такие хорошие мама и девушка. Уверен, они и дальше будут поддерживать вас во всех начинаниях.

Фух, наконец-то отклеился от меня самый знаменитый кавээнщик, вернулся на сцену, куда уже рвался Карел Готт. А я сел, чувствуя, что мокрая от пота рубашка прилипла к спине. Легче тренировку провести, чем ответить на вопрос Маслякова.

— Поздравляю, эффект потрясающий, — пожал мне руку Мигуля. — Кстати, здорово вы про комсомол завернули.

— Ну, кто умный, тот понял, что это я так постебался.

— Что сделал?

— Хм, пошутил так, — поправился я.

— А-а-а… Надо запомнить это слово.

А тут мне ещё по малой нужде неожиданно приспичило, не иначе всё Масляков виноват. К счастью, концерт уже подходил к концу, и после исполнения всеми участниками финальной песни «Новый день» Пахмутовой и Добронравова фестиваль объявили закрытым. Всё, бегом в туалет, а потом ждать Стефановича у выхода. Посмотрим, что они там придумали.

Глава 9

И снова мы мчались на «Волге» Стефановича. Пугачёва сидела рядом с ним на переднем пассажирском, мы втроём с мамой и Ингой разместились сзади. Куда едем — до сих пор не знали, Александр Борисович лишь с хитрой улыбкой заметил, что это сюрприз, и нам он понравится.

— Всё равно вам домой только завтра, — сказал он, — так что можете сегодня позволить себе немного расслабиться.

Возникло у меня подозрение, что везут нас на какую-то гулянку, но озвучивать его я не спешил. Хотя мы с моей девушкой ещё несовершеннолетние, между прочим.

А вообще это маме с Ингой завтра домой, а у меня завтра в 10 утра взвешивание и вечером первый бой. Мои женщины уже не успеют посетить ГЦОЛИФК, в спортзале которого где будет проходить первенство, но я уж постараюсь оправдать их ожидания. И ожидания Храбскова, который утром приезжает «Сурой» и будет ждать меня во Дворце спорта перед взвешиванием.

Блин, противно-то как, когда в осенние ботиночки попадает снег. Машина Стефановича оказалась припаркована нет так уж и близко, пока брели до неё — успел зачерпнуть пару раз. Это маме с Ингой хорошо, они в зимние сапоги переобулись и сидят вон довольные. Александр Борисович нас проводил, посадил в машину, причём в непрогретую, а потом ушёл за Аллой. Вернулся с ней минут двадцать только спустя, после этого лишь завёл двигатель, дал и ему прогреться, и печке протопить немного салон. Но пока ехали — стало даже жарко, я стянул с головы шапку и расстегнул свою лётную куртку.

Наше путешествие по почти ночной Москве закончилось на Арбате, пока ещё не пешеходном, на стоянке у «Прага», рядом с которым располагался одноимённый ресторан. Именно он и оказался конечной точкой нашего маршрута. Александр Борисович предложил оставить диплом лауреата в машине. Всё равно сюда посторонние не забредают, за стоянкой присматривают.

— Ну как, готовы провести два-три часа в приятной компании? — с довольной улыбкой поинтересовался Стефанович, когда мы приближались к парадному входу в ресторан. — Тогда милости прошу!

— Никогда здесь не была, — шепнула мне Инга.

— Аналогично, — совершенно искренне ответил я ей.

Мама просто молчала, глаза её сияли каким-то внутренним светом, она всё ещё не могла, наверное, поверить, что всё это происходит с ней. Что она только что была на записи «Песни-78», где её чествовали её сына, а теперь вот оказалась в одном из самых шикарных ресторанов Москвы. Да что там Москвы, берите выше, всего СССР.

В дверях нас встречал мощный и невозмутимый швейцар. Женщины снова переобулись в захваченные туфли, я же оставался в промокших ботинках, которые мне очень хотелось снять вместе с носками. Жаль, что в ресторанах так не принято.

— Ой, Александр Борисович, а мы тут что, отдыхать будем? — придержала она за рукав Стефановича. — А сколько это будет стоить?

Вопрос в общем-то резонный. Мы, естественно, захватили с собой энную сумму, но хватит ли её на посиделки, учитывая здешние наверняка не самые дешёвые расценки? Хотя, конечно, прозвучал вопрос несколько, скажем так, некорректно, мне за маму даже стало несколько неудобно. Вон Алка даже хмыкнула, а Стефанович мягко улыбнулся.

— Не беспокойтесь, Надежда Михайловна, вам это ничего не будет стоить. Вообще-то на банкет приглашены участники концерта, но я взял на себя смелость пригласить и близких Максима. Как он сказал, эти две женщины играют в его жизни большую роль, а одна вообще является музой.

Инга при этих словах покраснела как раз, а я про себя усмехнулся. Привыкай милая, то ли ещё будет.

Нам пришлось подняться на пятый, последний этаж, чтобы оказаться в банкетном «Зеркальном» зале. И как выяснилось, компания этим вечером будет состоять не только из нашей пятёрки. Здесь уже сидели за длинным, уставленным блюдами и напитками столом Людмила Сенчина в окружении авторов песни «Камушки» Морозова и Рябинина, присутствовали Лев Лещенко, Вахтанг Кикабидзе, Эдуард Хиль, Юрий Богатиков, Ксения Георгиади, Яак Йоала, Ренат Ибрагимов, Галина Беседина и Сергей Тараненко, а также несколько композиторов и поэтов-песенников — являющихся, как и я, лауреатами фестиваля «Песня-78».

О, и даже Мигуля здесь! Увидев меня, он сначала удивлённо приподнял брови, а затем, широко улыбаясь, помахал мне рукой, я с такой же жизнерадостной улыбкой помахал ему в ответ.

Тут же обнаружился и Масляков. Суетится, раздаёт указания официантам. Что, снова в роли ведущего? С этого пройдохи станется.

— Мы с Аллой сядем вон там, — сказал Стефанович, показывая в район центра стола, — а ваши места вот здесь.

М-да, практически с самого краю, дальний конец стола. Ну да ладно, нам ли выпендриваться, и так, как оказывается, на халяву будем пировать. А рядом с Пугачёвой по другую руку присаживается Добрынин, видно, только что приехал. Алла кивает в мою сторону. Слава тут же встаёт и двигается ко мне. Протягивает руку:

— Приятно познакомиться наконец-то лично с автором песни.

— А мне приятно познакомиться с её исполнителем.

— Одним из, — смеётся тот.

— Тем не менее, — вежливо улыбаюсь я.

Похоже, застолье вот-вот начнётся. Не успел я об этом подумать, как чуть ли не под ручку появились Кобзон и Ротару. Они сели по центру, напротив Пугачёвой и Стефановича. От меня не ускользнуло, как Алла и Софа улыбнулись друг другу, но улыбки эти больше походили на хищные оскалы. Похоже, в сплетнях о том, будто Примадонны и Ротару ненавидели друг друга, была немалая доля истины. И уже сейчас, на исходе 70-х. Ну да меня это не должно особо касаться, я хоть и подкидываю песенки Алке, но ни в каких кланах состоять не собираюсь. Между нами чисто рабочие отношения по схеме: я ей товар — она мне деньги.

— Друзья! — постучал вилкой по краю стеклянного кувшина с каким-то жёлтым напитком Масляков. — Я вижу, все вроде бы собрались, и можем начинать наш скромный банкет в честь лауреатов конкурса «Песня-78». Прежде всего хочу отметить, что в этом году конкурс получился весьма представительным, его география охватила всю нашу многонациональную Родину…

— Саня, хорош уже, не на сцене, — оборвал его весёлым криком Кобзон.

Остальные поддержали замечание Иосифа Давыдовича дружными криками, и Масляков, натужно улыбаясь, продолжил:

— Что ж, идя навстречу пожеланиям собравшихся, предлагаю не тянуть кота за хвост и поднять тост за то, чтобы в следующем, 1979 году, у нас всё сложилось не менее удачно, чем в году уходящем. То есть чтобы присутствующие здесь композиторы и поэты сочиняли столь же достойные песни, а артисты их не менее достойно исполняли.

Предупредительные официанты заранее позаботились, чтобы у всех в бокалах плескалось шампанское, включая нас с Ингой. Я вообще выглядел, как мне уже заявил Мигуля, на все 18, а Инге в её 17 тоже можно было визуально год, пожалуй, и накинуть, и вот уже она как бы и совершеннолетняя. Всё равно паспорта у нас никто проверять не собирался.

Мы с Ингой, не стесняясь, принялись закусывать, благо что здесь было чем утолить первый голод. Перед нами стояли тарелки с заливным, мясной и сырной нарезкой, пласты красной рыбы, сельдь в масле с тонкими кольцами лука, бутерброды с красной и чёрной икрой, салаты нескольких видов в изящных фарфоровых салатницах, грибки в майонезе и сметане, любимая мамина «сельдь под шубой»… Это, я так понял, только начало, основные блюда ещё впереди. Хорошо же зарабатывают советские артисты.

А ведь сильно проголодался, последний раз наскоро перекусили на квартире у гримёрши с «Мосфильма». Но нужно соблюдать приличия, и я старался не закидывать в себя одновременно всё, на что падал мой голодный взор, а закусывать с чувством, толком и расстановкой. Не напрягая официантов, встал и сам налил своим женщинам и себе в пузатые бокалы апельсиновый сок — сухомятка вредна для организма. Мельком подумал, какой вес покажут завтра на взвешивании весы, но тут же решил, что уж лишний килограмм я вряд ли наем.

Снова звучит тост. На этот раз Кикабидзе, что-то затейливое, грузинское. Он предпочитает красное вино. А кто-то из мужчин уже налегает на сорокаградусную, я же с остальными дамами всё пью и пью шампанское. Крепче мне нельзя, завтра предстоит драться, хотя и мог бы — никто тут, думаю, не запретил бы мне и водочки хлебнуть. Разве что только мама, хотя она сама вон шампусик бокал за бокалом употребляет.

Кто-то уже закуривает, оказывается, в это время в ресторанах можно было дымить прямо за столиками. Музыкальное сопровождение осуществляет джазовое трио: пианист, контрабасист и саксофонист. В зале царит расслабленная атмосфера, все друг с другом переговариваются, нам с мамой и Ингой тоже есть что обсудить.

— А может быть, что-нибудь скажет молодой и жутко талантливый композитор? — неожиданно слышу я голос Кобзона.

Уж не знаю, постебаться он решил надо мной, или на самом деле считал меня «жутко талантливым», но предложение прозвучало неожиданно. Я было извиняюще улыбнулся, мол, маловат ещё тосты толкать, но народ неожиданно поддержал Кобзона.

— Давай, Максим, скажи тост!

— Не стесняйся, тут все свои.

Ага, свои… Когда это мы с вами успели стать «своими»? Хотя и лестно звучит, ей-богу, приятно чувствовать себя на равных с этими знаменитостями. Ладно, раз просите, так уж и быть, скажу что-нибудь. Беру бокал с шампанским, поднимаюсь.

— Тост будет не очень коротким, — предупреждаю я, — так что наберитесь терпения. В общем, сидят три друга после бани, пивко потягивают, и философствуют. Зашёл разговор о том, что такое счастье. Один говорит:

«Счастье — это когда у тебя столько денег, что ты даже не задумываешься об их существовании».

Второй продолжает:

«Деньги, это, конечно, здорово, но главное — суметь ими правильно распорядиться. Например, купить квартиру на Кутузовском проспекте, дачу в Переделкино, белый „Мерседес“ и завести молодую любовницу».

Третий друг соглашается, но добавляет:

«Всё же счастье немного в другом. Представьте, вы в махровом халате сидите на дорогом кожаном диване в своей 3-комнатной квартире на Кутузовском, на коленях у вас молодая любовница, в зубах „Мальборо“, на стоянке внизу белый „Мерседес“…. И тут вдруг звонок в дверь. Вы встаёте, открываете дверь — а там трое в форме и служебная овчарка. И один из них спрашивает: „Это квартира Ивановых?“ А вы выпускаете им в лицо дым и вальяжно заявляете: „Квартира Ивановых этажом выше“. Так давайте выпьем за то, чтобы в нашей с вами жизни квартира Ивановых всегда была этажом выше».

До кого-то дошло с заминкой, а большинство сразу прочухали смысл тоста. Многие улыбались, кто-то понимающе посмеивался, а Лещенко и вовсе заржал во весь голос, показывая мне большой палец. Главное, что выпить никто не, кажется, не забыл.

Тут постепенно на банкет начинают заглядывать гуляющие из других залов ресторана. Вся «Прага» уже в курсе, что здесь гуляет цвет отечественного шоу-бизнеса, как же, пользуясь случаем, не поглядеть на живых Пугачёву и Ротару? А может, если повезёт, и пообщаться! Поэтому неудивительно, что самые наглые (в основном подвыпившая публика) уже лезут чуть ил не целоваться со звёздами эстрады. Приходится вмешиваться администратору, лично гонять особо ретивых поклонников.

В какой-то момент рядом со мной оказывается Стефанович и, попросив прощения у мамы с Ингой, предлагает отойти нам с ним на пару слов. Уединяемся в небольшой комнатушке с креслами и маленьким столиком.

— Максим, — голос Стефановича становится серьёзным. — Мы с Аллой посоветовались и пришли к выводу, что ты — весьма талантливый композитор. И что те три вещи, на которые мы с тобой подписали договор — это только начало.

Я молчал, не понимая пока, к чему клонит мой собеседник. Стефанович достал пачку «Camel», сунул сигарету в рот и прикурил от блестящей зажигалки с выгравированной на боку надписью USA. Прищурившись, выпустил вверх струю дыма.

— В общем, у нас с Аллой к тебе деловое и очень выгодное предложение. Предлагаем заключить договор — пока на 5 лет — о том, что как только ты пишешь новую песню, право, скажем так, первой ночи всегда за Аллой. То есть ты первым делом показываешь песню ей, и если Алла скажет, что песня ей подходит — этой вещью имеет право распоряжаться только она. Уточняю: на каждую песню составляется договор, аналогичный тому, что мы до этого составили на три твоих предыдущих песни, так что в плане денег ты ничего не теряешь. Даже, напротив, приобретаешь, учитывая, что мы также заключим пятилетний контракт, за который ты… ну то есть твоя семья, учитывая пока твоё несовершеннолетие, получит десять тысяч рублей. Согласись, неплохо, по две тысячи за год. Даже если ты ни одной песни за эти пять лет для Аллы не напишешь (хотя я в это слабо верю), в любом случае деньги будут твоими. Как тебе такое предложение?

Он откинулся на спинку дивана, всё так же с прищуром поглядывая на меня и пуская в потолок струйки дыма. Я же думал, что за свои 10 тысяч Алла с мужем хотят слишком многого. Деньги, конечно, неплохие, и я уверен, что они у этой семейки водятся, однако попадать в пятилетнюю кабалу мне почему-то совершенно не улыбалось. Но как это им объяснить, так, чтобы не обиделись?

— Предложение, не спорю, заманчивое, — говорю я. — Однако вот так, с кондачка, я не могу дать ответ. Мне нужно время на размышление, нужно посоветоваться с близкими…

— Я всё понимаю и поэтому тебя не тороплю. Только просьба не затягивать, надеюсь, месяца для размышлений тебе хватит?

— Всё совещаетесь?

Это неожиданно на пороге появляется Алла. Глаза блестят, то ли от шампанского, то ли просто от возбуждения на фоне общего веселья. Не знаю уж, как тут обстоят дела с новогодними корпоративами — скорее всего, никак — однако сегодня творческая интеллигенция отрывается по полной.

— Да я уже объяснил Максиму нашу позицию, — улыбается ей Стефанович. — Он попросил дать ему время на размышление.

— Понятно, — немного разочарованно тянет Алла. — Максим, только ты учти, что такие предложения делаются не каждый день.

— Согласен, — с чуть извиняющей улыбкой отвечаю ей, — но всё же к заключению столь серьёзного договора нужно подходить очень ответственно. Я бы, например, для начала всё равно поторговался.

— В смысле? — непонимающе вопрошает Стефанович.

— В смысле, что по две тысяч в год, как вы сказали — это не так уж и много для автора моего уровня.

Ну а что, борзеть так борзеть, всё равно ничего не теряю, думал я, глядя, как расширяются от такой наглости глаза собеседника и стоявшей рядом с ним Пугачёвой. Наконец Александр Борисович немного отходит от шока.

— А сколько же ты хочешь?

— Ну, тысячи по пять хотя бы, итого общая сумма за пятилетний контракт — 25 тысяч. Поверьте, это не бог весть какие огромные деньги, тот же Юрий Антонов, к примеру, зарабатывает куда больше меня, а я могу вам гарантировать минимум по три хита… то есть шлягера в год.

Алла присела на диванчик рядом со Стефановичем, они переглянулись, после чего тот посмотрел на меня в упор:

— Максим, мне кажется, двадцать пять тысяч за раз — слишком завышенная сумма даже для такого, как ты говоришь, автора твоего уровня.

— Хорошо, пусть я немного завысил, но и десять тысяч — явно не та цена, которую я стою. Пусть будет четыре тысячи, итого двадцать.

— Три, — неожиданно встревает в разговор Алка.

— Три? — переспрашиваю я с задумчивым видом.

— Да, три, — поддакивает жене Стефанович. — Пятнадцать тысяч — это тоже неплохая для начинающего автора сумма. И это, напоминаю, без учёта авторских отчислений, а их наверняка набежит ещё больше. Тем более что чем больше ты даёшь Алле песен — тем больше получаешь этих самых отчислений. Так что твоя заинтересованность в этом налицо.

— Три, — снова задумчиво бормочу я себе под нос. — Три… Хм… Ну хорошо, в общем-то, учитывая те самые авторские — вероятные авторские, — уточняю я, — сумма в целом достойная. Но в контракте должен быть пункт, согласно которому я предоставляю Алле те песни, которые, на мой взгляд, могут прозвучать в её исполнении и, естественно, написаны только для женского вокала. У меня как-никак свой коллектив, который тоже должен иметь свой репертуар.

— Это без вопросов, — снова встряла Пугачёва.

— Но, повторюсь, всё равно мне нужно посоветоваться с родными. И, конечно, не сейчас, когда все в, скажем так, приподнятом настроении, а по возвращении в Пензу.

— Мы согласны! — Стефанович хлопает себя по ляжкам и гасит окурок в пепельнице. — Уверен, твоим родным эта подкреплённая хорошей суммой денег идея придётся по душе. И кстати, Максим, всё, что мы обсуждали в этой комнате…

— Я, понял, дальше моей семьи это не уйдёт, — улыбаюсь собеседнику.

Мы вернулись в зал, где народ продолжа есть, пить и веселиться. То есть до «половецких плясок» дело пока не дошло, да и трудно было дойти при таком аккомпанементе, но в заел стоял непрерывный гул от разговоров и вспышек смеха — это Кобзон, кажется, травил ближайшему окружению анекдоты.

— Умирает старый еврей, — слышу я голос Иосифа Давыдовича, — и, обращаясь к жене, говорит: «Циля, ты мне изменяла?» Та молчит. Еврей не унимается: «Я все равно ухожу, никто, кроме меня, ничего не узнает». Супруга: «А вдруг ты не умрешь?!»

Очередной взрыв хохота, а я сажусь на своё место, прикидывая, что бы такого ещё нацепить на вилку. Горячее уже принесли, и пахнет просто обалденно! Осетрина по-московски, судак-фри, бефстроганов с картофелем, эскалоп из свинины, котлеты бараньи, язык отварной под соусом, цыплята жареные с гарниром… Это мне объяснял стоявший рядом официант, когда я поинтересовался названиями блюд.

— Что у вас там было? — поинтересовалась раскрасневшаяся мама, отправляя в рот виноградину.

— Один деловой вопрос обсуждали, я тебе потом расскажу, — отмахнулся я, подтягивая к себе румяного цыплёнка. — Как вы, не заскучали?

— Мне хорошо, — ответила с блаженной улыбкой Инга.

О-о, кажется, девушке шампанское в голову слегка дало. Надо бы ей заканчивать с выпивкой. Пусть кто-то и не считает шампанское серьёзным напитком, но на голодный желудок оно тоже так неплохо действует. А Инга, я смотрю, не очень-то и закусывала.

В этот момент джаз-трио заиграло нечто, подо что можно было танцевать «медляк», и я решил, что моей девушке не помешает немного размяться. Может, это малость проветрит ей голову.

— Сударыня, разрешите пригласить вас на танец? — предлагаю, разобравшись с половиной цыплёнка.

— С удовольствием, сударь? — звонко рассмеялась Инга.

Как же от неё притягательно пахнет, думал я, бессовестно прижимаясь к Инге во время танца. Кажется, это что-то из того парфюма, что я ей дарил. Знал, что дарить. Это прямо-таки какой-то афродизиак, чем сильнее я прижимаюсь к партнёрше, тем сильнее мне её хочется. Так бы и увёл в какой-нибудь укромное местечко, да в ту же курительную, только опасно это, дверь там вроде бы изнутри не закрывается. Зайдут люди подымить, а там молодой композитор со своей девушкой кувыркаются.

— Фух, жарко как, — обмахивается ладошкой Инга, когда музыканты делают паузу. — Макс, я схожу в дамскую комнату, мне нужно немного освежиться.

— Макияж не испорть, — советую ей вслед.

— Да ладно, у меня только ресницы подкрашены, — отмахивается она.

Джазмены снова затеяли играть что-то неторопливое, я собираюсь возвращаться к недоеденному цыплёнку, как в этот момент чувствую на своём плече чьё-то нежное прикосновение.

— Извините, вас ведь Максим зовут?

Это не кто иная, как Ротару. Красива, чертовка! В тёмных как ночь глазах плещется бесеньячье пламя, острый кончик языка облизывает верхнюю губу. Губы, кстати, могли бы быть и попухлее, но и так неплохо.

