Amazerak

Холод

Пролог

* * *

— Ну и как там житуха на материке, в Москве твоей? Рассказывай давай, — в голосе пожилого шофёра как будто промелькнул упрёк, или мне это просто показалось.

Старенький Камаз мчал по зимнику сквозь укрытую снегом тайгу. Трясло так, что я периодически чуть не стукался макушкой о потолок. За окнами проплывали ели в белоснежном наряде, солнце зависло в небе, слепя глаза пронзительными лучами; раскатанная тракторами колея уходила за очередной поворот. На улице стоял собачий холод: сегодня градусник показывал минус сорок три. Здесь — обычная температура в январе, но после вечно слякотной Москвы подобные морозы казались непривычными.

А в кабине стояла жара. Я даже куртку снял. Пахло сигаретным дымом и солярой. Дядя Витя крепко держал потёртый, замотанный синей изолентой руль и всматривался в дорогу. Он все местные маршруты назубок знал за двадцать с лишним лет работы, и всё же, по его словами, нет-нет, да подкидывала трасса сюрпризы. А у меня на душе было одновременно радостно и волнительно. Ведь ехал я домой, в свой родной посёлок, в котором прошли мои детские и юношеские годы, и где меня не видели уже очень давно.

— Да ровно всё, дядь Вить, — ответил я. — Бизнес небольшой имеется, квартира в центре, ипотеку вот почти выплатили, сын растёт, через месяц пять лет исполнится. Не жалуемся, одним словом.

— Устроился ты, Саня, как погляжу, — хмыкнул дядя Витя. — В гору пошёл. Молодец. Жизнь кипит.

— Кипит, дядь Вить, ещё как кипит. Ты в Москве-то бывал? Нет? Ну вот. Там совсем всё иначе. Не то, что у нас тут, на северах. Там… — я задумался, не зная, что сказать, чтобы в двух словах описать пожилому шофёру, как там. — Большой город, в общем. Сложно представить, если не бывал.

Я снова ощутил тревогу. Весь вчерашний день, с тех пор, как самолёт сел в аэропорту, сердце было не на месте. Никогда не испытывал такого странного чувства. И вроде радуешься: дом, мать увижу, а с другой стороны — кошки на душе скребутся. Даже сон дурацкий приснился, будто тону то ли в реке, то ли в озере. Пытаюсь выплыть, барахтаюсь изо всех сил, а поверхность всё дальше и дальше. Так и ушёл ко дну. Никогда не верил, что сны могут предвещать какие-то события. Сон — это просто причуды мозга, переработанная за день информация, всплывающая в случайных, порой нелепых и абсурдных комбинациях образов, но вчера это сон показался мне чем-то большим, нежели просто бессмысленный визуальный набор.

Зимник петлял по лесу, огибая сопки, а мы с дядей Витей чесали языками — а чем ещё в дороге заниматься? Я рассказывал про жизнь, про семью — много чего рассказывал, а старый шофёр слушал, ухмылялся сквозь щетинистые усы и крутил баранку.

— Деловой ты человек, Саня, — в очередной раз ухмыльнулся дядя Витя, — я ж тебя ещё шкетом помню, всё надоедали вы с пацанами, чтобы покатал вас. Помнишь? То-то… Ну кто б мог подумать, что большим человеком на материке станешь?

— Да какой же я большой человек, дядь Вить! — рассмеялся я. — Так, мелкий предприниматель. Там таких, как я — что собак нерезаных.

— Ну собак не собак, а чего-то достиг… — вдруг он нахмурился, и тон изменился. — Только вот про дом родной забыл совсем. Этот плохо. Мать старенькая уже. Ей бы по хозяйству помощь не помешала. А ты пропал с концами. Думали, не приедешь уже. Когда я тебя видел-то последний раз? После армии же, так? Когда отца хоронили? Скока годков минуло, а? Десять али больше?

— Двенадцать почти, — вздохнул я. — Сам знаю. Да как вырвешься-то? Работа. То одно, то другое. У меня ж даже отпуска не было за эти годы. Всё время этой мастерской отдаёшь. Я же — всё сам, с нуля всё. Поначалу просто зашивался, минуты лишней не было. Сейчас, как более менее устаканилась житуха и посвободнее стал, так сразу и вырвался на Родину, так сказать. Сам понимаю всё, дядь Вить. Но вот так сложилось.

Сосны расступились, и нам открылась ровная белая гладь — река, закованная льдом. Дорога здесь разветвлялась: одна колея уходила вправо, а другая шла напрямик через водоём.

— Так, сейчас переправа будет, — предупредил дядя Витя.

— Погоди-ка, — насторожился я. — Она же, кажется, правее была, насколько я помню. А теперь здесь сделали?

— Так и там тоже есть. Просто эту мы сами накатали. Наши поселковый тут ходят. Хрена ли нам такой крюк делать?

— Может, всё-таки по официальной переправе? — тревога накатила на меня с новой силой. — А то как-то рискованно.

— Да ты не ссы, — буркнул недовольно дядя Витя. — Я всю зиму тут езжу. И прошлую ездил. Нормально всё будет.

Машина медленно въехала на лёд, и тот зловеще затрещал под колёсами.

— А мы ещё и порожняком идём, — продолжал дядя Витя, с прищуром всматриваясь в белую колею впереди. — Тут фуры по двадцать тон ходят. Мороз вон какой ударил! Это ежели бы весной, в оттепель, тады я бы и сам не сунулся. Не дураки же мы тут, в самом деле. Думаешь, только в Москве твоей все умные?

Потихоньку, метр за метром старенький Камаз выбрался на середину. Лёд продолжал трещать, но машина уверенно ползла вперёд. Противоположный берег становился всё ближе, и я успокоился.

Раздался треск — жуткий и оглушительный. Машина дрогнула и резко пошла вниз.

— Сигай! — раздался крик дяди Вити, и я дёрнул ручку. С огромным усилием толкнул дверь, но меня тут же захлестнула ледяная вода.

Холод сковал меня. Словно тысячи игл пронзили тело. Машина уходила под лёд, а я даже пошевелиться не мог. Спасение было так близко, но руки и ноги не слушались. Их сводило судорогой. Дыхание перехватило. Даже мыслей никаких не осталось: боль затмила их.

Тело больше не принадлежало мне — оно оказалось в плену ледяной реки. Сердце остановилось, а мозг ещё работал. Перед глазами пронеслась жизнь, я видел лица жены и сына, видел лицо матери… Как же так? Не могу же я погибнуть так нелепо? Остатки умирающего сознания противились этому, но я был бессилен что-либо изменить.

В глазах потемнело, я больше ничего не видел. Звуки стихли, холод больше не чувствовался. Все ощущения пропали. «Я умер», — пронеслась в голове мысль. Вот только страха не было. Страх был минуту назад, но не сейчас — теперь остались лишь сожаление и ужасное желание вернуться и исправить ошибку, которую даже не я допустил. Но исправить ничего уже нельзя. Это конец.

Однако время шло, а сознание не угасало. И тогда снова пришёл страх. Я испугался того, что навечно останусь в этой тьме, где нет ничего: ни звуков, ни ощущений, ни образов. Паника овладела мной. Захотелось крикнуть, позвать на помощь, но я не мог. Меня не было, и в то же время я существовал. Вот только существовал я в пустоте — абсолютной, бесконечной и бессмысленной. Но как? Как это вообще возможно? Как такое могло случиться? А может, я не умер? Может, меня всё же спасли, и я просто лежу без сознания?

А потом вернулись ощущения. Я чувствовал спиной что-то твёрдое и бугристое, словно на камнях лежал. По телу разливалась боль. Вначале тихая, расплывчатая, но постепенно она усиливалась, приобретала ясность и конкретику. Особенно болело в области сердца. Грудь жгло огнём и в какой-то момент показалось, что выносить это я уже не в состоянии. Вот только сделать ничего не получалось, и я продолжал терпеть. Я не чувствовал ни ног, ни рук, я был неподвижен и беспомощен. А перед глазами — всё та же безысходная тьма.

А потом вернулись звуки. Я явственно слышал какую-то возню рядом, и тихое рычание доносилось до моих ушей. Оно было совсем близко. Дикие звери? Первым делом подумал о них. Меня кто-то вытащил и бросил одного на льду, а теперь вокруг собралась волчья стая, которая желает пообедать. А я не то, что защититься, даже пальцем пошевелить не в состоянии!

Но рычание совсем не походило на волчье. Оно разбавлялось какими-то странными подвываниями, визгами и хрипами. Ни одно из существ, которых я знал, не могло издавать такие звуки. Кто это? Что тут происходит? Стало страшно.

Звуки усиливались, неведомые жуткие существа подкрадывались всё ближе и ближе, и страх перерос в панику.

Веки были тяжёлые, как две бетонные плиты, но я сделал отчаянное усилие и открыл глаза…

* * *

Часть I. Сон

Глава 1

Небо. Пепельное ночное небо висело так низко, что казалось, протяни руку — и достанешь эти густые облака, безмолвно ползущие перед взором и исторгающие белую крупу, которая кружила в воздухе и неохотно оседала на землю. Вот только я не чувствовал снег своей кожей, и холода не чувствовал.

«Всё-таки меня спасли, — пронеслось в голове. — Я жив. Сколько времени я находился под водой? И кто меня вытащил? Дядя Витя? Почему он бросил меня здесь? Что с ним стало? И почему я ничего не чувствую?»

Я попытался повернуть голову, чтобы узреть источник звуков, но не смог: тело по-прежнему не слушалось. А странные существа приближалась, и паника нарастала, а вместе с ней — непонимание, почему судьба сыграла со мной столь злую шутку. Подумать только: чудом выжить в ледяной воде и тут же оказаться растерзанным дикими зверями — как же это нелепо. Лишь жуткая боль в груди заглушала тяжёлые мысли. Она была столь сильна, что временами думалось: и правда, лучше поскорее сдохнуть, чем терпеть её. Но смерть не шла. Звери медлили, хотя я знал, что эти жуткие создания совсем рядом.

Вдруг рычание, как по команде, смолкло — звери ушли. Наступила тишина — пустая и оглушающая. И от тишины этой мне вновь стало не по себе. Что-то спугнуло животных, и это что-то должно быть ещё ужаснее, чем они.

Снег заскрипел под ногами и моего лица легко, даже, как мне показалось, нежно, коснулись чьи-то пальцы — как ни странно, я почувствовал их. А потом надо мной склонилась девушка. Даже сейчас, испытывая неимоверную боль, я поразился её необычайной красоте. Никогда не видел ничего подобного. Черты лица её казались идеальными, словно его не природа создала, а разум художника в стремлении сотворить нечто совершенное и прекрасное.

Вот только лицо это было белее снега, и такими же белыми были волосы, которые ниспадали на меня невесомыми локонами.

«Нет, меня не спасли, я умер, — понял я. — Это прекрасное создание не может принадлежать земному миру. Это… ангел?» Как-то иначе мне представлялись ангелы, да и не верил я в них. «Кто ты?» — вертелся на языке вопрос, но я губы мои не шевелились.

— О, бедный юноша, — произнесла девушка мягким, мелодичным и в то же время каким-то отстранённым голосом. Она обхватила руками моё лицо и уставилась на меня своими бледно-голубыми глазами. — Почему ты здесь? За что тебя обрекли на столь чудовищную смерть? Это так ужасно, так несправедливо! Мир людей так жесток! Он ужаснее, чем сон, ужаснее, чем смерть. Ты познал вкус предательства. Тебе больно? Тебе страшно? Не бойся, милый юноша, я дам тебе свободу.

Слова девицы походили на бред сумасшедшей. О каком предательстве она говорит? И почему называет меня юношей? Мой возраст уже давно не соответствует этому определению.

— Я знаю, я очень хорошо знаю, можешь не говорить, — продолжила лепетать девушка своим отстранённым голоском, от которого становилось не по себе, — это сон стал для тебя роковым, ты не должен был идти один. Они же этого хотели? О, жестокие люди! Зачем они пожелали загубить невинную душу? Не бывать этому. Я не позволю. Сон не станет твоей могилой. Ты выберешься. Ты должен выбраться. Пошли со мной, я верну тебе жизнь, я верну твои силы. Доверься мне, не бойся.

«Я бы с радостью куда-нибудь пошёл, — подумал я, — вот только не могу пошевелить ни ногой ни рукой, если ты не заметила».

Но этого от меня и не потребовалось. Лицо исчезло, и я почувствовал, как меня куда-то тащат. Прекрасная незнакомка волокла меня в неведомом направлении, причём так бодро, словно я — тряпичная кукла, и во мне нет восьмидесяти килограммов чистого веса.

— Кровь спасёт тебя, — бормотала девица. — Кровь даст тебе жизнь. Не бойся, милый юноша, ты будешь жить. Кровь Чёрного Бога разольётся по твоим венам. Она излечит раны. Ты выберешься. Просто доверься мне.

«Как будто у меня есть выбор», — обречённо подумал я. От сказанных слов мне становилось только страшнее. Кажется, я оказался в руках безумной, и неизвестно, что она сейчас со мной сотворит, воспользовавшись моей неподвижностью.

Незнакомка волокла меня недолго. Скрипнули несмазанные петли, и я очутился в тёмном помещении. Разглядеть я ничего не мог, зато в нос ударила вонь сырости и гнилой древесины.

Неведомая сила подняла меня в воздух, и я очутился на какой-то жёсткой лежанке.

Зажёгся свет — бледный и тусклый, и перед глазами моими вновь появилось лицо прекрасной незнакомки. Теперь оно казалось зловещим и пугающим. Взор её был пуст. Я ещё раз подумал о том, что девица эта — не человек. У людей не бывает такого пустого бессмысленного взгляда.

— Кровь Чёрного Бога, — повторила незнакомка. — Прими её. Она дарует тебе силу, дарует жизнь и свободу. Она — всё. Она — свет и тьма. Пусть твоё сердце бьётся снова. Ты не останешься в этом ужасном Сне. Ты должен выбраться.

Я ощутил, как в грудь мою вонзилась игла, она проникла в самое сердце, и тепло разлилось телу, а боль, что кусалась и жгла раскалёнными щипцами, постепенно угасала. Избавившись от неё, я ощутил ни с чем несравнимым блаженством.

— Я не смогу сопровождать тебя, я сожалею об этом, но ты найдёшь путь — я верю, — произнеся это, девушка поцеловала меня. Мне показалось, что к моим губам приложили лёд. — Торопись. Сон утрачивает постоянство.

Я снова провалился во мрак.

Когда я очнулся, кажется, был день. Тусклый свет наполнял помещение, надо мной чернел дощатый потолок. Боли я больше не чувствовал. Неосознанно я дёрнул головой, желая осмотреться. Голова с лёгкостью повернулась. Я был в восторге. Я мог двигаться! Руки и ноги я тоже ощущал, даже пошевелить ими мог. Не медля ни минуты, я поднялся и сел, оглядываясь по сторонам.

Я находился в тесной комнатке с маленьким окошком, сквозь которое струился серый свет пасмурного дня. Я сидел на деревянной лежанке, вокруг была мебель — старая, почерневшая от времени и сырости. От неё-то, по-видимому, и шёл столь специфический гнилостный запах, который до сих пор резал ноздри. Обстановка не походила на убранство современного жилища.

Полы были деревянные, а вот стены оказались сложены из грубо отёсанного камня. «Средневековье какое-то», — пронеслась мысль. И правда, создавалось ощущение, словно дом этот построен примерно в то время.

Но ещё больше я удивился, когда осмотрел себя. На мне был надет длинный, до колен, чёрный кафтан из плотного сукна, а если говорить точнее — жюстокор, какие носили в восемнадцатом веке. Он имел меховую подкладку, широкие обшлага и вышивку по бортам. Под жюстокором — бордовый камзол, подпоясанный кожаным ремнём, а на ногах — короткие чуть ниже колен штаны и высокие, мягкие ботфорты. На шее — чёрный батистовый платок. Руки оказались облачены в перчатки с крагами. Сняв одну из них, я не поверил собственным глазам. Рука была не моя: элегантная холёная ручка принадлежала совсем молодому человеку. Я ощупал лицо — тоже не моё: как будто черты тоньше, и щетина куда-то пропала.

Меня бросило в жар. Я огляделся в поисках зеркала, но его не нашёл. Случилось нечто невообразимое, и я ничего не понимал. Я не был собой! То ли мне это снится, то ли моё сознание каким-то неведомым образом перенеслось в тело совсем другого человека. Я всегда относился скептически к мистике, а тут — сплошные чудеса. С ума бы не сойти. Или я уже сошёл, и теперь мерещится всякое? Может, я на самом деле в палате, а девица та — медсестра, которая мне вколола успокоительное, а мой мозг повредился и вместо того, чтобы отображать реальность, выдаёт какую-то ахинею?

На одежде в области сердца была прорезь, вокруг которой расплылось пятно засохшей крови. Я расстегнул кафтан и камзол, осмотрел тело. На груди красовался шрам, будто кто-то пырнул меня ножом. Но сердце билось ровно, да и рана не болела. Я бы предположил, что ночью именно эта рана не давала покоя, вот только она не могла так быстро затянуться. Но одежда почему-то в крови…

Тело моё было юным, но довольно мускулистым. С работой и прочими я делами давно себя запустил, даже пузико появилось, а сейчас тело выглядело так, словно я не просто помолодел лет на пятнадцать, а ещё и тренировался постоянно: но не железо тягал, а скорее, занимался чем-то подвижным.

Застегнул пуговицы. У лежанки стоял стул, на стуле лежали вещи: сумка из толстой коричневой кожи на широком ремне, треуголка и ещё одна перевязь, на которой крепилась короткая сабля со слабо изогнутым широким лезвием и позолоченным витым эфесом, напоминающая абордажные. Так же на перевязи имелись два нагрудные кобуры с пистолетами. Я достал один. Это было древнее дульнозарядное оружие с деревянной ложей, круглыми набалдашниками на концах рукоятки и каким-то непонятным замком. Ствол и замок были покрыты чеканкой и позолотой. Пистолет выглядел настоящим произведение искусства, которому место скорее в музее, чем на поле боя.

А вот что это за замок, я понять не мог. Он походил на кремневый, но в курке вместо кремня крепилась металлическая капсула с торчащим из неё прозрачным камушком, похожим на необработанный хрусталь. Затравочная полка закрывалась крышкой. Под ней — порох. Но как эта система работала — неясно: кресало отсутствовало, а значит, порох поджигался не искрой. Но не мог же камень поджечь порох, в конце-то концов?

Некоторое время я сидел и вертел в руках пистолет, не зная, что дальше делать. Разум пытался свыкнуться с переменами и найти хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение случившемуся. Наконец я взял себя в руки. Прежде всего, следовало осмотреть место, где я очутился, а потом уже делать выводы.

Я заглянул в сумку. Она имела несколько отделений. В одном были напиханы бумажные патроны для пистолетов, в небольшом кармашке хранилось что-то вроде фонаря — круглый позолоченный предмет со стеклом и креплением на пуговицу. Внутри находился прозрачный камень — такой же, как в замках пистолетов, но этот был огранён. Как включить эту штуку, я не нашёл, и положил обратно. В следующем отделении обнаружился мешок, набитый сухарями, и ещё — почти плоский круглый агрегат размером с небольшую тарелку. Он имел пять металлических вращающихся колец с насечками и цифрами, а в центре его торчал очередной кристалл.

На левом бедре ремнями крепились ножны для узкого кинжала — стилета. Сам он тоже лежал на скамье вместе с флягой, что вешалась на пояс. Во фляге оказалось вино.

Я не стал много времени посвящать изучению амуниции. Отметил лишь то, что вооружён я так, словно на войну собрался. И это — определённо плюс. Кажется, округа населена не самыми дружелюбными существами, и возможно, придётся защищаться. Жаль только саблей орудовать я не умею: не учили меня такому в армии. Да и как пистолеты работают, непонятно.

Повесил на плечи сумку и перевязь с саблей, распихал по местам пистолеты и стилет, надел треуголку. На лежанке у изголовья находился свёрнутый кусок плотной материи тёмно-синего цвета. Я его расправил: оказалось, это накидка с капюшоном — епанча или что-то вроде того. Её я тоже надел.

Вышел из комнаты. Передвигаться было непривычно: тело казалось чужим — словно костюм не по размеру надел. Да и костюм мой — не самый удобный по современным меркам.

Едва я сделал несколько шагов, как меня скрутило. По всему телу разлилась такая адская боль, что, казалось, его разорвёт на куски. «Чёртова ведьма, — пронеслась в голове мысль, — чем ты меня накачала?» Я сел на пол и стиснул зубы. Хотелось кричать, но я боялся привлечь громкими звуками существ, которые ночью меня чуть не сожрали, и потому держался изо всех сил. Со мной творилось что-то неладное. Я сдёрнул перчатку, и в ужасе уставился на руку: та покрылась странными наростами, напоминающими чёрные куски льда, вены тоже почернели и теперь мелкой сеткой просвечивались сквозь кожу. Появление каждого нового нароста сопровождалось чудовищной болью. Но я держался, не кричал, лишь смотрел на руку, не в силах отвести взгляд.

Наваждение прекратилось так же внезапно, как и началось. Ледяные наросты просто пропали, словно их и не было, а вены приняли нормальный цвет.

Я долго сидел, пытаясь придти в себя после испытанного шока. Когда я поднялся на ноги, был страх, что меня снова скрутит, но я прошёлся взад-вперёд по комнате, и ничего не случилось. Выглянул на улицу — там заросший дворик. Вышел в соседнее помещение, тут имелись дверь на кухню, лестница, ведущая на второй этаж, и выход на улицу. Наверху я ничего путного не нашёл — только ещё одну спальню заставленную древней мебелью и помещение с большим столом и стульями вокруг. Желудок мой уже урчал, требуя есть, но на кухне съестного не оказалось. Пришлось погрызть сухари, найденные в сумке, и запить вином. Но я понимал, что не сухарями едиными жив человек, и если воду можно натопить из снега, то с добычей пищи придётся потрудиться.

Пока я обследовал дом, мой мозг разрывался от догадок, и вскоре я решил, что пока даже не стоит пытаться выстроить теорию происходящего. Надо больше сведений, больше данных. А сейчас — каша в голове. Я не знал ни кто я, ни где я. Знал лишь то, что я — теперь не я, и что место это, как минимум, очень странное. Злобные существа в ночи, прекрасная незнакомка, которая накачала меня какой-то гадостью, её слова о сне и крови Чёрного Бога казались бредом или галлюцинацией. Вот только боль от ледяных наростов была совсем не иллюзорной.

Мне стало казаться, что если продолжу обо всём этом размышлять, то просто сойду с ума (если, конечно, уже не сошёл), и усилием воли приказал себе прекратить думать. Важнее было разобраться с обстановкой вокруг.

Первым делом я осмотрел окрестности из окон. Дом находился на узкой улочке, напротив стояли такие же дома из грубого камня. От места этого веяло средневековьем. Я словно в прошлом очутился.

Не увидев того, что могло бы представлять угрозы, я высунул нос за дверь. Было пусто и тихо. Мир словно застыл. Ни одной живой души, даже птиц на небе не видать. Смерть — вот с чем ассоциировалась эта тишина. Здесь царила смерть. Жизнь отсутствовала в этом месте. Даже редкие деревья и то выглядели мёртвыми, усохшими. Возникли мысли о загробном мире, в который я никогда не верил. Да и сейчас не верилось, что я попал именно туда: слишком странным показалось, что на том свете пользуются огнестрельным оружием. Я даже усмехнулся этому, хотя было мне совсем не весело.

Мостовая была припорошена снегом — тонкая белая простыня скрывала серые камни. Я заметил след, оставшийся после того, как меня волокли по дороге — его тоже присыпало, но кровь местами всё же проступала. Других следов не обнаружил, значит, звери, что пытались сожрать меня, сюда не приходили. Это обнадёживало. Но кто сказал, что они не придут, когда снова почуют живого человека? Мне надо было срочно разобраться с пистолетами, чтобы иметь возможность отбиться от обитателей этого странного места, если те захотят посягнуть на мою жизнь.

Я снова заперся в доме и принялся вертеть в руках один из пистолетов, пытаясь разобраться, что к чему. Попытки выстрелить успехом не увенчались: оружие не работало. Возможно, вместо кристалла должен находиться кремень или ещё что-то, что подожжёт порох на затравочной полке, но кто-то вставил сюда бесполезный камень.

Решив, что пистолет в нерабочем состоянии, я положил его на стол и задумался. Стало досадно. Девица явно постаралась, подобрав и аккуратно сложив все мои вещи рядом с кроватью. Но что толку, если я не могу воспользоваться оружием? Ну хоть сабля со стилетом есть. Придётся на них полагаться.

Я разочарованно смотрел на хрусталик, закреплённый в курке, и вдруг ощутил нечто странное. У меня будто появилась связь с этим камнем. Вряд ли я смог бы передать словами это ощущение, но моё сознание как-то воздействовала на хрусталик. Вначале ничего не происходило, а потом — у меня аж глаза вылезли из орбит от удивления — хрусталик засветился! Он издавал мягкий тёплый свет, от которого становилось приятно на душе. Я поднёс руку и почувствовал тепло, тронул пальцем и тут же отдёрнул руку — горячий. Камешек нагрелся. И у меня возникла мысль…

Я уставил пистолет в стену, взвёл курок и нажал спусковой крючок. Курок опустился на затравочную полку, крышка которой поднималась одновременно с движением курка, порох вспыхнул, прогремел выстрел.

Вот как это работало! Замок оказался аналогом фитильного, но роль фитиля тут играл хрусталик, который почему-то нагревался и светился, стоило мне сосредоточиться на нём.

— Чудеса! — произнёс я себе под нос, покачав головой. Мир этот не прекращал меня удивлять.

Хрусталик погас, когда я мысленно «приказал» ему. Затем я решил проделать то же самое с пуговичным фонарём. Сработало! Фонарь тоже загорелся, пронзив полумрак комнаты ярким лучом.

Открытие это меня несказанно обрадовало: теперь у меня имелся огнестрел, хоть и древний — всё лучше, чем ничего. Да и фонарь пригодится: дни зимой короткие.

Зарядив пистолет, я снова вышел на улицу. Было холодно… Точнее, должно быть холодно. Если лежит снег, значит, температура минусовая — логично, казалось бы. Вот только я этого не чувствовал. Как не чувствовал холода и в доме, хотя там тоже стоит дубак, раз отопления нет. Но я совершенно не ощущал перепада температур: что в доме, что на улице — один хрен. И не замерзал. Как минимум, это было непривычно, но по факту — пипец, как странно.

И вот, выйдя на улицу, я задумался: а куда собственно, идти? Моя спасительница твердила, что я должен выбраться. Но куда и как? Ещё она говорила: надо торопиться. Но торопиться мне сейчас — не резон. Чтобы торопиться, надо знать, куда. А я не знал.

В общем, решил так: разведаю окрестности, осмотрю соседние дома, поищу еду и к вечеру вернусь сюда же. Что происходит в округе — пока неясно, а тут — место однозначно безопасное.

Но стоило мне об этом подумать, как в конце улицы показалась фигура. Человеческая.

Глава 2

Человек шёл медленно, покачиваясь из стороны в сторону. Его движения были резкими и неестественными. «Мора», — завертелось в моей голове непонятное слово.

Внутри всё похолодело от страха: чем-то потусторонним веяло от одинокой фигуры, степенно бредущей по мёртвому городу. Не похож он был на нормального человека, даже издали, и сталкиваться с ним лицом к лицу я желания не имел.

Я вернулся в дом и запер дверь на засов. Свежие следы перед входом наверняка выдадут моё местонахождение, но что я с этим теперь мог поделать? Оставалось надеяться на крепость двери, два пистолета и саблю. Даже если этот тип вломится сюда, я смогу за себя постоять. Если, конечно, он один, и за углом не поджидает группа его дружков, и если у него огнестрела нет.

Я взбежал на второй этаж, встал у стены возле окна так, чтобы видеть улицу, и принялся наблюдать. Ждать пришлось долго: прохожий не торопился. А у меня в голове вертелась куча мыслей по поводу того, что сулит мне эта встреча. Рука лежала на рукояти пистолета. Ладони вспотели. Этот мир сам по себе казался крайне жутким и неприятным местом, и в том, что я найду здесь благожелательно настроенных обитателей, верилось с трудом.

И вот, наконец, в окне показалась одинокая фигура. Это был мужичок, одетый в старый драный армяк. На голове его был колпак с оторочкой то ли из меха, то ли из войлока, на ногах — сапоги. Не сказать, что его наряд меня удивил: мужик своим внешним видом не выбивался из общего фона и хорошо вписывался в картину средневековой улицы.

Человек не вызвал у меня больших опасений. Оружия при нём я не заметил — ни огнестрельного, ни холодного — значит, и бояться нечего. Не зубами же он меня загрызёт, в самом деле. И всё же как-то не по себе было при виде его: походка странная, косолапая, движения неестественно резкие. А в голове моей так и вертится это дурацкое слово — «мора».

А ещё более странным мне показался тот факт, что мужичок не обратил ни малейшего внимания на мои следы. Ноль реакции. Даже голову не повернул в сторону дома, шёл и смотрел в одну точку, словно погружённый в раздумья. И это при том, что других человеческих следов поблизости нет, да и город, судя по всему, заселён не густо.

Подумав, что тип неопасен, я решил выйти и окликнуть его. Какой-то иррациональный страх сжимал мою душу скользкой лапой, но я всё равно пошёл. Ведь много ли у меня вариантов? Если это живой человек, у него можно выведать что-нибудь полезное. А если нет… тогда я буду знать, что за существа в человеческом обличье тут обитают. Главное, чтобы это знание не стоило мне жизни… Успокаивал лишь факт наличия у меня двух пистолетов, сабли и кинжала.

Но когда я спустился на первый этаж, возникла мысль поинтереснее: проследить за прохожим, узнать, куда он держит путь. Я выждал минут десять и вышел. За это время мужик проковылял всего какие-то два квартала.

Медленно ступая по мостовой, укрытой тонким снежным покрывалом, и стараясь не греметь по камням ботфортами, я двинулся за странным мужиком. Попутно я осматривал улицы, пересекающие ту, по которой шёл. К счастью на них было так же пусто, как и на моей. Город словно вымер.

А впереди раскачивалась спина мужика в армяке. Он шёл, не меняя направления и не оборачиваясь — всё так же смотрел в одну точку. Монотонность его движений ассоциировалась скорее с заведённым механизмом, нежели с живым существом.

Один раз человек всё же остановился. Я тоже замер, ладонь моя легла на рукоять пистолета в нагрудной кобуре. Я мысленно приказал курковым хрусталикам зажечься и приготовился к худшему. Но мужик постоял-постоял и пошёл дальше. А я — за ним.

Меня давило чувство абсурдности происходящего. Ещё вчера я ехал домой, в свой родной посёлок, ещё вчера я был обычным гражданином с семьёй и ипотекой, а сейчас я брёл по вымершему средневековому городу, следуя за каким-то странным типом. Да ещё и совершено не вдуплял, какого лешего тут происходит, кто я и где я. От мыслей опять начала пухнуть голова, и я снова запретил себе думать про это место и сосредоточился на цели — странном мужике.

Мы вышли на площадь. Посреди неё стоял помост с виселицей. Три петли слегка покачивались на ветру. Напротив серела громада готического храма с двумя башнями, наполовину разбитым окном-«розой» над входом и статуями в нишах фасада, что наблюдали за всем происходящим безмолвными каменными взорами.

Мужик остановился возле помоста и застыл. Я думал, что как и прошлый раз, он скоро пойдёт дальше, но у того, слово батарейка села. Я ждал минуту, две, пять… Человек не двигался. Нас разделяли шагов сорок-пятьдесят.

Осторожно, стараясь не издавать громких звуков, вынул из ножен саблю, а из кобуры — пистолет. Наличие оружия в руках придало уверенности. В конце концов, передо мной просто человек. Может, дурачок местный или что-то в этом роде. Пуля и не такого остановит.

Я попытался обойти его. Всё-таки тип казался мне очень странным, а лица его я до сих пор не видел. А тот стоял, не обращая на меня внимания, и было в этой неподвижной фигуре нечто жуткое и неприятное, из-за чего меня всё сильнее бил мандраж. И чем больше я вглядывался в него, тем крепче страх сжимал мою душу. Я уже подумал: ну его к бесам. Тип этот совсем не был похож на того, с кем можно поболтать по душам.

И вдруг существо обернулось — стремительно и резко. Я вздрогнул, и сердце ушло в пятки. Теперь я, наконец, отчётливо разглядел его лицо. В общих чертах оно было похожее на человеческое… но таковым не являлось. Высохшая, серая, неестественно вытянутая физиономия чуть ли не до самых глаз заросла спутанными клочками волос и напоминала морду какого-то неведомого зверя. Но ужаснее всего выглядели глаза, а точнее, глазницы, потому что глаза у существа отсутствовали, а вместо них чернели две пустые дыры. Руки монстра были волосаты и худы, с длинными кривыми пальцами, заканчивающимися когтями.

Мы замерли на миг, глядя друг на друга. Существо разинуло пасть, показав два ряда острых длинных зубов, и издало душераздирающий вопль, а затем ринулось на меня.

Я не ожидал такой прыти. Я попятился, вскинул пистолет и выстрелил. Промазал: рука дрожала. А монстр уже преодолел разделявшее нас расстояние. В следующий миг пасть существа оказалась напротив моего лица. Тьма заглянула мне в душу. Инстинктивно я закрылся рукой, и предплечье пронзила боль. Монстр сбил меня с ног. Его зубы рвали и дробили мою левую руку. Кости хрустели в мощных челюстях существа. Казалось, вот-вот оторвёт. Я орал от боли, а правой рукой, которая мёртвой хваткой сжимала саблю, отмахивался от когтистой лапы, что пыталась дотянуться до моего лица.

Когти полоснули меня по голове. Клинок оказался меж рёбрами существа. Я сам не понял, как это произошло. Похоже, сработали какие-то натренированные рефлексы моего нового тела, ибо я сейчас ничего не соображал: ужас и боль затмили рассудок.

Монстр отпустил мою руку и снова заорал. Я почувствовал, что он ослаб, и собрав последние силы, отбросил его. На моё счастье, существо было невысокого роста, на голову ниже меня, и не очень тяжёлое.

Оно откатилось по заляпанному кровью снегу и попыталось встать. Существо хрипело и дёргалось, хватаясь за пронзённый бок, из которого струилась чёрная жижа. А я поднялся на четвереньки. Мозги не работали, мной двигал лишь инстинкт самосохранения, и именно он дал понять, что если урода не добить, он сам меня прикончит. Опираясь на здоровую руку, я каким-то чудом встал на ноги и, подскочив к жуткому мужику, принялся колоть саблей его дёргающуюся и верещащую тушу. Клинок окрасился чёрным, чёрная кровь разлеталась вокруг брызгами, а я колол и колол, пока существо не затихло.

Обессилив от боли, я завалился рядом. Левую руку я ощущал, как свербящий кусок мяса, я даже пальцами не мог пошевелить, а лицо заливала кровь из раны на голове. Снег вокруг окрасился красно-чёрным. Пистолет валялся в одной стороне, слетевшая во время драки треуголка — в другой.

Мир этот был местом даже более жутким и опасным, нежели я предполагал изначально, хоть я и до этого не ожидал от него ничего хорошего. Первый встречный оказался монстром, который чуть не прикончил меня. А если учесть, что я потерял море крови, что левое предплечье раздроблено, и рукой я больше пользоваться не могу, да ещё и заражение скоро начнётся, можно считать, что всё-таки он меня убил. Я его — конечно, тоже, но это слабое утешение. Теперь я — не жилец.

Я повернул голову к дохлому существу. Удивляться тому, что увидел, больше не было сил, и я просто наблюдал, как труп начал тлеть, становясь пеплом, который тут же улетучивался. Минута-другая, и монстр превратился в тёмно-серую кучку. Она становилась всё меньше и меньше, пока совсем не исчезла. Теперь только чёрная жижа на снегу напоминала о произошедшей тут схватке.

С соседних улиц донёсся вой и вопли, похожие на те, что издавал монстр, прежде чем наброситься на меня. Значит, тут были и другие. Возможно, их привлекли звуки драки, а может — запах крови. Так или иначе, они шли сюда, и они находились уже близко. Надо сваливать. Подыхать в зубах тварей я не собирался. Как угодно, только не так.

Я поднялся. Дикая слабость разливалась по всем телу, голова кружилась, а боль в руке мешала думать, поглощая всё внимание. Я поднял разряженный пистолет и запихнул обратно в нагрудную кобуру, надел треуголку и поковылял прочь. Вой и вопли доносились в основном с той стороны, откуда я пришёл, значит надо двигаться в противоположную, надеясь найти убежище, прежде чем твари выследят и разорвут меня на части.

Ноги подкашивались, перед глазами стояла пелена, но я шёл, влекомый страхом и инстинктом самосохранения. «Теперь не сбежать», — крутилась в голове мысль, но ноги продолжали идти, неся меня подальше от площади с виселицами. Время от времени я утирал широким обшлагом заливающую глаз кровь. В пространстве я уже не ориентировался. Просто брёл от двери к двери и дёргал их за ручки, ища открытую, а за спиной раздавался рычание и вой неведомых существ. Я был в отчаянии. Надежда уходила с каждой запертой дверью, и теперь страх владел мной без остатка. Запрыгнуть бы в окно, но окна были слишком высоко, и с покалеченной рукой я бы не забрался туда, а подумать, как это лучше сделать, я уже не мог. Только боль и страх в голове. Больше ничего.

Первый раз умирать было не так страшно, как сейчас. Тогда всё произошло слишком быстро, а сейчас я брёл из последних сил, с ужасом представляя, как существа снова будут рвать мою плоть. Наверное, только эти мысли и давали мне сил бороться за жизнь и продолжать идти, вместо того, чтобы рухнуть посреди дороги, отдавшись на произвол судьбы.

Я обернулся и увидел в конце улицы зверей, похожих на больших собак. Они следовали за мной. Количество я не сосчитал. Семь? Десять? А у меня только один заряженный пистолет, да и то, когда руки трясутся, хрен в кого попадёшь.

И я побежал. Вопли и вой усилились. Звери чуяла кровь, теперь они не отстанут. На одной из улиц, которую я пересёк, показались две человеческие фигуры. Твари окружали со всех сторон.

Я бежал, спотыкаясь чуть ли ни на каждом шагу. Дорога пошла в гору — бежать стало тяжелее. Я свернул на узкую улочку, кое-как втиснутую между двумя рядами серых домов и каменных оград. Улочка была извилистой и настолько тесной, что два человека с трудом бы тут разошлись. Я выдохся, и жадно хватал ртом воздух. Здоровой рукой я опирался о стены, и только так удавалось держаться на ногах. Впереди — лестница. Я взбежал по ней и вскоре оказался на ещё одной площади, только поменьше.

Дома тут выглядели богаче: фасады были оштукатурены, кое-где виднелась лепнина и прочие декоративные элементы. Но рассматривать местную архитектуру мне сейчас было некогда: я искал убежище. Взгляд почти сразу упал на небольшую часовню с колокольней. Дверь оказалась приоткрыта. Спасение! Я ринулся к зданию. Внутри могла поджидать очередная опасность, но я не думал об этом. Только одна мысль владела мной: спрятаться от тварей, что шли попятам.

Влетев пулей внутрь, я запер за собой дверь на задвижку и без сил сполз на холодный каменный пол, переводя дыхание. Теперь монстрам не добраться до меня, я в безопасности. Может быть, я погибну, но точно не от зубов лютых тварей — и одно это уже радовало.

В здании царил полумрак. Свет проникал через «розу» над входом и через узкие окошки под потолком, но его было явно недостаточно, чтобы осветить даже столь небольшой зал. Почти всё помещение занимали скамьи, как в католическом храме, а у стены напротив входа находился алтарь. Подсознательно я ожидал увидеть тут христианскую символику, но её здесь не оказалось.

Вместо креста с распятьем за алтарём возвышалась огромная статуя могучего бородатого воина с закрытым капюшоном лицом. В руках он сжимал массивную палицу, его плечи и предплечья были обвиты выползающими из-за спины каменными змеями, а на груди красовалась десятиконечная звезда.

Я прислушался. Только сейчас пришла в голову мысль, что в святилище может кто-то находиться, кроме меня. Но тишину нарушали лишь звуки, доносящиеся с улицы. Я поднялся и проковылял вглубь храма. Устроился за алтарём, откинувшись на каменную плиту. Силы покидали меня, перед глазами всё плыло, а за дверью рычали звери. Они знали, что я — здесь, и уходить без добычи не собирались.

Я откинул голову и, кажется, отключился на какое-то время. Очнулся, когда почувствовал боль. Я и до этого её чувствовал, но сейчас она стала другой. Она походила на ту, которую я испытал, попав в ледяную воду, но теперь боль локализовались в покалеченной руке и в раненой голове. Я стянул с себя накидку и кафтан и остался в камзоле и рубахе, рукав которой, а точнее лохмотья, в которые он превратился, насквозь пропитался кровью. Предплечье покрыла отливающая чернотой бугристая ледяная корка — такая же, как и во время приступа, случившегося со мной в доме несколько часов назад. А боль становилась всё сильнее. Я не выдержал и снова потерял сознание.

Когда очнулся во второй раз, ран больше не было, рука под окровавленной рубахой выглядела вполне здоровой. Я сжал ладонь в кулак и не испытал никаких болевых ощущений, хотя раньше и пальцем не мог пошевелить. Не веря самому себе, я ощупал кость — она оказалась цела. Странно… Я же помню, что рука чуть ли ни на мышцах висела. Только шрамы напоминали о страшных ранах от зубов монстра. Раны не голове тоже зажили. И произошло это за какой-нибудь час или даже меньше, пока я валялся без сознания.

Чёрная ледяная корка исцелила меня. Теперь понятно, каким образом за ночь зажила рана в груди. Не похоже, что у юноши, в которого я вселился, раньше имелась эта способность. Скорее она появилась после того, как девица вколола мне то вещество. Как она его называла? Кровь Чёрного Бога, кажется… Странно это звучит, конечно, но то, что со мной произошло за последние часы, было ещё более странным.

Я прислушался: на улице тихо. Монстры либо ушли, либо ждали, притаившись за дверью. Я встал. Слабость по-прежнему наполняла тело, но не столь сильная, как раньше, да и та — скорее от голода. Есть хотелось ужасно, да ещё и во рту пересохло. Во фляге оставалось вино, и я утолил жажду, а заодно сгрыз несколько сухарей.

Свежим взглядом осмотрел храм. Теперь тут стало ещё темнее: на улице смеркалось, и зал погружался во мрак. Вдоль стен стояли полуколонны, капители которых были украшены пучками каменных змей. Больше никакого декора я не обнаружил. Кажется, тут поклонялись какому-то змеиному богу. Подробностей я не знал, да и плевать мне сейчас было на богов, только если они, конечно, не решат помочь мне выбраться отсюда.

Поднявшись на колокольню, куда можно было попасть прямо из храма, я обозрел местность. Во все стороны, насколько хватает глаз, раскинулся город, и крыши домов чернели в сгущающихся сумерках. Кое-где торчали серые монолиты храмов. Вокруг — ни одного огонька. Улицы тонули во тьме. Вдали на горе виднелись очертания огромного то ли замка, то ли дворца, смутно вырисовывающегося на фоне пасмурного неба. Подумалось, что неплохо было бы туда попасть. С горы я хотя бы смогу лучше осмотреть местность. Да и мало ли что полезного там отыщется? Но посмотрев вниз, я понял, что мне даже из часовни будет выбраться непросто. Перед входом толпились существа, похожие на больших облезлых собак. Я насчитал восемь. Некоторые просто замерли на месте, уставившись куда-то вдаль. Другие медленно бродили кругами. И мне это совсем не нравилось.

Я вернулся в зал, сел на скамью, достал мешок с сухарями и принялся грызть их, запивая вином. Горстку оставил на следующий приём пищи. Больше кушать было нечего. Да и вино заканчивалось. Если я не придумаю способа выбраться отсюда и не найду съестное, придётся туго. На горизонте замаячил призрак голодной смерти. Выжить в зубах монстров и подохнуть от голода — что может быть досаднее и нелепее… Значит, надо что-то придумывать. На улице совсем стемнело и я, дабы не сидеть во мраке, зажёг фонарь. От его света стало тепло на душе, даже уверенность появилось. «Всё будет хорошо, — подумал я. — Я ещё жив и, каким-то чудом, здоров, а значит, выкарабкаюсь. Сегодня мне повезло. Глядишь, повезёт и завтра».

На улице грохнул выстрел. Существа за дверью завыли и зарычали. Тут я вспомнил, что один из пистолетов у меня так и лежал незаряженным, и принялся спешно заталкивать в ствол бумажный патрон, предварительно отсыпав из него на затравочную полку немного пороха.

Грохнул ещё один выстрел. На некоторое время всё смолкло, а потом входная дверь задёргалась — кто-то ломился внутрь.

Глава 3

Грохот трясущейся двери эхом разносился под сводами святилища. Неизвестный пытался попасть внутрь и что есть мочи дёргал ручку, не понимая, кажется, что дверь заперта на засов. Я замер. Фонарь направил в сторону входа, в обеих руках я сжимал по пистолету.

Логика подсказывала, что если ломится тот тип, который стрелял, значит это — человек. Не может звероподобное существо владеть огнестрельным оружием. Но пугала тупая настойчивость, с которой неизвестный пытался попасть в моё убежище. Не похоже на человека. Да и после всего происшедшего я больше не хотел иметь никаких дел с обитателями этого мира. Чревато, так сказать, плохими последствиями. Пусть мой организм и умеет самоисцеляться, но попадать в зубы тварей всё равно не хочется. А пулю словить — тем более. И поэтому я просто сидел и ждал, что будет.

Наконец, дверь перестала трястись. Я подождал ещё некоторое время, а потом прицепил фонарик на пуговицу, встал и, стараясь не греметь сапогами и амуницией, подкрался к двери и прислушался.

Снаружи было тихо. Сколько бы я ни слушал, ни одного звука так и не донеслось до моих ушей. Тогда я погасил фонарь, осторожно отодвинул засов и приоткрыл дверь, выставив вперёд пистолет.

Никого. Ни один звук не нарушал ночную тишину. Я окончательно осмелел, вышел и осмотрелся. Было темно, дома напротив казались сплошной чёрной стеной, и я не мог разглядеть, есть ли там кто-нибудь.

Перед дверью обнаружились следы множества звериных лап, а поверх них я заметил следы подошв. Сомнений никаких: тут был человек. Вот только с какими намерениями он приходил? Почему он не позвал меня? Зачем так бестолково ломился в закрытую дверь? Всё-таки хорошо, что я не открыл: с этим типом было явно что-то не так.