— Да, Максим, — улыбаюсь Софе.

— Я видела, как вы танцевали со своей девушкой… Это ведь ваша девушка? Ваша пара смотрелась очень красиво, настолько, что мне тоже захотелось с вами потанцевать. Вы не против?

Хе, ещё бы я был против! С самой-то Ротару!

— Нет вопросов, София… эээ… Михайловна.

— Можно просто София, я ещё не настолько стара, — притягательно улыбается она мне. И вот мы уже медленно двигаемся в танце. Я выше своей партнёрши почти на голову. Её узкие ладони с длинными пальцами на моих плечах, мои — на её осиной талии, частично накрывая бёдра. Я кусаю губы, упорно отводя взгляд в сторону, а она, я чувствую это, смотрит мне в глаза, словно бы пытается загипнотизировать. Уф-ф, как же это тяжело, танцевать с женщиной, которая тебе безумно нравится, но с которой у тебя нет никаких перспектив. Может, сама Софа и не прочь была бы со мной, таким молодым и красивым (хе-хе), замутить, но меня сдерживало обещание, данное когда-то Инге, и это очень, очень напрягало. Я уже начал было даже жалеть о своей клятве, но в этот момент Ротару негромко говорит:

— Максим, а ты отличную песню Алле подарил. Это, наверное, было лучшим, что сегодня прозвучало на записи концерта.

— Вы мне льстите, ваша песня тоже неплоха, — корректно замечаю я.

— Ой да ну ладно! «Две звезды» заставили зал аплодировать стоя.

— Стоя?

— Не весь зал, но некоторые вставали. Уже забыл?

— А, ну может быть, я как-то не обратил внимания.

— А ещё что-нибудь для Алки написал?

— Ну-у, есть парочка песен, которые ей понравились, но одну она хочет петь лет через пять, считает, что она подходит более возрастной исполнительнице. А вот вторую, она называется «Позови меня с собой», думаю, Алла уже включила в свой репертуар.

— А может, у тебя ещё что-нибудь в столе припрятано? То, что ты Пугачёвой не показывал?

Ага, вот оно, ради чего она втянула меня в этот танец. А то — красивая пара, красивая пара… Песню ты от меня хочешь, вот чего!

В этот момент я увидел шедшую со стороны ведущего к туалетам коридорчика Ингу, и мне очень захотелось отпрянуть от Ротару, сделав вид, что мы незнакомы. Но музыка ещё играла, и Софочка крепко вцепилась своими наманикюренными пальчиками в мои плечи, словно паук, надёжно удерживающий хелицерами свою маленькую, крылатую Цокотуху.

Инга, вполне естественно, узрела творящееся безобразие и её брови слегка так выгнулись, символизируя удивление, смешанное пополам с возмущением. Поймав её взгляд, я изобразил мину, должную соответствовать фразе: «А что я мог сделать?! Не виноватый я!»

Инга, демонстративно отвернувшись, прошествовала на своё место. Ладно, переживём как-нибудь, не впервой. И тут же я почувствовал на себе ещё один пристальный взгляд, на этот раз принадлежавший Алле Борисовне. Вот тут я аж поёжился, почувствовал себя кроликом перед удавом. Вот же блин, между пауком и удавом в роли мухи и кролика, попал так попал.

— Максим, ну что же ты молчишь? — вывел меня из мрачной задумчивости голос Ротару.

— Что? А, песня… В общем-то, есть одна вещь, которая Алле не совсем по стилистике подходит.

Что же делать, ведь и в самом деле «Хуторянка» — совершенно не пугачёвская песня. А человек просит, почему бы не потрафить хорошей певице? В конце концов, я ещё никаких договоров с Алкой не пописывал, и чует моё сердце, не подпишу. Понятно, что Примадонна на ближайшие лет сорок, если особо ничего не изменится с моим вмешательством в историю, будет властвовать на отечественной эстраде, но у русских, что называется, собственная гордость.

— Прекрасно, — между тем чуть ли не в ухо мне шепчет Софа, обжигая горячим молдавским дыханием. — Прекрасно, когда ты сможешь мне её показать?

— Пока не знаю, завтра у меня начинается турнир…

— Что за турнир?

— Я же ведь ещё и боксом занимаюсь. Завтра стартует первенство ВДСО «Трудовые резервы», я принимаю участие.

— Ясно… Завтра я улетаю в Киев, и в Москве появлюсь только на концерте к 8 марта. Больше двух месяцев…

— Могу ноты с текстом почтой прислать.

— А может, прилетишь в Киев? Ты был когда-нибудь в зимнем Киеве?

— В Киеве? Как-то вообще не доводилось…

— Ты многое потерял! Летом он прекрасен, но и зимой там есть на что посмотреть. Ты где учишься?

— В ПТУ, на помощника машиниста, — отвечаю немного смущённо.

— В ПТУ? — она искренне удивляется. — Я думала, ты студент какого-нибудь института.

Меня же вроде Масляков представлял как 16-летнего вундеркинда, а 16-летних студентов, наверное, не бывает, пусть даже они и вундеркинды. Либо она за кулисами просто не прислушивалась к нашему мини-интервью.

— Мечтаю, конечно, в будущем поступить в Литинститут, но пока приходится осваивать азы работы электровоза.

— Ну так что? Каникулы же у вас будут? А дорогу мы оплатим, на этот счёт можешь не беспокоиться.

Где-то я это уже слышал, про оплаченную дорогу. Между делом музыканты практически без паузы заиграли следующий медляк, не иначе под нас подстраиваются. И не мы одни уже танцуем, вон и Сенчина с Рыбниковым чуть ли не в обнимку переминаются под музыку.

А что касается Киева… Почему бы и нет? В той жизни мне так и не довелось побывать в столице Украины, а ведь город и впрямь красив. Вроде бы, если судить виденным когда-то по картинкам из интернета и сопроводительных комментариях.

— Перелёт, говорите, мне ничего не будет стоить?

— Ни копейки! Как и проживание! При желании можешь за день управиться, первый рейс из Москвы в 7.30 утра, а из Киева обратно можно вылететь 19-часовым рейсом. Но я предлагаю провести в Киеве хотя бы пару дней, чтобы поближе познакомиться с городом.

Нет, она определённо меня заманивает, не иначе хочет перекупить у Пугачёвой, может быть даже назло ей. Тут нужно каждый шаг просчитывать, с этими эстрадными звёздами ходишь как по минному полю. Угораздило же меня ещё и Ротару приглянуться.

— Сколько тебе Алка за «Две звезды» заплатила? — неожиданно интересуется она.

— Хм, это как бы коммерческая тайна…

— Ладно уж, тайна, — хмыкает она. — Ну сколько?

— Там авторские отчисления, — сознался я.

— И всего-то? А я за хорошую песню помимо авторских отчислений ещё и 5 тысяч сразу заплачу. Как тебе такой вариант?

Ох ты ж искусительница! Понятно, что мы не голодаем, по советским меркам наша семья ведёт, можно сказать, роскошный образ жизни. Но всё равно, 5 тысяч на дороге не валяются. Это, извиняюсь, новый «Москвич-408». Слаб, ой как слаб человек! И в этом его прелесть, как уточнял Ремарк.

— Всё-таки, София, мне нужно подумать. Предлагаю обменяться телефонами, а сразу после Нового года созвонимся.

— Давай так, — неожиданно легко соглашается она. — Возвращайся на своё место, я к тебе подойду.

Я и вернулся, ловя на себе взгляды Инги и Пугачёвой, и если бы эти взгляды обладали реально испепеляющей силой, от меня бы уже осталась горстка праха. И у каждой из них был свой резон: Инга просто ревновала, а Алка видела в Ротару свою главную соперницу, которая о чём-то секретничает с её перспективным автором.

— Натанцевались? — ехидно поинтересовалась Инга, не успел я занять своё место и схватиться за вилку.

— Она сама ко мне пристала, ма, подтверди!

— Так и есть, — кивнула уже клевавшая носом мама. — Максим, а когда мы поедем домой? Я что-то так спать хочу…

Я посмотрел на часы — почти час ночи. И впрямь, засиделись, а мне завтра к десяти на взвешивание.

— Сейчас доедаю цыплёнка и пойдём ловить такси.

— А как же диплом? — напомнила Инга. — Он же в машине Александра Борисовича.

И точно! Мне-то этот диплом по фиг в общем-то, а мама потом испереживалась бы.

— Сейчас доем «рябчика», подойду и скажу ему, чтобы сходил с нами вниз и отдал диплом.

Но прежде ко мне твёрдой походкой от бедра — и это невзирая на количество выпитого шампанского — подошла Ротару. Она положила передо мной вырванный из маленького блокнота листочек бумаги с номером телефона, и тут же подсунула второй, чистый, а заодно и шариковую ручку дала.

— Это мой киевский номер, а вот здесь напиши свой.

С пунцовым лицом я нацарапал номер на бумажке, которая тут же исчезла в руке Софии Михайловны. А та, зараза, ещё и добавила:

— Максим, я очень рассчитываю увидеть тебя после Нового года в Киеве.

И пошла, всё так же виляя худым, но от этого не менее бесстыжим задом. Всё-таки бабы стервы, а многие ещё и ведьмы.

— А про какой Киев сейчас шла речь? — услышал я шипение в левое ухо.

Инга, казалось, готова была вцепиться мне ногтями в лицо. В сторону Пугачёвой я вообще боялся глядеть. Придётся объясняться прямо здесь.

— В общем, Инга, тут такое дело…

Кошусь на маму, та сидит с блаженной улыбкой, подперев щёку кулачком, и витает в своих каких-то розовых облаках. Вот бы Инга до такой кондиции дошла, и не было бы этих рвущих душу вопросов.

— Короче говоря, — продолжаю я, — София Михайловна тоже хочет со мной сотрудничать, я сказал, что могу подогнать… то есть предложить одну вещь, и могу отправить ноты и текст почтой, а она предлагает прилететь в Киев. Заодно обещает устроить мне экскурсию. Я сказал, что подумаю.

И замер в ожидании реакции Инги. Она была, признаться, немного неожиданной.

— Я тоже хочу в Киев!

— В смысле?

— Ну а что, у меня тоже зимние каникулы с 30 декабря по 10 января, уж на день-другой можно слетать. Я в Киеве тоже ни разу не была, хочу посмотреть столицу Украинской ССР.

— А-а, понял, — из моей груди вырвался вздох облегчения. — Да я с тобой, любовь моя, хоть на край света!

— На край света не надо, а в Киев хочу, — капризно надула губки Инга.

Нет, хмель всё-таки даёт о себе знать. Может быть, когда завтра протрезвеет, забудет об этом разговоре и вообще о Ротару? Хотя, с другой стороны, не так уж она и пьяна, от шампанского, даже от бутылки, сильно не окосеешь.

В любом случае с Ингой вроде бы разобрались. А вот с Примадонной дела обстоят сложнее, та мне ведь может и не простить «измену», возьмёт и перекроет кислород на эстраду. Или она пока ещё не в силе? Пожалуй что да, а вот лет через пять-десять… Она наверняка ещё и злопамятная, и позже по-любому придумает как отыграться. Но, опять же, где моё человеческое достоинство? И вообще, не эстрадой ежиной жив человек. У меня есть бокс и, самое главное, книги, а в этих двух ипостасях у меня тоже, тьфу-тьфу, всё на мази.

Я поднялся, неожиданно для себя покачнувшись, и двинулся к парочке Пугачёва-Стефанович. Подойдя и стараясь не смотреть на Алку, наклонился к уху её мужа:

— Александр Борисович, спасибо большое за вечер, но нам уже достаточно. Мама вон уже засыпает на ходу, да и мне к 10 утра на взвешивание ехать. Мы такси сами поймаем, они тут вон недалеко от входа стоят, я заметил, клиентов ждут. Но у вас в машине мой диплом, если мы его забудем, мама станет сильно переживать.

— Да нет проблем, идёмте!

Стефанович поднялся, а я натужно улыбнулся Пугачёвой:

— До свидания! Спели сегодня шикарно, уверен, и другие мои песни в вашем исполнении прозвучат на итоговой «Песне года».

— Я тоже на это очень сильно надеюсь, — с такой же вымученной улыбкой ответила Пугачёва.

Ротару в этот момент, беззаботно смеясь, что-то обсуждала с Кобзоном, и ни на меня, ни на Аллу не обращала абсолютно никакого внимания. Артистка, одно слово. Единственное, что мне сейчас хотелось — это как можно вернуться в мою маленькую, провинциальную Пензу, оказавшись подальше от этого гадюшника.

Это что ещё такое?! Моё внимание привлекла беседа на повышенных тонах между Рыбниковым и Кикабидзе, рядом с которыми в растерянности замерла Сенчина. По-моему, эти двое, собственно говоря, её делили. И делили очень громко. Вот уже и остальные начали обращать на разгоравшийся скандал внимание.

— Ты кто такой, э? — горячился Кикабидзе. — Композитор, б… Нет ты никто и звать тебя никак, а моя мать из княжеского рода Багратиони-Давитишвили.

— Вахтанг, ну хватит уже!

Это Кобзон попытался было утихомирить Кикабидзе, в котором бушевала смесь вина и кавказского характера, оттащить того в сторону, но грузин зло оттолкнул будущего народного артиста СССР. Тот, споткнувшись, едва не растянулся на полу.

В следующий миг Кикабидзе без всякого предупреждения смачно заехал точно в нос Рыбникову. Кто-то завизжал, кажется, Сенчина, со всех сторон раздались крики. Рыбников приложил к носу ладонь, отнял её и с удивлением принялся разглядывать стекавшую с ладони кровь.

— Что, ещё хочешь? — подпрыгивал на месте здоровенный по сравнению с композитором Кикабидзе, и чуть ли не бил себя кулаками в грудь. — Я из тэбя сейчас отбивную сделаю, мамой клянусь!

Я живо вспомнил эпизод из книги о похождениях не к ночи помянутого Вити Селезнёва. Блин, бывает же такое! Или это, может, проделки «ловца», шутить изволит? Тоже читает про попаданцев?

Откуда-то появился взволнованный администратор в тёмном костюме и галстуке-бабочке.

— Товарищи, что здесь происходит?

— Кикабидзе разбил нос Рыбникову, — пропищала Сенчина.

— Вахтанг Константинович, немедленно прекратите безобразничать! Я вызову милицию.

— Что?! Милицию? Да у меня вся ваша милиция — вот она гдэ!

Он сжал кулак и поднёс его к лицу отшатнувшегося администратора. Тот растерянно оглянулся, затем. Ни говоря ни слова, выбежал из зала.

— Беги, беги, бози швили[19]! — кричал ему вслед певец.

После чего вновь перенёс внимание на пребывавшего в шоковом состоянии Рыбникова.

— Ну что, получил, да?

Как бы там ни было, из присутствующих мужчин никто не решался утихомирить разбушевавшегося сына гор. Что ж, видно, судьба моя такая. Я со вздохом дёрнулся было в сторону распоясавшегося кавказца, но Стефанович меня придержал за руку:

— Не нужно, Максим, это не наше дело.

И в этот момент в зал широким шагом, слегка запыхавшись, встречавший нас на входе швейцар. Следом за ним семенил задыхающийся администратор. Швейцар совсем не уступал габаритами Кикабидзе, а в плечах даже и пошире был.

— Товарищ певец, зачем буяним? — словно бы с ленцой спросил он у того.

— А ты кто такой, э? Ты холуй, чего пришёл сюда? Твоё место в дверях стоять и польты принимать, пшёл вон отсюда!

После этого «холуй», не говоря больше ни слова, подошёл к Кикабидзе и коротким ударом под дых заставил того согнуться пополам. Затем так же невозмутимо завернул грузину руку за спину и в таком согнутом состоянии повёл того к выходу.

— Отпусти, сссука, больно!

Однако швейцар, сохраняя потрясающее спокойствие, будто ему каждый день приходилось утихомиривать звёзд подобной величины, молча вывел его из зала, а администратор кинулся к Рыбникову.

— Вы как? Сильно он вас? Идёмте, у нас там есть перекись водорода.

Взял того под локоток и тоже повёл к выходу. Ну вот, кажется, всё само собой разрулилось. То есть без моего непосредственного участия. Уж не знаю, было ли оно кем-то там наверху запрограммированно, но на этот раз мне удалось остаться в стороне.

Ну а дальше мы отправились за несчастным дипломом. Внизу увидели, как уже угомонившийся Кикабидзе что-то объясняет невозмутимому швейцару, а тот отрицательно качает головой. Мы протиснулись мимо них, швейцар ещё успел с нами попрощаться.

Отдавая мне диплом, Александр Борисович не удержался и спросил, о чём я беседовал с Ротару. А ведь наверняка видел, как мы с ней обменивались записками. Или он, или Алка, а то и оба были тому свидетелями.

— Ротару его приглашала в Киев, они даже телефонами обменялись, — опередила меня Инга.

Нет, ей определённо даже шампанское пить нельзя. Бабы и так глупые в массе своей, что на уме — то и на языке, а уж если ещё и под градусом… Хорошо ещё, что про песню не сболтнула. Скрипнув зубами, я подтвердил слова девушки:

— Ага, приглашала, говорит, устрою незабываемую экскурсию.

— И всё? Хм, с чего бы это? Ладно, я с вами прощаюсь, напротив входа можете поймать такси, они там постоянно ночами клиентов поджидают. Деньги у вас есть?

Мы дружно подтвердили, что наличность имеется, после чего окончательно распрощались. Наша хозяйка ещё не спала, на кухне чаёвничала с соседкой. Поинтересовалась, как мы погуляли, после чего показала, кто где спит. Мне досталась раскладушка. Прежде чем рухнуть на неё, я попросил всех присутствующих дам разбудить меня не позднее 8 часов утра, иначе я опоздаю на взвешивание.

Утром я встал совершенно разбитым и, что самое ужасное, с осознанием того, что, кажется, простыл. Температуры вроде не было, но из носа текло немилосердно, отчего глаза постоянно слезились. Вот что значит бегать по зимней слякоти в осенних ботиночках.

Женщины тут же устроили вокруг меня беготню, хозяйка квартиры отыскала в домашней аптечке эвкалиптовые капли, которые ни фига не помогали, а мама принялась причитать, о каком боксе может идти речь в таком состоянии.

— Уж как-нибудь, — хмуро сказал я, натягивая в прихожей свою лётную куртку.

Хорошо хоть догадался вчера на змеевик в ванной поставить сушиться ботинки. Но это из серии: после драки кулаками не машут. Дело было сделано, я простыл, и уже покидая квартиру с набитой вещами спортивной сумкой, чувствовал, что и в горле начинает першить.

До Сиреневого бульвара, где располагался ГЦОЛИФК, добрался на автобусе № 230 от станции метро «Преображенская», хотя мама и настаивала, чтобы я ехал на такси. Хватит тратиться, я хоть и не жмот вроде бы, но уж лучше сэкономлю рубль-другой. Вышел на остановке неподалёку от Государственного центрального ордена Ленина института физической культуры. Сегодня немного подморозило, и я в своих ботиночках то и дело скользил по ледяному тротуару, который пока никто не спешил посыпать песком. К счастью, умудрился ни разу не упасть.

На часах было половина десятого, когда я толкнул двери ГЦОЛИФК. Храбсков, одетый, что удивительно, не в тренировочный, а во вполне цивильный костюм, уже поджидал меня в фойе. Увидев меня, тут же кинулся навстречу, протягивая руку.

— Привет, как ты, лишнего не наел? — поинтересовался он с довольной ухмылкой.

— Здравствуйте, Валерий Анатольевич! Не знаю, вчера банкет был поздно вечером, вроде ел не так много, да ещё с утра в уборной вроде посидел.

Я хлюпнул носом и тут же оглушительно чихнул.

— Ты что это, не простыл случайно?

— Кажется, простыл, вон, — кивнул на свои обутые в полуботинки ноги, — добегался по слякоти.

Следующие минуты две я выслушивал нотацию от своего тренера, о том, какой я безответственный, знал, что на носу турнир, и позволили себе форсить чуть ли не в летней обувке. Я покаянно кивал, соглашаясь с каждым словом наставника.

— Ну и что мне с тобой делать? — выдохнувшись, грустно спросил он.

— Понять и простить, — слегка картавя, ответил я, и дальше говорил уже нормальным голосом. — Валерий Анатольевич, да ничего страшного, закапаем в нос капли какие-нибудь, чтобы дышал, на три раунда уж хватит. А то и раньше дело закончу. Может, к финалу вообще уже всё пройдёт.

В итоге Храбсков махнул рукой и велел следовать за ним, на взвешивание. Предварительно в закутке переоделся в захваченные из дома майку и трусы. Майки я обе захватил, синюю и красную, с гербом Советского Союза на груди слева. Сейчас натянул красную, почему-то так захотелось. В таком виде и встал на весы, которые показали 74 кг 98 гр. То есть, не сходи я с утра, пардон, по большому — случился бы перевес.

Турнир стартует в 5 вечера. Мне, судя по вывешенному списку, выходить против представителя Казахстана, уроженца Павлодара Серика Садыкова. Ринг в единственном числе установлен на баскетбольной площадке с трибунами всего на тысячу зрителей. В общем-то, большого наплыва зрителей и не ожидается, всё-таки ведомственной турнир, хоть и всесоюзный.

Блин, как я буду биться в таком состоянии? Капли в нос я куплю, не вопрос, хотя выбор в советских аптеках в этом плане небогатый, всё большое нафтизин предлагают. Но надо бы ещё чего-нибудь выпить, для общего тонуса. От стакана водки с перцем я бы, может, и не отказался — научили меня в моём будущем так лечиться, но это ещё желательно на ранней стадии заболевания. Однако такой метод в данной ситуации не подходи. Во-первых, никто не продаст бутылку или водку в розлив несовершеннолетнему подростку, а во-вторых, выходить на ринг в поддатом состоянии — это заранее обречь себя на поражении. Да ещё и скандал какой может вспыхнуть. Пьяный боксёр — это же и из сборной, а то и из комсомола до кучи попрут, когда информация дойдёт до местной комсомольской организации. А в том, что дойдёт, можно было не сомневаться.