Я рассудил, что переться в ночь по этому страшному пустому городу — безумие, а потому решил переночевать в святилище, а когда рассветёт, двинуться по следам незнакомца. Если тут есть разумные люди, значит, они где-то живут и что-то едят. Больше всего меня сейчас интересовало второе, поскольку запасы съестного подходили к концу.

Вернувшись в святилище и заперев дверь, я стал думать, где лучше устроиться на ночлег. Попробовал расположиться на скамье, но та оказалась слишком узкой. Тогда я улёгся за алтарём прямо на полу. Одежда моя была тёплая, да и холода я не чувствовал, поэтому надеялся, что не простужусь.

Перед сном опять долго размышлял об этом странном месте, о смерти, которая почему-то не оборвала мой жизненный путь, и о человеке, в теле которого я очутился. Судя по ране в груди, его явно кто-то пытался убить. Да и белокурая девица говорила о каком-то предательстве. Так кто же я? И кто меня предал? Да и куда надо выбраться? Уже день прошёл, а ответов никаких. Мозг взрывался от догадок, которые были одна другой нелепей.

Потом вспомнилась семья, оставшаяся в моём старом мире, вспомнилась мать. Я злился на дядю Витю, из-за которого так нелепо, да ещё с летальным исходом оборвалась моя поезда домой. Вот же старый баран! Ездил он тут, видите ли! Пять километров захотел сократить… И что теперь? Я оказался непонятно где, да и сам он, небось, утонул. Там выбраться нереально.

Досада сменилась тоской. Аж плакать захотелось от осознания того, что ни мать, ни жену с сыном я больше никуда не увижу. Для них я умер. Жена осталась вдовой, ребёнок — сиротой, а мать потеряла единственного сына, который двенадцать лет не был дома. И всё из-за нелепой случайности и неосторожности.

Усилиями воли я заставил себя не думать о доме. Смысла нет жалеть о том, что ушло и больше не воротишь. Теперь у меня другая жизнь в другом мире, и чем скорее я с этим смирюсь, тем лучше.

И всё же душу щемило. Грусть и тоска вгрызались в сердце больнее, чем зубы монстров. С этими чувствами я и заснул.

Сон во Сне 1

Облокотившись на мраморную балюстраду, я взирал на город, что раскинулся у подножья горы, на вершине которой находился дворец и окружающим его садом. Рядом стоял высокий мужчина средних лет, облачённый в чёрный кафтан с широкими обшлагами и золотой вышивкой по бортам, под кафтаном виднелся золотистый камзол, из-под рукавов выглядывали кружевные манжеты рубахи, а икры обтягивали белые чулки.

Лицо мужчины было суровым и загрубевшим. Три шрама «украшали» его: два небольших — на лбу, а третий, самый большой, пересекал лицо по диагонали. Мужчина носил аккуратно подстриженную и ухоженную бородку, а длинные волосы его были стянуты хвостиком на затылке. Высокая треуголка белела пышной окантовкой из перьев, а на боку висела тяжёлая шпага с витой гардой. Облик его говорил о том, человек этот — очень богатый и, скорее всего, знатного происхождения, а ещё он — бывалый воин, проведший в боях и походах немало времени.

— Отец, — мой голос был подростковым, ещё до конца не сломавшимся, — кто эти люди, которых сегодня сожгли на главной площади? Это колдуны, да? Те, кто поклоняются Чёрному Богу?

— Да, Даниил, ты всё верно понял, — мужчина старался говорить мягко, хоть и чувствовалось, что такая манера общения ему непривычна. — Понимаю, первый раз это зрелище вызывает не самые приятные ощущения, но и ты должен понимать, что эти мерзавцы сами выбрали свой путь.

— Среди них были молодая женщина и мальчик, — сказал я.

— К сожалению, каждый может сбиться с пути истинного и встать на сторону зла. И тогда остаётся лишь одно, — в голосе мужчины послышались железные ноты. — Ты должен чётко понимать это. Вкусив пепельную смолу, человек перестаёт быть человеком, оставаясь таковым лишь с виду, да и то до поры до времени. Когда ты увидишь, во что превращаются те, кто служит Чёрному Богу, ты не будешь испытывать к ним ни милосердия, ни сострадания.

— Я понимаю, отец.

— Это хорошо, — как-то устало проговорил он, — хорошо, что понимаешь. Если ты когда-нибудь встретишься с подобным, твоя рука не должна дрогнуть, кто бы перед тобой ни оказался: мужчина, женщина, ребёнок. Конечно, это работа следственного отдела, но всякое случается в жизни.

Я промолчал. В голове вертелась куча непонятных мыслей и слов.

— Я знаю, о чём ты думаешь, Даниил, — сказал мужчина после долгого молчания, — знаю, о чём ты переживаешь. Не терзай себя почём зря. Всему своё время. Ты — светлейший, и это главное. В тебе течёт кровь великого клана. Талант не всегда раскрывается в раннем возрасте, иногда Господь дарует его много позже. Я знавал такие случаи. У тебя есть ещё год, прежде чем ты отправишься в Сон на свою первую охоту. Время есть.

— А если нет? — я выпрямился и пристально посмотрел на мужчину, которого называл отцом. — Что если у меня не откроется талант? Я знаю, что говорят мои мать и старшие братья. Они считают, что я незаконнорожденный. Это правда?

— Ложь! — грозно оборвал меня мужчина, и от его взгляда захотелось провалиться сквозь землю. — Ты — светлейший. Запомни это, сын. А если кто-то будет распускать во дворце эти гнусные слухи, велю ему выдрать язык и скормить собакам. Посмотри на этот фонарь, — приказал он.

Я взглянул на чугунный столб с фонарём — один из нескольких, что стояли вдоль балюстрады.

— Ну? Зажги его.

Я мысленно связался с кристаллом, что находился в стеклянном плафоне, и тот засветился.

— Видишь? Ты — светлейший, кристаллы слушаются тебя. А значит, и талант появится. И чтоб мыслей таких больше не было! Ты — мой сын, ты потомок славного рода. А я слышу от тебя этот сопливый вздор?

— Но почему? — как бы ни был грозен тон отца, я всё же осмелился возразить. — Почему они это говорят? Почему ненавидят меня?

Вопреки ожиданиям, мужчина не разразился очередной гневной тирадой, в только нахмурился и устремил вдаль своё мрачный взор.

— Когда-нибудь ты всё поймёшь, сын, — сказал он тихо. — Всему своё время…

***

Я проснулся. В храме было темно. Я сел и зажёг фонарь. Каменная статуя с закрытым капюшоном лицом и обвитыми змеями руками, молча наблюдала за мной из мрака. Я поёжился, но не от холода (его я по-прежнему не ощущал), а от мёртвой тишины, царящей вокруг, и от мысли о том, что я всё ещё нахожусь неизвестно где, в самом сердце огромного города, кишащего монстрами.

Странный сон мне приснился. Он не был похож на набор бессвязных образов, которые наполняют разум, когда мы спим. Скорее походил на воспоминание. Передо мной словно предстал обрывок прежней жизни моего нового тела. Если верить ему, звали меня теперь Даниил и происходил я из какого-то знатного и богатого клана. Таких, как я, называли светлейшими. Что это значит? И о каком таланте шла речь? Похоже, не все в этом мире могли приказывать светиться хрусталикам. Для этого требовались особые силы или особое происхождение… В общем, было над чем подумать…

А ещё в этом сне-воспоминании я находился, судя по всему, в нормальном человеческом мире. Да, он отличался от моего, и выглядел так, словно на дворе был век восемнадцатый, но всё же там жили обычные люди… ну или почти обычные. Тогда это что за место? Отец паренька говорил о Сне, куда Даниил должен отправится через год на охоту. Моя спасительница тоже твердила о каком-то Сне… Этот мир, где я сейчас нахожусь, называется Сном? Но почему? Что это значит? На эти вопросы память не давала ответов. Но для местных такие вещи, кажется, являлись чем-то очевидным. Ясно одно: я должен вернуться в человеческий мир. Знать бы ещё, как…

На улице начало светать, и в узкие окошки храма пробились первые тусклые лучи нового дня. Я стрескал половину сухарей, отложенных на сегодня. Этого оказалось мало, чтобы насытиться, но я не мог остаться совсем без еды, а потому решил тянуть запасы, как можно дольше. Фляга опустела, но в храме я нашёл большую чашу. Её я наполнил снегом за дверью и стал думать, как развести костёр, чтобы растопить снег, а желательно ещё и вскипятить воду. Лавки ломать было нечем, а другой древесины в помещении не нашлось. Но у меня возникла идея получше. Я вытащил из замка пистолета хрусталик, который был впрессован в шайбу из красноватого металла. Положил хрусталик в чашу, и снег довольно быстро растаял.

Эту воду я использовал, чтобы отмыть руки от крови и умыться. А вот следующей порцией, которую с помощью хрусталиков я довёл до кипения, уже утолил жажду, а что осталось, залил во флягу. Теперь можно и путь.

Разумеется, перед тем, как выходить на улицу за снегом, я поднимался на колокольню и осматривал местность, чтобы убедиться, что твари снова не взяли меня в осаду. К счастью, снег за ночь не нападал, и следы до сих пор были видны, а значит, выяснить, куда отправился ночной стрелок, труда не составит.

И вот я снова брёл по пустым припорошенным снегом улицам. Моя одежда вся порвалась и заляпалась кровью, со стороны я, наверное, походил на бродягу. Я по-прежнему чувствовал слабость, а в голове роилась куча вопросов. Но надо было идти. Идти хоть куда-нибудь, чтобы не свихнуться от абсурдности происходящего, и надеяться, что там, куда я приду, меня ожидают ответы… ну или хотя бы будет чего пожрать.

Я довольно быстро нашёл место, где жил ночной стрелок. Это оказался каменный трёхэтажный дом — не оштукатуренный, с маленькими окошками, похожий на тот, в котором я вчера очнулся. Он был втиснут между двумя такими же домами. Улица же шла дальше, она пересекала заросшую аллею и терялась в кварталах с многоэтажной застройкой. Сквозь ветви виднелась пышная барочная архитектура, которая сильно контрастировала с грубыми средневековыми домиками по эту сторону аллеи. А вдали на горе по-прежнему вырисовывались скала и дворец на фоне серого неба.

Я подошёл к двери, к которой вели следы. Некоторое время наблюдал за входом, а потом подошёл, встал сбоку у стены и постучался. Мне никто не открыл, и я повторил попытку. Я позвал хозяина дома, стараясь кричать не слишком громко. В ответ — тишина. Судя по следам, жилец зашёл в дом и больше не покидал его, но и разговаривать со мной он почему-то не желал. Я потянул дверь на себя — она была заперта.

Выстрел. Что-то ударило в дверь, и я увидел сквозное отверстие от пули. Я инстинктивно прижался к стене. Стрелок, как я и догадывался, находился внутри, вот только его явно не устраивало присутствие посторонних. А может, он, как и я, боялся монстров. Я вытащил оба пистолета, взвёл курки и мысленным приказом зажёг хрусталики.

— Не стреляй! — крикнул я. — Я пришёл с миром.

Уж не знаю, насколько это звучало убедительно. Мог ли вообще в этом месте кто-то к кому-то придти с миром? Но попытаться стоило.

Стрелок ничего не ответил, а я решил попробовать по-другому. Ведь если в этом Сне, как его все называли, живёт человек (монстры вряд ли умеют пользоваться огнестрельным оружием, так что я не сомневался, что там — человек), то это мой шанс, и возможно, единственный, выбраться отсюда.

— Я не желаю тебе зла, кто бы ты ни был, — крикнул я. — Я заблудился. Мне надо попасть домой, в мир людей. Понимаешь?

Снова молчание стало мне ответом. Может, он не говорит на моём языке? Язык, кстати, тут был какой-то непонятный. Он явно принадлежал славянской группе, но сильно отличался от того, которым я привык пользоваться в прошлой жизни. Адаптироваться к нему, как ни странно, мне не потребовалось. Я на нём начал думать сразу же, как очнулся. Но возможно, тот, кто живёт в этом доме, говорил на каком-то другом языке? Я повторил фразу на английском — а вдруг?

Кажется, сработало. Скрипнули петли, и дверь приоткрылась. Приглашение? Жилец немой, что ли? Очень подозрительно всё это… В руках я по-прежнему сжимал пистолеты. Но теперь я был в замешательстве. Если открытая дверь — дружеский жест, как-то невежливо врываться внутрь с оружием. А если нет? Если подстава?

Положив пистолет в кобуру, я снял треуголку и просунул её край в щель. Грохнул выстрел, и треуголку чуть не выбило у меня из рук. Вот же собака! Нет, с такими по-хорошему нельзя. Я надел шляпу, вновь достал второй пистолет и, толкнув дверь ногой, заскочил в дом. У стены напротив за столом сидел сгорбленный мужчина с бородой. Я не видел его лица. Зато разглядел уставленный в меня длинный пистолет. Сюрприз, однако!

Грохнул ещё одни выстрел, и моё плечо пронзила боль. От неожиданности я пальнул сразу из двух пистолетов. Мужчина дёрнулся и уткнулся лицом в стол. То, что я в него попал, было настоящим чудом, поскольку я даже прицелиться не успел.

«Вот же гнида!» — я схватился за простреленное плечо, ругаясь про себя последними словами.

Лестница, ведущая на верхний этаж, скрипнула. Я обернулся. На ступенях стояла длинная худая старуха и целилась в меня из мушкета. В глазах старухи обитала тьма, как и у того монстра, который чуть не загрыз меня возле виселицы. Значит, это были не люди!

Пуля чиркнула о стену позади меня. Я ринулся вглубь комнаты и, шлёпнувшись задом на пол, зажал пистолет между коленей и здоровой рукой полез в сумку за патроном. Старуха поставила мушкет к стене, достала откуда-то нож и стала спускаться.

У меня — паника. Рука, которой я заряжал, тряслась, вторая — висела плетью. От боли в плече хотелось кричать, меня словно ножом туда кололи при каждом движении. Я скусил патрон, высыпал порох на затравочную полку — кажется, больше, чем надо. Дрожащими пальцами затолкал остальное в дуло. Вынул шомпол и еле-еле попал им в ствол.

Старуха была уже передо мной. Нож блестел в её руке. Я выстрелил. Старуха зашаталась и с грохотом рухнула на пол. Я сидел, переводя дыхание, и глядя сквозь пороховой дым на это человекоподобное существо, которое, тем не менее, человеком не являлось и которое чуть не прикончило меня.

Я ошибся, решив, что здесь могут находиться люди, и эта ошибка едва не стоила мне жизни. А ещё ошибся по поводу интеллекта существ. Похоже, среди них были разные, и некоторые даже владели огнестрельным оружием. И ничего хорошего мне это не сулило.

Мужик уже почти обратился в кучу пепла, старуха же только начала тлеть.

Я прислушался. На других этажах могли находиться ещё упыри. Но в доме было тихо. Стиснув зубы от боли, я поднялся и закрыл входную дверь. Плечо горело огнём, и я ждал, пока заработает моя ледяная регенерация. Одежда ещё сильнее пропиталась кровью. Кое-что о том, как остановить кровотечение и перебинтовать рану я знал. Но что делать, когда рана у тебя самого, да ещё и в плечевом суставе? Судя по тому, что рубаха со спины промокла тоже, пуля прошла насквозь. Ну хоть это радует.

Но вот плечо заболело ещё сильнее, и я понял: это — лёд. Я сел на пол и сжал зубы. Но на этот раз не отключился, и минут через пять начало отпускать. А через десять я понял, что рана зажила. На коже остался лишь ещё один шрам. Ещё минут пять я сидел, кайфуя от отсутствия боли и собираясь с мыслями.

Нет, впредь следует быть предельно осторожным. Иначе, меня тут либо загрызут, либо застрелят. Сон этот — место крайне недружелюбное. Двух дней не прошло, с тех пор, как я тут появился, а меня уже чуть было на британский флаг не порвали.

На столе, за которым сидел мужик, лежала фузея с кремниевым замком и длинный пистолет — с колесцовым. Я подумал, что неплохо бы прихватить с собой всё это добро. Моё снаряжение и так было не самым лёгким, и тащить на себе лишние килограммы не хотелось, но с другой стороны, оружие всё — однозарядное, и дополнительный ствол в таких обстоятельствах мог спасти жизнь.

А ещё меня привлёк запах пищи, который я учуял сквозь вонь сгоревшего пороха. И это меня несказанно обрадовало. Не зря, значит, страдал и под пули подставлялся.

Зарядив оба своих пистолета, я пошёл обследовать дом. На моё счастье, ни на втором, ни на третьем этаже никого не оказалось. Тут находились спальни, как и в любом человеческом жилище. Я даже нашёл сундуки с кучей мужской и женской одежды.

Спустя часа два я покинул дом. Я с радостью остался бы здесь до завтра, но надо было двигаться дальше. Да и вернуться всегда можно, если не найдётся лучшего места для ночлега. Идти я собирался ко дворцу на горе — сейчас это представлялось мне единственной оправданной целью.

Я набил брюхо овощной похлёбкой, которую нашёл в котелке на плите. Остатки слил в другой котелок — походный с крышкой на защёлках. А его в свою очередь вместе с ломтями вяленого мяса и десятком картофелин сложил в заплечный рюкзак, который тоже обнаружился в доме. Сверху запихнул свою епанчу и найденный охотничий нож. Мешок оказался увесистыми, и я уже предчувствовал, как будет страдать моя спина. Но это всяко лучше, чем остаться без пропитания.

Свою драную окровавленную одежду я сменил на новую из сундука. Она оказалась мне почти по размеру, немного узковата, но зато чистая. Теперь на мне был жюстокор из толстого серо-зелёного сукна без каких-либо украшений или вышивки, простецкий камзол и плотная рубаха. Штаны тоже нашлись — такие же, до колен, но из более грубой ткани.

Колесцовый пистолет я запихнул за ремень, на плечо повесил фузею, а через плечо — пороховницу. Два мешочка с пулями разного калибра спрятал в карманы. Только мушкет старухи брать не стал: он был гораздо тяжелее фузеи, и я решил, что это излишне.

Вышел из дома, огляделся… и у меня челюсть отвисла. Я стоял, таращась в пустоту и не находя цензурных слов, чтобы выразить свои эмоции. Этот мир не переставал преподносить сюрпризы. Там, где два часа назад ветвилась заросшая аллея, и громоздились многоэтажные постройки, теперь ничего не было. Вообще ничего. Улица заканчивалась обрывом.

Глава 4

Когда я добрался до городской окраины, начало темнеть, да ещё и снег повалил. Я оказался возле пустого особняка, стоящего посреди заросшего сада. Я уже несколько часов находился на ногах и, как бы ни было тренировано моё новое тело, оно изнемогало под тяжестью оружия и прочих вещей, что я тащил с собой. Спину ломило, ноги в сапогах ныли, требуя отдыха.

Исчезновение части города заставило мне сменить маршрут. Я долго брёл вдоль обрыва, но тот никак не заканчивался. Внизу ничего не было, кроме густого сизого, отдающего желтизной тумана. Он простирался вдаль, насколько хватает глаз, и сливался на горизонте с серыми облаками.

Сказать, что меня шокировало случившееся — ничего не сказать. Половина города просто исчезла. Как сквозь землю провалилась. Исчезла тихо, незаметно, словно её и не было. Ещё одна нелепая странность этого мира. «Сон утратил постоянство», — эти слова, сказанные белокурой девицей, всплыли у меня в голове. Что это значит? Это оно? Стало совсем не по себе от осознания того, что я тоже могу вот так просто исчезнуть вместе с ещё одним куском этого мира.

Дворец тоже исчез. Правда, потом я его опять обнаружил, но теперь совершенно в другой стороне. Пошёл к нему. По пути я очень внимательно осматривал улицы, которые приходилось пересекать. Не хотелось нарваться на очередное чудовище. Я зарёкся близко подходить к живым существам, даже если они напоминают людей. Уяснил для себя одно: людей тут нет — только монстры.

Впрочем, за несколько часов пути я почти никого не встретил. Один раз на улице, которую проходил, заметил какого-то мужика в треуголке. Он внимания на меня не обратил, а я на всякий случай обошёл его за два квартала. Второго монстра увидел, когда переходил по мосту мутную речку. На другой стороне стояло человекоподобное существо, завёрнутое в саван, и смотрело в воду. Я думал: заметит меня, но нет — тоже не обратило внимания. Похоже было на то, что если их не тревожить и близко не подходить, они не кидаются.

На улицах иногда попадались одиноко стоящие телеги, и даже кареты видел пару раз, но в основном улицы пустовали. Никаких признаков человеческого присутствия. Словно здесь никто никогда не жил. Город этот больше всего у меня ассоциировался с декорациями, которые построили для съёмок какого-то исторического фильма, да и забыли про них.

Загород я выбрался, когда уже начало смеркаться. Замок по-прежнему маячил на горизонте смутным силуэтом. За всё это время я ни на метр не приблизился к нему. Он всё больше казался мне миражом или иллюзией, и я уже не верил, что доберусь до него когда-нибудь.

С пригорка я заметил крышу большого дома среди зарослей и отправился туда. Дальше начинался лес, а левее белело поле. Я решил заночевать в особняке, а завтра уже думать, что делать и куда держать путь. В любом случае, бродить в темноте казалось плохой идеей.

Продравшись сквозь ветки и густую траву, я очутился на мощёной дорожке, что петляла среди кустов и мелких деревцев. Когда-то тут были клумбы и цветники, а теперь — глухие заросли.

Тусклый блеск в кустах привлёк моё внимание. Точнее сказать, вначале я ощутил присутствие кристаллов, моё сознание почувствовало их близость, и лишь потом я разглядел мерцание среди зарослей. Я раздвинул ветви и оказался перед клумбой, посреди которой торчал выступ скальной породы с вкраплениями светящихся камешков.

«Пригодятся», — подумал я. Если кристаллы так широко тут применяются, значит, как я рассудил, они могут иметь некоторую ценность и их можно продать. Достав нож, я принялся выковыриваться светящиеся камушки. Порода оказалась мягкая, сыпучая, и минут через пять у меня в руке набралось около десятка кристаллов разной величины. Они были холодные на ощупь. Видимо, в пистолетных замках применялись другие, а может, их как-то обрабатывали, чтобы они не только светились, но и нагревались. Я ссыпал камешки в карман камзола.

Следующий выступ породы оказался на открытой местности среди густой травы неподалёку. Из него я тоже выковырял кристаллы. Потом нашёл ещё один. Да тут были настоящие залежи кристаллов!

В это время на улице почти стемнело, и только это остановило меня от дальнейшего поиска минералов. Заняться этим и завтра можно, а сейчас лучше всего было определиться с ночлегом.

Особняк оказался большим. Он имел два этажа, несколько балкончиков с коваными перилами, а фасад украшала обильная лепнина.

Главный вход был заперт. Я стал обходить здание по кругу, ища другие двери. Заросли подступали к стенам со всех сторон, и я не видел, что творится вокруг. Я вздрагивал от каждого шороха. Чудилось, будто кто-то следует за мной и вот-вот выскочит из кустов. На всякий случай я держал в руке пистолет, вот только сомнения глодали, что успею ли прицелиться, если какая-то тварь вынырнет из мрака.

Совсем стемнело. Пошёл снег. С задней стороны особняка обнаружилась ещё одна дверь — двустворчатая, с окнами. Она тоже оказалась заперта, но я выбил стекло, и отпер щеколду, что держала створки.

Внутри особняк не выглядел заброшенным. Казалось, жильцы просто надолго уехали. Мебель пряталась под покрывалами, люстры — в чехлах. Судя по толстому нетронутому слою пыли на всех поверхностях, в дом годами никто не заходил. И это радовало: значит, существа сюда не забираются, и я могу чувствовать себя в относительной безопасности.

Я ходил с фонарём на пуговице и осматривал залы и комнаты. От всего тут веяло стариной: от мебели, посуды, подсвечников на столах и стенах.

Остановиться я решил в одной из спален на втором этаже. Тут имелась широкая кровать под балдахином, столик, стул с высокой резной спинкой. Рукой в перчатке я смахнул пыль с тяжёлого атласного покрывала, и она поднялась и закружилась в воздухе. Я чихнул.

Усевшись на кровать, я скинул ружьё и заплечный мешок. Какое же облегчение я испытал! Все кости и суставы ломило. Хотелось сбросить с себя снаряжение и одежду и утонуть в перинах. Желудок требовал есть. Но чтобы разогреть пищу, надо спускаться на кухню, а мне уже лень было куда-то идти.

Мой взгляд упал на большое полотно, завешанное драпом. Похоже, там зеркало. А я ведь ещё даже не знал, как теперь выгляжу.

Я подошёл к полотну и отдёрнул драп. Действительно: ростовое зеркало в массивной резной оправе. Фонарь осветил отражение. Передо мной стоял белокурый паренёк лет семнадцати-восемнадцати с тонкими чертами лица, прямым носом и ясным и в то же время надменным взором голубых глаз. Он обладал хорошей выправкой и крепкой фигурой.

— Сойдёт, — хмыкнул я.

Но как же странно было видеть в зеркале вместо себя совсем другого человека! Я долго стоял, привыкая к своему новому отражению. Трудно было осознать, что теперь это — я.

Я уже хотел отойти. Отвернулся и замер. Что-то было не так. Я снова посмотрел в зеркало. Паренёк в отражении стоял, не шевелясь. У меня волосы на голове поднялись дыбом, и я отшатнулся. Отражение осталось на месте, оно даже не собиралось повторять мои движения, как полагается любому нормальному отражению. Я стоял и хлопал глазами, а парень в зеркале поднял руку и указал на меня пальцем.

— Ты! — воскликнул он. Сложно было понять, откуда доносится его голос — казалось, отовсюду. — Ты отнял моё тело! Верни его!

Пятясь, я наткнулся на спинку кровати. Меня охватила паника. «Бежать!» — вот всё, о чём я сейчас думал. Надо бежать отсюда как можно дальше.

— Отдай моё тело, ты — жалкое отродье Бездны! — ненависть слышалась в голосе юноши. Он рванул вперёд и упёрся руками в стекло с обратной стороны.

Я вздрогнул. Нет, это уже слишком! Я либо уже сошёл с ума, либо скоро свихнусь. Монстры, исчезающие улицы, а теперь ещё и изображение в зеркале, которое требует вернуть ему тело… Что дальше?

Надо было прекратить это. Я выхватив пистолет, я пальнул в зеркало, Раздался звон и стекло сверкающими в свете фонаря осколками посыпалось на пол.

— Думаешь, ты избавился от меня? — снова раздался голос. — Я доберусь до тебя, найду тебя, где бы ты ни был. Верни моё тело!

Я схватил ружьё и мешок и выскочил вон из комнаты.

— Далеко не убежишь, — кричал вдогонку голос. — Я найду тебя!

Я сбежал на первый этаж. Сюда голос не доносился, но останавливаться я не стал. Отпер входную дверь и выскочил на улицу. Меня гнал ужас. Даже бродившие по городу твари не казались столь жуткими, как живущее собственной жизнью отражение в зеркале, которое грозилось отнять моё тело.

Поправив надетый наспех мешок и лямку ремня фузеи, я быстро зашагал по мощёной дорожке прочь от особняка. Я постоянно оглядывался, словно боясь, что отражение выберется из зеркала и погонится за мной. Тут я оставаться не собирался. Город близко. Найду какой-нибудь домик на окраине, где нет зеркал, и там заночую. А сюда больше — ни ногой.

А где-то в бездне городских улиц уже завыли существа. Их что-то разбудило, а может, ночами они были более активны, нежели днём. И у меня возникли сомнения: действительно ли оказаться в зубах чудовищ лучше, чем по соседству с, в общем-то, безобидным отражением, которое пока кроме угроз ничего плохого мне не сделало? С другой стороны, монстры хотя бы понятны, их убить можно, в конце концов, а чего ждать от разозлённого отражения, я даже не знал.

Впереди показались две маленькие красные точки. Я замер. Вскоре луч фонаря высветил высокую фигуру в чёрных одеяниях, которая плыла над землёй, едва касаясь снежного покрова краями своей траурной хламиды. Красные точки оказались глазами существа.

— А ты что ещё за чучело? — пробормотал я и попятился.

Путь из сада был отрезан красноглазой страхолюдиной, надо искать другую дорогу.

В кустах по обе стороны от меня раздались шорох и лязг железа. Не желая узнавать, что там происходит, я развернулся и бросился к особняку. Ветви били меня по щекам, я жмурился, чтобы не стегнуло по глазам. Моё снаряжение гремело на всю округу.

На пути оказался человек. Он был одет в широкие штаны до колен, сапоги с отворотами и кирасу поверх кожаного жилета. Одежда частично сопрела, а кираса проржавела в нескольких местах. В руках человек держал алебарду. Луч фонаря осветил его лицо, а точнее то, что осталось от него. На гнилом черепе виднелись обрывки кожи, а в глазницах — такая же тьма, как и у других монстров. Передо мной стоял оживший мертвец. Слева и справа в кустах я видел чёрные фигуры. Они бряцали доспехами и оружием и двигались ко мне.

Времени на раздумья не оставалось. Я выхватил саблю. Мертвец замахнулся алебардой, но я оказался проворнее: мой клинок вонзился ему снизу в подбородок. Рядом, как из-под земли, вырос ещё один дохлый боец тоже в кирасе, да ещё и в шлеме — таком же ржавом. Я высвободил саблю и, уклонившись от острия алебарды, нацеленного мне в лицо, вогнал клинок мертвяку в подмышку, не защищённую доспехом.

За мной показался ещё один. В руках его чернел здоровый двуручный меч. Я схватил мертвяка, в подмышке которого была моя сабля, и закрылся им. Меч обрушился на шлем дохлого солдата. Я толкнул того ногой, вытаскивая саблю, и боец опрокинулся на своего товарища с двуручником.

Путь был свободен, я ринулся со всех ног прочь. Кто-то снова выпрыгнул на меня из кустов, позади трещали ветви, и гремело железо, а я улепётывал, даже не оборачиваясь. Казалось, целая армия мертвецов поднялась из земли, чтобы убить меня.

Обогнув особняка, я снова оказался среди зарослей. Тут они были не столь густые. Я нёсся по какой-то тропинке, пока возня позади не стихла.

До сих пор не понимал, как удалось отбиться. В сражении я вообще не думал, что делаю. Моё тело действовало инстинктивно. Похоже, парень умел неплохо драться на саблях, и теперь эти навыки сослужили мне отличную службу. А мир не прекращал ужасать меня. Прежде почему-то казалось, что за городом безопаснее, но тут тоже монстров хватало.

Я забрёл в заросли густой травы, потом оказался среди кустарника. Дорожек тут уже не было, клумб — тоже. Сад остался позади, а на пути моём сплелись непролазные дебри. Но я всё равно лез вперёд: боялся, что красноглазое существо вместе с армией мертвецов нагонят меня.

Под ногами захлюпала почва, и я провалился почти по колено в какую-то жижу. Остановился. Осмотрелся. Впереди в свете фонаря желтели камыши. Во тьме чернели стволы мёртвых деревьев, уткнувшихся в серое небо. Всё ясно: я забрёл в болото. Дальше пути нет.

Немного подумав, я вылез из жижи и побрёл вдоль водоёма. Преследования не было, вокруг снова воцарилась тишина, и лишь ветви кустов трещали, когда я пробирался сквозь них.

Я шёл вслепую, наугад. Сложно было представить, что ждёт меня впереди в глухих дебрях. Вдруг ещё одна красноглазая тварь? Или мертвецы, или… Да тут всё, что угодно могло оказаться. Но я, кажется, устал бояться, устал думать об ужасах, которые таятся во тьме. Я просто шёл вперёд, не зная, куда и зачем. Главное — подальше от проклятого сада.

Вскоре начался лес, идти стало легче. Под ногами шуршала прошлогодняя листва, припорошенная снегом, а фонарь всё так же неизменно светил вперёд, вырывая из тьмы стволы и ветви деревьев.

Я устал и ослаб, желудок сводило от голода, а ноги еле волочились в тяжёлых ботфортах. Я сел под деревом, выключил фонарь и некоторое время просто смотрел во мрак ночного леса.

Дальше идти было бесполезно. Я потерял все ориентиры в пространстве. Даже не знал, в какой стороне город, а в какой — особняка. Ничего не оставалось, кроме как ждать утра. Не хватало до кучи ещё и заблудиться.

Я съел холодную похлёбку. На вкус она оказалась ещё хуже, чем тёплая, но хотя бы силы появились. Я решил не светить фонарём и не разжигать костёр, чтобы не привлекать к себе внимания. Накинул плащ, положил на колени рюкзаки и ружьё, прислонился к дереву и так просидел до утра. Даже вздремнул немного, но сон был тревожный. Спать толком не получалось в таком положении, да и обстановка была неспокойная. Чудилось, что вот-вот рядом окажется очередной монстр, и при каждом громком треске сучьев я вздрагивал и открывал глаза.

С рассветом побрёл дальше — усталый, разбитый, невыспавшийся. Еды почти не осталось: лишь десяток сырых картофелин, да кучка вяленого мяса. Я собирался вернуться в город. Там хотя бы можно найти съестное. Попытался вспомнить проделанный ночью маршрут, выбрал направление и зашагал в ту сторону, надеясь, что сориентировался верно. Иначе кто знает, сколько придётся блуждать?

Вскоре я заметил среди деревьев изгородь из прутьев, пошёл туда. За изгородью оказалась крестьянская изба с бревенчатыми стенами, соломенной крышей и маленькими окошками. За ней наблюдалась ещё одна крыша. Лес здесь заканчивался, начиналась деревня. Совсем немного не дошёл вчера вечером до поселения. А ведь мог бы ночевать в доме, а не под деревом.

Решив исправить упущение, я зашёл во двор, ища вход в избу. Но тут же остановился. Во дворе был мужик крестьянской наружности, одетый в рубаху, порты и лапти. Он тыкал вилами копну сена — упрямо, монотонно и бессмысленно, будто у него что-то замкнуло в голове. Мужик стоял ко мне спиной и меня не заметил. Медленно пятясь, я вышел на улицу. Вздохнул с облегчением: снова чуть было не влип.

Побрёл дальше. «Если тут живут эти… существа, значит, в домах может быть съестное», — рассудил я. Осталось только проникнуть в дом, не привлекая к себе внимание. Иначе один такой завопит, и опять толпа сбежится.

Едва я так подумал, как тут же наткнулся на монстра. Мужик в лаптях и облезлой шубе стоял прямо за углом следующего дома. Я выхватил саблю, но было поздно. Существо разинуло свою огромную пасть с острыми зубами и завопило. А потом ринулось на меня. Я выставил саблю вперёд, и клинок по самую рукоять вошёл в глотку монстра. Из глотки потекла чёрная жидкость. Я выдернул клинок. Монстр плюхнулся мордой в снег. Я даже сам удивился, насколько легко в этот раз зарезал его.

Вот только радоваться пришлось недолго. Обернувшись, я увидел, как с другого конца улицы в мою сторону бодро ковыляют двое: мужи и баба в душегрейке. А совсем близко во дворах завопил монстр, его вопль подхватили ещё двое или трое. Кажется, я всё-таки влип…

И снова я мчал со всех ног. А позади — вой и истошные крики существ, что вылезали из своих убежищ, узнав, что на их территории — посторонний.

Я пробежал мимо небольшого каменного храма. Позади кто-то зарычал. Обернувшись, я увидел, как из дверей выскочил высокий бородатый человек в длинном чёрном одеянии. Он походил на католического священника. Из-за угла выбежал низенький мужичок в кафтане. Монстры были быстрее меня — не уйти.

Я вытащил пистолет, взвёл набегу курок и остановился…

Не знаю, как у меня выдержки хватило подпустить их к себе. Просто понял, что если сразу выстрелю — промахнусь. Священник находился уже совсем близко, он разинул зубастую пасть, а я нажал спуск.

Я еле успел отпрянуть. Священник шлёпнулся в снег рядом со мной. А на меня уже налетел мужик в кафтане. Я ушёл от удара его когтистой лапы, а потом развернулся и проткнул саблей.

Забежав за следующий дом, я оказался на окраине. Тут был овраг. Я стал спускаться, но споткнулся, шлёпнулся на пузо и съехал вниз, несколько раз больно ударившись о коряги и какие-то камни. Вскочил, поднял слетевшее с плеча ружьё.

Впереди журчал ручей. Продрался сквозь кустарник, я пересёк его и полез в гору. Позади кто-то верещал. Меня не покидало чувство, что за мной гонятся монстры. Но когда я выбрался из оврага и обернулся, никого не увидел. Не дожидаясь, пока существа найдут меня, я побежал дальше.

И вот передо мной оказалось поле, покрытое снегом. На горизонте виднелась лесополоса. Туда я и отправился прямиком по пашне. Постоянно оборачивался: нет ли погони. Не было. Даже завывания в деревне смолкли.

И вот я брёл один по белому простору в этой бессмысленной снежной пустоте, не зная, куда и зачем иду. Но всё же шёл. Больше ничего не оставалось, разве что просто лечь тут и помереть. Кажется, я даже существ перестал бояться. Резать этих тварей оказалось не так уж сложно. Главное, чтоб толпой не налетели.

Другого я сейчас боялся: неизвестности и бессмысленности. Было непонятно, куда идти, непонятно, приду ли вообще куда-нибудь. Да и зачем куда-то идти, если нет никаких идей, как попасть в нормальный человеческий мир?

Уж не знаю, то ли кто-то из местных божеств сжалился надо мной, то ли удача мне улыбнулась, но примерно к полудню, после долгого блуждания по заснеженным просторам, я заметил впереди каменные домики. К этому времени я уже и не надеялся попасть обратно в город. Но он не отпускал. Даже мысль пришла, что не я нашёл этот город, а он меня.

Я выбрался на дорогу, перешёл мост и очутился в городских кварталах, которые казались теперь родными и знакомыми, хотя тут я был впервые. Стены и узкие улицы давали иллюзию безопасности. За стенами можно укрыться, найти ночлег и еду.

И всё же, куда дальше? Вновь впереди маячил дворец на горе. Идти к нему? А смысл, если это всего лишь иллюзия? Весь вчерашний день я шёл, а гора ближе не стала. Бродить по городу, пока он не исчезнет? Ничего другого не оставалось.

На одной из улиц я увидел следы. Их было много, словно тут прошла целая группа людей: человек десять или больше. Я остановился и почесал затылок. Я уже понял, что людей тут нет. Значит, здесь были монстры. Или всё же люди? Стоило проверить. Вчера выпал снег, а следы были свежими — прошли недавно. Я решил попробовать догнать и разузнать, кто тут шастает.

И вскоре догнал. Тут был дом с подворотней, следы вели в арку. Со двора доносились голоса: кто-то с кем-то беседовал. За два дня, которые я провёл во Сне, ни разу не слышал, чтобы монстры разговаривали. Только вопили, как резаные. Значит, там точно люди! А люди — это шанс выбраться отсюда. Сердце забилось сильнее. Я подкрался к углу и осторожно заглянул во двор.

Глава 5

Посреди заросшего дворика вокруг костра сидели люди. Я насчитал десять человек: девять мужчин и одна женщина. Одежда их не отличалась богатством и изысканностью, она была тусклых цветов, и вид имела поношенный.

У всех мужчин было оружие: старые кремниевые пищали стояли «шалашом» рядом. На поясах виднелись сабли и пороховницы. При себе люди так же имели мешки с вещами. Многие сидели на них.

Но самое главное, на что я обратил внимание, и что меня несказанно обрадовало, так это глаза. Они были нормальными, человеческими, и в них не обитала тьма, как у монстров из Сна. Значит, передо мной люди — живые, настоящие, зачем-то прибывшие сюда из обычного мира. А если так, то они знали, как отсюда выбраться.

Компания обедала, до меня донёсся едва уловимый запах горячей похлёбки, и аж слюнки потекли. Разговаривали двое, они о чём-то жарко спорили, но делали это вполголоса, специально сдерживая свои порывы. Говорили они на том же языке, что и я, и я без труда понимал каждое их слово.

— Враки это, — говорил низкий мужичок с большой головой, глазами навыкате и щуплой бородёнкой. Он был в треуголке, сером жюстокоре, подпоясанном ремнём, из-за которого торчала рукоятка пистолета, и плаще. — Туда надо идти, дальше. Я-то помню. Чо ты тут городишь?

— А я тоже помню, что тута было святилище, на площади, — басил в ответ высокий мужик. Он сидел ко мне спиной, и лица его я не видел. Он был в плаще, а на голове его красовался заломленный назад бордовый, отороченный мехом колпак.

— Да нет же, дурья башка! — с жаром возражал мелкий мужичонка. — Кто тут путевод? Ты? Я тут уже раз десять бывал. Так что не гунди, Васютка, и не мути воду.

— А ты к святилищу хоть раз ходил? — не сдавался высокий.

— Видал, не гунди.

— Видал… — передразнил высокий. — Клянусь булавой Перкунаса, что оно тута было. На площади. Ну? Соображай. Если мы тут заплутаем по твоей воле, я с тобой больше не пойду.

— Да другое там святилище! — огрызнулся низкорослый. — Хорош всех с панталыку сбивать. На кой ляд я тебя взял? Не хотел же брать. Всегда ты, Васютка, воду мутишь. Сколько раз с тобой хожу, и всё упрямишься, как баран. Тьфу, — мужик сплюнул. — Идём, куда я сказал — и точка.

— Если был сдвиг, плохо, — произнёс размеренно мужик, сидевший рядом с низкорослым. Этот был уже старый, тоже бородатый, над глазами его нависали густые брови, закрытый левый глаз пересекали три уродливых шрама. «След когтей», — сразу подумалось мне. Одежда его — тёмно-зелёный кафтан с вышитыми полоскам на груди и шапка с мехом — выглядела аккуратнее и новее, чем у остальных.

— Сдвиги пока не начались, — буркнул недовольно низкорослый.

— Не скажи, Йозеф. Дней десять ведь осталось, — рассудил пожилой. — Стыдно не знать-то. А ещё сноходцы! Эх. А знать-то ничего не знаете. Я тебе говорил и ещё раз скажу: начинаются сдвиги за три недели. За три! Вот такая вот наука. Учись!

— Я уже пять лет хожу, — заворчал Йозеф. — Сам знаю. Но здесь не было сдвига. Мы просто ещё не дошли.

Я находился в замешательстве. С одной стороны, это были люди. Обычные живые люди, и они точно знали, как попасть в человеческий мир, а значит, во что бы то ни стало, следует выйти с ними на контакт. С другой стороны, все — с оружием, и неясно, как они воспримут моё внезапное появление. Примут ещё за монстра и пристрелят не глядя. Да и страшновато связываться, не ведая, что у них на уме. Пока я видел один вариант: проследить. Вдруг сами меня введут, куда надо?

Раздумья мои прервал скрип снега за спиной. Я резко обернулся, рука моя легла на рукоять пистолета, но тут же отдёрнулась. Передо мной стоял широкоплечий белобрысый малый невысокого роста, с изъеденным оспой лицом и целился в меня из мушкетона. Глаза мужчины были живыми, человеческими. И это радовало. Не радовал только уставленный на меня раструб ствола.

— Пошёл, — пробасил белобрысый, делая движение в сторону компании у костра.

Когда мы подошли к костру, все мужчины поднялись с мест. Женщина же даже не пошевелилась, лишь взглянула на меня то ли со страхом, то ли с надеждой. Только сейчас я заметил, что руки её связаны. И один этот факт заставил меня занервничать ещё сильнее.

Лицо высокого Васютки показалось мне каким-то диковатым: угловатые черты, широкая борода, загрубевшая кожа. Глаза его таращились на меня угрожающе. На левой руке не хватало двух пальцев.

Остальные тоже производили не самое приятное впечатления. Бандиты с большой дороги — именно такая ассоциация пришла первой, когда я поближе рассмотрел эти хмурые, обветренные бородатые лица. Если не пристрелят, то оберут до нитки, оставив с пустыми руками. Я приготовился к худшему.

На общем фоне выделялись двое. Один — кучерявый молодой парень в треуголке. Он не носил бороды, в отличие от своих спутников, а над верхней губой его чернели аккуратно подстриженные усы. Его лицо можно было даже назвать интеллигентным — с большой натяжкой, правда, да и то лишь в сравнении с остальными.

Второй же, наоборот, имел вид до ужаса отталкивающий. У него были непропорционально большой нос и скошенный подбородок, Из постоянно приоткрытого рта торчали выпирающие вперёд верхние зубы — жёлтые и гниющие. Ещё больше придурковатости добавлял ему замызганный смешной треух, водружённый поверх спутанных светлых волос.

Заметил я и ещё одну особенность: люди были довольно мелкие. Из всей компании только мужик, которого я идентифицировал, как «высокий», мог сравниться со мной ростом. Остальные — на полголовы ниже. А Йозеф так и вообще мне по подбородок. А я ведь тоже не великан: метр восемьдесят максимум по ощущениям.

— Кто таков и чего надобно? — грозно произнёс Йозеф, сдвинув брови.

— Шпионил, — отрывисто буркнул белобрысый. Он по-прежнему держал меня под прицелом.

— Помощь нужна, — ответил я. — Заблудился. Который день людей не видел. Думал, вы — эти, с чёрными глазами. Хотел убедиться.

— Кто таков? — повторил Йозеф.

— Я… Александр меня звать, — ответил я, назвав привычное имя из прошлой жизни.

— Ты как здесь оказался, Александр? — спросил старик. Он держал в руке длинный, около полуметра, пистолета с колесцовым замком.

Я не знал, что сказать. Для меня самого это был большой вопрос: как я здесь оказался? Пришлось говорить правду.

— Не помню, — ответил я.

— Чо мелишь, малой? — Йозеф ещё сильнее нахмурился. — Как так — не помнишь? Говори, не юли. А то пристрелим к едрени фени.

— Правда, не помню, — ответил я. — Очнулся на улице. Пытаюсь найти дорогу обратно, в человеческий мир.

— В какой человеческий мир? В Явь? Ты, парень, то ли дурак совсем, то ли притворяешься.

Да, я понимал, что слова мои могут показаться странными для местных жителей, но что поделать, если об этом мире я почти ничего не знал?

— Я правду говорю, — сказал я. — Нихрена не помню, клянусь булавой Перкунаса. По тыкве дали и подыхать оставили. А кто — да без понятия. Узнал бы — бошки проломил бы. Не вру, мужики. Выбраться хочу. Пёс знает, как я жив до сих пор остался. Я таких ужасов тут повидал. Да у меня даже еды с собой нет. Об одном прошу: выведите меня отсюда, а? Могу вон… фузею отдать взамен или пистолет. Больше нет ничего.

Похоже, моя речь возымела определённый эффект.

— Ладно, малой, — буркнул Йозеф. — Будь на нашем месте тати какие, так тебя бы без разговоров грохнули и всё забрали бы. А мы — люди мирные. Помощь, говоришь нужна? Может, и поможем, коли правду говоришь. Покажи фузею.