Так что когда мы с Храбсковым вышли из здания института, чтобы отправиться в бесплатно предоставленную участникам турнира ведомственную гостиницу в Новогиреево, я предложил по пути к станции метро зайти в аптеку и затариться всеми необходимыми препаратами. Аптеку мы нашли не без труда, к тому времени из моего носа сопли лились буквально ручьём. Фармацевт, выслушав нас с тренером, посоветовала от насморка… конечно же, нафтизин! А более-менее хорошие препараты, как выяснилось, нужно заказывать по рецепту.

— Вы вот что, — посоветовала пожилая аптекарша, — как домой придёте — отварите картошку, накройтесь полотенцем и подышите над ней. Очень помогает, это я вам как фармацевт с 40-летним стажем говорю.

Мы с Храбсковым переглянулись и, ничего не говоря, отправились восвояси.

Этот способ с картофельной ингаляцией я прекрасно помню, не раз в детстве меня им пытались избавить от простуды. Но услышать такое от фармацевта… Ладно, от насморка пока перебьёмся каплями, а в остальном, надеюсь, молодой организм сам справится с болезнью.

Полпузырька капель я использовал ещё до выхода на ринг. Поначалу вроде помогало, а затем слизистая носа снова принялась за работу с удвоенной энергией. На ринг я вышел, хлюпая носом и протирая перчатками слезящиеся глаза. Перед тем, как прозвучал гонг, Храбсков в очередной раз спросил, не сняться ли мне с турнира по причине болезни, но я самонадеянно отмахнулся, мол, и не в таком состоянии побеждали. Это я про первенство Европы ему намекнул.

Вышел на ринг и чувствую, что носом дышать совершенно невозможно. Приходится открывать рот, а в нём капа, и хочется её выплюнуть, чтобы не мешала дышать. А во всём теле, сука, слабость, просто руку поднять — и то нужно приложить большее усилие, чем обычно.

Э-э, брат, что-то ты слишком много о себе возомнил, нужно было всё-таки послушаться тренера и сказаться больным. И ничего в этом постыдного, все мы люди, имеем право иногда и простудиться. Но теперь уже поздно пить «Боржоми». Драться надо — так дерись, как пела черепаха Тортилла в исполнении Рины Зелёной.

Ну я и полез драться в надежде, что соперник, заранее впечатлённый моими регалиями, вышел в ринг на ватных ногах и после моей первой же атаки прижмётся к канатам, а рефери, не мудрствуя лукаво, остановит бой ввиду явного преимущества одного из боксёров.

Как же я ошибался… Этот Садыков оказался не так прост, и голыми руками, как выяснилось, его хрен возьмёшь. Да и в перчатках тоже. Он спокойно отстоял в защите те полминуты, что я пытался его уничтожить, а затем, выждав, когда я выдохнусь, принялся меня самого гонять по рингу. А что мне было делать, только убегать. Так и пробегал до конца раунда, вяло отмахиваясь от перворазрядника из последних сил, и возблагодарил всевышнего, когда наконец прозвучал гонг.

— Ты что-то совсем скис, — встревоженно заглядывал мне в глаза Храбсков, одновременно обмахивая меня влажным полотенцем. — Как себя чувствуешь?

— Хреново, — честно ответил я, — но сдаваться не собираюсь.

— Послушай, Максим, если с тобой в ринге, не дай бог, что-то случится…

— Валерий Анатольевич, да бросьте, это обычная простуда, инфаркт мне не грозит. Тяжело, да, но, может быть, как-нибудь выстою ещё два раунда.

— Может быть, как-нибудь… Нельзя выходить в ринг и рассчитывать на авось. Если и второй раунд продолжится в таком же ключе — я выброшу полотенце… И никаких «нет»! В конце концов, я твой тренер и я отвечаю за твоё здоровье.

Я честно пытался оказать сопротивление этому крепкому узкоглазому парню из Павлодара, но мои силы таяли с каждой проведённой в ринге секундой. Каждый джеб давался мне с таким трудом, словно к руке была привязана пудовая, тянущая её вниз гиря. И двигался я уже не так резво, как мог позволить себе в начале боя. А соперник, этот среднеазиатский бычок, почувствовав, что со мной что-то не так, наращивал и наращивал давление. И что самое поганое, я ничего не мог ему противопоставить. У меня не было сил даже на один-единственный акцентированный удар.

Будь она прокляты — эта «Песня года» и московская слякоть, думал я, принимая на перчатки очередную порцию тяжёлых ударов. Что мне стоило подумать головой и приехать в Москву в нормальной зимней обуви? Ну, потаскал бы в пакете полуботинки, ничего страшного не случилось бы. А вот теперь расплачиваюсь за свою самонадеянность.

— Стоп!

Голос рефери остановил «избиение младенцев». Я опустил перчатки и увидел, что на канвасе ринга лежит белое полотенце. В первое мгновение подумал, что рефери остановил бой, чтобы убрать с ринга посторонний предмет, и только секунду спустя до меня дошло, что всё это значит.

А Садыков уже радостно вскидывал руки, и на его плоском лице отображались счастье и одновременно неверие в то, что случилось. Он, перворазрядник из Павлодара, только что победил мастера спорта, чемпиона Европы! Что ж, я его прекрасно понимал. Как и то, что в моей графе «поражения» появилась первая единичка. И это на глазах главного тренера сборной СССР Киселёва, который, наверное, от скуки, решил зайти, поглядеть бои пэтэушников. А может, на меня специально пришёл, кто ж его знает, и тут такой конфуз.

Печально, но факт. Сам себя подставил, и с этим уже ничего не поделать. И даже успокоительные похлопывания Анатольича по спине, когда я перелезал через канаты, утешали мало.

— Сегодня отлежись в номере, а завтра вечерним едем домой, — говорит Анатольич в раздевалке, прежде чем я направился в душевую.

— Денег дать на билеты?

— Не нужно, спорткомитет выдал командировочные на проезд. Вот только что я Филиппову говорить буду… Ладно, надеюсь, войдёт в ситуацию, сильно ругаться не будет.

Когда минут через десять вышел из душевой, оказалось, что за это время в раздевалку успел наведаться Киселёв.

— Спрашивал, что с тобой не так, — пояснил Храбсков.

— Да? а вы что?

— Что, что… Сказал, что мой подопечный уговорил меня больного его выпустить на бой, а сам чуть весь канвас соплями не измазал. Алексей Иванович, конечно, пожурил меня, и это мягко говоря. Жалею, что не смог настоять на отказе от боя. И тебе, и мне урок на будущее. Хорошо ещё, что это случилось на не самом главном в твоей жизни турнире.

Тут с Анатольичем не поспоришь. Первенство ВДСО, конечно, тоже, соревнования серьёзные, но куда хуже было бы, случись такое, скажем, на том же первенстве Европы. Мне после такого фиаско путь в сборную был бы закрыт надолго. Кстати, что у нас там по списку? В феврале первенство РСФСР, а в марте — первенство Советского Союза. Это будет отбор на первый в истории чемпионат мира среди юниоров, который пройдёт в Японии в декабре, ровно через год. Так что у меня, можно сказать, в плане бокса следующий год идёт по нарастающей, и каждый этап важен. Потому что на первенство СССР отберутся призёры первенства республики, а на чемпионат мира в Японию едут лишь победители всесоюзного турнира.

Добравшись до гостиницы, я, даже не ужиная, собирался рухнуть в постель. Однако Храбсков мне не дал отправиться в объятия Морфея, прежде он заставил меня минут пятнадцать дышать над кастрюлей с горячей картошкой, которую каким-то образом умудрился притащить с гостиничной кухни. Потом отнёс кастрюльку обратно, мол, обещал поварам вернуть, им же из этой картошки что-то там готовить надо будет. Что удивительно, и впрямь помогло, я почувствовал себя немного лучше, а из носа почти перестало течь.

Только после этого, наконец, мне было позволено лечь в постель. Проснулся только в половине восьмого утра следующего дня, что для меня было не так уж и рано. Выделявшаяся носом слизь уже загустевала и, если бы не давление в пазухах, в целом самочувствие можно было назвать неплохим.

— Может, полежишь, а я завтрак тебе в постель принесу? — предложил Анатольич.

— Спасибо, Валерий Анатольевич, сам дойду, по сравнению с тем, что было вчера, мне уже намного лучше.

В столовую — учитывая уровень ведомственной гостиницы, рестораном здесь и не пахло — я сходил, и с аппетитом позавтракал по выданному мне Храбсковым талону. До обеда просто лежал на постели, предоставляя организму самому бороться с болезнью. Повезло ещё, что не получил осложнений, всё ограничилось банальным насморком, хотя он и сопровождался общим недомоганием. Слабость ещё присутствовала, но я нутром чуял, что дело идёт на поправку.

Так что практически весь день я валялся в кровати, листая принесённые Храбсковым откуда-то журналы и периодически поглядывая в экран чёрно-белого телевизора. А вечером — чемодан, вокзал, и поезд до родной Пензы.

И почему я не родился пусть даже не в Москве, а хотя бы в каком-нибудь Туапсе? Водоёмы, и море в частности я любил, наверное, не зря по гороскопу Рыба. Вообще в своей первой жизни ближе к пятидесяти годам я начал мечтать о собственном домике на берегу моря. Скромным, но с садом и верандой, на которой можно было бы сидеть в плетёном кресле с ноутбуком на коленях (а лучше на маленьком столике), и чтобы тебя обдувал лёгкий бриз с моря. А на столике — ваза с черешней. Идиллия!

Подобное могли себе позволить русские писатели, тот же Чехов не вылезал из Крыма, правда, заодно лечил свои чахоточные лёгкие. Как там у Антон Палыча…

«Коврин вышел на балкон; была тихая теплая погода, и пахло морем…»

Впрочем, и нынешние классики соцреализма, я уверен, имеют возможность отдыхать не только на казённых дачах в Переделкино, но и на югах. Мне же до классика ещё расти и расти, тем паче что я не собираюсь писать о перевыполняющих план шахтёрах и сталеварах. Нет, воспевать труд простых работяг, само собой, нужно, но не таким способом, когда во время чтения книги или просмотра фильма одолевает зевота. Тот же читатель должен получать удовольствие от прочитанного, заряд эмоций, желательно положительных, сопереживать героям и с нетерпением листать страницы романа, желая узнать, что же там будет с ними дальше.

М-да, куда-то не туда меня увело, думал я, пытаясь всё-таки уснуть под стук вагонных колёс. Завтра Пенза, мама удивится моему столь раннему возвращению, так что придётся рассказывать, что проиграл в первом же поединке. Ну, думаю, она не сильно расстроится, я её предупреждал, что турнир чуть ли не проходной, да и в курсе она относительно моей простуды. В училище больше расстроятся, там ждали моей победы и уже наверняка готовили в свежем выпуске стенгазеты место для поздравления. Теперь же ограничатся поздравлением с Новым годом.

«Новый год к нам мчится, скоро всё случится…» А что, песня «Дискотеки Авария» по-своему очень может зайти нынешние молодёжи, по нынешним временам прозвучит очень даже оригинально, да ещё и рэпчик — свежая струя, так сказать. Разве что текст подчистить, из которого я, честно говоря, помнил разве что припев да пару куплетов. Убрать все эти «слегка поддатый», «вина побольше» и «подарки в Польшу». Достаточно будет пары незамысловатых куплетов и оригинального припева. А уж мотивчик припева такой запоминающийся, что его будет распевать вся страна не один год.

Тем более у нас 29-го декабря в училище намечалась в актовом зале дискотека, где, правда, собирались просто гонять записи всяких «Бониэмов» и «Ирапшенов». А тут мы можем выскочить на несколько минут с одним синтезатором и парой микрофонов, спеть наш новый хит и убраться восвояси. И после этого записанная на магнитную плёнку песня, что называется, полетит по стране. Может даже «Мелодия» на какой-нибудь миньон расщедрится.

В общем, захватила меня эта идея, и в итоге я уснул далеко за полночь, дав себе зарок по приезду заняться песней вплотную.

Глава 10

Как я и надеялся, новость о моём поражении по причине простуды дома особого ажиотажа не вызвала. Конечно, родители попеняли, что не отказался сразу, мог бы спокойно с мамой и Ингой вернуться домой тем же поездом. С Ингой я созвонился, сказал, что придётся пока пару деньков дома посидеть, чтобы не хлюпать при своей девушке уже густеющими соплями. Благодаря болезни я сумел избежать участия в итоговой комсомольской конференции на уровне райкома, куда меня хотели было отправить, узнав, что я вернулся с соревнований раньше срока. Зато догнала меня грамота от пензенского обкома ВЛКСМ за успехи в спорте — отметили мою победу на первенстве Европы.

Двумя днями моё заточение и ограничилось, однажды утром 24 декабря я проснулся и понял, что практически абсолютно здоров и, более того, невыносимо хочу жрать. На календаре — воскресенье, порепетировать сегодня не удастся, но я обзвонил свою команду и велел всем завтра в 4 часа дня как штык быть в училище. О причине срочного сбора раньше времени решил не распространяться, завтра всё и узнают.

Когда собрались — познакомил ребят со своей концепцией новогодней песни. Им и старая нравилась, шуточная, но когда я под гитару напел «новоиспечённый» хит, все тут же с энтузиазмом взялись репетировать. Основная нагрузка в плане аранжировки легла на Лену. Как ни грустно, но в нашем репертуаре появляется попсовая вещь под электронную музыку, что меня, старого рокера, немного огорчает. Но тут, что называется, вожжа попала под хвост, захотелось — и всё тут.

Помучиться, правда, пришлось. Я хотел, чтобы песня была готова к нашей «дискотеке», которая должна была состояться 29-го, в пятницу, о чём заранее известил Бузова. Таким образом, в запасе у нас оставалось четыре дня, и каждый вечер мы запланировали собираться в актовом зале, репетировать именно эту вещь. А тут ещё Юрка предложил набрать подтанцовку из их «кулька», с отделения хореографии и народных танцев. А ведь молодец, как же это я сам не додумался. Нарядим девчонок зайками, в смысле, не полностью, а сделаем уши и хвостик, и пусть приплясывают под зажигательную песню, заводят публику. Хотя, думаю, к тому времени, как мы выйдем на сцену — а я хотел бы сделать это в разгар вечера — народ и так будет достаточно разогрет. Эх, снять бы наш номер на видеокамеру… К сожалению, в настоящий момент у нас не было такой возможности, не с телевидения же съёмочную группу вызывать. Больно им охота снимать сюжет о дискотеке в каком-то железнодорожном училище, пусть даже там и прозвучит что-то с претензией на шлягер.

Трёх девчонок мои орлы привели из своего училища на следующий день. Третьекурсницы все как на подбор, высокие, статные… Я аж мысленно облизнулся, но этим и ограничился. Каждой из девчонок пообещал по новогоднему подарку. Сначала думал денег предложить, рублей по пять, но затем подумал, что вдруг ещё водку или сигареты на них купят, лучше уж пусть сладости едят с фруктами. А что, с виду могут быть ангелы, а внутри… Внешность зачастую обманчива.

По подарку сделал и своим музыкантам, а ещё один заказал для Инги. Всё это мне помог реализовать на практике наш сосед, Гамлет Ашотович, на продуктовой базе которого, как оказалось, эти самые подарки и собирались. Даже лишнего не взял, всё отдал без наценки. Хотя, думал я, принимая от него вечером четверга подарки, мог бы и бесплатно вручить, на его благосостоянии это бы никак не отразилось.

Подарки были упакованы в бумажные пакеты с напечатанными на боку синей краской Дедом Морозом, Снегурочкой и зайкой на фоне украшенной шарами ёлки. Сверху каждый пакет был завязан цветной тесёмкой. Внутри — одна плитка шоколада, пара «Гулливеров», шоколадные конфеты и карамельки, десяток ирисок, грецкие орехи и по два яблока и мандарина.

Я вообще в своём доме успел стать за последние месяцы настоящей знаменитостью. Только выйдешь во двор — сразу взгляды всех гуляющих обращались в мою сторону. А те. кто в этот момент сидел на кухне и, попивая чаёк, поглядывали на улицу, тут же прилипали к оконным стёклам. То ли ещё будет после 1 января, когда по Первой программе ЦТ покажут «Песню-78»!

Кстати, уговорил Бузова разрешить Инге принять участие на вечере в качестве Снегурочки. У них в школе елка на день раньше, 28-го, Ингу выбрали на роль Снегурочки, а её бывшего дружка Артёма — на роль Деда Мороза. Костюм, как мне сказала Инга, обалденный. Вот в нём она и придёт. Пообещала и костюм Деда Мороза выпросить на один вечер — уже для меня. Это я её уговорил, мол, давай изобразим на пару Деда Мороза со сказочной внучкой. Тем более у меня в голове уже созрел план, как отыграть наш номер. Надеюсь, директор школы не откажет дочке столь солидного чиновника.

Накануне праздничного вечера мы провели последнюю репетицию, и я остался более-менее доволен увиденным и услышанным. Не идеал, но уже близко к оригиналу. Основную партию петь предстояло мне, а на припевах будет надрываться весь коллектив. Зайки же станут отплясывать на авансцене. Организаторы вечеринки обещают цветомузыкальное шоу, а посреди освобождённого от кресел актового зала будет стоять трёхметровая ёлка. Главное — чтобы всё пошло по плану.

И вот наконец-то этот день настал! Сегодня все думали не столько об учёбе, сколько о том, как пройдёт новогодний вечер. Я уже знал, что дискотека пройдёт без первокурсников, поэтому сто с небольшим человек в актовом зале должны поместиться без вопросов. Собственно говоря, то же самое было и год назад, как раз мы тогда оказались обделены, хотя лично я не очень переживал по этому поводу. Бузов объяснял это тем, что зал не резиновый, а у тех, кто сейчас учится на первом курсе, будет возможность ещё дважды побывать на новогодней вечеринке. И я его в этом поддерживал, нельзя из новогоднего праздника устраивать давку, в которой все друг другу оттопчут ноги, а в итоге по шее накостыляют тем же первокурсникам. Да ещё старшекурсник, не приведи бог, заставят их портвейн пить, а то и что покрепче. Нет уж, лучше пусть малолетки поберегутся.

Праздник начался с обращения Бузова со сцены к собравшимся. Директор похвастался тем фактом, что по итогам года училище в числе лидеров среди средне-специальных учебных заведений города как по успеваемости, так и по другими показателям, выразив надежду, что и в следующем, 1979 году, мы его не подведём. Народ громогласно ответил готовностью и дальше делом доказывать студенческую состоятельность.

Затем началась дискотека, которую проводил приглашённый по моей же наводке из пединститута диджей Сергей Пономарёв, он же Пономарь. В своём будущем я знал, что он первым весной 1977 года организовал в Доме учителя настоящую дискотеку под названием «Эрато», уже ставшую самым популярным местом отдыха пензенской молодёжи. Я и сам, случалось, на эти дискотеки заглядывал. В то время — тьфу ты, уже в это — дискотеки были тематическими. Предлагались рубрики «Наша информация», «Разрешите пригласить», «Знакомьтесь — бальные танцы», «Новинки грамзаписи»… Перед началом дискотеки Пономарю приходилось читать небольшую лекцию о коллективе или исполнителе — таково было требование вышестоящих органов.

Пока народ в зале отплясывал под Донну Саммер, «Арабески», «Бони М» и «Баккару», в это время в каморке, что за актовым залом, наша гоп-компания готовилась к выходу. Ну то есть мои музыканты просто понемногу опустошали подаренные мною новогодние пакеты со сладостями и мандаринками, а мы с Ингой переодевались в наши костюмы деда Мороза и Снегурочки. Меня даже не смущал тот факт, что лишь вчера в этом наряде куролесил мой прошлогодний недруг, когда-то подославший двух «быков», чтобы те разобрались со мной. В итоге разобрался я, правда, заплатив за победу порванными штанами.

Успел запариться в слегка тесноватом для моих плеч костюме Деда Мороза, прежде чем, согласно сценарию, мы со Снегурочкой и нашими зайчатами из свиты появились в актовом зале и стали поздравлять студентов с педагогами с наступающим Новым годом. Верочка тоже была здесь, и на её пальчике вот уже второй месяц сияло обручальное колечко. Когда я впервые его увидел, у меня чуть глаза на лоб нет полезли от удивления. Мне казалось, что после расставания со своим офицериком и едва не случившегося секса со мной Вера возненавидит весь мужской род. Однако гляди-ка, не так уж много времени и прошло, и вот она уже чья-то жена. Я два дня мучился, прежде чем решился подойти к ней и без лишних ушей поинтересоваться, кто же всё-таки её избранник. В итоге выяснилось, что это тот самый теперь уже капитан, который год назад от моей учительницы ушёл к другой. Правда, через несколько месяцев они поняли, что не пара, и новоиспечённый капитан стал проситься обратно. Вот только Вера сначала встала в позу, и только когда молодой человек припёрся с цветами в родительский дом и сделал ей при маме с папой предложение, она дала своё согласие.

— А где гуляли? — с налётом профессионального интереса спросил у Верочки.

Оказалось, что в «Неве», где имелся свой ВИА, поэтому обошлось и без нашего участия. Это была версия моего педагога, на самом деле, думаю, ей не очень-то хотелось видеть на своей свадьбе ученика, с которым она едва не разделила ложе.

И вот она тоже сегодня отплясывала со всеми, даже я был бы не против с ней медлячок станцевать, как недавно с Ротару, но при Инге… Нет уж, мне ещё жить не надоело! Поэтому я ограничился тем, что просто вовлёк Верочку, как и других присутствовавших здесь преподавателей, в общий хоровод вокруг ёлки, звезда на макушке которой упиралась в гипсокартонный потолок. Ну а затем я в наряде сказочного Деда взобрался на сцену и в микрофон поздравил всех с наступающим Новым годом.

— А ещё хочу пожелать, чтобы в следующем году советские исполнители пользовались такой же бешеной популярностью на Западе, как и их звёзды у нас. И вот наш первый шаг в этом направлении!

Мои музыканты уже заняли исходные позиции, и зайки забрались на сцену, я махнул рукой, и Лена принялась терзать синтезатор. А мы чуть погодя хором заорали под музыку: «С Новым годом! С Новым годом!» А затем и припев, который «аварийцы» почему-то поставили перед куплетом:

«Новый год к нам мчится, скоро всё случится…»

Я лишь сократил песню и заменил некоторые фразы, которые в этот вечер могли вызвать недовольно педагогического состава училища. Да и не помнил я текст досконально, потому просто напридумывал от себя нечто нейтральное, и вставил в те места песни, которые вылетели из головы. Тем более что и так всем понравилось, народ был в восторге и от исполнения, и от зайчиков. Правда, от зайчат в основном кайфовали пацаны, в том числе и взрослые: от меня не ускользнуло, каким аппетитным взглядом поедал прыгающих на сцене девчонок Николай Степанович. Интересно, окажись в зале наш обществовед Коромысло, он бы тоже пялился? Но его не было, что вполне объяснимо, учитывая характер этого склочного человечка.

В общем, наше выступление стало не то что вишенкой на торте этого вечера, а настоящим бриллиантом в колье со стразами. Нам пришлось дважды исполнять на бис эту песню, и народ вопреки пытавшимся осадить студентов педагогам требовал ещё. Но я заявил, что Дедушка Мороз устал, и если он сейчас не снимет с себя это одеяние, то училище не досчитается своего самого знаменитого ученика.

Тусовка закончилась в десятом часу вечера. Но народ хотел веселиться дальше, а педагогам во главе с Бузовым пришлось в приказном порядке прикрывать лавочку, заставив Пономаря вырубить свою аппаратуру. За Ингой приехал Михаил Борисович, он сидел в своих «Жигулях» на стоянке у вокзала и курил в приоткрытую конусообразную форточку бокового стекла — такое вот устройство имелось в советских автомобилях. Я помог загрузить костюмы, сказав предложившему подвезти меня Козыреву, что мне до дома тут идти всего ничего. Посмотрел на удалявшиеся габаритные огни и побрёл было пешочком по добросовестно посыпанному коммунальщиками химикатами асфальту. И тут же услышал знакомый голос:

— Максим!

Обернулся — ого, не кто иной, как Сергей Борисович собственной персоной! Он-то что здесь делает?

— Здравствуйте, Сергей Борисович! С наступающим! Каким судьбами?

— В общем-то, поджидаю тебя. Сильно торопишься?

— А что, предлагаете заглянуть на явочную квартиру?

— Нет нужды, разговор минут на пять. Да и машина у меня вон неподалёку стоит, пойдём, погреемся.

Когда мы уселись в его «Москвич», он завёл двигатель и включил печку.

— Читал свежую «Правду»?

— Нет, а что там, про меня что-нибудь?

— Вот, захватил на всякий случай.

Он сунул мне газету, уже раскрытую на нужно месте. Ткнул пальцем в низ полосы. А там чёрным по белому про Полякова и Бохана. Если вкратце, то опубликовано постановление Военной коллегии Верховного суда СССР, приговорившего обоих к исключительной мере наказания.

— Хорошенький подарочек их семьям к Новому году, — пробормотал я себе под нос.

— Что же делать, зло должно быть наказано, — вздохнул Козырев. — Ну а кто виноват? Сами и виноваты, оказались морально неустойчивы. Сколько они советских разведчиков американцам сдали и сдадут, если верить твоим словам, сколько поломали судеб, какой ущерб нанесли безопасности СССР! И они прекрасно знали, на что идут, за что получают деньги в иностранной валюте. Ничего, будет урок остальным, о которых мы пока не знаем.

— Согласен, — говорю я, — эти негодяи получили по заслугам… А вы только ради этого меня поджидали, чтобы показать газету?

— Не только. Появилась информация, что к твоей персоне решил получше приглядеться сам Андропов. Ареста и поездки на Лубянку, уверен, тебе пока опасаться не стоит…

— Пока?

— Хм, ну, знаешь, всякое может произойти, но мы надеемся, что худший из всех возможных сценариев всё же не будет реализован.

— Понятно… Значит, я на крючке у ваших коллег? И что мне в этой ситуации делать?

Говорил я в целом спокойно, но в душе моей бушевала буря эмоций. Бляха муха, жил себе спокойно, книжки пописывал, музыкой занимался, боксом, и тут на тебе… Для Полякова с Боханом, конечно, новогодний подарочек совсем уж адский, но и мне товарищ подполковник подбросил нехилый такой мешочек с сюрпризом.

— Пока они только присматриваются, — продолжал тем временем Сергей Борисович, — нас же и озадачили, конкретно Ивана Ильича. Ну а он как бы меня на это направление бросил ответственным, а уже мне пришлось изображать бурную деятельность и лично назначать сотрудников для наружного наблюдения. Так что если почувствуешь, что за тобой ведётся слежка — хотя вряд ли заметишь, у нас люди опытные — в общем, не дёргайся, а просто делай вид, что ничего не заметил. И вообще, живи, как и раньше жил, только старайся не совершать опрометчивых поступков.

— А не рискуете, общаясь сейчас со мной? Вдруг кто-то из ваших подчинённых сейчас за нами наблюдает?

— Не рискую, потому что сам приказал на сегодня снять наблюдение.

— А, ну это хорошо… Кстати, Сергей Борисович, очень хочется знать, как вы и ваши соратники распоряжаетесь полученной от меня информацией? Какие-то подвижки вообще происходят? А то через год уже наше руководство надумает войска в Афганистан вводить…

— Происходят подвижки, и вскоре ты сам кое о чём узнаешь…. Извини, большего пока сказать не могу, можешь считать это государственной тайной. Но одно могу сказать наверняка — этот вариант развития истории будет кардинально отличаться от того, в котором пришлось жить тебе.

— Надеюсь, это будет капитализм если и не с человеческим лицом, то хотя бы а-ля КНР моего будущего? — хмыкаю я и тут же становлюсь серьёзным. — Если честно, Сергей Борисович, мне по барабану, как будет называться строй, при котором будем жить мы и наши потомки в этой Вселенной. Главное, чтобы жили они хорошо, получали то, что заработали. И чтобы на заработанное могли купить свободно то, что хотят, хоть утюг, хоть автомобиль. Будет роль компартии руководящей, не будет — всё одно, лишь бы во главе государства стояли адекватные люди, которые жили бы чаяниями простого народа. Китайцам в моем будущем удалось взять лучшее от капитализма и оставить лучшее от социализма, и я ещё раз повторюсь, что повторять чужие достижения, если они приносят пользу, не только можно, но и нужно.

— Здесь я ничего не могу возразить, полностью согласен по всем пунктам. Вот над этим мы и работаем в данный момент.

— Может, уже скажете, кто это МЫ?

— В своё время узнаешь… Ладно, давай я тебя подвезу, а то уже поздно, да и пьяненьких хватает, многие уже Новый год отмечают заранее. Не хватало ещё, чтобы по темноте вляпался в какую-нибудь историю.

— Думаете, не отобьюсь от пьяненьких, — с трудом сдерживаю улыбку.

— Думаю, отобьёшься, — серьёзно отвечает Козырев, трогаясь с места. — Но боюсь, что можешь превысить пределы самообороны, а это может повлечь за собой ненужные проблемы.

— Ну, если в этом плане, то да, — соглашаюсь я.

А сам смотрю в окошко «Москвича» на предновогоднюю Пензу, улицы которой украшены пусть и скудной по меркам будущего, но всё же разноцветной иллюминацией. В прежней своей жизни я, помнится, в преддверии Нового года испытывал более восторженные чувства. Особенно когда мама приносила с работы сладкие подарки — в типографии на этом не экономили. На новой работе ей уже по причине возраста отпрыска ничего не дали, что, впрочем, меня не сильно расстроило. Во-первых, я и сам мог купить себе любой подарок, вон и своих друзей одарил красочным пакетами, а во-вторых, в отличие от первой жизни меня на сладкое что-то не очень тянуло. Видно, таким образом работало моё взрослое сознание, которое шоколадной конфете предпочло бы кусок хорошо прожаренного мяса.

К празднику, как и год назад, я приготовил своим близким женщинам подарки — маме и Инге. Обеим по флакону их любимых духов, которые так просто походя не купишь. Достал их заблаговременно. Понятно, что пакету со сладостями Инга тоже обрадовалась, но эта небольшая коробочка с надписью «Чайная роза» (такую же я дарил год назад) сделала её радость ещё более полной.

31 декабря, когда наши мамы хлопотали по дому, готовя новогодний стол, я с утра наведался к бабушке, которая ещё была вполне в адеквате, и моему приходу очень обрадовалась. Посидел у неё до обеда, она меня всё же накормила жареными на сковороде пельменями под сметанку, знала, как я их люблю. Сказала, что Новый год они встретят вместе с соседкой, такой же одинокой старушкой.

А я после бабули добежал до Инги, и мы прогулялись в кино, посмотрели уже давно вышедшую французскую комедию с Ришаром «Высокий блондин в чёрном ботинке». Билеты мы купили на последний ряд, зал был полупустым, поэтому нам никто не мешал целоваться. Бессовестная, чуть до оргазма не довела. Впрочем, и я постарался, успевая и ухо с шейкой облизывать, и мять упругую девичью грудь. Не кино, а сплошная эротика. А когда сеанс закончился, мы с Ингой отправились к ней в гости «слушать новые пластинки». Поздравил её маму с наступающим Новым годом, подарил очередные духи, вручил и подарок её мужу в виде прикроенного ещё с Москвы блока «Мальборо», а затем мы уединились в её комнате и включили на проигрывателе действительно новый диск «Love Beach» американской группы «Emerson, Lake & Palmer». Под их позитивные песенки мы и слились, что называется, в экстазе.

Я лез ей кончиком языка в ухо, и чувствовал, как судороги вожделения пробегают по её телу, а она, ничуть не стесняясь, расстегнула ширинку на моих джинсах и запустила туда свои шаловливые пальчики.

— Какая у тебя очаровательная родинка за ушком, — прошептал я, на мгновение оторвавшись от исследования её ушного прохода.

В ответ получил лёгкий массаж своих гениталий, после которого мой половой орган оказался в полной боевой готовности. Я тут же нашарил в кармане джинсов упаковку презерватива (блин, предпоследняя, надо будет в Москве как-нибудь прикупить), лихорадочно разорвал и приспособил резиновое изделие куда положено. Затем дотянулся до ручки громкости проигрывателя и после этого мы уже позволили себе оттянуться по полной. Нет, Инга всё же старалась сдерживать свои стоны, иначе даже американское трио не смогло бы их заглушить, но в целом процесс совокупления прошёл без оглядок на запертую изнутри дверь.

После того, как всё закончилось, и мы слегка передохнули, лёжа рядом друг с другом на диване, Инга достала из своего стенного шкафчика чистое полотенчико, которым мы навели чистоту в некоторых местах вместо недоступного сейчас душа. После чего она вышла из комнаты, чтобы втихую от занятой готовкой мамы (Михаил Борисович вот-вот должен был прийти с работы) сунуть полотенце в стопку грязного белья. А я тем временем бессовестно выбросил использованный презерватив в форточку. Не в карман же его прятать!

М-да, ещё два года мне ждать, чтобы сделать Инге предложение руки и сердца. А там уже, даст бог, у нас появится собственная жилплощадь, по которой мы, если захотим, сможем разгуливать хоть голышом.

— Максим, ты там в Ялте этой за Ингой хорошенько приглядывай, — в очередной раз напутствовала меня её мама.

— Не беспокойтесь, Нина Андреевна, буду беречь как зеницу ока!

В 7 вечера, довольный, как объевшийся сметаны кот, я был уже дома. Здесь тоже подготовка к празднику шла полным ходом, и я от скуки полистал телепрограмму. Эх, «Клуб кинопутешественников» закончился час назад. Жаль, на безрыбье и Сенкевич со своими историями смотрелся привлекательно. Далее у нас идёт «Советский Союз глазами зарубежных гостей»… Да уж, не знаю, чем наша страна может удивить европейцев или американцев. Разве что баней и водкой под блины с красной икрой, ну ещё Кремлём с Мавзолеем, где лежит, как говорили в моё время, уже и не обтянутый кожей скелет, а восковая кукла с лицом Ленина. Я бы всех этих интуристов отправлял на Камчатку. Вот там природа, первозданная, можно сказать: действующие вулканы, Долина гейзеров, тайга, медведи, Охотское море с богатейшей фауной… Или на север, пусть в Кижи и на Соловки заглянут.

О, в 19.50 премьера художественного фильма «31 июня». Почти что про меня, тоже герои путешествуют в прошлое и обратно. И песни хорошие там звучат, и актриса в главной роли — пэрсик! Как её, Наталья Трубникова, кажется. А ещё там сыграл танцор Александр Годунов, который вскоре окажется невозвращенцем. А может и не окажется, я про него в своё время рассказал Козыреву.

Показ двухсерийного фильма завершится в 22.45. Дальше — «На арене цирка». Потом документальный фильм «Страна моя», и наконец в 23.50 «С Новым годом, товарищи! Поздравление советскому народу». Похоже, Леонид Ильич будет поздравлять. После него под оливье и шампанское — долгожданный и любимый всем населением СССР «Голубой огонёк».

Я покосился на пишущую машинку. Что-то давненько я за неё не садился, с тех пор, как добил «Ладожского викинга». А уже ручонки-то начинают понемногу чесаться. Правда, о чём будет следующая книга — пока не представлял. С этими бы ещё разобраться, надеюсь, в течение года всё, что пока в рукописном состоянии, будет опубликовано в журналах и отдельными изданиями. В издательстве «Молодая гвардия» должна выйти «В горах Прикарпатья», а если повезёт, то ещё и «Ладожский викинг». В «Юности» тоже жду продолжения публикации о похождениях Вити Фомина. С «Сиротой» у них сложнее, но его начинает публиковать «Сура». Ничего, книга всё равно станет бестселлером, особенно на фоне того дефицита фэнтези, который наблюдается на полках книжных магазинов и в библиотеках. Главное — чтобы она дошла до читателя, а там пусть хоть самиздатом распространяется. А про новую книгу будем думать после новогодних праздников. Которые, к тому же ознаменуются полётом в Крым, из-за которого через почти сорок лет разосрутся два братских народа. Ротару я звонил вчера вечером, застал дома, и заявил, что в Ялту мы полетим с моей подругой или я вообще не полечу. Ротару покорно проглотила мой ультиматум, дала согласие и 4-го января ждала нас у себя в гости. Предупредила, что забронирует двухместный номер в гостинице, так как сама живёт скромно, в двухкомнатной квартире вместе с мужем и своими родственниками. Вот тебе и звезда… Неужто и впрямь в двушке с роднёй обитает? И при этом готова выложить солидные бабки за песню? Что-то у меня в голове это не состыковывалось. Ну да ладно, война покажет.

Сели за стол в 10 вечера. В преддверии боя курантов понемногу набивали животы, причём мама заявила, что горячее будет подано во второй части праздничного ужина, уже после наступления нового, 1979 года. Судя по доносившимся с кухни запахам, от которых слюнки текли, это было какое-то мясное жаркое. Я пытался маме помочь на кухне, но она меня отшила, мол, не мешайся, сама управлюсь.

Пока же перед нами были выставлены три вида салата: классический «Оливье», «Мимоза» и «Рыба под шубой». Плюс сырная и мясная нарезка, нарезанные кусочками копчёная скумбрия и сельдь. Из напитков только извлечённые из холодильника три бутылки «Буратино». Под бой курантов поднимем бокалы с шампанским, а там батя может и водку употребить, если будет желание. До наступления Нового года — ни-ни.

Всё-таки хорошо иметь соседа — директора продуктовой базы. Особенно когда продукты получаешь от него без наценки, которая ушла бы в карман заведующего базой. Может, мне в знак благодарности Гамлета Ашотовича вывести положительным персонажем в следующей книге? Вот он уж точно обрадуется. Тогда эта книга точно должна быть не викингов, скандинавов с такими именами и отчествами среди них однозначно не встречалось.

А пока я не без удовольствия вливал в себя стаканы газированного напитка. Вот умели же раньше лимонады у нас делать, не сравнить с той химической фигнёй, что в моём будущем продавалась в пластиковых бутылках. Мне сейчас никакой Кока-Колы не надо, «Буратино» производства пензенского завода безалкогольных напитков вполне удовлетворял моим запросам.

К моменту, как на экране нашего цветного телевизора появился дорогой Леонид Ильич, я уже порядком наелся и меня начинало клонить в сон. Сказывалась ещё и бурная постельная сцена, случившая несколько часов назад, о которой я вспоминал не без удовольствия. Но спать нельзя, мне ещё Ингу ночью выгуливать, как и год назад. Правда, на улице подморозило, договорились завалиться на часик-другой к какой-то её знакомой, родители которой на всю ночь уехали встречать Новый год к родственникам, о дочке разрешили повеселиться с друзьями.

О, наконец-то появилась заставка новогоднего обращения руководителя ЦК КПСС к советскому народу. А вот и он сам, на фоне какой-то блеклой, гофрированной занавески. Лапин мог бы что ли дать команду на заднике изобразить Кремль со звёздами или вообще Красную площадь.

— Здравствуйте, дорогие юные друзья! Поздравляю всех вас с Новым годом! — начал поздравлять нечленораздельно граждан 1/6 части суши Леонид Ильич.

Хм, а чего это он так интересно обращается, словно бы к детям? Выяснилось это тут же, когда Брежнев заявил, что ООН решила провозгласить 1979 год Годом ребёнка.

— Это очень хорошее, правильное решение. Ведь дети — это наше будущее. Им придётся продолжать дело своих отцов и матерей. Они, я уверен, сделают жизнь на Земле лучше и счастливее.

М-да, какой же он совсем немощный… И ещё четыре года вот так будет разваливаться на ходу, теряя запчасти. Как же нужен стране молодой и целеустремлённый лидер, но только, конечно, не мечтатель со Ставрополья.

— Дорогие ребята, мальчики и девочки! Придёт время, вы тоже станете взрослыми, и тогда забота о будущем ляжет на ваши плечи. А пока желаю всем вам здоровья, счастья, мирной и радостной жизни!

Ну вот теперь можно и бокалы с шампанским поднять. Каждый из нас предварительно, как и полагается, загадал про себя желание. Не знаю, как мама с батей, а я, учитывая, что по традиции вроде бы можно загадывать только одно желание, загадал всем нам, включая Ингу, здоровья. Будет здоровье — будет и всё остальное.

В десять минут первого я позвонил Козыревым, поздравил взявшую трубку Нину Андреевну с Новым годом и, когда она передала трубку Инге, её тоже. После чего сказал, что выхожу, чтобы ждала меня минут через пятнадцать. В эту ночь мы гуляли почти до трёх утра, правда, больше полутора часов проведя на подоконнике в подъезде её дома, где нацеловались до такой степени, что у обоих распухли губы.

1 января я ведь день занимался ничегонеделаньем. По телевизору днём смотреть было почти нечего, разве что вторую серию фильма «Волшебный голос Джельсомино» и обе серии «Обыкновенного чуда» Захарова. Но эти фильмы я знал уже наизусть, а потому взялся перечитывать привезённого ещё из Ташкента Конан-Дойля. И так зачитался, что даже забыл о том. что в 19.20 по Первой программе ЦТ транслируется первая часть заключительного вечера VIII Всесоюзного фестиваля «Песня-78», вторая часть — после программы «Время».

Позвала меня мама. Расселись перед телевизором, ну и, конечно же, без комментариев мамы тут не обошлось. Особенно когда на экране мелькнула моя физиономия.

— Ой, смотри, отец, смотри, это же Максимка!

А через несколько минут камера на пару секунд выхватила и лица мамы с Ингой, что тоже сопровождалось отчаянным криком:

— Глядите, это же мы с Ингой!

Батя тоже периодически охал и ахал, и то и дело с гордостью поглядывал на меня. Видно, думал, какой же талантливый парень появился на свет не без его непосредственного участия. В общем, никогда ещё просмотр «Песни года» в нашей семье не сопровождался такими эмоциями. Да и практически для всей Пензы, которая поголовно смотрела этот выпуск, я тут же стал знаменитостью. Что уж говорить о наших соседях, которые тут же принялись названивать в дверь. Телефонных звонков тоже хватало, в основном от маминых сослуживцев — настоящих и прошлых — знакомых, подруг, моего дяди и его жены. Через эту трель едва сумели пробиться Инга и мои ещё недавно лучшие друзья Пашка Яковенко, Андрюха и Игорь. Всем не терпелось выразить своё восхищение, так сказать, искупаться в лучах моей славы. Да-да, и Инга не исключение, я давно заметил, что она гордится тем, какой у неё знаменитый парень, хотя и пыталась это всячески скрыть.