Я снял с плеча ружьё и, подойдя ближе, протянул Йозефу. Тот взял его, осмотрел с сосредоточенным видом (особенно замок долго разглядывал) и произнёс:

— Хорошо, фузею я забираю, а ты, — он снова уставился на меня грозным взором, — ежели чего учудить вздумаешь, пеняй на себя. Нас тут — девять и все — с оружием, так что имей ввиду. Садись, — он взглядом указал на место у костра. — Дам тебе поесть. Только учти: сейчас нам нужно сделать одно дело, а возвращаться будем потом. Так что придётся подождать.

— Да без проблем, мужики, — ответил я, присаживаясь на корточки, — мне б выбраться только.

Моё внимание снова привлекла женщина со связанными руками. Она с подавленным видом сидела прямо на земле. Женщина была молодая: лет двадцать-двадцать пять. Она имела широкое лицо со впалыми щеками, скулы — острые, глаза — маленькие. На коже виднелись чёрные пятна непонятного происхождения. Верёвку, которой были связаны её руки, держал кудрявый парень с усиками.

Йозеф протянул мне две горячие картофелины и кусок чёрного хлеба.

— За что её так? — спросил я.

Йозеф посмотрел на меня так, словно убить хотел.

— Никаких вопросов, понял? — ткнул он в меня пальцем. — Будешь вопросы задавать, один пойдёшь.

— Да ладно, ладно, — произнёс я, — никаких вопросов. Больше не буду.

Разумнее всего было сейчас действительно не задавать вопросов. Дела этой компании меня не касались. Не пристрелили — и то хорошо. Хоть, и правда, могли. Кто б узнал? Однако нет, пожалели. Может, за своего приняли? Теперь главное, чтобы они меня в человеческий мир вывели — в Явь, как они это называли. Вопросов у меня, конечно, накопилась масса. Единственное, в чём сомнений не было: компания занималась чем-то не совсем легальным. Но какое мне до этого дело?

От костра и горячей пищи по телу моему разливалось приятное тепло. После бессонной ночи меня даже немного разморило.

Мы ели молча. Кажется, вести при постороннем разговоры, они не собирались. Посматривали на меня косо, но ничего не говорили. А потом мужики сложили остатки еды и посуду в мешки, затушили костёр, и мы двинулись дальше по улице. Впереди шагал Йозеф, замыкали шествие кучерявый парень, ведущий на верёвке девушку, и белобрысый мужик с мушкетон. Я шёл посередине.

Я находился в приподнятом настроении. Меня ужасно обрадовало, что, наконец, после стольких скитаний, выпал шанс попасть в человеческий мир. Остальные трудности по сравнению с этой сейчас казались несущественными.

Святилище, к которому держала путь компания, напоминало то, где я прятался в первую ночь, только не имело колокольни, и кладка была более грубая. Здание выглядело очень старым, словно простояло тут лет пятьсот, даже камни понизу поросли мхом.

— Говорил же, — Йозеф с упрёком посмотрел на Васютку, — с кем спорить-то будешь, дылда? Чо лезешь-то, коли не знаешь ни шиша?

— Да понял я, понял, — буркнул произнёс Васютка. — Обознался, видать. Я-то думал, к другому идём.

Йозеф посмотрел взглянул на меня:

— Жди здесь, малой. Сейчас дело сделаем, и пойдём обратно.

Я кивнул. Компания вместе со связанной девушкой зашла внутрь.

Я же принялся расхаживать перед дверью взад-вперёд, мучимый любопытством. Похоже, мужики затевали какой-то ритуал. И связанную бабу туда повели явно неспроста.

«Это не твоё дело, — твердил я себе, — пусть там хоть сатану вызывают. Мне главное — выбраться отсюда».

И всё же любопытство взяло верх над здравым смыслом. Я просто должен был знать, что делают мои спутники. Подошёл к двери и медленно её приоткрыл так, чтобы сквозь щель видеть, что творится внутри.

Интерьером святилище тоже напоминал то, в котором я ночевал. Но алтарь тут был украшен растительными барельефами, а за алтарём располагалась каменная статуя женщины с обнажённой верхней частью тела. Женщина раскинула руки в стороны, а по ней снизу вверх ползли стебли растений.

Происходящее возле алтаря тут же приковало моё внимание. Связанная девушка стояла на коленях, положив голову на каменную плиту. Рядом стоял Васютка, в одной руке он держал книгу, в другой — топорик. Когда я заглянул, Васютка как раз закончил чтение, передал книгу одному из спутников, а потом повернулся к статуе, воздел руки к потолку и воскликнул на весь зал:

— О, великая Фрейя, прими эту жертву!

Затем он повернулся к девушке, что лежала головой на алтаре, занёс топорик.

Да, они приносили человеческую жертву. Я и так догадывался, что компания задумала нечто подобное, но ритуал всё равно шокировал меня. Даже мелькнула мысль прервать это безумие, но я вовремя спохватился: с моей стороны это будет глупо. В конце концов, их девять, и все с оружием, а я — один. Да и вообще, откуда я знаю, какие в этом мире обычаи? Может, тут такое считается в порядке вещей? Но наблюдать за ритуалом мне точно не хотелось, и я решил закрыть дверь и спокойно дождаться своих спутников снаружи. Вот только сделать это не успел.

Кто-то толкнул дверь, да так, что я шлёпнулся задом на мостовую. А в лицо мне уже смотрел мушкетон белобрысого мужика.

— Опять шпионишь, пакуда? — прорычал он, схватил меня за шиворот и потащил в святилище. Теперь на меня уже смотрели девять стволов.

— Так вот ты, значит, что удумал, скотина? — сквозь зубы процедил Йозеф. Он подошёл ко мне вплотную и приставил пистолет к моему подбородку. — Говори, гад, кто тебя подослал? Следаки? Епископ? Кому доносишь? Я ведь сразу понял, что эдакий щёголь не просто так увязался за нами. Не помнит ничего! Ага! Думал, дураков нашёл? Вот мы тебя и раскусили. С добром, значит, к нему, а он!

— Я правду сказал, — проговорил я. На лбу моём выступил пот. Йозеф был зол и мог спустить курок в любой момент. — Я ничего не помню. Я ни на кого доношу. Мне просто стало интересно, какого хрена вы тут творите.

— Да ладно! Давай, ври больше! Разоружите его, — приказал Йозеф остальным.

Мои пистолеты, сабля и вещмешок оказалась в руках мужиков.

— Да он же светлейший! — взвизгнул большеносый парень в треухе, который вытащил из кобур на моей перевязи два пистолета с кристаллами. — Давайте убьём его. Он — один из них. Он всех нас сдаст! Вот ты — пёс, — он скалился своими большими зубами, от чего рожа его выглядела ещё глупее и противнее. — Да, да! Светлейший. Чародей. Попался! Ну? Чего нам сделаешь теперь?

— Заткнись, — велел Йозеф большеносому и обратился ко мне: — Говори, гад, кому служишь? Кто таков?

— Надо закончить ритуал, — сказал старик, — потом разберётесь. Василий, доделай начатое.

Йозеф согласился со стариком. Василий вернулся к алтарю и девушке, которая так и лежала головой на алтаре, ожидая смерти.

— О, великая Фрейя, прими эту жертву! — повторил Василий, обратившись к статуе богини с голыми сиськами, а затем повернулся к нам:

— Все на колени! — и глядя на меня, добавил. — И ты — тоже.

— Нет, я не могу так, — жалобно произнёс кудрявый парень с усиками, — не могу смотреть.

— Проклятье, мы сделаем это сегодня или нет? — разозлился Йозеф. — Так в пол смотри. И не увидишь.

— Пусть парень за дверью постоит, — предложил старик. — Сам понимаешь, она же… — он не закончил фразу, но Йозеф понял.

— Ладно, Вторак, выйди из храма и встань на колени там, — буркнул он.

Парень вышел, а Йозеф велел приступать.

Все опустились на колени, и мне тоже пришлось это сделать. А Василий схватил девушку за волосы, замахнулся топором и ударил по шее. Он не сразу отрубил голову, и девушка завопила, задёргалась. Ещё два удара, и обезглавленное тело откинулось на пол, орошая кровью каменный пол. Голову же Василий положил на алтарь.

Меня чуть не стошнило от увиденного. Я уставился в пол, мысленно проклиная себя за неуёмное любопытство, из-за которого стал невольным свидетелем этой ужасной сцены. Впрочем, не за это мне сейчас стоило переживать, а за то, как бы моё тело тоже не осталось тут обезглавленным или с пулей во лбу.

Василий встал на колени и начал бубнить что-то, похожее на молитву. А потом воцарилось молчание.

— Ничего не происходит, — шепнул кто-то.

— А ну цыц! — цыкнули на него.

— Фрейя не приняла жертву? — спросил Йозеф.

— Не знаю, — Василий встал с колен. — Может быть, примет позже.

— И что делать будем? — проговорил парень в треухе. — Она не сжалилась над нами? Она не даст урожай?

— Заткнись, — нахмурился Йозеф.

— А чего делать-то ещё? — развёл руками Василий. — Всё, что могли, мы сделали. Остаётся только ждать и верить.

Остальные поднялись с колен, и я — тоже.

— Лучше нам вернуться домой, — рассудил старик. — Не дело гневить богиню. Верно Василий говорит: мы сделали, что могли. Теперь время удалиться.

— А с этим что делать? — кивнул на меня белобрысый мужик с мушкетоном.

— Погодите, — вдруг воскликнул Василий. — Что-то происходит. Кажется, Фрейя услышала нас. Смотрите!

Я вместе со всеми устремил взгляд на обезглавленное тело, на которое указывал Василий. Тело задёргалось, словно в конвульсиях, а потом начало видоизменяться. Все смотрели на это, как зачарованные. Руки и ноги девушки вдруг удлинились, превратившись в когтистые лапы, а вместо головы выросла отвратительная морда на длинной шее. Морда напоминала волчью, но была она без шерсти, ушей и с серой пупырчатой кожей.

Метаморфозы произошли столь быстро, что никто даже глазом не успел моргнуть. А монстр вскочил и ударом лапы снёс Василию полголовы. Тело мужика отлетело к стене.

— Уходим! — истошно завопил парень в треухе. — Она разгневалась!

— Мора! — закричал старик. — Спасайся!

В храме началась паника. Мужики вместо того, чтобы стрелять, ринулись к выходу. Я хотел было схватиться за пистолет, но вспомнил, что их у меня реквизировали.

Кто-то оттолкнул меня, и я оказался меж лавок, но тут же вскочил и бросился к двери. За мной бежал ещё один мужик, но монстр нагнал его, и за спиной моей раздался душераздирающий вопль.

Я почти добежал до двери, когда понял, что тварь дышит мне в спину. Я обернулся и увидел жуткую разинутую пасть, наполненную длинными острыми зубами, готовыми вот-вот вонзиться мне в глотку.

Глава 6

Меня отбросило спиной к двери, я закрылся рукой и монстр вцепился зубами в моё предплечье. Но боли я не ощутил. Моя рука покрылась ледяной коркой, которую существо не смогло прокусить. Монстр отпрянул и снова ринулся на меня, схватив за шею — результат тот же. Я ощущал себя беспомощным. Оружия не было, чтобы отбиться, зверю ничего не стоило разорвать меня на куски: он был сильнее. Однако моё тело сопротивлялось, и под острыми зубами неизменно оказывался лёд. Только это меня и спасало.

Существо взревело так, что, казалось, стены задрожали. Мощнейший удар обрушился на мою голову, которую тоже покрыла ледяная корка. Я отлетел в сторону и покатился по полу. Существо схватило меня за ногу, но заверещало и отскочило, напоровшись на прочный морозный панцирь.

Та ледяная магия, что залечивала мои раны, теперь вдруг стала защищать меня от механических повреждений. Причём я этим процессом не управлял, моё тело само формировало защиту в ответ на удары и укусы.

Зверь вновь налетел на меня, его пасть тянулась к моему горлу. Оледеневшими руками я схватили его за шею, пытаясь придушить. Существо обладало огромной мощью, и я сам не понимал, как мне удаётся сдерживать его. Я собрал все свои силы, мои руки дрожали от напряжения, но я не сдавался. А монстр рвался вперёд, бил меня лапами, и из пасти его брызгала слюна.

И тут произошло нечто невообразимое. Шея существа, а потом и его морда начали покрылись бугристой коркой из чёрного льда. Чудище заскулило и отпрянуло. Оно мотало головой, пытаясь скинуть с морды ледяную оболочку. Я вскочил. Вспомнил вдруг о скрытом под камзолом стилете, который у меня так и не реквизировали. Вытащил его и набросился на монстра. Я колол его в длинную извивающуюся шею, а тот вопил на всю округу, и чёрная кровь его орошала мои руки и каменные плиты. Наконец существо ослабло и рухнуло на пол. Оно ещё некоторое время билось в конвульсиях, а потом замерло и стало превращаться в пепел.

Я отдышался. Ноги и руки дрожали от напряжения: схватка отняла почти все силы. Я доковылял до лавки, где лежал мой мешок, оставленный убежавшими в панике мужиками.

Тело второго убитого распласталось на полу. У него был перегрызен позвоночник. Закинув мешок за спину, я перешагнул труп и направился к выходу.

На улице меня уже ждали. Семеро оставшихся в живых мужиков стояли полукругом на расстоянии пистолетного выстрела от святилища и целились в дверь. Возможно, они хотели таким образом встретить монстра, а вышел я. А я не ожидал их увидеть. Думал, их и след уже простыл.

— Кто ты такой? — грозно спросил Йозеф. — Отвечай, иначе и шага не ступишь дальше. Ты светлейший?

— Ну, для начала, я — тот, кто завалил то чудище в церкви и спас ваши шкуры.

— Чтобы сдать нас следакам?

— Зачем мне это делать?

— Ну да, ну да, — оскалился Йозеф, — совсем не зачем. Нет уж, приятель, вокруг пальца ты нас не обведёшь! Тебя же к нам подослали, да? Иначе как ты тут оказался? Откуда ты знаешь этот маршрут?

Их недоверие было мне понятно. Компания занималась чем-то незаконным, и у них имелись все основания подозревать меня в слежке. Ну а мне требовалось срочно рассеять их подозрения. Иначе мне никогда не попасть в Явь. Даже если ледяная защита сработает, и меня не убьют пули, я всё равно исчезну вместе с очередным куском города, что растворится в тумане. Это люди, которые держали сейчас меня под прицелом, являлись последней хрупкой нитью, связывающей меня с миром людей, и возможно, последним шансом выбраться отсюда.

— Откуда знаю? — переспросил я. — Да я третий день тут брожу, ни одной живой души не встретил. Откуда я могу что-то знать? Я просто хочу попасть в Явь. Сам подумай: если бы я следил за вами, стал бы эти пистолеты с кристаллами тащить с собой? Ну вот.

— Да, да, ври больше, — проворчал большеносый малый в треухе. — Да он нас клирикам сдаст как неча делать. Они все заодно! Проклятые новобожцы. Хотите извести нас? Хотите веру предков извести?

— Заткнись, — рявкнул на него Йозеф. — Без тебя разберёмся.

И тут со стороны заросшего кладбища, что находилось за святилищем, послышался уже знакомый мне вой.

— Они здесь! — взвизгнул большеносый малый. — Йозя, надо уходить, они сожрут нас!

— Заткнись! — снова гаркнул предводитель. — Бежим!

— Что с ним делать? — спросил белобрысый.

— Так, слушай сюда, юноша, — обратился ко мне старик, — поможешь нам, мы поможем тебе. Лады? А теперь хорош тут сопли жевать. Валим отсюда.

Мы потрусили прочь от святилища. Позади раздавались вой и крики — то ли звериные, то ли человеческие. От этих воплей в жилах стыла кровь. И я готов был поклясться, что не у меня одного.

— Надо спрятаться, переждать, — предложил старик. — Они учуяли нас, скоро нагонят.

— Мужики, ищем укрытие! — крикнул Йозеф. — Проверяем дома!

Теперь мы по пути дёргали все дверные ручки, что встречались на пути. Открытых не находилось.

— Сюда! — Йозеф остановился рядом с двухэтажным домом с потрескавшейся штукатуркой. Окна первого этажа находились достаточно низко, чтобы можно было забраться. У двери стоял большой пустой цветочный горшок.

Йозеф и белобрысый подтащили горшок к окну, а затем путеводчик разбил набалдашником пистолетной рукояти стекло, просунул руку внутрь и открыл раму. Вскоре мы оказались в доме, после чего подтащили к окну стол и перевернули на бок, чтобы он закрыл половину проёма. Подпёрли его тяжеленной чугунной плитой, которую вчетвером еле сдвинули.

Поднялись на второй этаж. Тут оказались спальня и комната со столом. Люди расселись кто на стулья, кто на полу. Йозеф встал рядом с окном так, чтобы из-за занавесок видеть происходящее на улице. Пищаль он держал в руках. Мою фузею прислонил к стене. Белобрысый указал мне на угол, чтоб я туда садился, а сам придвинул табурет и устроился напротив, уставив мне в лицо мушкетон, и это меня заставляло нервничать, поскольку курок был взведён.

— Страшно, — бормотал большеносый малый придурковатого вида, — я тут на ночь не останусь. Нельзя тут на ночь оставаться.

Парень выглядел напуганным, он вращал глазами и то и дело косился на окно. Остальные мужики были молчаливы и угрюмы.

— Замолкни уже, Прошка, — шикнул на него Йозеф. — Я тебя взял сюда, штоб ты нюни разводил? Первый раз что ли? Никто не останется на ночь.

— Может это… хватит меня в меня стволом тыкать? — просил я. — Сами же хотите, чтоб я помогал вам.

— Ага, а ты на нас чары свои напустишь, — хмыкнул белобрысый.

— Хотел бы, напустил бы уже давно, так не считаешь? — попытался я воззвать к рассудку.

Старик сидел за столом, его пищаль была прислонена к краю столешницы.

— Оставь его, — проговорил он и обратился ко мне. — Не серчай шибко. Мы все тут на взводе. Сам видишь, что творится. Поможешь нам, мы поможем тебе. Сколько ночей ты здесь провёл? Ты спал вообще?

— Две ночи, — ответил я. — Естественно, спал, как иначе-то? Последнюю ночь, правда, в лесу пришлось заночевать. Там толком не получилось. Слушайте, может, и оружие моё тогда вернёте? Я что, с пустыми руками помогать вам буду?

— Мору же ты убил с пустыми руками? — посмотрел на меня Йозеф. — Ну вот.

Старик окликнул его и кивком указал на лестницу:

— Пошли побалакаем.

Они спустились и минут пять о чём-то разговаривали. О чём именно — я не расслышал, хоть и прислушивался изо всех сил.

Они мне не верили, и это — плохо. Да и не было оснований верить. Но сейчас я с этой компанией оказался в одной лодке. Что они сделают со мной потом, когда минует опасность? Непонятно. Попытаются убить? Это, конечно, возможно. Однако, старик, судя по всему, настроен ко мне благожелательно. Или просто делает вид? Снова непонятно.

Йозеф и старик вернулись и заняли прежние позиции: один — у окна, другой — за столом.

— Верните ему оружие, — обратился старик к мужику в длинном выцветшем кафтане некогда красного цвета и к носатому.

Те вопросительно посмотрел на Йозефа.

— Давайте, давайте, — подтвердил тот.

— Да он же светлейший, — в недоумении произнёс длинноносый.

— И что? — строго посмотрел на него старик. — Мы двоих потеряли уже. Хочешь вообще тут подохнуть?

— Нет, я подохнуть не хочу, — испуганно замотал головой парень.

— Вот и отдавай.

Я получил назад все три пистолета и саблю, и теперь чувствовал себя гораздо спокойнее.

Некоторое время мы сидели и молчали. Белобрысый уже не держал меня на мушке. Он подошёл к другому окну и тоже смотрел на улицу. Оттуда доносились вой и рычание: моры были уже тут, они караулили нас внизу.

— Тошно на душе, — нарушил молчание кудрявый парень. — Зачем мы это сделали?

— Сам знаешь, — ответил белобрысый, не оборачиваясь. — Она утратила человечность.

— Эх, а ведь даже года же не прошло… — вздохнул кудрявый. — Кто бы знал, а? Зачем она сделал это?

— Дура баба, — заключил старик.

— А почему она обратилась? — спросил кудрявый, уставившись с осуждением на старика. — Ты же всё знаешь, Томаш. Почему? Фрейя не приняла жертву? Она разгневалась на нас? Может, не стоило это делать?

— Никто всего не знает, Вторак, — ответил старик Томаш, — и я не знаю. Никогда такого не случалось на моём веку. Может, и прогневили чем. Так просто, что ли, второй год неурожай?

— Да чем же? И что делать теперь?

— Надеяться на милость богов, — с фатализмом в голосе ответил Томаш.

— Как этот чародей убил мору? — спросил вдруг носатый, ткнув в меня пальцем.

— А действительно, как? — обратился ко мне старик. — Может, расскажешь нам, какими силами владеешь? Что за чары у тебя?

— Ледяные, — ответил я.

— Таких не бывает, — буркнул Йозеф, продолжая таращиться в окно. — А этих убьёшь? Которые тут шастают?

— Не знаю, — пожал я плечами. — С одной справлюсь. С несколькими — без понятия.

Я и правда, не знал, насколько мне хватит сил. Бесконечна ли моя способность или всё-таки она имеет ограниченный ресурс. И проверять это в схватке с монстрами не очень-то и хотелось.

— С одной любой дурак справиться, коли пистоль дать, — хмыкнул белобрысый.

Некоторое время мы снова сидели молча. Мужики замерли, прислушиваясь к звукам снаружи. Время тянулось утомительно нудно.

— Негоже так сидеть, — пробормотал вполголоса упитанный мужик с большим пузом и длинной бородой. Он был в армяке, подпоясанном узорчатым кушаком, из-за которого торчала рукоять пистолета. — Иначе до вечера не поспеем.

— Сам знаю, — огрызнулся Йозеф. — Не учи учёного.

— Ну и? Чего делать-то будем?

— Думаю.

— А я думаю, надо пострелять их к едрени фени, — предложил мужик в кушаке. — Из окна пошмаляем и пойдём. Всегда так делали.

— Правильно Савва рассудил, — согласился белобрысый. — Так и надо. Не тупи, Йозя. А то вечность можем просидеть. Если моры и уйдут, то не раньше ночи. До ночи что ли сидеть будем?

— Что, умные все такие? — буркнул Йозеф. — Маловато нас.

— Можно попробовать, — старик Томаш встал со стула и подошёл к окну. — Шестеро, кажись, околачиваются. Это — не ерунда.

— Начнём палить, другие причапают, — буркнул Йозеф.

— И тех постреляем, — сказал белобрысый. — Пуль на всех хватит. Но до вечера сидеть я тут не собираюсь.

— Ладно, — согласился Йозеф. — Тогда к окнам. Ваня, Вторак, Томаш и ты, малой, — он указал на меня, — на первый. Остальные тут. Всё как полагается: вначале мы стреляем, потом — вы. Плохо, окна внизу низко. Смотрите там, не пущайте тварей.

— Не пустим, — заверил Томаш.

Мы со стариком, кучерявым парнем и белобрысым (это его звали Ваней) спустились вниз.

Перед домом бродили существа, напоминающие огромных тощих собак с облезлой шерстью. Морды их были не очень похожи на собачьи: длинные, уродливые, а в глазах, как обычно — тьма. Они вертелись у стен и царапали дверь, чуя добычу. Когда мы спустились, рычание, возня за окнами усилились.

— Почуяли твари, — буркнул Ваня.

— К окнам, мужики, — проговорил Томаш. — Только осторожнее будьте. И так двоих потеряли.

Наверху послышался звук разбитых стёкол, а потом — выстрелы. Вторак пристроился у окна, наполовину закрытого столом, мы с Томашем и белобрысым — у двух окон в соседнем помещении.

Собакоподобные моры заметались, когда по ним открыли огонь. Одна упала, потом — вторая, издав душераздирающий вопль. Я выбил стекло, прицелился и разрядил пистолет в огромную тварь, что плясала под окном. Окно располагалось низко, и монстр вполне мог заскочить сюда, выломав раму своей тушей.

Однако я промазал. Тварь метнулась в сторону. Я выстрелил из второго пистолета, почти не целясь. Зверь завопил и, опрокинувшись в снег, задёргался в предсмертной агонии. Ваня зарядом дроби скосил ещё одну «собаку», которая ломанулась к окну. Вторая последовала её примеру и тоже ринулась на нас. Я и Томаш отскочили вглубь помещения, когда морщинистая зубастая пасть пролезла меж перекладин рамы, которые затрещали под напором. Старик поднял ствол пищали и почти в упор выстрелил твари в голову — мора обмякла и свалилась в снег под окном.

Я же в это время, не теряя времени даром, уже заталкивал шомполом в ствол новые патроны.

Наступило затишье. За окном до сих пор раздавалось рычание, но на этот раз монстры держались далеко от дома: похоже, стрельба всё же их напугала. Но они чуяли добычу и никак не желали уходить. Наверху раздались выстрелы. Пробегавшая под окнами «собака», завизжала и закувыркалась в снегу. Тела остальных уже начали тлеть. Потом грохнули ещё два выстрела: один — наверху, другой — из соседней комнаты.

— Маски! — крикнул Томаш, заметив тление.

Из холщовых мешков, носимых через плечо, мужики извлекли кожаные маски и надели их. Те полностью закрывали голову и имели круглые «глаза», тем самым напоминая старые противогазы, только без фильтров.

— Где твоя маска? — спросил меня Томаш.

— Нету, — пожал я плечами.

— Совсем дурень что ли? Пеплом надышаться хочешь?

Со второго этажа спустился Йозеф с остальными тремя. Лица их тоже были закрыты кожаными «противогазами».

— Уходим, — сказал он. — Савва соберёт пепел.

Приоткрыв дверь, Йозеф прицелился в кого-то из пищали и выстрелил. Закинул пищаль за спину, взял в руки мою фузею и вышел, направив ствол в сторону, где бродили существа. Мы тоже покинули дом. Грохнули ещё два выстрела — это мужики стреляли по морам, которые теперь расхаживали вдалеке и завывали, не рискуя подойти ближе.

Мужик в кушаке достал из заплечного мешка бронзовый сосуд с завинчивающейся крышкой и совочек, надел толстые кожаные перчатки и принялся собирать пепел с одного из трупов, который уже почти обратился в прах.

Остальные в это время по очереди стреляли в существ, не давая им подходить. Тех осталось совсем немного, и с каждым выстрелом становилось всё меньше и меньше. В конце концов, они ушли, но с соседних улиц по-прежнему доносились жуткие завывания, от которых мороз бегал по коже. Мне казалось, я уже привык к ним. Нет, к такому невозможно было привыкнуть.

Когда пепел был собран, мужики перезарядили ружья, сняли маски, и мы потрусили по улице в сторону, противоположную той, откуда пришли моры.

Мы бежали по нашим же следам, а позади раздавался вой. Кажется, моры не последовали за нами, но всё равно было страшно. Мёртвый город ожил. Твари теперь знали о присутствии посторонних.

Миновали двор, в котором мне встретилась компания. Все мы выдохлись от непрерывного бега, и теперь люди тяжело дышали и кашляли. Я спросил у Томаша, далеко ли идти. Тот ответил: далеко. Часа два предстояло топать.

Вдруг все встали, как вкопанные. Мы вышли в богатый квартал: впереди возвышались дома с пышной лепниной, скульптурами и колоннадой, а на горизонте виднелся дворец на горе. Он очень чётко прорисовывался на фоне серого неба и, казалось, что до него уже рукой подать. Вот только не смена архитектуры, и не замок заставили мужиков замереть в ужасе. Прямо перед нами следы резко оборвались. Дальше было нетронутое белое полотно.

Мы все стояли, как поражённые громом, и смотрели на обрывающийся след. Люди выглядели так, словно им только что зачитали смертный приговор. А я даже не сразу понял, что всё это значит.

— Сдвиг, — наконец, проговорил старик Томаш. — Паршиво…

Глава 7

Я быстро осознал всю бедственность нашего положения. Перемещение в Явь возможно лишь в определённой точке, а из-за сдвигов, из-за которых, как я понял, кварталы города перемешивались случайным образом, а то и вовсе пропадали, в эту точку нам теперь не попасть.

Рухнула последняя надежда. Что делать дальше, никто не знал. А у меня ещё и вопросов — куча. За какие-то пару часов с момента моего знакомства с этой загадочной компанией, я увидел и услышал столько странных и непонятных для себя вещей, что голова шла кругом. Но все эти вопросы сейчас отодвинул один: «Что дальше?». Мои спутники были озадачены тем же самым.

— Кто-нибудь знает этот район? — первым нарушил молчание длиннобородый Савва, оглядываясь на своих приятелей. — Бывал тут кто?

Все отрицательно покачали головами.

— Я никогда не забредал в высокие районы, — ответил Томаш с тоской в голосе. — Никто туда не ходит, кроме светлейших.

— И что делать? — пробасил белобрысый.

— Думать надо, — буркнул Йозеф.

— А что думать-то? — возразил Савва. — Надо искать дорогу.

— Если сдвиги начались, — рассудительно проговорил Томаш, — хоть обыщись. Пустое это.

— А что тогда? Здесь что ли стоять и сопли жевать?

— Зря мы это затеяли, — хмуро проговорил Вторак. — Так и знал ведь, что ничего путного не выйдет. Боги прогневались на нас.

— Ладно, мужики, спокойно. Я думаю, надо просто поискать другую точку, — рассудительно произнёс Томаш. Казалось, старик меньше всех был обеспокоен случившимся. — Вон, Ванька Блоха, говорят, несколько раз такое проделывал. Выходил в поле и настраивал порт на нужный лад. Долго это, конечно, но что ещё остаётся?

— Только он пропал два года назад, — напомнил Йозеф.

— Ванька Блоха был путеводчиком умелым, — закивал Савва. — А ты что, Йозя, не умеешь, что ли, порт настроить?

— Всё я умею. Опасно это.

— А как иначе-то? — хмыкнул Томаш. — Есть другие мысли?

— Ладно, ладно, уболтали, — проворчал Йозеф. — Только надо открытое место найти. Ближайшее поле там, если ничего не изменилось, — он указал туда, откуда я пришёл. — Туды надо.

Йозеф свернул на узкую улочку, мы последовали за ним. А у меня из головы никак не выходил дворец на скале, до которого сейчас, казалось, рукой подать.

— Что в том дворце? — спросил я у идущего рядом Томаша. Старик был настроен ко мне благожелательнее остальных, и я решил воспользоваться этим и разузнать, что смогу.

— Там живёт хранитель Велимудр, — ответил Томаш. — Он следит за Сном, знает обо всём, что тут творится. Если не по нраву ему что придётся, может и мор наслать на сноходцев, а порой, наоборот, и уберечь может. Поэтому прежде, чем в Сон идти, всегда следует принести жертву хранителю Велимудру. Вот только попасть в тот дворец невозможно, хоть его и видно почти из любой точки Сна. Сколько бы ты ни шёл, гора будет отдаляться от тебя.

— Ты, похоже, много знаешь об этом месте, — заметил я.

— Не больше, чем остальные, хоть полжизни и брожу тут. Даже вон, отметины имеются, — Томаш скривился в усмешке, указав на свои шрамы.

— Моры?

— Да, пошли как-то раз: я и ещё одиннадцать парней. Нарвались на стаю собак, вот как сейчас. Попужали их маленько. Думали — всё. А хрен там! Уже было ушли, а тут как попёрли изо всех щелей. Двое тогда выжили. Не знаю, каким чудом, но в тот день хранитель Велимудр смилостивился надо мной. Да… Бывает и такое.

— А ты слышал когда-нибудь о девушке с длинными белыми волосами, которая обитает во Сне? — спросил я, увидев, что старик весьма охотно идёт на контакт.

— А ты почему интересуешься? — прищурившись, посмотрел на меня Томаш.

— Видел, — честно ответил я.

— Стефанианцы называют её Тирской блудницей. Якобы она ихнего пророка Стефана соблазняла, а теперь ищет юношей и уводит в Кошмар, обрекая там на вечное рабство Но это стефанианские страшилки. Ни от одного сноходца не слышал ничего подобного. А где ты её видел? Может, померещилось?

— Может, и померещилось, — пожал я плечами. — А кто такие стефанианцы?

Старик рассмеялся.

— Да тебе, похоже, неслабо так голову отшибло. Кто такие стефанианцы? Да те, кто верят в Стефана Спасителя, кто же ещё? Они это место Сном и обозвали. Якобы, одна их святая спит и видит сон, — Томаш ухмыльнулся.

— А вы во что верите?

— А мы верим в старых богов, почитаем великого Тэнгри и детей его: Диеваса, Перкунаса и Фрейю. А стефанианцы отвергли родных богов, заменив их заморским Безликим Богом и своим пророком, Стефаном. Ты-то сам в кого веруешь? Али даже с этим запамятовал? — на губах старика показалась ехидная усмешка.

— Может, хватит болтовни? — обернулся к старику Йозеф. — Тут нас на каждом шагу сожрать могут.

— Не сожрут, — махнул рукой Томаш. — Не здесь, по крайней мере.

— Всё равно. Парень не в себе, а ты с ним лясы точишь.

— Почему это я не в себе? — удивился я.

— Ты два раза спал, — ответил старик, — поэтому и не помнишь ни рожна. Сон поглощает твой рассудок. Если мы не выберемся отсюда, скоро совсем ума лишишься и станешь, как Никитка Слюнявый.

— А это ещё кто такой?

— Да так, дурачок городской, — хмыкнул Томаш. — Когда-то он тоже был сноходцем, как мы, а потом что-то случилось — никто толком не знает, что именно. Говорят, уснул. Но он не рассказывает. Он вообще ничего с тех пор не говорит — только слюни пускает.

— Всё понятно… — пробормотал я.

То, что мужики нашли объяснение моей отшибленной памяти, мне было лишь на руку. Сам-то я чувствовал себя нормально, насколько нормально можно чувствовать, находясь в другом теле. А если меня и мучили сомнения в трезвости моего рассудка, то только вначале. Сейчас я уже начал свыкаться с новой реальностью.

— А что будет, если надышаться пеплом? — задал я ещё один терзавший меня вопрос.

— Поначалу-то, может, и ничего не будет, — ответил старик, — а потом твоё нутро начнёт гнить, и через месяц, а то и раньше, дубу дашь. Поэтому, когда пепел рядом, без маски ходить нельзя. И есть тут ничего нельзя. От всего жди беды. Ничего во сне нельзя в себя принимать: ни воду, ни пищу. Даже воздух местный вредит человеку. Поэтому дольше, чем на день, сюда никто не ходит.

А вот это уже плохие новости. Я же и местную пищу ел, и снег топил для питья, и пеплом наверняка надышался. И что теперь? Даже если и выберусь отсюда, то помру через месяц? Невесёлые перспективы.

— А зачем сюда ходите тогда? — спросил я.

— Так ясное дело, зачем. Ты хоть в курсе, сколько кристаллы стоят у торговцев? Или пепельная смола? Жить захочешь — пойдёшь. Конечно, все считают сноходцев потерянными людьми, у которых нет будущего. Считают, что нас боги прокляли. И отчасти они правы. Многие из нас сходят с ума, кто-то кончает с собой, кто-то загибается от чёрной прели. Но а что поделать? На руднике-то или заводе быстрее загнёшься.

— Но официально заниматься этим запрещено, — сделал я вывод, — и поэтому вы боитесь, что я вас сдам.

— Да что ты ему объясняешь? — проворчал белобрысый, который шёл позади. — Дурит он нас. Глупенького строит из себя, чтоб мы поверили.

— А если нет? — я обернулся. — Вот откуда ты знаешь?

— Да мне плевать, — огрызнулся он. — Только на каторгу я не собираюсь.

— Всякое может быть, конечно, — рассудительно произнёс Томаш. — Будем надеяться, правду говоришь.

Вскоре мы покинули город и оказались в уже знакомое мне поле. Перед нами раскинулся чистый белый простор, ограниченный лесополосой, тянущейся по линии горизонта. У меня была ещё куча вопросов, но я видел, что остальным не до разговоров, да и Йозеф в очередной раз цыкнул на нас, приказав молчать. И мы молчали. Только большеносый Прошка что-то бормотал всю дорогу.

Выбравшись из города, мы пересекли по мосту реку, отошли подальше в поле и остановились. Йозеф достал из котомки прибор, похожий на тот, что лежал у меня в сумке — блин сантиметров двадцать в диаметре с кристаллом по центру и пятью вращающимися кольцами с делениями. Он положил прибор на землю, уселся рядом и принялся вращать кольца. Мы же стояли смотрели.

— Отойдите, не стойте над душой, — буркнул он.

Мы отошли и расположились неподалёку. Кто-то подложил под зад мешок, кто-то сидел на корточках. Я устроился на земле рядом со стариком. Воцарилась тишина, даже моры уже не выли в городе, мир снова уснул, застыв в своём холодном безмолвии.

— За что убили ту девушку? — спросил я, решив не терять времени даром.

— Она принимала пепельную смолу, — мрачно произнёс старик, — думали, просто порешить её, да Анисья Пучеглазая настояла, что надо отвести в святилище в Сон и принести в жертву Фрейе. Якобы, ей боги сказали, что тогда Фрейя смилостивится, и в следующем году урожай будет хороший. А то два года уже голодаем. Скоро и лебеды не станет, чтобы в муку класть. Анисья сказала, мол, нужно принести в жертву того, в ком течёт кровь Чёрного Бога.

— А может, мы все — жертва? — проговорил носатый Прошка. — Может, Фрейя всех нас хочет заполучить?

— Не мели ерунды, — пресёк его белобрысый, — задрал уже.

— Мы с богами не разговариваем, — развёл руками Томаш. — И кто чего хочет, нам неведомо. Всякое, конечно, может быть.

Мне вспомнились слова спасшей меня белокурой девицы. Она что-то бубнила про кровь Чёрного Бога, а потом вколола мне прямо в сердце непонятный раствор. Это оно? Это то, что местные называют пепельной смолой? Тогда плохи дела. Кажется, таких, как я, тут в жертву приносят и на кострах сжигают.

Кучерявый парень поднялся и отошёл в сторону.

— Это была его жена, — сказал Томаш, — страдает бедняга. Они свадьбу сыграли этой весной. Мы все там гуляли. А оно вон как вышло. Девка-то Чёрному Богу отдалась. Кто б знал… Да и семейка её вся… — старик досадливо махнул рукой. — Да чего говорить-то…

— У всех такие пятна образуются, кто пьёт эту вашу пепельную смолу? — спросил я.

— В том-то и дело, что не у всех. Если бы у всех, так мы б их давно извели. У них, тёмных, это считается особой печатью. Якобы Чёрный Бог избрал такого. Хрен знает, для чего — я в их белиберду не вникал никогда.

— А зачем они это делают?

— Ясное дело, зачем: кто-то от болезни пытается излечиться, кто-то — чарами овладеть. Когда хворь или чума приходят в дом, некоторым предпочитают обратиться к тьме, особенно если есть деньги на смоляной эликсир. В общем, все хотят разного, но до добра пепельная смола никого не доводила. Люди утрачивают человечность и становятся дикими зверьми.

— Ты как будто первый день живёшь, — с подозрением покосился на меня белобрысый, что сидел рядом на кортах. — Такие вопросы спрашиваешь. Даже ребёнок знает.

— А я — нет. Если и знал, то забыл. О чём толкую-то? — ответил я. — Ничего не помню.

Начали сгущаться сумерки. День был короткий. Пока мы странствовали, он уже подошёл к концу. А Йозеф всё никак не мог настроить порт. Он сидел и крутил круги на приборе, посматривая на пасмурное небо, которое мрачнело с каждой минутой.

— Темнеет, — заметил Савва. — Хорошо бы найти укрытие.

— Сейчас, сейчас… — проворчал Йозеф. — Ещё немного. Сами же вынудили, умники. Так теперь не бубните.

Но минут через десять он всё-таки запихнул прибор в сумку и скомандовал выдвигаться к городу.

— Так, малой, — обратился он ко мне, пока мы шли, — вынешь из курков кристаллы и зажжёшь. Это должно помочь. И ещё, мужики, спать не дольше двух часов подряд. Вначале спят четверо, другие четверо караулят. Потом наоборот. И так два раза.

— У меня ещё фонарь есть, могу зажечь, если надо, — сказал я.

— Хорошо. Чем больше кристаллов, тем лучше.

О том, что я наковырял горсть кристаллов, сообщать не стал. Если они так ценны, что ради них люди жизнями рискуют, то могли и позариться на мою добычу. А мне и так, мягко говоря, не доверяют, и неизвестно, что захотят сделать, когда получится открыть портал между Сном и Явью.

Уже почти стемнело, когда мы опять пересекли мост. Дома уже были совсем близко, нас от них отделяли кустарник и хилые деревца, мелко дрожащие на ветру. Какая-то тёмная фигура показалась на окраине — кажется, всадник.

— Ложись! — зашипел Йозеф, и мы бухнулись в снег. — И ни звука!

Я последовал приказу. Все замерли. Никто не проронил ни слова, даже дышать старались тихо. Похоже, там было нечто ужасное, пострашнее «собак», которых сноходцы отстреливали за милую душу. Мы ждали. Мёртвую тишину нарушал лишь размеренный топот копыт. Мне было страшно. Снова что-то неведомое и жуткое появилось в этом мире — настолько жуткое, по сравнению с ним моры казались детским лепетом. Не иначе, как всадник этот — сама смерть, если люди, которые ходят в Сон годами, чуть не обделались от страха.

Когда цокот смолк, мы ещё долго лежали пузом в снегу. Потом, наконец, Йозеф приподнялся, осмотрелся и махнул нам рукой:

— Пошли, — шёпотом проговорил он.

Мы двинулись в направлении противоположном тому, куда уехал всадник.

— Кто это был? — тихо спросил я Томаша.

— Кирасир, — так же тихо ответил старик. — С ними нельзя встречаться, их ничто не берёт: ни пуля, ни сабля. Обычно они сюда не забредают. Из-за сдвига, видать, припёрся.

Вскоре нам попался загородный двухэтажный дом с большой прилегающей территорией. Дверь оказалась заперта, но мужики нашли бочку, прикатили, и с неё забрались внутрь через окно. Убежище было найдено.

Сон во Сне 2

Я шёл по мощёной дорожке под руку с очаровательным созданием. Девушка изредка бросала на меня игривые взгляды, а я, почти не отрываясь, смотрел то на её тонкую шею, то на пухлые щёчки и губки, то на мушку, приклеенную на щеке. Спутница моя была одета в пышное голубое платье, а волосы её были собраны в чрезвычайно сложную высокую причёску, на создание которой ушёл, наверное, целый час, если не больше. Мой наряд тоже был богатый и яркий, на поясе болталась шпага.

Мы миновали живую изгородь, прошли мимо двух скульптур по обеим сторонам дорожки и оказались возле очередного фонтана, сделанного в виде трёх чаш, расположенных друг над другом. Вода, падая вниз, блестела на солнце каскадом струй. Дальше начиналась аллея — туда-то мы и держали путь. А позади нас в зелени огромного сада тонул дворец, выкрашенный в изумрудный цвет.

— Так значит, на следующей неделе ты первый раз отправишься в Сон? — спросила девушка.

— Верно, это так, — ответил я не без гордости. — Я очень рад, что смогу, наконец, исполнить свой долг и взглянуть тьме в глаза, как и подобает светлейшему.

— Наверное, это действительно очень здорово, — девушка обворожительно улыбнулась. — Жаль, что женщинам редко позволяют участвовать в охоте. Я бы тоже хотела побывать во Сне. Ты же, надеюсь, расскажешь, как всё прошло?

— Естественно, как только твоя семья снова явится к нам с визитом.

— Как бы хотелось, чтобы это случилось поскорее, — вздохнула девушка.

— Мне — тоже. Каждое наше расставание для меня — пытка. А каждая встреча — великое счастье, в ожидании которого мне не спится ночами.

Девушка сделала вид, что смутилась, но по её улыбке, которую она даже не пыталась скрыть, я видел, что слова мои доставили ей удовольствие.

— И ты ни капли не боишься? — спросила она.

— Нет. Я же лучший фехтовальщик в княжестве. Даже мой старший брат не в силах одолеть меня в поединке. Я не боюсь сражений, даже если против меня выступит полчище мор.

— Но ты же, насколько мне известно, ещё не владеешь чарами?

Меня охватило странное чувство: смесь стыда, отчаяния и злости. Я злился то ли на девицу за то, что она напомнила об этом, то ли на самого себя, так и оставшегося бесталанным, несмотря на свой возраст. В этот момент я ощущал себя каким-то неполноценным, ущербным, да ещё и был вынужден признаваться в этой ущербности своей возлюбленной.

— Пока, к сожалению, нет, — сухо ответил я.

Мы обогнули клумбу и очутились в дубовой роще.

— Тебя это тревожит? — девушка посмотрела на меня с искренним участием.

— Нет, — соврал я как можно более беззаботным тоном. — Отец говорит, что талант иногда появляется позже, а потому не вижу смысла беспокоится.

Мы остановились, девушка повернулась ко мне и взяла за руки:

— Конечно, бывает по-разному, — сказала она. — Но что бы ни случилось, мы теперь помолвлены, а значит, всегда будем вместе. И мне всё равно, владеешь ли ты чарами. В любом случае, для меня и моей семьи — великая честь породниться с князьями Верхнепольскими.

— Рад это слышать, — улыбнулся я. — Мой отец тоже счастлив такому родству. Без сомнения, ваш клан очень достойный. Странно, что мы раньше не объединили наши семьи.

— Но я всё же беспокоюсь за тебя, — произнесла девушка. — Отправляться в Сон, не владея чарами, опасно. Для этого надо быть очень храбрым.

— Да, это так, — я почувствовал себя польщённым. — И всё же я готов пойти в Сон, хоть отец и предлагал мне отсрочить первую охоту.

— Только прошу, будь осторожнее, — девушка крепче сжала мои руки. — Я не хочу, чтобы ты пострадал. Если ты погибнешь, я не переживу этого.

— Не волнуйся, — мой тон снова был уверенным и даже несколько надменным. — Я же говорю: в фехтовании мне нет равных.

— Охотно верю, — девушка одарила меня кокетливой улыбкой. — Я ещё не встреча человека храбрее тебя.

— А я не встречал девицы, красивее тебя, Настя.

Девушка потупилась и покраснела.

Я наклонился к её губам, собираясь поцеловать.

— Ой, что ты делаешь? — захлопала она ресницами. — Нас же увидят. Они следят за нами. Ты не представляешь, какую мне взбучку устроила матушка после нашей последней встречи! Говорит, так не положено вести себя приличной девушке.

— Боюсь, я не в силах сдержаться, — я на всякий случай украдкой оглянулся, дыбы убедиться, что какой-нибудь слуга не наблюдает за нашим времяпрепровождением. Кажется, поблизости никого не было.