Мы с Ингой решили не тащиться в Москву, чтобы оттуда прямым рейсом долететь до Ялты. Гораздо логичнее было из Пензы улететь в Симферополь, а оттуда рейсовым автобусом добраться до Ялты. Тем более что билеты в продаже были свободно, правда, в отличие от летнего расписания, зимой в Ялту летал один рейс в неделю. И был он 3-го января. Выяснив ситуацию, я накануне вылета перезвонил Ротару, чтобы уточнить время нашего появления в Ялте. Вот только она оказалась в отъезде, выступала на каком-то мероприятий как раз в Симферополе и должна была вернуться поздно вечером, если вообще не за полночь. Я попросил поднявшего трубку её брата передать, как вернётся, Софии Михайловне, что композитор из Пензы и его девушка прилетят на сутки раньше. Если она не сможет появиться в Ялте 3-го, ничего страшного, мы найдём, где переночевать.

В 7 утра по Москве в моей квартире раздался телефонный звонок. К этому времени я уже практически сидел на чемоданах — на самом деле весь мой багаж составляла вместительная спортивная сумка. Сам же и поднял трубку, услышав на том конце провода голос Ротару.

— Максим? Доброе утро, надеюсь, не разбудила? Я вчера только в первом часу ночи домой вернулась, не решилась тебе так поздно звонить. Я так понимаю, вы с вашей девушкой уже скоро вылетаете?

— Да, рейс на Симферополь с посадкой в Харькове в 8.50. В столице Крыма будем в 14.05.

— Прекрасно, а когда у вас обратный рейс из Симферополя в Пензу?

— Увы, только через неделю, так что обратно летим из Ялты в Москву, а там уже поездом или самолётом в Пензу.

— Что ж, из Ялты в Москву рейсы каждый день. Так что можете гостить сколько угодно. Билеты не забудь сохранить, я договорилась, что ты проведёшь в Ялте творческий вечер, а Крымская филармония за это оплатит ваш перелёт туда и обратно. Билеты с московского рейса вышлете потом почтой…

— София Михайловна, да бросьте, все эти перелёты — копеечное дело на фоне нашего с вами возможного договора. Давайте не будем мелочиться.

— Что ж, — послышался на том конце провода чуть слышный смешок, — как скажешь. А насчёт как добраться из Симферополя в Ялту — не заморачивай себе голову, я договорюсь, чтобы от нашего ялтинского отделения Крымской филармонии к аэропорту приехал автобус, сама вас встречу сегодня с пензенского рейса. Если что — автобус приметный, хоть и «пазик», но во весь белый борт синяя надпись: «Крымская филармония».

На том и порешили, а через полчаса я садился в такси, чтобы транзитом через дом Инги забрать её и дальше уже ехать в аэропорт. Нина Андреевна и Михаил Борисович, как я понял, целиком и полностью доверяли мне своё чадо. Как говорится, мы в ответе за тех, кого приручили.

Да-а, летом мы бы помучались, доставая билеты в Симферополь, хотя в это время года самолёт и делает три рейса в неделю. Сейчас же всего один рейс, и всё равно салон полупустой. Надеюсь, взлетим нормально, и спокойно долетим до Харькова, а оттуда и до Симферополя.

В салоне ЯК-42 было тепло, даже очень, немудрено, что мы с Ингой сняли нашу верхнюю одежду, как и почти все пассажиры. Один из них — вернее, одна — меня узнала, о чём тут же во всеуслышание доложила всем присутствующим. Пассажиры стали приподниматься, чтобы увидеть самого Максима Варченко, который недавно появлялся в телепрограмме «Песня-78».

От леденцов «Взлётных» не отказались, а предложенный чуть позже завтрак проигнорировали. То, что предлагала коренастая, но в целом миленькая на лицо бортпроводница, вызывало лишь желание зажмуриться и не видеть всего этого кошмара. Может, на московских авиалиниях питание и получше, я уж не говорю про международные авиарейсы, но сейчас есть непонятно что, да ещё и, судя по репликам некоторых пассажиров, холодное, нам совершенно не улыбалось.

В Харькове мы приземлились около полудня, трое пассажиров там вышли, а загрузились человек десять, стало чуть шумнее. Один из новоприбывших — хмурый и какой-то дёрганый мужичок лет около тридцати в кургузом пальтишке — занял место с краю через ряд от нас.

Когда взлетели, Инга решила подремать, положив голову на моё плечо. А я сосредоточился на чтении захваченной из дома книги о похождениях Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Хм, кстати, уже в этом году Игорь Масленников приступит к съёмкам сериала, которому судьбой предопределено стать культовым. Надеюсь, моё вмешательство в историю не повлияет на съёмки фильма, хочется, чтобы хотя бы первые серии вышли в уже привычном мне виде.

В какой-то момент от чтения меня отвлекла проходившая по салону бортпроводница, предлагавшая всем уже отобедать. Еда хоть и выглядела получше, но нет, уж лучше потерпеть до Симферополя. Надеюсь, Софа не оставит своих пензенских друзей голодными.

Тем временем стюардесса подкатила свой столик на ножках к тому дёрганому товарищу, а он неожиданно поманил её пальцем и что-то негромко сказал ей на ухо, отчего она неожиданно побледнела. Интересно, что такого он ей сказал? Да ещё и показывает вроде бы что-то, но что — не видно из-за спинки кресла. Моментально забыл о своём столике с едой, она чуть ли не бегом рванула назад по салону в сторону кабины пилотов.

Хм, что-то мне это не нравится. Особенно перестало нравиться, когда показался один из пилотов (а может бортмеханик, я в этих погонах не разбирался, но думаю, это всё же бы пилот) и с напряжённым лицом подошёл опять же к этому мужику. Тот уже начинал заметно нервничать, хотя общавшийся с ним пилот разговаривал спокойно, что-то ему объясняя при помощи рук. И вдруг пассажир оттолкнул пилота с такой силой, что тот врезался спиной в боковушку сиденья напротив, а сам вскочил и, отбросив в сторону портфель, вскинул над головой правую руку с зажатым в ней каким-то овальным, ребристым предметом болотного цвета. Ба, да никак это Ф-1, она же легендарная «лимонка»! Как он умудрился пронести её в самолёт? Хотя… Это же не международный рейс, я же помню, что нас в Пензе при посадке досматривали кое-как, кто бы мог подумать, что на внутреннем рейсе окажется настоящий террорист.

— Всем сидеть! — срывающимся голосом заорал мужик. — Хоть один дёрнется — взорву на хер этот сраный самолёт!

В салоне раздался женский крик: «Ой, мамочки!», а я с каким-то отстранённым чувством подумал: «И почему сразу сраный? Вроде говном не пахнет. Пока…»

А тем временем террорист (ну а как ещё его назвать?) схватил левой рукой за форменный китель пилота и, брызжа слюной, заорал ему в лицо:

— Слышь, ты… Или мы летим в Турцию, или я на хрен взорву этот сраный самолёт! Так и передай своему командиру!

Опять сраный… Что-то его прямо-таки зациклило на этом слове.

— Товарищ, — неожиданно вклинилась подошедшая сзади бортпроводница, — успокойтесь, пожалуйста, сядьте на своё место, мы свяжемся с диспетчером, а он уже свяжется…

— Пошла на х… отсюда, сука!

Отпустив пилота, он освободившейся рукой толкнул девушку в грудь, она не удержалась на ногах и растянулась в проходе, сильно ударившись затылком о пол. Я невольно дёрнулся, но в последний момент разум возобладал над эмоциями. Как и у второго пилота, каковым, судя по всему, являлся этот член экипажа. Он не стал кидаться с кулаками на террориста, а помог бортпроводнице подняться и усадил её на одно из свободных кресел.

— Что ж вы творите? — обратился он к бузотёру. — Зачем так?

— А не хер было лезть, когда тебя не просят! Давай, ступай к командиру и передай мои требования.

— Но у нас не хватит топлива, чтобы долететь до Стамбула, даже до любого турецкого города. Всё равно придётся делать дозаправку в Симферополе.

— А я думаю, что хватит. От Симферополя до Турции рукой подать, а в самолёты всегда заливают топливо с запасом. Так что не хрен мне тут мозги пудрить. А чтобы вы там были покладистыми, я сделаю вот так.

С этими словами он выдернул кольцо, при этом до побелевших в суставах пальцах сжимая предохранительную скобу.

— Все видели? — крикнул он, озираясь вокруг выпученными глазами. — Это не муляж, это настоящая граната и, если я отпущу спусковой рычаг — всем нам хана. И пока мы будем падать с пробоиной в корпусе, успеете поблагодарить и вот его, и его командира.

— Пожалуйста, — раздался крик всё той же женщины, что возопила «Ой, мамочки!», — пожалуйста, сделайте, как он просит! У меня в Евпатории дочка и внучка, я вот им гостинцев везу…

— Да заткнись ты, дура! — уже беззлобно прикрикнул на неё террорист. — Они и так всё поняли? Я правильно говорю?

— Как же не понять, — пробормотал пилот, косясь на руку с зажатой в ней гранатой. — Вы всё очень даже доходчиво объяснили. Сейчас я пойду доложусь командиру, а вы держите, пожалуйста, рычаг крепче. Не хотелось бы, чтобы погибли невинные люди.

Я покосился на Ингу, она уже успела проснуться и с ужасом смотрела на происходящее. Даже рот приоткрыла, и я невольно залюбовался её жемчужными зубками. Блин.

— Макс, а что это такое? — прошептала она, не сводя расширенных зрачков с террориста.

— Да дяденька хочет в Турцию лететь, — так же тихо ответил я, — а чтобы пилоты были сговорчивее — гранату вон грозится взорвать.

— И ты так об этом спокойно говоришь?! Мы же разобьёмся!

— Если отпустит предохранительную скобу, то вполне вероятно. Может даже раньше умереть, когда нас изрешетит осколками, поэтому лучше спрятаться за спинками сидений.

А вот странно, я в своё время читал про угонщиков самолётов в СССР, но такого случая что-то не припомню. Или это я так успел повлиять на ход истории своим появлением в собственном подростковом теле? Как бы там ни было, суть дела от этого не меняется: перед нами — вооружённый гранатой террорист, который в любой момент может разжать пальцы и нам всем хана. А мне ну очень не хочется погибать в самом расцвете лет, когда всё самое интересное только начинается. Эй, «ловец», ты же не допустишь этого?

Тут в проходе появился уже, похоже, сам командир экипажа, более возрастной, с уже пробивавшейся на висках сединой.

— Гражданин… э-э-э, не знаю, как вас зовут… Гражданин, мой второй пилот вам правильно сказал, что топлива для перелёта в Турцию у нас не хватит. Мы просто упадём в Чёрное море. Поэтому я всё же настаиваю на посадке в Симферополе, где мы сможем дозаправиться.

Террорист задумался, судя по зарозовевшим пальцам, он даже слегка ослабил хватку, и я невольно сглотнул слюну, представив, как граната взрывается, разнося на мелкие кусочки и этого клоуна, и командира экипажа. А я успею нырнуть за спинку кресла? Инга вон уже пригнулась, лишь глаза выглядывают, отслеживая обстановку.

— Ладно, садитесь в Симферополе, — всё же согласился террорист. — Но не дай бог я замечу ментов — все они вместо со мной полягут.

Он обвёл рукой с зажатой в ней гранатой присутствующих, большинство из которых испуганно вжались в свои кресла. Хрен его знает, насколько у него хватит сил как физических, так и моральных держать прижатой скобу, вдруг надумает переложить гранату в другую руку и в этот момент произойдёт фатальная ошибка? Или просто решит — пропадай всё пропадом, уж лучше сдохнуть, чем так жить. И заберёт с собой человек тридцать пассажиров, стюардессу и трёх членов экипажа. В общем, неприятное развитие событий вполне вероятно, особенно если учесть, что это нервный тип по-прежнему стоял в проходе, несмотря на уговоры командира экипажа занять своё место. Тем более впереди посадка, все должны пристегнуться.

— Вот когда будем садиться — тогда и пристегнусь. А сейчас я должен контролировать салон. Эй, чтобы все сидели смирно, — крикнул он пассажирам, обернувшись вокруг своей оси.

Он так и не сел до самого Симферополя. Главное, что сели мы, и над нами уже не довлела угроза рухнуть с высоты в 10 тысяч метров из-за дыры в фюзеляже. А дальше самолёт заехал куда-т, похоже, в дальнюю часть аэродрома, куда подогнали сразу три пожарных машины, четыре «скорых» и парочку милицейских, не считая чёрной «Волги». Хоть дядька с гранатой и предупреждал, что при появлении ментов взорвёт всех к чёртовой матери, однако, к счастью, свою угрозу не выполнил. Наверное, всё же рассчитывал вырваться «на свободу», да и люди в форме пока в салон не пытались пролезть.

Вместо этого началась нудятина в виде переговоров с местными, как я понял, чекистами, от которых был выслан переговорщик. Мужчина средних лет в тщательно выглаженном костюме назвал оппонента с гранатой Дмитрием Сергеевичем, похоже, успели пробить информацию о нём до посадки самолёта.

На вопрос, зачем он это делает, угонщик заявил, что устал жить за «железным занавесом», хочет вдохнуть воздух свободы, и он лучше отожмёт скобу гранаты, нежели примет предлагаемые ему условия. Единственное, чего комитетчику удалось добиться — эвакуации двух детей, одному лет семь на вид, второму лет одиннадцать. И оба не желали покидать своих матерей, орали благим матом, однако тут террорист проявил завидное упрямство.

— Только дети, — безапелляционно заявил он, — все остальные сидят и ждут, пока мы не взлетим.

Интересно, а потом он всех отпустит? Из люка начнёт выбрасывать, прямо в воздухе?

Похоже, переговоры зашли в тупик. Любитель туретчины не собирался уступать своих позиций, представитель крымского КГБ имел, видимо, чёткие указания, за рамки которых не мог преступить. Предложение сдаться и тем самым значительно облегчить свою участь террориста не мотивировали.

Патовая ситуация, а между тем ручка-то у Дмитрия свет Сергеевича давно уже подрагивает, того и гляди, пальчики разожмутся. В то же время переложить гранату в другую руку он не рискует, возможно, правильно делает — не ровен час, выронит боеприпас, и ближайшее окружение проляжет вместе с ним и нервно кусающим губы комитетчиком. А рядом с ним с десяток человек в радиусе прямого поражения, в том числе несколько женщин и один старичок в очочках.

Что ж, видимо, настало время выхода на арену звезды шоу, до этого скромно стоявшей за кулисами.

— Дяденьки, а можно в туалет?

Это я попросился плаксивым голосом, старясь изобразить котошрековский взгляд. Даже Инга, как я понял боковым зрением, посмотрела на меня с недоумением. Немудрено, ведь таким она меня никогда ещё не видела.

— Какой туалет?! Терпи, пацан, — хмуро отмахнулся террорист, — щас может договоримся с ментами.

— Дядь, я не вытерплю. Я по-большому хочу.

Да уж, пришлось мне слегка опозориться на весь салон. Прости, Инга, что твой парень вынужден до такой степени унижаться, но иначе, боюсь, из моей задумки подобраться к телу этого придурка ничего не выйдет.

— Да уж пусть сходит, он же не убежит, — попросил за меня чекист. — Не убежишь ведь?

— Да вы что, нет конечно! — заверил я, для пущей правдоподобности приложив руки к груди.

Дмитрий Сергеевич, видимо, оценив возможные риски между моим побегом и вонью на весь салон, выбрал, как ему казалось, меньшее из зол.

— Ладно, только в передний иди, и чтобы мне мухой, туда и обратно. Не засиживайся.

В передний — это, видимо, чтобы не сбежал, так как выход у нас в хвостовой части. А я и не собирался.

— Спасибо, дяденька!

Я часто-часто заморгал, демонстрируя тем самым свою признательность, про себя думая, что всё же не стоит переигрывать. Шёл и ловил на себе насмешливо-сочувствующие, а местами и слегка презрительные взгляды пассажиров. А во взгляде тётки, которая кричала, что с ними летит сам Варченко, промелькнуло разочарование. Вот так и умирают кумиры. Причём иногда в буквальном смысле. Надеюсь, сия участь меня всё же минует.

Протискиваюсь мимо посторонившегося дядьки с гранатой. В последний момент понимаю, что морально ещё не готов, и похоже, придётся всё делать на обратном пути, так как после просьбы об отправке естественных надобностей и реакции окружающих почувствовал в себе недостаток решимости. А без неё можно завалить самое, казалось бы, плёвое дело. Тогда как в данный момент ситуация далеко не из простых.

Зайдя в туалет, первым делом ополоснул пунцовое лицо холодной водой. Глядя на своё отражение в зеркале, подумал, что, быть может, вижу его в последний раз. Но теперь отступать уже поздно, особенно после того позора, который пришлось только что пережить. Именно эта мысль заводит меня до состояния берсерка, правда, контролирующего свои действия. Как тогда, в финальном поединке ташкентского первенства СССР год назад. Как раз то, что надо.

На всякий случай нажимаю слив, снова включаю кран, как будто мою руки, и только после этого выхожу из туалета. Картина всё та же: грустный чекист пытается разжалобить террориста и разрешить отпустить хотя бы женщин. Я так понимаю, если это условие Дмитрий Сергеевич выполнит, то спецназ получит лицензию на штурм самолёта. Об оставшихся внутри можно уже не беспокоиться: мужики как потенциальные защитники Родины всегда должны быть готовы за неё умереть. Похоже, понимал это и угонщик, тот не собирался идти больше ни на какое уступки и в момент моего движения по проходу как раз нудел, что его пальцы начинают неметь, и если через пять минут самолёт не взлетит… А что потом, подумал я, пальцы нудеть перестанут? Не выбросит же он гранату в иллюминатор, который ещё надо умудриться открыть, ему нужно держать гранату в руке до момента приземления в Стамбуле. А что, может махнуть в Турцию? Когда ещё возможность представится? Это в моём будущем практически любой россиянин мог слетать на заграничный курорт, от дешёвых турецких и египетских до более престижный Таиланда и Мальдивы. А в это время та же Турция для подавляющего большинства соотечественников является такой же недостижимой мечтой, как полёт на Марс.

Нет, не сметь забивать голову подобной чушью. Тем более я уже подхожу к парочке чекист-террорист, про себя размышляя, что история знает примеры, когда и чекисты становились террористами. Но сейчас это не тот случай.

— С облегчением! — ехидно поздравляет меня Дмитрий Сергеевич.

— Спасибо, — благодарно отвечаю и ту же киваю в направлении хвоста самолёта. — Ой, а что это?

Не ожидавший от меня такой заподлянки мужик на инстинкте делает полоборота, удобно поставляя правую сторону челюсти, в которую и летит мой кулак. В этот удар я вкладываю всю свою силу, но в то же время помню, что, даже отправив соперника в нокаут, я не должен расслабляться ни на мгновение. Потому что в следующий миг предстоит сделать самое важное — а именно поймать руку падающего террориста и не дать пальцам разжаться. Только когда прошло секунд пять и я понял, что успел, у меня возникло непреодолимое желание сесть прямо на пол и вытереть моментально выступивший на лбу пот, как будто я только что отпахал пару раундов. Кинул взгляд на опешившего комитетчика:

— Чего стоим? Скотч, изоленту, колючую проволоку — что-нибудь, чем можно замотать руку.

— Ага.

Тот, видимо, пропустив мимо ушей мой мрачный юмор про колючую проволоку, кивает и стремглав мчится к выходу. Я же ловлю на себе взгляды пассажиров, которые осмеливаются выглянуть в проход. Что, не ждали от плаксивого дурачка таких действий? Больше всего меня радует реакция Инги. Та не только облегчённо улыбалась, но ещё и сделала попытку прийти мне на помощь. Пришлось прикрикнуть, чтобы сидела на месте и не высовывалась. Мало ли что…

Чекист возвращается примерно минуту спустя, и не один, с ним ещё двое человек. Пока его не было, Дмитрий Сергеевич сделал попытку прийти в себя, пришлось одну руку освободить и продлить его отключку ещё одним ударом в челюсть.

Один из новоприбывших тут же споро принялся приматывать гранату к руке террориста синей изолентой, второй позволил мне убрать руку и теперь сам сдавливал пальцы угонщика. Я потряс пальцами: вроде и держал недолго, но, похоже, так сильно, что у самого чуть не онемели.

— Вставай, гнида!

Это они горе-угонщика на ноги поднимают. Тот всё ещё не может окончательно прийти в себя, ноги подкашиваются, но всё же фокусирует на мне свой взгляд.

— Сучёныш… Знал бы…

Что он сделал бы, если бы знал — для меня остаётся загадкой, так как его всё же уводят под белы руки, сцепив их спереди «браслетами». Переговорщик, как и все присутствующие, провожает их взглядом, после чего поворачивается ко мне и жмёт руку:

— Спасибо, товарищ, огромное спасибо! Вас как зовут?

— Максим.

— Вы проявили настоящий героизм, Максим!

Тут кто-то начинает аплодировать, а затем к овациям присоединяются все присутствующие в салоне, включая выползший из своей кабины экипаж вместе с коренастой бортпроводницей. С трудом преодолеваю желание кланяться, как артист после выступления, лишь смущённо улыбаюсь:

— Да что вы, на моём месте…

Тут же осекаюсь, понимая, как глупо звучит заезженная фраза. А дальше меня уводят в комнату милиции при здании аэропорта, где я должен дать показания, и где записывают мои данные, на всякий случай проверив паспорт. Инга терпеливо дожидается меня в коридоре. Пока со мной общаются, приходит информация, что граната настоящая, не муляж. Даже не знаю, радоваться или огорчаться. Всё-таки с настоящей гранатой мой поступок выглядит более героическим.

Наконец присутствующий при «допросе» начальник УКГБ Крымской области, представившийся Николаем Петровичем, жмёт мне руку:

— Ещё раз большое спасибо за проявленную смелость и смекалку! О вашем поступке, Максим Борисович, мы обязательно сообщим по месту вашего жительства и по месту учёбы.

— Вот что значит занятия боксом, — добавляет такой же счастливый начальник местного УВД.

Он тоже долго трясёт мне руку, после чего интересуется, не нужно ли мне помочь с доставкой меня и моей девушки в Ялту? Я отвечаю, что меня должен поджидать автобус от Крымской филармонии.