Я приблизился к её губам, а девушка обвила мою шею своими тонкими, затянутыми в длинные шёлковые перчатки ручками и…

***

— Подъём! — меня сильно толкнули в бок. — Хочешь совсем умом тронуться? Хорош дрыхнуть, — ворчал вечно чем-то недовольный Йозеф.

Я спал на полу большой комнаты на втором этаже. Рядом дрыхли ещё трое. Йозеф их тоже растолкал, не церемонясь. По обе стороны от нас светились кристаллы, вынутые из пистолетных замков. Мы их положили в керамические чашки, чтобы не прожечь пол и не устроить пожар. На столе горел фонарь, уставив в потолок яркий луч света. По мнению Йозефа, зажжённые кристаллы должны оттянуть тот момент, когда мы сойдём с ума. И возможно, его предположение было не лишено смысла: свет эти камешков действовал успокаивающе.

Вторая четвёрка улеглась спать, а я, Савва, белобрысый Ваня и мужик в выцветшем красном кафтане устроились возле окон, чтобы следующие два часа охранять сон своих товарищей.

Я сел на стул и принялся таращиться на пустой двор, размышляя об очередном обрывке памяти, явившемся во сне, из которого меня так безжалостно вырвали.

В этом сне мне понравилось: там было тепло и солнечно, а ещё там была девушка, в которую, судя по ощущениям, Даниил влюбился по уши. И, что важно, она отвечала ему взаимностью, несмотря на отсутствие у парня магического таланта.

Я вздохнул, окинув взглядом комнату. Это тоже был Сон — странный кошмар, в котором я завяз по уши и в котором, возможно, предстоит погибнуть. «Кто ж тебя так, Даниил? — подумал я. — За что тебя тут оставили?» Определённо, кто-то хотел убить парня. Но за что? Его так родня невзлюбила, или имелось ещё что-то, о чём я пока не знал?

Савва и белобрысый шептались. Я всё прекрасно слышал. Они тоже думали, что из Сна нет выхода, и мы обречены.

Я сказал, что посижу на первом этаже, и спустился вниз.

Здесь было больше места, и я мог спокойно расхаживать взад-вперёд, не боясь разбудить спящих — так лучше думалось. Но имелась у меня и ещё одна цель: я хотел поупражняться со своими чарами, чтобы научиться создавать их усилиями воли. Если снова придётся столкнуться с морами, этот навык мог оказаться очень полезным.

Я расставил на кухонном столе чашки и прочую посуду, и принялся дотрагиваться до каждой вещи, пытаясь повторить то, что сделал во время схватки с монстром в святилище.

Получаться это начало довольно быстро: стоило слегка напрячь мышцы руки и послать энергетический импульс, похожий на тот, который я посылал кристаллам, приказывая им зажечься или погаснуть, как предмет, до которого я дотрагивался, покрывался коркой льда. А потом и вообще я начал замораживать вещи, даже не прикасаясь к ним. Расстояние было небольшое: может, полметра, или меньше, но уже хотя бы что-то. Непонятно, правда, почему эффект этот не обнаружился раньше: похоже, вещество, которым меня накачали, не сразу активизировалось, или моё тело не сразу адаптировалось.

Я так увлёкся, что даже не заметил, как прошло два часа. Но я был рад снова сомкнуть глаза, пусть и не на долго. Надеялся, что тот тёплый летний сон продолжится, и я узнаю, чем всё закончилось. Однако на этот раз я провалился во тьму, а уже через секунду меня снова поднял грубый ворчливый голос Йозефа.

Едва забрезжил рассвет, мы покинули дом. На этот раз мы решили попробовать создать брешь в другом месте. Мужики что-то долго обсуждали, и со слов их я понял, что в некоторых точках портал открыть проще.

Мы двинулись по городской окраине. С одной стороны тянулись заросли кустарника, а с другой — каменные одноэтажные домики. Свернули вглубь кварталов и остановились на первом же перекрёстке. Йозеф принялся вспоминать, куда идти. Топот копыт отвлёк нас.

Мы все разом обернулись в сторону, откуда тот доносился. Из ближайшего переулка выехала массивная чёрная лошадь с восемью ногами, а на лошади восседал всадник, облачённый в белый кафтан, местами драный и грязный, и кирасу. На голове всадника ржавел шлем с огрызками перьев, в руке тускло поблёскивал палаш. У всадника были длинные, закрученные вверх усы, высохшее, словно у мумии, лицо, а в глазах, как и в глазах его коня, зияла тьма.

— Кирасир! — воскликнул носатый парень. — Он выследил нас. Нам конец!

— Спасайтесь! — не своим голосом завопил Йозеф.

Глава 8

Мужики пустились наутёк, я — тоже. За спиной грохотали восемь копыт: всадник преследовал нас. Я выхватил пистолеты. Обернулся. Лошадь с горящими тьмой глазами уже была в каких-то метрах от меня. Из глотки её доносился утробный рёв, совсем не похожий на конский храп. Палаш взмыл вверх, готовый обрушиться на мою голову. Я разрядил оба пистолета и отскочил в сторону.

Пули ударили в кирасу — я отчётливо слышал звук, но всадник даже не пошатнулся. Конская туша пронеслась мимо, и палаш опустился на голову мужика в выцветшем кафтане. Кровь красными брызгами разлетелась по белому снегу, мужик шлёпнулся лицом в землю.

Конь своей могучей грудью сбил Савву и прошёлся по нему всеми восемью ногами. Вновь взмыл вверх палаш и снёс голову белобрысому. Голова несколько раз перевернулась в воздухе и шлёпнулась в снег рядом с рухнувшим на дорогу телом.

Остальные трое ринулись в узкий проход между домами, а кирасир промчался по инерции дальше по улице и развернулся, чтобы атаковать нас вновь.

Прошка оказался на другой стороне улицы. Он сидел, прижавшись к стене, и испуганно таращился то на всадника, то на меня, то на своих погибших товарищей и тихонько скулил. Лицо его выглядело глупее обычного.

— Уходи! — крикнул я ему и замахал рукой. Прошка прополз на четвереньках, поднялся и, то и дело оглядываясь, побежал ко мне, продолжая скулить и всхлипывать. А восьминогий конь уже разгонялся, намереваясь растоптать нас обоих.

Прошка пробежал мимо, а я встал посреди дороги, вытащив из ножен саблю. Кирасир летел прямо на меня, и палаш его вновь взмыл в воздух.

«Лучший фехтовальщик, говоришь, — вспомнил я слова Даниила из последнего сна, — посмотрим, на что ты способен».

Мне еле удалось взять себя в руки и не броситься наутёк. Всадник и его чудовищный конь выглядели столь жутко, что, казалось, от одного вида их сердце может остановиться: не иначе, сама смерть во плоти или дьявол, вылезший из ада.

Когда конь был уже в нескольких шагах от меня, я отскочил и, подняв саблю, блокировал удар палаша. Он оказался столь мощным, что сабля чуть не вылетела из моей руки. Сам же я едва устоял на ногах. Конь развернулся и вновь ринулся на меня.

Тогда я решил применить иной подход. Когда кирасир вновь оказался передо мной, я пригнулся и ударил саблей по одной из передних ног лошади. Рассчитывал повалить животное, чтобы всадник вылетел из седла: с пешим драться сподручнее. Но сабля словно по деревяшке ударила, и конь не обратил на это ни малейшего внимания.

Он тут же развернулся, и кирасир снова попытался достать меня палашом. Он рубил и рубил, а я еле успевал уклоняться и блокировать удары. Конь брыкался передними ногами и, стараясь укусить меня, щёлкал зубами. Я понял, что скоро выдохнусь. А всаднику — хоть бы что. Он таращился на меня тьмой своих глазниц и махал тяжеленным клинком. Я держался с левой стороны, и ему непросто было достать меня, но я знал: бой не может продолжаться вечно, рано или поздно силы покинут меня.

Тогда я решил опробовать свои морозные чары. Когда конь в очередной раз встал на дыбы, я отскочил и, выставив вперёд руку, направил на его ногу поток холода. Копыто покрылось ледяной коркой, но это не остановило животное. Я ещё несколько раз пытался заморозить восьминогого скакуна, но каждый рез безуспешно: не попадал, куда надо. При этом мне приходилось ещё и парировать удары палаша. Я начал выдыхаться и терять концентрацию.

Конь поднялся на дыбы, я отпрыгнул, оказался на снегу. Копыта ударились в землю рядом. Я протянул руку, снова насылая холод. На это раз повезло: суставы двух передних ног животного сковал прочный ледяной кристалл. Конь оступился и рухнул на дорогу, брыкаясь и издавая злобное рычание. Кирасир вылез из-под туши скакуна и пошёл на меня. Он был огромного роста: метра два, не меньше.

Я вскочил. Кирасир замахнуться палашом, но я опередил его и вонзил саблю в толстую бычью шею воина.

Без толку. Клинок будто воткнулся в дерево. Кажется, существо это действительно бессмертно. Не зря сноходцы так боялись его.

Удар палаша пришёлся мне в шею, которая покрылась ледяной коркой. Он оказался такой силы, что меня отбросило в сторону. Кажется, даже кости хрустнули. Если б не защита, моя голова точно слетела бы с плеч.

Нет, драться с кирасиром было бесполезно. Я даже не представлял, как убить его.

Кирасир сделал выпад палашом, и я еле успел откатиться в сторону. Остриё вонзилось в мёрзлый грунт. Я вскочил и выставил вперёд свободную руку. Нога воина оказалась скована льдом. А я снова чуть не получил по шее палашом. На этот раз успел пригнуться.

Вскоре и вторая нога кирасира оказалась в ледяном плену, а потом и обе руки. Воин больше не мог двигаться.

В это время конь уже освободился от морозных оков и пытался подняться. Пришлось снова его заморозить: все восемь ног и морду.

Ждать, пока оба монстра освободятся, я не стал. Побежал прочь от места схватки.

На снегу были отчётливо видны следы трёх человек, и, ориентируясь по ним, я добрался до длинного, сложенного из красного кирпича одноэтажного здания с высокими мутными окнами. Рядом — ворота, ведущие во двор. Туда-то, судя по следам, и отправилась спасшаяся троица.

Здание оказалось металлургическим цехом. Тут стояли несколько больших печей, наковальни, ещё какие-то приспособления, инструмент был аккуратно разложен по своим местам. Выглядело всё так, будто рабочие навели порядок и просто отошли на время, чтобы вскоре вернуться к своим обязанностям. Но не вернулись, теперь инструменты, печи и пол покрылись толстым слоем пыли.

— Ушёл? — Йозеф запер за мной входную дверь. — Молодец. Думали ты — того. Остальных видал? Что с ними?

Томаш и Вторак тоже были здесь. Они с любопытством смотрели на меня, словно я с того света вернулся.

— Прошка убежал в другую сторону, — сказал я, — остальные мертвы.

— Твою мать! — сплюнул Йозеф со злости. — Нас всего трое осталось. Теперь мы тут в западне. Втроём даже от собак не отбиться.

— Во-первых, не втроём, а вчетвером, — поправил я, — а во-вторых, можно попробовать отыскать Прошку.

— Да этот тупень, небось, сгинул уже, — махнул рукой Йозеф. — Дурачина же! Не знаю, зачем его вообще берут постоянно.

— Тшш! — вдруг зашипел Томаш и прошептал. — Прячься!

На улице раздавался цокот копыт. Кажется, кирасир шёл по нашим следам. Мы присели на корточки за одной из печей и стали ждать. Чья-то тень загородила окно цеха. На лицах моих спутников застыл ужас, но никто не издал звука, а я думал о том, что сейчас снова придётся морозить этих двоих. Первый-то раз пришлось повозиться, а как теперь справляться, и вообще неясно.

Но вот копыта снова застучали по мёрзлой земле: конь пошёл дальше.

Мы все вздохнули с облегчением, когда цокот смолк.

— Вот же, бестия, — тихо пробормотал Йозеф. — Он что, теперь всё время нас гонять будет?

— Что делать-то? — нетерпеливо спросил Вторак.

— Уходить надо, — буркнул Йозеф. — Подальше отсюда.

— А Прошку хорошо бы найти, если он ещё жив, — заметил Томаш. — У него мать одинокая, больная. Что она без сына-то станет делать?

— Некогда, — процедил Йозеф. — Пока искать будем — стемнеет. Тогда всем хана. Все ж знаете правило.

Когда Томаш сказал о матери дурачка Прошки, я вдруг вспомнил о своей. Она ведь тоже теперь осталась совсем одна. Муж скончался двенадцать лет назад, а теперь и единственный сын не доехал домой. У меня даже ком к горлу подкатил.

— Я найду его, — поднялся я. — Ждите.

— Куда тебя несёт? — нахмурился Томаш. — Все пойдём.

— Смысла нет, — ответил я. — Шума от нас будет много, а если кого встретим, всё равно не отобьёмся.

— Ладно, — протянул Йозеф. — Только быстрее. Сегодня ещё брешь надо открыть. А шляться в потёмках чой-то не охота.

Я подумал, что найти Прошку будет несложно: всего-то надо вернуться на место схватки и оттуда идти по следам парня.

Близ перекрёстка, рядом с которым я дрался с кирасиром, лежали три изуродованных трупа. Тела я обыскал. Забрал мешочки с пулями, а так же сосуд с пеплом из котомки Саввы. Подумал: пригодится. Не зря же мы специально задержались, чтобы собрать прах существа. Значит, был в этом какой-то прок. Возможно, его, как и кристаллы, получится продать, когда вернёмся в Явь.

Прошка далеко не ушёл. Он спрятался в одном из дворов неподалёку, забрался в сарай и схоронился за кучей дров. Когда я нашёл его, он так и сидел, трясясь от страха. Дрожащей рукой он направил в меня свой фитильный пистолет.

— Как тебе удалось? — пробормотал Прошка. — Он же зарубил тебя!

— Нет, тебе показалось. Пошли, нас ждут.

— Я не пойду, — замотал головой Прошка. — Не пойду с тобой, ты — колдун.

— Хорош придуриваться, — я отвёл пистолет схватил парня за шиворот и выволок из сарая. — Тебя товарищи твои ждут. Уходить надо отсюда, пока эта тварь не нашла нас.

Мы с Прошкой вернулись в цех, и оттуда уже все вместе двинулись дальше. Ни у кого даже мысли не возникло возвращаться к трупам товарищей: Йозеф и остальные торопились покинуть этот злополучный район.

Вскоре оказались на дороге, ведущей через поле. Впереди виднелись домики, на холме неподалёку стояло длинное двухэтажное здание за изгородью — кажется, очередной особняк. Архитектура его не отличалась изяществом: серые каменные стены, узкие окна, арки на первом этаже. Его мы отметили, как предположительное место следующего ночлега, и свернули в поле, поросшее кустарником и редкими деревьями.

Местность тут была холмистая. Мы то лезли вверх, то спускались вниз, продираясь сквозь гущу ветвей. Всю дорогу Прошка твердил, что я колдун, и что кирасир меня зарубил, а я воскрес. К счастью, ему никто не верил. А Йозеф, потеряв, наконец, терпение, обернулся и так рявкнул на парня, что тот всю оставшуюся дорогу рта не раскрывал. Ко мне же после спасения Прошки Йозеф стал относиться благожелательнее, и не косился так враждебно, как прежде.

— Кто вообще такие, эти моры? — решил поинтересоваться, пока мы шли. — Откуда они взялись?

— Однажды Тенгри и Чёрный Бог поспорили, чьё творение окажется искуснее, — начал рассказ Йозеф. — Тенгри создал людей, а Чёрный Бог ничего создать не сумел. Он подсмотрел у Тенгри и сделал почти то же самое, но с одним отличием: Тенгри вложил в людей свет, а Чёрный Бог в свои творения — тьму. Увидел это Тенгри и посмеялся над Чёрным Богом за то, что тот ничего сам сделать не может. А Чёрный Бог разгневался и послал своих созданий, чтобы те уничтожили творение Тенгр. Случилась тогда великая битва, Чёрный Бог был повержен, а существа — отправлены в бездну, и отгородил Тенгри эту бездну завесой, запретив творениям Чёрного Бога являться в мир людей. С тех пор люди — отдельно, а моры — отдельно. Как-то так. Я не мастак рассказывать. Но ты понял суть.

— Тогда почему это место называют Сном? — спросил я.

— Стефанианцы называют это место Сном блаженной Эсфирь. Это ихняя святая, последовательница Стефана. Якобы она так страдала из-за гибели своего учителя, что навсегда уснула, её страдания породили мор, а слёзы обернулись кристаллами. Только это — чушь собачья. Место это существует от начала времён. Так что стефанианцы опять всё наврали.

Обе версии происхождения мор выглядели бредово. Впрочем, как и весь этот мир. Да оно и понятно: откуда неграмотному мужику знать что-то, кроме легенд?

— Здесь попробуем, — Йозеф вытоптал траву неподалёку от обрыва, а затем вытащил порт и стал настраивать его. Мы же отошли к ближайшему дереву, чтобы не мешать.

Хотелось есть. Под тяжестью вещей и оружия я устал как собака. Мы наломали веток и развели костёр. Мужики достали узелки с остатками пищи и котелки и разогрели еду на огне. Со мной тоже поделились, и, навернув горячей картошки с кусочком ветчины, я почувствовал себя гораздо лучше.

— Еда заканчивается, — Томаш положил последнюю картофелину и ломоть хлеба на платок, завязал и убрал в сумку. — Сбережём до завтра.

— А что потом? — спросил Вторак.

— Потом — ничего, — ответил старик. — Если завтра не выберемся, то утратим рассудок, и пища нам уже не потребуется.

— Хочу домой, — простонал Прошка. — Почему Йозя так долго возится?

— Кто не хочет? — пожал плечами Томаш и вздохнул. — Все хотят. Но надо подождать.

— Я не хочу, — вдруг проговорил Вторак, глядя куда-то вдаль. — У меня никого там нет больше.

Томаш нахмурился и дёрнул парня за плечо:

— Слыш, ты это брось! Ты чего удумал? Все вернёмся. Смотри мне в глаза. Ты это… не сдавайся. Сейчас Йозеф брешь откроет, и мы окажемся дома.

— Тоскливо мне, — вздохнул Вторак.

— Опять ты из-за своей бабы слёзы льёшь? Да новую найдёшь. Делов-то! Молодой, поди. Погуляем мы ещё на твоей свадьбе.

Вторак поджал губы и закивал.

Было тихо, даже ветер не дул, и ветви деревьев застыли неподвижной сетью на фоне серого неба. Мы сидели и смотрели, как Йозеф колдует над прибором в безуспешных попытках вытащить нас отсюда.

Я подошёл к обрыву. Внизу белел туман, который простирался до самого горизонта. Я вернулся и поинтересовался у Томаша, что там дальше.

— Край, — ответил старик. — Ничего дальше нет.

— Совсем ничего? — не поверил я.

— Ну а сам как думаешь? Умный, поди. Вот и посуди: что может быть за краем?

— А у Яви тоже есть край?

— Само собой. У всего есть край. Ничто не бесконечно.

Я вспомнил, что в сумке моей тоже есть такая же штука, и подошёл к Йозефу.

— Объясни, что делать, — я достал порт. — Может, вдвоём быстрее получится.

— А что раньше молчал? Ладно, гляди, — Йозеф бросил на меня быстрый взгляд и снова уткнулся в прибор. — Нужно настроить порт на лад порта в Яви. Тогда откроется брешь. Загвоздка в том, что лад порта в нашей старой точке я знаю, а в других местах надо подыскивать. Крути потихоньку кольца и ищи. Начни с двадцать-ноль-ноль-ноль-ноль. Когда кристалл засветиться — считай, нашёл.

— Обязательно это делать на открытой местности? — спросил я.

— Все всегда создают брешь на открытой местности. Иначе помех много — не получится ничего. Вообще, я знаю промежуток, в котором надо крутить. Но чой-то пробую — и никак. Видать, другой надо искать.

Я уселся рядом, настроил порт на нужные координаты (Йозеф называл их ладом) и принялся медленно вращать круги. Так мы и сидели. Час, наверное, а может, и больше. Мужики затушили костёр, чтобы не привлечь внимание тех, кого не надо, а потом Томаш крикнул нам, что видел неподалёку кристаллы, и все трое ушли собирать их. Уже стемнело, а мы с Йозефом сидели и крутили кольца в надежде открыть портал. Но ничего не происходило.

Йозеф остановился.

— Бесполезно, — проговорил он себе под нос. — Из этой точки нам не попасть в Явь. Другую надо искать. А когда искать? Завтра все свихнёмся.

— Рано сдаёшься, — подбодрил его я. — Сегодня никто не свихнулся. И завтра не свихнёмся.

— У меня уже в голове туман. Ни хренашеньки у нас не выйдет. Хоть всю ночь тут просидим.

— Я же не сошёл с ума.

— Ага! Только забыл всё к такой-то матери. К тому же ты — светлейший. У вас это, может, и не так быстро происходит.

— Может, вам на помощь кого отправят?

— Кого? — Йозеф скептически скривился и посмотрел на меня, как на дурака. — Кому мы нужны? Дней десять осталось до обновления. Сейчас сюда вообще никто не ходит. Это мы, бараны, попёрлись. Старую каргу послушали на свою голову. По башке бы ей дать, шоб людям мозги не пудрила.

— Обновление?

— Ну. И это не помнишь? Стефанианцы считают это пробуждением — будто бы их святая просыпается. Почему думаешь, следующий месяц месяцем пробуждения называют? Сон исчезнет на несколько дней. Он уже исчезает. Видишь, края? Раньше он был больше. Да и постоянства теперь нет: кварталы меняются местами.

— И потом он опять появится?

— Ясен пень! Кончено, — хмыкнул Йозеф. — Куда ж он денется-то?

Вести были нерадостные. Не то, чтобы я верил, что лишусь рассудка. Три ночи пережил — и ничего подобного за собой не наблюдал. Воспоминания же у меня по иным причинам отсутствовали. Но вот перспектива исчезнуть вместе со всем Сном как-то не впечатляла. Кажется, об этом и предупреждала моя спасительница: «Сон утрачивает постоянство», — сказала она. Значит, и правда, надо торопиться. Время у меня, конечно, ещё есть. Даже если все мои спутники свихнутся, я-то теперь знаю, что делать. Глядишь, и найду верную комбинацию, чтобы открыть брешь. А если нет? Если не успею?

Из зарослей выскочили Томаш и Вторак и побежали к нам, за ними ковылял, постоянно оглядываясь, Прошка.

— Мы видели жнеца, — проговорил Томаш, подбегая. — Нельзя тут больше оставаться.

— Уходим, пожалуйста! — заскулил Прошка. — Мне страшно.

— Чо? Где? — Йозеф вскочил, вглядываясь во тьму.

— Там! — указал Томаш. — Красные глаза в кустах. Мы собирали кристаллы, когда увидели их.

— Не померещилось?

— Всем сразу? Ну иди проверь.

— Дерьмо, — процедил Йозеф. — Всё пошли.

Он спрятал порт в сумку, я — тоже, и мы пошли. А точнее, побежали трусцой прочь от этого места. Густая трава и заросли мешали нам, но Йозеф и остальные были столь напуганы, что почти не обращали внимания на хлеставшие по лицу ветки.

Судя по описанию, спутники мои видели то же существо, что и я возле особняка, когда на меня напали мёртвые солдаты.

Удалившись на достаточное расстояние от того места, мы перешли на шаг. Мы двигались в полном мраке, и я слышал лишь тяжёлое дыхание идущих впереди и позади меня людей.