— Точно, стоял такой на стоянке у аэропорта. А вот Ротару не видел.

— Должна была в зале прилёта ждать.

— Ну тогда пойдёмте провожу. Если вдруг ни её, ни автобуса нет — доставим в Ялту в лучшем виде. А можете у нас в ведомственной гостинице вместе со своей девушкой переночевать.

Я благодарно улыбаюсь:

— Всё же надеюсь, что София Михайловна всё устроила.

Ротару и впрямь обнаружилась в зоне прилёта, скромно сидела в уголке, в повязанном на голову платке, не сводя взгляда с прохода, откуда появлялись пассажиры. Увидев нас, вскочила и чуть ли не бегом бросилась навстречу. Подбежала, моргает и, похоже, не знает, что и сказать.

— Здравствуйте, София Михайловна, — заговариваю я первым. — Очень рад вас видеть.

— Здравствуй, Максим, — наконец выдыхает она. — Я слышала об этом ужасе, что случился на борту самолёта. Ты правда обезоружил преступника?

— София Михайловна, — выходит на первый план догнавший нас начальник УКГБ, — все пассажиры давали подписку о неразглашении. Не знаю, откуда вы узнали, но это на данный момент — государственная тайна. Я надеюсь, вы умеете держать язык за зубами?

Не очень-то, на мой взгляд, вежливо, зато действенно. Ротару под тяжёлым взглядом чекиста, что им, пожалуй, можно было заколачивать сваи, сразу закивала и дала понять, что она умеет хранить государственные тайны. После чего оба начальника передали нас с Ингой рук на руки популярной советской певице, которая нас провела к автобусу от крымской филармонии.

— Ну уж мне-то можешь рассказать, что там случилось? — вполголоса спросила она, когда автобус с тремя пассажирами тронулся в направлении Ялты. — Ведь рано или поздно всё равно все всё узнают, так же, как было со взрывами в московском метро[20].

Глядя в её любопытные глаза, я вздохнул и принялся за рассказ, надеясь, что из-за своей болтовни не стану фигурантом уголовного дела. Как-никак и я, и Инга тоже давали подписку о неразглашении, не хотелось бы из героев попасть в разряд преступников.

Глава 11

Транспортное средство производства Павловского автомобильного завода насквозь пропиталось запахом бензина. Поэтому, усевшись у окошка, я сразу же чуть сдвинул фрамужку в сторону, обеспечив хотя бы некоторый приток свежего воздуха. За бортом было плюс семь, натуральная осень, если не смотреть на календарь. Я расстегнул куртку, Инга тоже сидела в своей дублёнке нараспашку, а вот Ротару застегнула пальто на все пуговицы, а платок лишь чуть сдвинула на затылок. Ну да, при её аномальной худобе лучше не рисковать, а то легко можно подцепить простудное заболевание. И вообще сейчас певица была совсем другой, не той, с которой я познакомился на банкете после итогового концерта «Песня-78». В той было что-то хищное, а эту даже можно было принять за простую сельчанку, только очень симпатичную.

О происшествии на борту самолёта я ей в общих чертах рассказал, сгладив кое-какие детали вроде той, когда отпрашивался в туалет по-большому. Сказал, что просто отпросился по нужде. Теперь мы с Ингой смотрели в окно, и она вспоминала, как этой же дорого они ехали на автобусе летом, когда они всей семьёй приезжали в Ялту на отдых. София Михайловна поглядывал на нас со снисходительной улыбкой, может, себя вспоминала в нашем возрасте?

— А что, творческий вечер действительно состоится? — спросил я Ротару, неожиданно вспомнив о её договоре с Крымской филармонией в обмен на оплату перелёта.

— Да, завтра вечером, — кивнула она. — Должен был пройти вечер песен и танцев народов Крыма, но им ради тебя решили пожертвовать. Сможешь что-нибудь рассказать интересное зрителям, а лучше ещё и спеть? Если что, мой ВИА тебе поможет.

— Да без вопросов, а ребят можно не напрягать, я и под простую гитару что-то спеть смогу, как Высоцкий, — скромно заметил я. — Просто анонса мероприятия нигде не вижу, хотя проехали парочку афишных тумб.

— Не успевали афиши напечатать, решили раздать пригласительные по предприятиям Симферополя. Каждый рубль стоит, не так уж и дорого. Так что большинство зрителей составят простые труженики.

Усмехнулась или мне показалось? Ладно, не суть важно, надо понемногу продумывать концепцию творческого вечера. Например, обязательно поставим на край сцену коробку для записок с вопросами…

— А на утро послезавтра вам уже куплены билеты в Москву, — вырвала меня из размышлений Ротару. — Так что у нас с вами в запасе остаток дня и завтра практически весь световой день. Сейчас заедем в гостиницу, бросите там вещи, и едем в Ялтинский филиал — не терпится послушать, что ты мне привёз. Ноты, надеюсь, с собой?

— Обижаете, София Михайловна! Жаль, не успели с ребятами на кассету магнитофонную запись сделать, праздники эти…

— Максим, заканчивай меня по отчеству называть. Мы же ещё в «Праге» договорились — просто София.

— Всё, больше не буду, виноват, запамятовал!

Мы улыбнулись друг другу, да и Инга что-то разулыбалась. Ротару производила весьма приятное впечатление. Рядом с нею я себя сейчас чувствовал намного свободнее, нежели когда общался с Пугачёвой. В Алке уже вовсю просматривались замашки звезды, она даже не пыталась этого скрывать, а София, наверное, когда надо, играла на публику. А в жизни была вот такой, достаточно скромной и… и позитивной, что ли. И никакого намёка на энергетический вампиризм с её стороны, о котором я когда-то в своём будущем прочитал в интернете на страничке какого-то «желтушного» блогера, якобы чуть ли не переспавшего со всеми звёздами отечественной эстрады, включая мужское поголовье. Хотя какое уж там мужское… Русская эстрада давно превратилась в петушатник, где правят бал ребята нетрадиционной ориентации. Может быть, хотя бы в этой ветви истории что-то изменится в лучшую сторону?

Наше путешествие вскоре заканчивается, дорога заняла чуть больше часа. И нужно было Софе заказывать для нас целый «пазик»? Мы бы и на рейсовом прекрасно добрались, думаю, до Ялты они ходят достаточно часто. А теперь придётся отрабатывать творческий вечер. Пока даже не представляю, что буду на нём рассказывать и петь, если, конечно, мне кто-нибудь одолжит гитару и дополнительный микрофон. Может быть, даже и заплатят что-нибудь. Правда, на фоне предстоящего «ограбления» Ротару, которая, я более чем уверен, должна принять обе вещи, возможность заработать филармонические копейки смотрелась как подачка нищему.

Гостиница оказалась вполне себе, не 5 звёзд, но и не караван-сарай. На кроватях — свежее бельё, даже телевизор имелся и, что особенно радовало, так это наличие душевой. Как Ротару и обещала, для нас с Ингой оказался выделен 2-местный номер. Прикинуться братом и сестрой было бы затруднительно, всё-таки при заселении пришлось предъявлять паспорта, но, видимо, магия имени певицы сыграла свою роль.

Бросив вещи, мы спустились вниз, где на этот раз нас поджидали уже «Жигули» 3-й модели, за рулём которых, как выяснилось, сидел муж певицы, Анатолий Кириллович Евдокименко. Я так понял, он был не против, когда его называли по отчеству. А его машина, как я понял по ходу движения, видимо, не протестовала против того, что хозяин называет её исключительно «ласточкой».

Ротару представила мужа как руководителя ансамбля «Червона рута», участницей которого она являлась. Мы с Ингой сели сзади, София спереди. Невольно сравнил, как передвигаются Пугачёва и Ротару. У Алки и свой «Жигулёнок» есть, и у мужа «Волга», а у Ротару, я так понимаю, один «Жигуль», да и то не новый, на всю семью. И меня уже начинало глодать подозрение, откуда она возьмёт деньги на оплату будущих хитов? Хочется надеяться, что её словам можно верить.

Мы припарковались на набережной у ресторана «Чайка». Здесь, судя по всему, и Ротару, и её мужа прекрасно знали, для нашей компании уже был забронирован столик, на котором в течение нескольких минут появились вполне себе презентабельные блюда. Не сказать, что здесь преобладала средиземноморская кухня, но мы всё же отдали должное местным поварам, сумевшим приготовить черноморскую рыбёшку так, что я бы не отказался повторить. Наелись пусть и не до отвала, но лично меня чувство голова уже не мучило, как это было до посещения, как нам было сказано, самого крутого ресторана Ялты.

А уже после этого мы отправились в местное отделение Крымской филармонии. Зашли в небольшое, явно довоенной постройки здание через служебный вход, миновав старенького вахтёра, поднялись на второй этаж, где, пройдя по коридору, оказались в помещении, которое ВИА «Червона рута» использовал как репетиционную базу. Весь наличный состав был уже здесь, Анатолий ещё в машине заметил, что обзвонил музыкантов и велел собраться на репетицию специально к приезду московского гостя.

Меня встретили несколько пар настороженных глаз. С виду и не скажешь, что музыканты, никого с модными, уходящими к подбородку усами, никого с волосами до плеч. Скорее на техническую интеллигенцию похожи.

— Здравствуйте! — скромно поздоровался я, чуть поклонившись.

— Здрасьти! Привет! Хэллоу! — ответил мне нестройный хор голосов.

— Знакомьтесь, ребята, это и есть Максим Варченко, — представил меня Анатолий.

— Да уж узнали, — хмыкнул один из музыкантов. — «Песню-78» все смотрели.

— Боря, не переживай, что на концерт пригласили только Софию, я вон тоже не поехал, — приструнил его Анатолий. — В следующий раз постараюсь добиться, чтобы на сцене жена выступала вместе со своим ансамблем.

— Так смысл? — вклинился ещё один. — Один чёрт там всё под фонограмму. Охота больно играть на не подключённых инструментах.

— А что ж, — возразил Боря, — я бы и на неподключенной бас-гитаре сыграл, сделал бы вид, главное — покажут по Первой программе. Думаешь, многие догадываются, что там сплошная фонограмма? Это вот мы вот спецы, а остальные даже если бы знали, большинство всё равно махнуло бы рукой. Главное, что из динамиков телевизора песня льётся.

— Ладно, ребята, мы тут собрались по другому поводу, — осадил их Евдокименко. — Максим хочет показать нам песню, которая, возможно, войдёт в наш репертуар.

— На самом деле я привёз сразу две, — сознался я.

— Две? Ого! — Анатолий Кириллович переглянулся с Ротару. — Что ж, ну давай послушаем обе. За синтезатор встанешь?

— Лучше под гитару, с клавишными я не очень… Напою влёгкую, главное — уловить мелодию. А ноты обеих песен — вот, держите.

Партитуры каждой песни у меня с собой были в двух экземплярах — одна пара для Ротору, вторая — для ВААП, куда я намеревался заглянуть, когда мы окажемся в Москве. «Вааповские» экземпляры остались в гостинице, в специальной папке.

Софа взяла партитуры обеих песен, а я попросил простую акустическую гитару, которую мне тут же любезно предоставили.

Взял несколько аккордов, вроде бы нормально настроена.

— Первая песня называется «Хуторянка», заводная такая, постараюсь в меру моих способностей изобразить, — заранее стал я готовить плацдарм для отступления. — Там в начале флейта идёт, мы у себя на базе что-то похожее на синтезаторе изобразили, затем электрогитара даёт небольшой проигрыш, и наконец идёт куплет. Это мы попробуем с вами, а в целом песня выглядит следующим образом.

Конечно, немного непривычно было петь от женского лица, но куда деваться — такая у меня работа. Взялся за гуж — не говори… В общем, исполнил, и вижу, народу вроде как нравится. Тут и Ротару сама садится за электроорган, и давай по нотам наигрывать, напевая себе под нос.

Слышу старой песни мотив,

Что сама напевала не раз,

И глаза закрываю на миг, забыв,

Что я городская сейчас…

Вот уже и басист Боря начинает аккомпанировать негромко, и оба гитариста, и барабанщик…

Хуто-хуторянка, девчоночка-смуглянка.

Мне бы хоть разок, всего лишь на чуток

В мою весну на хуторок.

Ну а что, даже сейчас у них здоров получается. Со второго раза Ротару разошлась, запела в полный голос, и никакой микрофон не нужен.

— Так, ладно, с этой песней разобрались, — со скрытым удовлетворением констатирует она после третьего прогона. — Хорошая вещь, мы её берём. А что там у тебя ещё?

Дальше была «Лаванда». Её я взял после недолгих угрызений совести. В своём репертуаре ничего подходящего не нашёл, подумал, что гулять — так уж гулять. Но решил всё же ограничиться двумя песнями, с Софы и этого хватит. А потом можно уже и с Алкой договор подписывать.

«Лаванда» Ротару и всем её музыкантам тоже понравилась. Певица заметила, что они разные по стилю и темпераменту, но прекрасно вписываются их новую в концертную программу. Со всех сторон послышались возгласы, что, мол, этот пацан и впрямь талант. Мне, честно говоря, выслушивать подобное было приятно, но несколько неудобно. Таланты — это настоящие авторы песен. Я помнил, что композитором в обеих песнях выступил Владимир Матецкий, и пусть он уже написал и ещё напишет много хороших вещей, но эти две были жемчужинами в его коллекции. Эх, нужно с этим заканчивать, лучше книжки писать, оно как-то спокойнее и честнее, пусть и поменьше с них доход.

После этого Ротару взяла меня под локоток и вывела в коридор. Её муж тоже составил нам компанию.

— Максим, — начала она, глядя куда-то мне в плечо. — Обе эти песни я хотела бы иметь в своём репертуаре и, как ты помнишь, мы договаривались на сумму 5 тысяч за каждую принятую мною у тебя песню. Видишь ли, сейчас у нас с Анатолием есть около семи тысяч, остальное хотели вложить в кооперативную квартиру в Киеве, и не рассчитывали, что ты привезёшь сразу две песни…

— Вам повезло, сегодня день больших скидок, — ослепительно улыбнулся я. — Отдаю две песни за 5 тысяч. Как вам такое предложение?

Они переглянулись, снова вперились в меня. В их глазах читалось сомнение. Может, я так прикалываюсь, и сейчас скажу, чтобы искали недостающую сумму, а их кооперативная квартира подождёт? Но меня и впрямь в этот миг обуяло великодушие.

— Это серьёзно, — подтвердил я. — Учитывая ваше положение, иду навстречу.

Они снова переглянулись.

— Мы можем задним числом…

— София, — прервал я певицу, — не нужно никаких «задним». Я с Пугачёвой вообще беру только авторские, а их вы мне не только станете их отчислять, но и ещё налом платите. Я считаю, это очень неплохая сделка. Для меня уж точно.

И на этом мы, пожалуй, закончим, подумал я. Две песни — и амба, потом кое-что подкину Пугачихе, пусть по одной песне в год, и то нормально, а остальное буду для своего ВИА сочинять. Не заимствовать, а именно сочинять, кое-какой потенциал я в себе ощущал. Так стало вдруг мерзко на душе, что всё, решил заканчивать с этим делом. И так уже «насочинял» за чужой счёт.

А кстати, если тот же Николаев в 83-м не напишет «Айсберг», можно будет считать, что он не напишет эту песню вообще, и уже со спокойной душой её представить как свою? Соблазн велик, чёрт возьми, и вероятность велика, всё-таки моё влияние на историю затрагивает многие сферы, в том числе и творческие.

Давай-ка мы с тобой, Максим, договоримся следующим образом… Скажем, если к 90-му году Николаев не разродится «Айсбергом», будем считать, что уже и не разродится никогда, и тогда смогу её сам «написать». То же самое касается и других вещей. Не написаны настоящим автором в течение лет пяти с момента создания в моей реальности — значит, могу использовать. Правда, год создания я могу помнить далеко не всех композиций. Ну уж плюс минус пару лет — так, пожалуй, можно. И если, конечно, со мной к тому времени ничего не случится. Мало ли, постоянно на виду, уже и фанаты, надо думать, появились. Вдруг у меня найдётся собственный Марк Чепмен[21]?

А с Ротару и её супругом мы в конце концов ударяем по рукам, после чего возвращаемся в репетиционную, чтобы забрать Ингу, вокруг которой уже увивались музыканты ВИА «Червона рута». Рассказывают что-то весёлое, вроде как из гастрольной жизни. И ей, похоже, это нравилось, вон как разулыбалась, аж глаза светятся. Увидев меня, тут же смущённо потупилась.

Из филармонии, минуя гостиницу, где мы оставили Ингу, на том же «Жигулёнке» отправились к Ротару домой. Там она, по её словам, жила в скромной «двушке» с мужем, сыном, братом, отцом и матерью. Там, пока мы сидели в машине, Анатолий поднялся за деньгами, и дальше мы отправились к нотариусу. Похоже, у этой семейки, как и у Стефановича с Пугачёвой, тоже был свой прикормленный юрист. Кстати, ни София, ни Алка так и не взяли фамилии своих мужей, оба по жизни и шли под девичьими. Может быть и правильно, на мой взгляд, Ротару уж точно получше звучит, чем Евдокименко, да и Пугачёва пожалуй что на слух лучше ложится, нежели Стефанович.

Нотариус был пожилой, толстый и очкастый, похожий на крота из мультика про Дюймовочку, при этом в его глазах пряталась хитринка.

— А где совершеннолетний представитель этого юноши? — спросил он, переводя взгляд с Ротару на её мужа и обратно. — Я же не могу поставить подпись и печать на документе, где с другой стороны стоит подпись 16-летнего подростка.

Те растерянно переглянулись, на их лицах читалась растерянность. Да и я хорош, не уточнил заранее, как будет проходить процесс передачи такой крупной суммы. Которая, кстати, по идее должна была бы быть ещё крупнее, это уже я тут проявил великодушие. Мог бы и вспомнить, как предыдущие дела обстряпывались с той же Пугачёвой. Бл…, ну когда же мне наконец 18 исполнится?!

— Не знаю как вам, — говори Ротару с Евдокименко, — а мне лично никакие расписки с печатями не нужны. Я вам песни отдал, а вы мне деньги. Я бы вам также деньги отдал, поскольку доверяю вам, знаю, что вы приличные люди. Если же вы сомневаетесь в моей порядочности и думаете, что я ещё кому-нибудь отдам эти две песни или уже успел отдать…

— Нет-нет, — взмахнула руками Софа, — в твоей порядочности никто здесь не сомневается! Да, Толя?

— Точно, — подтвердил он.

— Что ж, тогда, может быть, полюбовно всё и порешаете? — предложил нотариус.

Все были согласны, и деньги перекочевали из рук в руки.

— Как ты их обратно в Пензу повезёшь, не боишься, что что-нибудь может случиться? — спросил меня Евдокименко, когда я небрежно сунул увесистую пачку денег во внутренний карман лётной куртки.

Я хотел было ответить: «Типун тебе на язык», но вместо этого философски заметил:

— Чему быть — того не миновать. Впрочем, я сумею за себя постоять.

— Это точно, — подтвердила с улыбкой Ротару.

— Ты-то откуда знаешь? — покосился на неё муж.

— Скоро и сам узнаешь, — всё так же заговорщицки, при этом подмигнув мне, улыбалась звезда эстрады.

— Ой, темнишь ты что-то, дорогая, — покачал головой Евдокименко. — Хорошо, а что насчёт авторских отчислений?

— Я могу, конечно, составить договор, — пожал плечами «крот», — но без подписи совершеннолетнего представителя этого молодого человека он не будет иметь юридической силы.

— А можете дать мне с собой бланк? Дома мама распишется и я вышлю его вам уже почтой заказным. А вы уж тут поставите нужную печать и сами распишитесь, и София Михайловна или Анатолий Кириллович.

Эта троица переглянулась, после чего нотариус снова пожал плечами:

— Ну я не знаю, обычно такое не практикуется…

— Да в самом деле, Лев Брониславович, это же самый приемлемый вариант, — обворожительно улыбнулась ему Ротару. — Даже если письмо где-то затеряется — ничего страшного, можно будет ещё раз по почте отправить бланк в Пензу.

— И ещё раз, и ещё… Ладно, — вздохнул нотариус, — в общем-то, на фоне отсутствия достойной альтернативы и этот вариант мне кажется вполне приемлемым.

Он заполнил бланк в двух экземплярах, один для нас, второй для Ротару. Один из них мы отправим обратно на адрес нотариальной конторы, второй оставим себе. Ну вот вроде бы и решили казавшийся неразрешимым вопрос.

— Вы когда улетаете обратно? — спросил Лев Брониславович перед тем, как спровадить нас. — Послезавтра утром, то есть 5-го января? А где предполагаете хранить деньги эти сутки с лишним? Только не говорите мне, что в гостинице под подушкой или будете их постоянно носить с собой. Что я могу предложить? Например, вот этот сейф. Послезавтра утром перед отлётом можете зайти ко мне и забрать деньги, я работаю с 8 часов утра.

Пожалуй, наиболее приемлемый вариант, подумал я и протянул нотариусу деньги. Не сопрёт же они внаглую, в самом-то деле, не будет такого, что приду послезавтра утром к нему, а его или не будет, или скажет, что ни о каких деньгах слыхом не слыхивал. О возможном сговоре с семейкой Ротару я даже думать не хочу. Жизнь, конечно, штука непредсказуемая, но всё же… Тем более что, словно подслушав мои мысли, Лев Брониславович написал расписку в том, что взял у меня на хранений 5 тысяч рублей. Даже печать поставил своей нотариальной конторы.

Когда я вернулся в гостиницу, на циферблате подаренного Ингой хронометра часовая стрелка заползла на начало восьмого. Сама она без меня уже начала скучать, так как пойти куда-то одной ей без меня не улыбалось, а в гостинице смотреть было не на что кроме выставленного в холле стенда с периодикой.

— Всё нормально? — спросила она.

— Ага, только деньги пока полежат в сейфе у нотариуса, а то потеряю ещё в этом курортном городе, чего доброго. Перед отлётом зайду к нему, заберу. Ну что, прошвырнёмся по вечерней Ялте?

— Я не против. А куда пойдём?

— Пока не знаю, прогуляемся по набережной, поищем злачные места.

— Ты что, если мама или папа узнают, что я в какой-нибудь бар ходила…

— А кто им расскажет? Да и не пустят нас, думаю, в бар, попросят документы, а там чёрным по белому написано, что мне шестнадцать, а тебе семнадцать лет. К тому же, мне кажется, и в межсезонье там всегда хватает народу и даже взрослым попасть туда не так легко.

— Ну и что ты предлагаешь? Может, никуда не пойдём, посмотрим телевизор?

Она так заманчиво улыбнулась, что мне и в самом деле расхотелось куда-то идти.

— В целом идея мне нравится. А что у нас о телепрограмме? О, как раз идёт первый период товарищеской встречи «Филадельфия Фрайерз» — «Крылья Советов»!

— Макс, я не буду это смотреть!

— Жаль, — огорчился было я и тут же махнул рукой. — Ну и ладно, хоккей, наверное, всё равно в записи показывают, они по идее должны были ночью играть. Но в качестве альтернативы могу предложить фильм-концерт «Мы из Тольятти» по второй программе и документальный «Палестинцы: право на жизнь» по четвёртой.

— Кошмар, — прокомментировала Инга. — Уж лучше хоккей, хоть кому-то из нас хорошо будет.

Я согласился, всё-таки результата матча я не знаю, поэтому неважно, что он идёт в записи. Не исключено, что когда-то я и смотрел этот самый матч, но разве ж все результаты упомнишь. Включил телик, изображение вроде бы приличное, хотя антенна комнатная, с «рогами».

Но нужно на оставшиеся два периода что-нибудь купить, чипсов там, попкорн, Кока-Колу… Пошутил в общем, так как вряд ли всё вышеперечисленное имелось в буфете на первом этаже. Какого же было моё удивление, когда я всё же обнаружил там чипсы. Назывались они «Хрустящий московский картофель» и стоили 10 копеек за бумажный пакет, на котором однотонной коричневой краской была изображена девушка, жующая чипсы. Купил пару пакетиков, до кучи взял бутерброды с ветчиной и сыром, и две бутылки лимонада.

Задержался у киоска, где за рупь двадцать можно было записать фотозвуковое письмо. Да уж, были к услугам отдыхающих и такие вот достижения технического прогресса. Не хватало будки с моментальным фото, как в фильме «Родня» Михалкова, но наверняка такая имеется где-нибудь на набережной.

О, а из гостиничного бара доносится не что иное, как песня группы «GoodOk», а именно «Моя любовь». Заглянул — нет, не живое исполнение, да и свой голос я узнаю из тысячи других. Крутится бобина «Кометы» для посетителей полупустого бара. Что и говорить, не сезон для туристов, а из простых ялтинцев мало себе кто может позволить себе посещать гостиничные бары. Интересно, авторские отчисления они мне платят? Навряд ли, знают, что всех не отследить, и никакая комиссия из ВААП сюда в жизни на запрётся, чтобы проверить, какая музыка играет в баре. Разве что кто-нибудь настучит… И это вряд ли, а я сам тоже стучать не собираюсь, не фиг на мелочи размениваться.

Хотя, конечно, если по всем барам, кафе и ресторанам страны собрать возможные авторские… Ого-го, какая сумма набежит! Но это всё виртуальный заработок, нужно быть реалистом.

К моему возвращению обнаружил Ингу лежащей на моей кровати в весьма соблазнительном виде. Если точнее, то в захваченном из дома коротком халатике, раскрашенном в китайском стиле, из которого проглядывали аппетитные прелести девичьего тела. И при этом её взгляд выказывал готовность хоть сейчас заняться любовью. Ну а меня, как известно, дважды просить не надо.

Подозреваю, что Инга со мной в Ялту напросилась в том числе и для того, чтобы проконтролировать меня на счёт возможной измены. С ней рядом мне решительно ни с кем не хотелось изменять, и под звуки хоккейного матча мы занялись взаимными ласками, переходящими в конкретные поступательно-возвратные движения.

Под крик Николая Озерова «Го-о-ол!» мы бурно кончили. Во всяком случае, я точно. Хотя, судя по протяжному крику Инги, которым она легко перекрыла Озерова, у неё тоже произошло «извержение вулкана».

Несколько секунд спустя раздался стук в дверь. Обмотав себя ниже пояса казённым полотенцем из душевой, я подкрался к двери и выяснил, что это тарабанила дежурная по этажу.

— Вы чем там занимаетесь?! Ну-ка немедленно прекращайте хулиганить, а то наряд вызову, — кричала она сквозь закрытую дверь.

— Успокойтесь, это мы зарядку делали, растяжку, вот моя девушка и закричала, когда я ей мышцы растягивал. Больше не будем.

— Зарядку… Знаю я, какой зарядкой вы занимались, — проворчала дежурная, однако после этого оставила нас в покое.

Пронесло… А то ведь и впрямь скандал мог случиться. От усердных занятий любовью я лично вспотел и направился было в душ полностью ополоснуться, но Инга меня опередила, заявив, что она управится быстрее.

Пока её ждал, закончился второй период, усиленные динамовским голкипером Мышкиным и тройкой из горьковского «Торпедо» москвичи вели — 2:1. Ну и молодцы, подумал я, отправляясь в душ, где сначала под тёплыми, а затем прохладными струями провёл чуть ли не четверть часа. Ну а что, воду можно не экономить, чай, не какой-нибудь 2018-й, когда украинские политики отключили Крым от водоснабжения, добиваясь непонятно чего.

Матч мы досматривали под бутерброды с лимонадом и хруст чипсов. По вкусу — настоящая картошка, только очень жирная, а по форме — огромные прямоугольники, размером с ладошку.

Игра в итоге завершилась вничью — 4:4, а мы, устав от всех треволнений уходящего дня, сдобренным порцией здорового секса, улеглись спать часов в десять. К сожалению, по отдельности. Кровати были не настолько широкими, а попытка сдвинуть их вместе успехом не увенчалась: к нашему великому удивлению, ножки оказались прикручены к полу болтами. М-да, сервис, однако…

Утром я выглянул в окно и обомлел от открывшейся мне картины. За ночь, оказывается, выпал снег, и теперь он лежал на ветвях деревьев, облепил провода, покрывал видимую из нашего окна улицу, по проезжей части которой медленно полз снегоуборочный комбайн. Он загребал снег своими железными лапами и скидывая его с ленты транспортёра в ехавший следом самосвал.

— Ой, красота какая!

Инга неслышно подкралась ко мне сзади и положила прохладную ладонь на мою обнажённую спину. С некоторых пор я старался избегать маек-алкоголичек, поэтому даже вздрогнул от неожиданного прикосновения.

— Проснулась?

Она стояла передо мной в одних трусиках, прикрывая одной рукой свои грудки. Я улыбнулся ей, взял её лицо в свои руки и нежно поцеловал в губы. Она ответила более страстным поцелуем, а дальше… В общем, нам обоим в этот момент было плевать, что мы неумытые и с нечищеными зубами, тем более что мы их чистили перед сном. А потом принимали совместный душ.

До самого вечера нам делать было нечего. Когда мы вернулись с завтрака, в номер позвонил Евдокименко. Сказал, что хотел покатать нас сегодня по известным местам вроде Воронцовского и Ливадийского дворцов, показать «Ласточкино гнездо», даже на Массандровский винзавод хотел нас отвезти, но боится выводить свою «ласточку» на «всесезонке» из гаража.

— Ничего страшного, Анатолий Кириллович, — успокоил я его, — в такую изумительную погоду мы с Ингой просто пешочком прогуляемся.

— Ну и ладненько, — с готовностью согласился тот. — А за вами часа за два до творческого вечера тогда заедет вчерашний «пазик», я только что звонил в филармонию, вопрос решил, ему с его колёсами такой снег нипочём. Так что в пять вечера вам нужно быть готовыми к отъезду.

Инга была не против пешей прогулки, но получилось прошвырнуться только по набережной, с которой мы понаблюдали за свинцовыми водами Чёрного моря и беспокойно кричащими чайками. Купили батон хлеба и весь его скормили этим летающим крысам, кидая крошки в воздух.

В гостиницу мы вернулись к обеду, перекусили в местном ресторанчике и отправились играть в пинг-понг — было здесь и такое развлечение. Оказывается, Инга очень неплохо играла в настольный теннис, и сначала мне пришлось поднапрячься в игре один на один, а потом против нас выступила молодая семейная пара из Донецка, и мы в тандеме их одолели с общим счетом 3:2.

Пока играли, соперница всё вглядывалась и вглядывалась в меня, наконец, когда мы менялись сторонами, не выдержала и прямо спросила:

— Простите, а вы не Максим Варченко?

— Кто, я?! Нет, вы ошиблись, меня Иван зовут. А кто это — Максим Варченко? — закосил я под дурачка, опережая открывшую было рот Ингу.

Ну в самом деле, зачем мне сейчас лишняя шумиха? Вечером на концерте… то есть творческом вечере — пожалуйста, а сейчас мне хочется побыть инкогнито.

— Ну как же, молодой композитор, его в «Песне года» показывали, — принялась она пояснять.

— Да я как-то такие вещи и не смотрю, всё больше футбол да хоккей…. Ну что, подавайте, может, получится у вас отыграться.

Ровно в семнадцать ноль-ноль у входа в гостиницу и впрямь стоял давешний «пазик». От семейства Ротару никого не было, похоже, мы с ними в ближайшее время не увидимся. Зато нас сопровождала заместитель директора Крымской республиканской филармонии — обаятельная женщина предпенсионного возраста с повадками потомственной аристократки. Представилась Генриеттой Платоновной Кожедуб. Она же вручила мне два билета за завтрашний авиарейс до Москвы. Я сразу отдал их Инге, у неё целее будут.

Пока ехали, мы с Генриеттой Платоновной обсудили, что и как будет. Кожедуб согласилась, что идея с вопросами от зрителей ей нравится, она и сама об этом подумывала, но я её опередил. В остальном ничего необычного. Маленький, приземистый столик с наполненным водой графином и стаканом на подносе, стул, микрофон, сбоку рояль тоже с микрофоном. Я сказал, что рояль — не моя специализация, пусть лучше предоставят гитару со вторым микрофоном и дополнительной стойкой. Генриетта Платоновна записала моё пожелание в свой маленький блокнотик и добавила, что по окончании концерта я получу причитающийся мне гонорар вы размере 15 рублей 50 копеек. Добавив, что это уровень оплаты исполнителей первой величины по первой категории.

— В ведомости за вас распишется Богатиков, проведём это мероприятие как его концерт, всё равно никто проверять не будет. И он сам не против, говорит, вы на него произвели неплохое впечатление ещё при первой встрече.

Надо же, снова судьба меня сталкивает с этим исполнителем. Так и идём с 10 ноября рука об руку: концерт к Дню милиции, потом «Песня-78», теперь вот подписи за меня ставит, да ещё и расхваливает, хоть толком с ним так ни разу и не пообщались. Ну, чай не последний день живём… Надеюсь.

Продолжительность вечера в диапазоне от полутора до двух часов. Блин, о чём трындеть столько времени? Ну не ответами же на вопросы… Хотя могут накидать целую коробку. Песнями, что ли, забить половину в случае чего?

Крымская республиканская филармония располагалась в таком же старом, двухэтажном здании, как и ялтинский филиал. Нас с Ингой провели через служебный вход, до предназначенной мне гримёрки.

— Костюма, я так полагаю, у вас нет? — скорее констатировала, нежели спросила Кожедуб.

— Я за демократичность во всём, включая одежду.

— Хм, ну… Не знаю, если что, можем подобрать что-нибудь.

— Не стоит, на мне всё чистое, и джинсы, и свитер… И даже ботинки, — добавил я, посмотрев на свои ноги.

Пока в зал никого не пускали, решил сделать небольшой саунд-чек. Зал мест на пятьсот, не больше, со вторым ярусом. Мне торжественно выносят инструмент. Электроакустическая гитара, почти дредноут по форме, и моего любимого цвета санбёрст. Ого, да это же самый настоящий «Epiphone»! Посмотрим, как звучит…

— Шнур вот, держите, — суетится молодой, длинноволосый парень, видимо, заметив мой ищущий взгляд.

Воткнул «джек», взял несколько аккордов.

— Микрофон подключен? — спрашиваю «волосатика».

И не дожидаясь утвердительного ответа, говорю в микрофон:

— Раз, два… Закусочная, сосисочная.

Несколько минут уходит на то, чтобы совместно со звукорежиссёром вечера, сидевшим за своим монитором сбоку за кулисами, устранить все шероховатости. Между делом появляются две телекамеры с операторами бегающая среди них девушка с микрофоном: оказывается, мой творческий вечер собирается снимать республиканское телевидение. Ничего себе, а вот это уже серьёзно.

Прежде чем покинуть сцену, под перебор негромко исполняю первый куплет и припев песни «Берёзы» из репертуара «Любэ». Судя по взглядам присутствующих, в том числе и Инги, даже этот кусочек произвёл определённый эффект. А что, может, и исполню сегодня. Ежели в этой версии Перестройка не грянет, глядишь, и «Любэ» не появится, да и Матвиенко опять же может не написать все эти песни. Конечно, отмазка так себе, но определённая доля прагматизма в этих рассуждениях имеется.

В компании Инги я вернулся в гримуборную, где она сразу же поинтересовалась, что это за песню я сейчас исполнял. Пришлось наврать, что из свежего, так сказать, из неопубликованного.

— Красивая, — вздохнула она. — А ты её сегодня споёшь?

— Думаешь, стоит?

— Макс ну пожалуйста!

Я не мог устоять против взгляда кота в сапогах из «Шрека». Минут через двадцать в дверь постучалась Генриетта Платоновна.

— Максим, зрители собрались.

Я бросил взгляд на часы. Пять минут восьмого, и впрямь пора. Инга решила смотреть на шоу из-за кулис, наверное, чтобы почувствовать себя причастной к тому, что будет происходить на сцене. Главное, чтобы в спину иголки не втыкала… Шутка.

Я пристраиваюсь рядом с ней, гляжу в щелочку между тяжёлых портьер. Ни одного свободного места. На краю сцены стоит коробка вроде как из-под обуви, рядом стопочка аккуратно нарезанной бумаги и несколько карандашей.

Подавляющая масса зрителей по виду и впрямь настоящие работяги, не пожалевшие отдать по рублю за возможности посмотреть на юное дарование. Мужчин и женщин примерно поровну. Тут кто-то на галёрке не выдерживает, кричит:

— Варченко, выходи!

В зале смеются, потом начинаются сначала одиночные, затем всё более частые хлопки.

— Пора, Максим, — шепчет мне в ухо Генриетта Платоновна, мягко подталкивая в спину.

На немного подгибающихся коленях выхожу на авансцену, останавливаюсь у стойки с микрофоном. Только бы от волнения не дать «петуха».

— Добрый вечер, друзья!

Зал шумит, кто-то всё с той же галёрки под смех зрителей кричит:

— Здоро́во!

Стараюсь сохранять хладнокровие, мысленно себя костерю, мол, не первый же раз выступаю перед публикой, пусть даже теперь и сольно.

— Честно говоря, ещё пару дней назад я и не знал, у меня состоится творческий вечер в вашей филармонии, — говорю я. — Судя по отсутствию афиш в городе, и в самой филармонии тоже не знали.

Народ смеётся, и это хорошо, значит, контакт налаживается.

— Тем не менее, — продолжаю, — я здесь, на этой сцене, и готов поделиться с вами какими-то историями из своей жизни, ну и, раз гитара на сцене, то и сыграю-спою, пожалуй, тоже.

Бурные аплодисментами, сопровождаемые криками:

— Давай!

— Ну раз так, то для затравки давайте что-нибудь исполню. И кстати, не забывайте писать ваши вопросы, на которые я постараюсь по мере сил ответить. Специально для ваших вопросов здесь стоит вот этот ящик, кажется, из-под мужских ботинок Черниговской фабрики «Берегиня».

Снова смех, ещё более громкий. Прекрасно, теперь можно и за гитару хвататься. Решил начать с «Ковчега», с бодренькой и в то же время слегка философской песенки. Что-то в стиле нынешней «Машины времени». Публике вроде бы понравилось, до кого-то наверняка дошёл смысл песни, некоторые говорят друг другу что-то на ухо, видно, объясняют.

Я отложил гитару и решил немного рассказать о себе, добавляя в речь юмора. Что-то из уже заготовленного, где-то импровизируя, но публике нравилось. Дошёл до места, как в один прекрасный момент решил, что стану известным, причём не в одной какой-то ипостаси, а преуспею как в творчестве, так и в спорте.

— Главное — определиться с целями, — вещал я со сцены. — Если поймёте, что осилите поставленную перед собой задачу — смело беритесь за дело. Я вот вообще три задачи решаю: пишу книги, сочиняю музыку и занимаюсь боксом. Пока вроде бы получается, что удивительно для меня самого. Чтобы далеко за примерами не ходить, могу напомнить, что в плане литературы у меня вышел в журнале «Юность» роман «Остаться в живых», затем он вышел отдельной книгой в издательстве «Молодая гвардия», к печати готовятся ещё несколько произведений как в журналах, включая ту же «Юность», так и в «Молодой гвардии». По музыке… Помимо того, что мою песню исполняют Пугачёва и Добрынин, по стране гуляют десятка полтора вещей, сочинённых с моим вокально-инструментальным ансамблем «Гудок». Причём многие не знают, что эти песни сочинены нами, по большей части вашим покорным слугой. Некоторые из них сегодня я вам исполню.

Скромность, конечно, украшает, но иной раз не мешает и себя похвалить. Всё же реально большинство вещей принадлежит моему гению… Хм, ладно, просто таланту. Главное, что народу по душе, иначе наши записи не разлетелись бы по всему Союзу. Даже вот в гостиничном баре нас крутят, а сами небось и не знают, что автор в этом же здании остановился.

— А есть в зале люди, интересующиеся боксом?

Вверх взметнулось десятка три мужских рук.

— Эх, а я так рассчитывал, что хоть одна представительница слабого пола поднимет руку, — под смех зала прокомментировал я. — Ладно, их можно простить: пока мужчины смотрят по телевизору бокс, наши прекрасные дамы готовят, убирают, стирают, гладят… В общем, делают всё то, что нам, мужчинам, может присниться лишь в кошмарном сне.

Снова взрыв хохота в зале, смеются и зрители, и зрительницы.

— Кстати, не в ваш огород камень, милые дамы, но исторически готовка была приоритетом мужчин. В Средней Азии, например, женщину к приготовлению плова и прочих блюд, считающимися национальной гордостью, особенно мясных, не подпустят на пушечный выстрел. Это наши мужчины обленились, их хватает только на шашлык, и так всю готовку переложили на хрупкие плечи своих спутниц.

Смех и одобрительный гул.

— Так я это к чему? К тому, что минувшим летом в Греции прошло юниорское первенство Европы. Естественно, я выиграл золотую медаль, — нагло продолжал я себя пиарить. — Но путь к победе получился очень тернистым.

И дальше я рассказал и про отравление перед полуфиналом, и про финальный бой с поляком. Где-то добавил юмора, где-то сгустил краски, но собравшиеся слушали меня, буквально затаив дыхание. А когда я вспомнил, как чуть не расплакался на церемонии награждения, рассказал про подступивший к горлу ком, увидел, что у многих в зале, особенно у женщин, предательски заблестели глаза. Да и у самого что-то при воспоминании о том моменте в носу защипало.

Чтобы сменить тему, предложил зрителям не стесняться, подходить к сцене, брать листочки с карандашами и писать записки. В зале возникло некоторое смятение. Я заметил, как в третьем ряду одна из женщин бальзаковского возраста пихает локтём в бок сидевшего рядом лысоватого, полного мужчина. Тот пытался отбояриться, но жена (а кто ещё это мог быть?) всё-таки его уломала, и товарищу с красным от смущения, как помидор, лицом выпала честь первым совершить поход к сцене. После него словно прорвало дамбу, за лоскутками бумаги и карандашами ломанулись ещё несколько человек. В итоге карандаши закончились меньше чем минуту спустя. Я в микрофон, улыбаясь, попросил написавших записки передавать карандаши по рядам тем, кто обзавёлся листочком, но остался без пишущего инструмента.

— А пока вы сочиняете мне послания — надеюсь, обойдётся без любовных — я исполню вам ещё одну песню.

На этот раз спел задорную «Незнакомку». К моменту, как вибрация струн последнего аккорда сошла на ноль, в обувной коробке уже лежали первые записки.

— Вы накладывайте, накладывайте, — подбодрил я публику, — как наберётся приличная пачка — начну зачитывать.

Дальше я рассказал о своей учёбе, не сильно надеясь, что она заинтересует слушателей. Добавил перчику, вспомнив, как на первом курсе отбивался от прихвостней одного из одногруппников, и что он в итоге с перепугу перевёлся в другое училище.

— Молодец, с этой швалью так и надо!

Это снова заорали с галёрки. Пригляделся — орал парень лет двадцати пяти. Я сцепил ладони и поднял их над головой, салютуя товарищу. Тот в ответ со счастливой улыбкой на лице изобразил такой же жест.

Тем временем записок набралось достаточно, и я начал их зачитывать. Первый вопрос был посвящён моим творческим планам как в литературе, так и в музыке.

— Их у меня — громадьё, — заявил я, — но я отвечу поговоркой: если хочешь рассмешить бога — то расскажи ему о своих планах. Честно говоря, после недавно законченного «Ладожского викинга» я пока на распутье. Тем для нового романа много, но за что взяться — пока ещё не решил. В музыке процесс более отлажен, тем более нас в коллективе четверо, не я один сочиняю песни.

Это да, думаю, не один, иногда ещё Валька подкидывает, но очень уж редко. Приходится рассчитывать на авторов ещё не написанных вещей, вот как сейчас с Ротару получилось.

— Думаю, может последовать вопрос и о планах в боксе, — продолжаю я. — Здесь всё куда яснее. В феврале первенство РСФСР, а в марте — первенство Советского Союза. Это будет отбор на первый в истории чемпионат мира среди юниоров, который пройдёт в Японии в декабре. Надеюсь, что отберусь.

Читаю следующую записку, автор которой интересуется, есть ли у меня девушка? Смотрю в зал, по рядам перекатываются смешки.

— Хм, подозреваю, что эта записка явно не от мужчины.

Теперь по рядам прокатывается смех.

— Что ж, отвечу на этот вопрос… И даже более того, представлю вам эту самую девушку.

Я поворачиваю голову налево, вижу между кулис Ингу с пунцовым лицом, и с улыбкой машу ей рукой:

— Инга, любимая, будь добра, выйди сюда.

Нет, а что такого, в самом деле? Пусть ей тоже достанутся аплодисменты. Лишь бы с перепугу не ускакала в гримёрку.

Нет, не ускакала, робко, стесняясь, но всё же выходит на сцену. Я делаю несколько шагов навстречу, беру её за руку и мы вместе подходим к микрофону.

— Вот моя муза, прошу любить и жаловать. Кстати, познакомились мы с ней больше года назад при весьма необычных обстоятельствах.

— Расскажите! — кричит какая-то женщина из партера.

— А давайте Инга сама вам расскажет.

Уступаю ей место у микрофона и слышу, как она шепчет:

— Макс, я тебя убью!

Затем ослепительно улыбается залу во все тридцать два, и начинает рассказывать историю своего спасения из бурных вод пруда музея-заповедника «Тарханы». Начала робко, на затем втянулась, даже начала жестикулировать, изображая, как я её тащил к берегу. Смотрю, и зрители сопереживают, в зале тишина, и только голос Инги несётся к не такому уж и высокому потолку, рассказывая перипетии того уже казавшегося мне нереальным спасения. Столько событий за это время произошло, но сейчас, за время её рассказа, я словно заново вернулся в Тарханы, и будто бы на мгновение даже почувствовал себя в ледяной воде.

В общем. Сорвала Инга свою порцию оваций, после чего откланялась и чуть ли не бегом исчезла за кулисами.

— Да, вот так, бывает, люди и знакомятся, — подтвердил я, проводив её взглядом. — Что ж, а мы продолжим наш творческий вечер.

Мероприятие уложилось в час сорок. Под занавес я всё же исполнил «Берёзы», сообщив. Что это совсем свежая вещь, мы даже не успели её обкатать с нормальной аранжировкой. Но она и под гитару неплохо звучит, что я сейчас и собираюсь продемонстрировать.

Отчего так в России берёзы шумят,

Отчего белоствольные всё понимают?

У дорог, прислонившись по ветру, стоят

И листву так печально кидают.

Я пойду по дороге — простору я рад,

Может это лишь все, что я в жизни узнаю.

Отчего так печальные листья летят,

Под рубахою душу лаская.

В зале установилась гробовая тишина, все внимали моему исполнению. А я уже переходил к припеву:

А на сердце опять горячо, горячо

И опять, и опять без ответа.

А листочек с березки упал на плечо,

Он, как я, оторвался от веток.

Закончил, несколько секунд ничего не происходило, а затем послышались крики: «Браво», и зал взорвался овациями. Спасибо тебе, дорогой и незабвенный Игорь Игоревич Матвиенко!

— Максим, это было бесподобно, даже Богатиков не имел такого успеха, — нахваливала меня за кулисами Генриетта Платоновна. — Идёмте в гримуборную, я с вами рассчитаюсь, и Юрий Иосифович сейчас подтянется.

В гримёрку и впрямь пришёл Богатиков, чтобы поставить подпись и выразить лично своё восхищение. Оказалось, он наблюдал за моим выступлением из маленькой директорской ложи. А я всё гадал, чей это силуэт там в потёмках шевелится.

— Юрий Иосифович, — обратился я к нему, когда с формальностями было покончено. — Знаю, что вы любите петь о море, давайте я вам песню подарю?

— Что за песня? — тут же заинтересовался тот.

— Гитару можно?

Мне принесли тот же «Epiphone», на котором можно было играть и как на обычной гитаре. Эх, сегодня у нас «ЛЮБЭ» идёт вразнос! Исполнил их песню «Синее море», объявив её собственным сочинением. Все присутствующие в гримёрке были очарованы, я же добавил:

— Не знаю, если вдруг худсовет там или ещё кто-то придерётся к фразе «Там за туманами вечными, пьяными…», можно слово «пьяными» заменить на что-то более приличное, например, на «пряными». Я тут же набросал партитуру, что заняло у меня минут десять, и Богатиков клятвенно заверил, что немедленно включит песню в свой репертуар.

— Поднатаскаю своих музыкантов, и уже в феврале можно будет песню представить публике. Насчёт авторских отчислений можете не волноваться.

Я сказал, что в ближайшее время зарегистрирую песню в ВААП, и мы расстались очень довольные друг другом.

В ялтинскую гостиницу возвращались на том же «пазике», но уже без сопровождения Кожедуб. Когда сели, я достал из кармана гонорар и отдал его Инге.

— Зачем это? — возмутилась было она.

— Ты сегодня выступила с прекрасной речью, так что это твоё, честно заработанное.

Не сразу, но уболтал, взяла эти несчастные 15 рублей 50 копеек, которые я получил на руки «чистыми». Сказал ей, что может на них купить себе какую-нибудь финтифлюшку в Москве, где мы будем завтра днём. До вечернего поезда останется время побродить по уже излюбленным торговым точкам. А если что — добавлю из гонорара за песни Ротару.

— Даже не думай, — строго осадила меня Инга. — Мы ещё не семья, и эти деньги не наши общие, ты должен в целости и сохранности довезти домой и отдать родителям.

— Ладно, так и быть… Тогда всё равно если что — добавлю, мы же с собой взяли с запасом на всякие непредвиденные расходы.

Так и есть, и я захватил сотенку, и Инге родители дали такую же сумму. Пока на всякую мелочь я тратился из своих запасов, хотя Инга и порывалась несколько раз за что-нибудь заплатить. Больших расходов у нас пока так и не случилось, гостиницу вон и то нам оплатили.

На ночь глядя в номер позвонил Евдокименко, сказал, что постарается нас сам утром отвезти в аэропорт, вроде как снег подтаял, да и коммунальщики дороги более-менее расчистили. Не обманул, приехал в восемь утра, причём с женой. Сначала мы заехали к нотариусу, забрали наши пять тысяч, а уже затем поехали в Симферополь. По дороге Ротару сожалела, что им так и не удалось побывать на моём творческом вечере, внезапно нарисовались какие-то семейные дела, но, судя по отзывам Кожедуб, всё прошло блестяще.

— Там же ещё и республиканское телевидение снимало, — добавила она, — так что у нас будет возможность посмотреть видеозапись.

На этот раз, видно, после едва не случившегося угона самолёта, досмотр в аэропорту был таким строгим, что нас раздели чуть ли не до нижнего белья. Меня досматривал милиционер-мужчина, а Ингу — милиционер-женщина. Так и подмывало сказать, что это именно я обезвредил террориста, но я помнил, что все пассажиры самолёта давали подписку о неразглашении. Зачем мне лишние проблемы? Уж лучше дам себя обыскать, всё равно мы ничего противозаконного не везём.

Правда, сумма в 5 тысяч вызвала у досматривавшего меня сотрудника правоохранительных органов интерес.

— Что это за деньги? — спросил он таким тоном, будто я ограбил инкассаторов.

В ответ я предъявил документ от нотариуса, правда, пока без подписи моих мамы или папы. Прочитав мои фамилию и имя, милиционер изменился на глазах:

— Так вы тот самый Варченко? — перешёл он сразу на «вы», хотя только что «тыкал» мне без всякого стеснения. — Это значит, ваш концерт вчера проходил в филармонии? У меня там товарищ порядок охранял, с утра в восторженных тонах пересказал, как вы выступали. А это, выходит, ваша девушка, которую вы спасли из озера?

— Скорее, это был пруд, но вода в октябре и там, и там ледяная, — со скромной улыбкой поправил его я.

До Москвы долетели без проблем, никто больше не пытался угнать самолёт ни в Турцию, нив Финляндию, ни куда-либо ещё. Из аэропорта сразу погнали на вокзал. К сожалению, билеты удалось купить только в плацкарт. Надо же, до чего докатился, уже переживаю из-за того, что едем не в СВ. В той, первой жизни, я ведь в плацкартах и ездил. Вспомнилось, как везли нас к месту службы в Йошкар-Олу, набившихся в плацкартный вагон новобранцев. Пару месяцев спустя я уже в таком же плацкарте ехал в Козельск, что под Калугой, в поварскую учебку. Помню, пересадка была в Москве, и на удивление команды сидеть в зале ожидания не последовало, народ разбрёлся по зданию Киевского вокзала, а я погулял по окрестностям. Повезло, что не наткнулся на патруль, а то мог бы и на «губу» угодить.

Обзаведшись билетами, оставшееся время решили провести в центре столицы. У меня были там и свои дела. Например, оставив Ингу ждать меня в магазине «Полдарки» на Горького, отпросился у неё на четверть часа и метнулся к памятнику основателю Москвы. Там выторговал у фарцовщика жвачки и презервативов, что облегчило мой кошелёк на почти пятьдесят рублей. Когда же наконец в СССР наладят выпуск жевательной резинки и «средств индивидуальной защиты»?! Даже «Апельсиновую» или «Кофейную» жвачки так просто в Москве не укупишь, не говоря уже о провинциальной Пензе. А уж продающиеся в наших аптеках презервативы — это что-то с чем-то. Пусть и стоили всего 2 копейки штука.

В «Подарках» мы первым делом отправились в секцию парфюмерии и косметики. Очередь, выбросили французскую косметику… Посовещались и решили, что и для неё, и для её мамы вопрос приобретения французской косметики стоит не так остро, у моей мамы тоже косметика не была вопросом первой необходимости. Но один фиг простоять в очереди пришлосьпочти полтора часа. В итоге Инга приобрела парочку рижских флаконов духов себе и Нине Андреевне, а я, подумав, взял маме точно такие же, и тоже парочку. Теперь помимо гонорара от Ротару у меня оставалось не больше четверного. Хотя уже и серьёзных покупок вроде не ожидалось.

Таскался я везде со своим спортивным баулом, на дне которого лежали те самые пять тысяч в 25-рублёвых и сотенных купюрах, а также мои вещи и вещи Инги. Она же просто щеголяла с модной сумочкой, используя меня в качестве носильщика. На вокзале маялся в сомнениях, оставлять баул в камере хранения или взять с собой в город, в итоге выбрал второй вариант. Вот и сейчас мы шли к автобусной остановке, а я держал спортивную сумку в руке. И лишь в последний момент боковым зрением заметил метнувшиеся ко мне две тени. Резкий шаг в сторону, только мгновение спустя разглядел, что на меня покушались двое парней, даже, я бы сказал, двое молодых мужчин, навскидку в возрасте между 25 и 30 годами. Одеты были не по погоде, в кожаные куртки, но только потом я сообразил, что оделись они так специально, чтобы легче было убегать с добычей. Одному даже удалось схватиться за брезентовую ручку сумки, тогда как второй собирался ударом в голову вывести меня из игры. Или хотя бы добиться того, чтобы я ослабил хватку.

На нём-то мне и пришлось сфокусироваться, при этом умудряясь удерживать левой рукой сумку, которую тянул на себя второй грабитель. Правой я после лёгкого уклона в сторону выкинул встречный джеб, но из-за того, что не было возможности довернуть корпус, удар получился не совсем акцентированным. Но его хватило, чтобы нападавший замешкался и даже отскочил в сторону, держась за челюсть. А тут, к моему великому удивлению, Инга подскочила ко второму грабителю, всё ещё пытавшемуся вырвать у меня баул и принялась молча и сосредоточенно колошматить его своей сумочкой по спине.

— Люди, убивают! — раздался вдруг старушечий крик.

Кто кого убивает? Не суть важно, потом разберёмся, пока же предстояло разобраться с этими наглецами, покусившимися на чужое имущество. Как там говорил Дима Семицветов в исполнении Миронова… «Товарищи, деньги пока еще никто не отменял. От каждого по способностям, каждому по труду в его наличных деньгах». Так что я бился за то, что заработал пусть и не совсем честным, но трудом. В конце концов, я мотался в Крым, причём не в сезон, да ещё и на творческом вечер выступил.

Как-то все эти мысли молниеносно просвистели в моей голове. А на инстинктах я успел пнуть ногой нахала, как клещ вцепившегося в мою сумку, и тот, наконец, её отпустил. Всё-таки трудно ему было отбиваться сразу от двоих, пока напарник в растерянности всё ещё стоял в паре метров, задумчиво проверяя свою челюсть на предмет возможных повреждений. Следующим ударом был крюк слева в печень, после которого любитель чужих сумок осел на колени, держась за бок и пытаясь набрать в лёгкие воздух. Возникло заманчивое желание добавить ногой по физиономии, но в последний момент я сумел сдержать свои желания в узде. Не хватало ещё этого придурка искалечить.

Трель милицейского свистка заставила второго парня ломануться с места битвы о весь опор, а вот второму, всё ещё пытавшему восстановить дыхание, убежать было не суждено. При помощи очевидцев наряд в лице сержанта и старшины тут же установил виновников происшествия. Молоденький сержант побежал догонять второго грабителя, а всё ещё стоявшему на коленях старшина сноровисто завёл руки за спину и защёлкнул на них наручники. Затем поставил его на ноги, слегка встряхнув.

— Товарищи, кто может пройти в ближайшее отделение милиции для дачи показаний в качестве свидетеля?

Вызвались двое, мужчина средних лет и давешняя старушка, оравшая, что убивают.

— Вам, естественно, тоже придётся пройти с нами, написать заявление, — обратился ко мне старшина.

— А это долго? А то у нас с моей девушкой через два с половиной часа поезд.

— Думаю, успеете, если что — подбросим на служебной машине.

Второго сержант так и не догнал, вернулся в разгар работы со свидетелями, стащил с головы шапку, вытер вспотевший лоб и доложил, что тот утёк дворами.

— Ничего, зато второй ханурик у нас, — довольно заявил проводивший допрос следователь. — Ну что, товарищи свидетели, давайте ставим подписи и можете быть свободны.

К тому времени капитан уже успел выяснить, что я не кто иной, как молодой автор песни «Две звезды», которая очень нравится его супруге, да и ему тоже. «Песню-78» они смотрели, так что зрительная память его не подвела. К тому же он читал мой роман в «Юности», и несколько минут потратил на осанну в мой адрес, отчего заставил меня даже смутиться. А уж когда вспомнил, что песня «Прорвёмся» тоже принадлежит моему гению, чуть из штанов не вылез.

Правда, по ходу дела спросил, чем грабителей могла заинтересовать моя сумка? Я честно выложил из неё пять тысяч и к ним присовокупил договор с подписью Ротару и нотариуса и соответствующей печатью.

— Ого, неплохо у нас оплачивается труд композиторов! — округлил глаза капитан. — С моей зарплатой о таких заработках приходится только мечтать. Может, тоже в композиторы податься?

— Почему бы и нет, если чувствуете в себе талант, — скромно подыграл я.

Капитан выдвинул гипотезу, что грабители знали, что в сумке у меня лежит солидная сумма, и если я деньгами нигде не «отсвечивал», значит, они работали по наводке. Я сказал, что о деньгах знали только Ротару с мужем и нотариус, причём они у него сутки пролежали в сейфе.

— Так и что, не стал бы он вас нагло кидать, так подставляться, — возразил следователь. — Пробьём мы этого Льва Брониславовича по картотеке, попросим помочь местных коллег. Не исключено, что был когда-то где-то замешан, и имеет связи со столичным криминалом. А вы, девушка, молодец, не испугались бандита. Завидую вам, Максим Борисович, экую невесту себе отхватили! Красивая, и при этом ещё и смелая!

Отделение милиции мы покинули час двадцать спустя. До вокзала добрались без приключений, хотя Инга всё ещё никак не могла успокоиться — случай на остановке вызвал у неё бурный прилив адреналина. Да ещё в вагоне успела поскандалить с цыганкой, которая нагло вознамерилась на её место поселить своего малолетнего цыганёнка. Никогда бы не подумал, что моя Инга может быть такой… Ну, не склочницей, конечно, но способной в нужный момент так вот безапелляционно постоять за себя.

Больше до Пензы нас никто не беспокоил. Сумку я положил под подушку, получилось высоковато, зато надёжно. Утром мы с Ингой умывались по очереди, пока я отсутствовал — она приглядывала за баулом. Потом я следил за её вещами. На вокзале посадил её в такси, сам же отправился пешком — мне до дома было идти минут двадцать.

Мама была на работе, отце в поездке, хорошо, что захватил ключи. Помылся с дороги, перекусил и с чувством выполненного долга завалился спать.

Первым домой после полутора суток в пути пришёл батя.

— Как съездил, сын?

— Нормально, деньжат вон немного привёз. Заодно на обратном пути отбился от парочки грабителей, покушавшихся на честно заработанные мною деньги. Ничего, что я взял с Ротару пять тысяч за две песни? Кстати, мам, тебе нужно подписать бланк, а я завтра отправлю его нотариусу… Через пару дней должен получить в целости и сохранности, заказное всё-таки будет. Если к тому времени, правда, не окажется под следствием в связи с покушением на меня московских бандитов.

После ужина я уединился в своей комнате, включил телик и, взяв в руки гитару, начал наигрывать что-то пришедшее в голову. Аккорды напоминали ритм стука вагонных колёс, и я уже мысленно накидывал текст. А неплохая вещь может получиться, думал я, Бузову точно понравится.

В этот момент на телеэкране возникла заставка программы «Время», а следом появились ведущие Игорь Кириллов и Анна Шатилова. А что это у них лица такие серьёзные?

— Товарищи! — начал Кириллов после приветствия скорбным голосом. — От Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Президиума Верховного Совета СССР, Совета министров СССР. Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР и Совет министров СССР с глубокой скорбью извещают партию и весь Советский народ, что 5 января 1979 года в 15 часов 30 минут скоропостижно скончался Председатель Комитета государственной безопасности СССР Юрий Владимирович Андропов.

Примечания

1

Романтическая баллада с альбома «Jazz» группы «Queen» 1978 года. Это единственный сингл, вышедший в СССР. Сингл вышел с песней «Don't Stop Me Now» на второй стороне «А» и записями О. Родригеса на стороне «Б».

2

Это окно само выпало ночью. Мы спали и не видели, как это произошло.

3

Идите, проверяйте, ваше окно на месте.

4

Сергей Павлович Павлов, в 1968-83 гг. — председатель Государственного комитета СССР по физической культуре и спорту.

5

Восемь (англ).

6

Имеется в виду песня «Hells Bells» в исполнении австралийской группы AC/DC.

7

Друг (венг).

8

Судья номер пять со счётом 19:18 отдаёт победу боксёру в синем углу. Таким образом, победа в этом бою с общим счётом судейских записок 3:2 присуждается спортсмену из Советского Союза Максиму Варченко (англ).

9

Нет! Прекратите немедленно! (нем).

10

Катавей — вырез в верхней части корпуса гитары, прилегающей к грифу, предназначен для облегчения доступа к верхним ладам в процессе игры.

11

С июня 1978 по апрель 1983 года в посольстве жили семь советских пятидесятников, которые добивались разрешения эмигрировать из СССР.

12

Пригород Вашингтона.

13

О старшем наследнике Андрее и в XXI веке практически ничего не было известно. Возможно, потому, что он много лет проработал в оборонной сфере. Дочь Елена Борисовна стала врачом, доктором наук, профессором, в СССР работала специалистом по хирургии рака молочной железы. А младший сын писателя Алексей Кампов-Полевой значится в списке самых влиятельных выходцев из СССР как профессор университета Северной Каролины, психиатр-нарколог.

14

https://www.youtube.com/watch?v=Myx1ChLPo3g&t=40s

Наконец-то студийная запись)).

15

Авторы текста — Александр Шаганов и Петр Синявский.

16

https://www.youtube.com/watch?v=ly5OJLVv5MY&t=39s

Ещё одна студийная запись.

17

В 1978 году Михаилу Кругу (Воробьёву) было 16 лет.

18

Родители Алексея Рыбникова вступили в брак спустя 16 лет после рождения сына, поэтому ему досталась фамилия матери.

19

Сын проститутки (груз.).

20

В 1977 году в Москве произошла серия взрывов. Первый прогремел в вагоне московского метро на перегоне между станциями «Измайловская» и «Первомайская». Второй взрыв прогремел в торговом зале продуктового магазина № 15 на улице Дзержинского (ныне Большая Лубянка), неподалёку от зданий КГБ СССР. Третья бомба взорвалась у продовольственного магазина № 5 на улице 25 Октября (ныне Никольская). В результате погибли 7 человек (все — при первом взрыве в метро), 37 были ранены. Следствием были установлены трое виновных: армянские националисты Степан Затикян, Акоп Степанян и Завен Багдасарян. Они были приговорены к смертной казни и расстреляны по приговору суда 30 января 1979 года.

21

Убийца Джона Леннона.

Content

Геннадий Марченко
Второй шанс 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Примечания