— Что там было? — спросил я у Томаша.

— Жнец, — ответил старик. — Близко к нему лучше не подходить. Как видишь красные глаза — улепётывай со всех ног. Иначе кожа слезет с костей. Слава Диевасу, они только по ночам вылезают. Днём-то их не встретишь. Поэтому ночами и не стоит по Сну бродить.

— Я уже встречал существо с красными глазам, — сказал я. — Еле ноги унёс.

— И правильно сделал!

— Да ты, я смотрю, везунчик, — проговорил Йозеф, который шёл впереди. — Со жнецом повстречался — живой, с кирасиром повстречался — живой. Кто ты такой вообще?

— Колдун он, — ответил за меня Прошка и завёл старую шарманку. — Я сам видел: его кирасир зарубил. А он жив.

— А может, это из-за тебя все беды? — спросил Йозеф. — Может, это ты нас запутать тут хочешь, чтобы сгубить?

Я не знал, что ответить, рука моя легла на рукоять пистолета. Не нравилось мне, к чему клонит путеводчик. Но Томаш опереди меня:

— Не пори чушь, Йозеф, — осадил он своего приятеля.

— А что? Мало ли? Может он — мора?

— У моры тьма в глазах — все это прекрасно знают, — повторил старик тоном, не терпящим возражений. — Если бы не Сашка, нас бы уже порубили всех в капусту. Ты лучше за дорогой следи, куда идём. И думай, как нам выбраться.

— Сам знаю, — огрызнулся Йозеф. — Почти пришли уже.

Эти странные перемены в Йозефе насторожили меня. Может, он уже с ума начал сходить? Сам же говорит: пелена в голове. А если так, то следовало держать ухо востро.

На ночь мы, как и собирались, остановились в большом доме на горе. Нам повезло: дверь оказалась открыта, и в окно лезть не пришлось. Я зажёг фонарь, и мы обследовали комнаты. А затем я разложил вокруг места нашего ночлега кристаллы от замков, и мы стали готовиться ко сну.

— Ну что, мужики, — сказал Йозеф. — Прощаться будем? Не поминайте лихом, если что. Завтра уже всякое может случиться. И это… Если кто дольше остальных продержится, пусть сделает, что должно. Ты же сделаешь, Томаш? Тебе не впервой, ведь.

— Сделаю, — угрюмо пробурчал старик. — Будьте спокойны.

Первыми дежурили я и Томаш. Мне дико хотелось спать. Прошлую ночь не поспал, как следует, да ещё и весь день — на ногах. Всё тело ломило, гудели ноги. Желудок снова заурчал. Только есть нечего было. Я украдкой пожевал кусок вяленого мяса, найденного в доме охотника, но этого оказалось мало. А больше нельзя: надо экономить. Неизвестно, сколько мне тут торчать и как скоро отыщется другая пища.

Я спустился на первый этаж, решив заняться упражнениями — всё равно делать нечего, кроме как сидеть и таращиться в ночь. Но когда я заглянул в спальню, то заметил на туалетном столике овальное зеркало, закрытое тряпкой. Я подумал, подумал, да и решился…

Пододвинул к столику стул, положил рядом порт, чтобы кристалл освещал тьму, и пистолет. Уселся.

— Ну. Была не была, — я сдёрнул тряпку.

На меня смотрел белокурый юноша. Отражение вело себя, как полагается, повторяя за мной все движения.

— Короче, — сказал я, — хватит в игры играть. Говоришь, я тело твоё украл? Не крал я твоё тело. Я в нём случайно оказался. Сам не знаю, как так вышло. Да и причём тут я? Тебя, вообще-то, убили, если ты не заметил. Может, потолкуем? Расскажешь, что произошло?

Я замолчал. Чувствовал себя сейчас идиотом: дошёл, называется, со своим отражением разговариваю. Увидел бы меня кто со стороны, решил бы: у парня совсем крыша поехала.

Хотел уже накрыть зеркало и заняться, чем собирался, но вдруг понял, что изображение не двигается. Юноша в отражении пристально смотрел на меня своими ясными голубыми глазами, полными гнева.

Глава 9

Из зеркала на меня смотрело отражение, которое, как бы это абсурдно не звучало, им не являлось. Похоже, в этом куске стекла была заключена душа погибшего юноши. Но как? Как это работало? Об этом даже задумываться не имело смысла: тут действовали свои законы, бесконечно далёкие от законов той реальности, к которой я привык в своём мире. Да и на уме у меня было сейчас совсем другое: я хотел узнать, кто пытался убить Даниила и, главное, как вернуться в Явь. Вот только вывести бы его на разговор. Последняя наша встреча закончилась не лучшим образом.

— Не смотри на меня так, — сказал я. — Я сам не рад здесь находиться.

— Ты — вор, — процедило изображение. — Ты отнял мою жизнь.

— Нет, приятель, твою жизнь отняли другие, — возразил я, — те, кто прирезали тебя. Может, расскажешь, хотя бы, кто это был?

— Почему ты в моём теле?

— Думаешь, я знаю? — усмехнулся я. — Спроси что полегче. Я брожу по этому треклятому Сну уже четыре дня и нихрена понять не могу. Кто я, где я, что это за место такое? Мой мир был совсем другим.

— Твой мир… — повторил задумчиво юноша в зеркале. — Кто ты такой? О каком мире ты ведёшь речь? Отдай мне моё тело.

Отражение сверлило меня взглядом. У меня аж пот выступил на лбу.

— Послушай… — попытался я продолжить диалог.

— Верни моё тело! — вскричал юноша, его взор пылал яростью. — Или я сам заберу его! Я буду ждать тебя в каждом зеркале, я достану тебя рано или поздно. Ты вернёшь мне тело, жалкий вор!

Мне стало ещё страшнее. Да и кто не испугается, когда ему угрожает собственное отражение? Но я всё же взял себя в руки и панике не поддался.

— Хватит! — приказал я. — Ты меня вообще слушаешь? Ты слов не понимаешь? Я тут ни при чём. Это случайность.

— Мне плевать! — воскликнул юноша. — Я тут не останусь! Я заберу своё!

— Да иди ты в жопу! — воскликнул я в сердцах и накинул на зеркало покрывало и добавил. — Идиота кусок.

Я разозлился. А какого хрена, спрашивается, меня обвиняют в том, что я не делал? Вот же засранец малолетний. Ну и сиди там у себя в зеркале, раз не умеешь по-человечески разговаривать. А я уж как-нибудь сам разберусь.

А с другой стороны, можно представить себя на месте парня: тебя предали, убили, а в твоём теле какой-то посторонний тип поселился. Наверное, это тяжело и обидно.

Я вышел из комнаты и столкнулся нос к носу с Томашем.

— Ты с кем разговаривал? — спросил он.

— Да так. Ни с кем… — я не хотел говорить, но старик и сам как-то догадался. Он прошёл в комнату, схватил зеркало и, не снимая покрывала, саданул об стол так, что оно разбилось, а потом открыл окно и выкинул на улицу.

— Глупец, — резко произнёс Томаш, — никогда так не делай. Никогда не разговаривай с мёртвыми.

За всё наше путешествие я первый раз слышал, чтобы старик говорил таким тоном. Обычно его речь была спокойной и размеренной, а тут на него как будто что-то нашло. Может, и правда, влияет проведённое во Сне время? С ума сходит?

— Ладно, — пожал я плечами. — А почему мёртвые живут в зеркалах?

Старик что-то пробубнил под нос (я даже не расслышал, что именно) и пошёл наверх. Я последовал за ним.

Мы сели за стол. Рядом спали Йозеф, Вторак и Прошка. Томаш тяжко вздохнул.

— Мне страшно, — признался он. — Страшно увидеть, что с ними станет, когда проснутся. Мы не первый раз ходим в Сон. Йозефа я уже лет десять знаю, а Вторака — с самого рождения. Отца его тоже знаю. Может, и правда, Фрейя хотела нас всех получить в жертву? Теперь она получит… Только бы не напрасно. Мне было предсказано, что я погибну во Сне… Да что там, я и так это знал. Сон многих убил. Кто-то погиб от лап мор, кто-то — от прелой хвори. Вот только не думал я, что лишусь рассудка. Сколько ни представлял свою смерть, никогда не предполагал, что она будет именно такой.

— Порой судьба преподносит нам сюрпризы, — отметил я. — Я тоже много чего не предполагал из того, что случилось.

— Не представляю, как ты ещё держишься, — продолжал Томаш. — Пятый день во Сне… — он хмыкнул и покачал головой. — Удивительно. А тебе только память отшибло. Хотя чему я удивляюсь? Ты — светлейший. У вас — защита. Видать, и правда, не положено нам, простым людям, нос сюда совать. Не для нас это место, не дали боги нам силу, чтобы находиться здесь. А мы всё равно прёмся.

— У тебя есть дети? — сменил я тему, чтобы прекратить этот депрессивный монолог. — Чем они занимаются?

— Есть… Старший — в моряках, средний — в солдатах, а младшего Мара забрала, а заодно и двух дочерей прихватила.

— Мне жаль.

— А чего жалеть-то? Чего было, того не воротишь. Двое-то и пожить не успели, померли во младенчестве. А одна — когда сама рожала. И знаешь, что думаю? А хорошо, что так случилось, особенно с теми двумя. Страшен наш мир, очень страшен. Я уже почти пять десятков живу, и такого, скажу тебе, повидал, что и вспоминать не хочется.

«Тебе и пятидесяти нет?» — чуть было не воскликнул я. Томаш никак не походил на человека среднего возраста. На вид я бы дал ему минимум лет шестьдесят.

— Рано нам себя хоронить, — попытался я поддержать его. — Выберемся.

— Помню, отбили солдаты у драконов пятерых девок, — Томаш ударился в воспоминания, не обращая внимания на мои слова. — Жуткое зрелище. После того, что с ними там делали, они все головой двинулись. Четыре бедняжки окочурились, а одна до сих пор возле храма на каталке милостыню просит. Не приведи Диевас попасть к драконам. Да и у кочевников ничего хорошего. Продадут. Город-то наш далеко от застав, а вот деревенским, кто ближе к степи живёт, достаётся часто.

— Что за драконы?

— И про этих не помнишь? Да народец один степной. Вроде и люди на вид, а вроде — не совсем. У них чешуя вместо кожи, которую пулей не прошибёшь. Опасные твари. Не знаю, как их в столицах ваших зовут, а мы драконами кличем.

— Ясно…

Затем Томаш рассказал, как сына забрали в солдаты. Оказалось, тот как-то на рынок пошёл и вербовщиков там встретил. Ну и повёлся на красивые наряды, да на посулы сытой жизни. Тогда как раз время было голодное. И ушёл. Девять лет с тех пор прошло.

— Вот дурак непутёвый, — покачал головой Томаш, — и чо теперь? Муштруют, небось, да шпицрутенами гоняют. И стоит того сытое брюхо?

— А старший?

— Да и старший не умнее. В матросы подался. Тоже мне… Приключений захотел на свою жопу. Вот и получил. Потонет когда-нибудь или на пиратов шахрезидских нарвётся, так и закончит дни свои либо в пасти морского бога, либо в рабстве. Молодец, что сказать! Слушай, кажись, надо будить уже, — внезапно вспомнил Томаш.

Мы растолкали наших спутников и сами отправились на боковую.

Когда я проснулся, в окно уже бил серый утренний свет. Я выглянул на улицу: свинцовое небо висело над землёй, словно желая обрушиться на нас всей свой тяжестью. Шёл снег. Я чувствовал себя разбитым и уставшим. Да и остальные — тоже. Вторую ночь подряд мы спали урывками по два часа. Но, кажется, пока с ума никто не сошёл.

Сегодня мне опять ничего не приснилось. А я ждал. Лишь из сновидений удавалось почерпнуть обрывки информации об этом мире и жизни Даниила. Мне не терпелось узнать ещё что-нибудь, но сны-воспоминания больше не приходили.

Прошка сказал, что хочет отлить, и побежал на улицу, а мы уселись за столом, разделив на всех краюху хлеба.

— Что ж, боги даровали нам ещё один день, — проговорил Йозеф. — Может, нам даётся шанс? Попытаемся сегодня. Но если и сегодня не получится, то надеяться, скажу я вам, больше не на что. Еда и вода заканчиваются, да и следующая ночь нас с ума сведёт. Так что молитесь великому Тенгри, Троим и хранителю Велимудру, чтобы они смилостивились над нами.

Внизу послышался истеричный вопль Прошки. Мы вскочили и схватились за оружие. По лестнице застучали сапоги, и вскоре в трапезную влетел сам Прошка — бледный, как сама смерть.

— Она идёт! — зашептал он. — Она идёт! Я сам видел! Мы все умрём. Спаси нас Диевас!

— Да кто идёт? — гаркнул на него Йозеф. — Говори по-человечески.

— Мара! Мара идёт. Во дворе! Я вышел, а она — там. Мы умрём. Она за нами пришла. Я не хочу умирать.

Это было похоже на бред сумасшедшего. Но мужики, кажется, восприняли слова парня всерьёз. Они в страхе переглянулись.

— Тебе не привиделось? — нахмурился Томаш. — А то вдруг обознался?

— Ды ты чо! Какой обознался? У неё клюка — во! — Прошка развёл руки в стороны. — И лошадиный череп вместо башки. Клянусь членом Перкунаса! Не веришь?

— Не богохульствуй, — буркнул Йозеф. — Где, говоришь, её видел?

— Да на заднем дворе. Как вышел, а она под деревом стояла.

— Так, мужики, — скомандовал Йозеф, — быстро собираемся и валим отсюда, что есть духу! Все поняли?

Мы похватали вещи и помчались на первый этаж, оттуда через главный вход — на улицу, и со всех ног бросились прочь от дома. Я не очень понимал, чего все так испугались, знал одно: то, что увидел Прошка на заднем дворе, было страшнее, чем кирасир и жнец вместе взятые. Хотя, казалось бы, что ещё более жуткое может породить Сон?

Лишь когда оказались за городом, мы перешли на шаг. Мужики постоянно оглядывались, да и я — тоже.

— От кого мы бежим? — спросил я у Томаша.

— Прошка саму Мару увидел, — ответил тот. — Если не померещилось — плохи дела. Она отметила нас. Теперь не отстанет, пока со свету всех сживёт. Вот что значит долго по Сну бродить. Конец нам.

— Да, да, Мара на нас отметину поставила, — подтвердил Прошка. — Она заберёт нас в Бездну. Я не хочу в Бездну. Я хочу домой!

— Да заткнитесь уже все! — гаркнул, обернувшись, Йозеф, который шагал впереди. — И так тошно. Хранителю лучше молитесь, чтобы беду отвратил. Выберемся. Все выберемся, слышите? И точка!

Сон во Сне 3

Стояла ясная солнечная погода. По обеим сторонам улицы огромными серыми глыбами росли дома, поражая воображение пышностью фасадов, украшенных арками, колоннадами и лепными узорами.

Вместе с отрядом из сорока лишним человек я шёл между всего этого архитектурного великолепия, от которого, тем не менее, веяло пустотой и холодом. Грохотали ботфорты по мостовой, гремела амуниция. Над нашими головами поднимался чёрный штандарт с изображёнными на нём золотой горой и замком. Ветра не было, и знамя висело на флагштоке, но я знал, что на нём нарисовано: это был герб моего рода.

Впередиидущие были облачены в богато-украшенные чёрные одежды, расшитые золотом и серебром. Жюстокор отца был подпоясан синим атласным кушаком, а на голове красовалась высокая треуголка с перьями. Рядом с ним шагали ещё несколько мужчин. Я не видел их лиц, поскольку находился в центре колонны за их спинами, однако знал, что все они — мои родственники: дядья, братья, кузены. Они уже много раз ходили охотиться в Сон, я же оказался здесь впервые и потому с любопытством таращился по сторонам. Позади меня шли люди в нарядах поскромнее — дружинники и слуги.

Воины в передних рядах не имели при себе иного оружия, кроме шпаг или палашей, а вот замыкающие несли с собой по два-три ружья, в том числе тяжёлые дальнобойные мушкеты на сошках, и длинные пики. У меня имелась при себе фузея, а в кобурах на перевязи лежали два пистолета с кристаллическими замками. На боку висела короткая сабля с широким лезвием. Такие же были и у некоторых слуг и дружинников.

Мы вышли к площади. В центре располагался большой неработающий фонтан со скульптурами. За ним возвышался огромный храм с вычурным фасадом, украшенным арками, статуям и прочей лепниной.

— Пора, — скомандовал отец, — труби, Андрей.

Мужчина невысокого роста, чёрный кафтан которого был подпоясан золотистым кушаком, поднёс ко рту рог, что висели на ремне через плечо, и затрубил. Громогласный рёв наполнил площадь. Где-то на соседних улицах слева, справа и позади нас раздались такие же звуки. Наш отряд был не единственным, вместе с нами шли другие знатные семьи, которые тоже принимали участие в охоте.

Вскоре нам ответили. Из недр города донеслись вой и крики существ. Я отчётливо ощутил страх, испытываемый в тот момент Даниилом. Парень впервые в жизни услышал вопли исчадий Сна. Но присутствие рядом родни придавало уверенности и сил.

А вскоре на площадь начали выбегать моры. Это были большие собакоподобные существа с длинными мордами, слюнявыми пастями и тьмой в глазах. Я ощущал, как страх наполняет сердце, но что-то внутри запрещало бояться, требовало храбро смотреть в глаза чудовищ, и я смотрел… скинув с плеча ружьё.

У мужчин, что шли впереди, кисти рук преобразились. У одних — и таких было большинство — руки покрылись бордовыми прожилками, которые источали пурпурный свет. У других — стали напоминать застывшую лаву с огненными трещинами. В следующий момент с громкими шипением и треском в монстров полетели бордовые и оранжевые сгустки: некоторые напоминали сферы или капли, другие — копья разной величины. Бордовые попадали в существ или дорогу под их ногами и взрывались яркими вспышками, разнося на куски тварей и мостовую, а оранжевые поджигали всё, во с чем соприкасались. Спустя считанные секунды на площади чернели воронки и обгоревшие, разорванные на части трупы существ, которые незамедлительно начали тлеть.

Но это оказалось не всё. Близилась вторая волна. Улицы ожили, многоголосый вой наполнил город. Изо всех щелей на нас ринулись моры. И тут мне стало по-настоящему страшно: теперь существ было значительно больше, и среди них виднелись не только собаки, но и прямоходящие. Одни выглядели, как люди с жуткими высохшими лицами, другие тоже напоминали людей, но имели при этом по три или четыре руки и длинные шеи, на которых болтались головы с вытянутыми мордами и зубастыми пастями.

— Стрелки! Готовсь! — гаркнул отец.

Светлейшие рассредоточились, а бойцы с ружьями выстроились позади них в два ряда. Грохнули выстрелы, и монстры начали падать.

Я тоже прицелился и пальнул в гущу бегущих на нас тварей, отдал ружьё слуге для перезарядки, а сам вытащил пистолеты. Меня одолевали одновременно страх и досада — досада на то, что все мои родственники имеют талант и могут убивать существ, а я — нет. Я вынужден стоять с двумя пистолетиками и ждать, пока мои дядья и браться с помощью чар сделают основную работу.

А мор становилось всё больше, и мне показалось, что они вот-вот добегут до нас и сомнут наши ряды. Но руки светлейших снова наполнились чудодейственной силой, и в существ опять полетели магические снаряды. Монстры верещали, корчились в огне и разлетались на куски от бордовых вспышек. Чёрная кровь окропляла снег.

Одна мора, бежавшая на шести конечностях, прорвалась вперёд. Я выстрелил одновременно из обоих пистолетов, но промахнулся. В следующий миг в существо попал огненный сгусток и оно, превратившись в живой факел, упало и забилось в агонии. Я видел, как кожа слезает с костей твари — столь жарким было пламя.

Ещё несколько существ подбежали близко к нам, но и их убила магия светлейших. Вопреки моим опасениям, моры так и не добрались до нас. Враг был повержен, сражение — закончено. От убитых существ и частей их тел в воздух поднималась пепельная дымка: моры тлели.

Несколько светлейших надели перчатки и кожаные маски с приспособлениями, напоминающими воздушные фильтры, и пошли собирать пепел в специальные железные банки с герметичными крышками. Остальные, в том числе, отец, отошли подальше и стали ждать.

Когда пепла улетучился, отец отдал приказ уходить, оставив на площади десятерых, в том числе моего старшего брата и ещё троих светлейших.

Меня по-прежнему грызла досада. Все мои родственники владели чарами, каждый имел свой талант, благодаря которому мог уничтожать мор, а я мало того, что стрелял из пистолетов, как простолюдин, так ещё и не убил никого. Я чувствовал себя опозоренным. «Полукровка», — вертелось в голове. Слово это причиняло мне ужасные душевные страдания. Я часто слышал его и знал, что за спиной меня кличут именно так. Я чувствовал обиду — обиду на весь мир, на родственников, даже на отца, которого я считал самым великим воином, каких только видывал свет.

Навстречу проехали три телеги. Они не были запряжены лошадьми. Спереди у них имелись два бака, а из-под задних колёс валил пар. На облучках сидели по два человека: один крутил руль, другой держал в руках ружьё. Слева и справа от них покачивались кованые фонари. В кузовах тоже находились вооружённые люди.

Мы вышли за город и оказались в поле. Вдали виднелось что-то вроде окна, в котором воздух дрожал, словно нагретый от костра, и слегка искрился. Там находилась брешь, туда вела укатанная колея, и именно туда мы сейчас направились. Охота закончилась, мы покидали Сон.

***

Я проснулся от всхлипов. Вторак сидел на диване и плакал, подперев голову руками.

— Что с тобой? — спросил я.

— Мне грустно, — сказал парень. — Очень грустно. Я хочу умереть.

Остальные тоже проснулись.

Вчера вечером, после очередной безуспешной попытки открыть брешь, мы нашли небольшой загородный особнячок, расположенный на одной из улиц на окраине города, забрались в него и завалились на втором этаже, уже не думая ни о режиме сна, ни о том, что с нами станет утром. Вторак весь вечер жаловался на головную боль, Прошка бормотал, что Мара заберёт его, а он хочет домой, а Йозеф замкнулся в себе и молчал, а на любые вопросы только супился и хмурил брови.

Вот и сейчас, проснувшись, он сидел на полу и смотрел в одну точку. А Прошка опять завёл свою старую шарманку про Мару.

Лишь старик Томаш, казалось, не изменился. Лишь ещё больше помрачнел, увидев, что стало с его товарищами.

Желудок мой урчал. Вечером, пока никто не видел, я закинул несколько ломтей вяленого мяса, но этого оказалось мало. Да у меня, собственно, и самого еда заканчивалась. Требовалось срочно найти что-то ещё.

Вчера мы долго бродили по полям и далеко ушли от того дома, где Прошка увидел Мару. Но куда бы мы ни забредали, нигде не получалось открыть брешь. А вечером вернулись в город.

И вот серый рассвет обозначил новый день. Он врывался в высокие окна, обрамлённые тяжёлыми золотистыми шторами. Над нами на расписном потолке висела хрустальная люстра, вокруг была мебель из дорогих сортов дерева, фарфоровые вазы, картины — забытая, никому не нужная роскошь. А мы сходили с ума. Ещё вчера мне не верилось, что это может случиться, а сейчас я отчётливо видел, как изменились мои спутники. Все, кроме Томаша, выглядели уже недееспособными.

— Анисья, — вдруг проговорил Вторак, утирая слёзы. — Анисья, это ты? Что они сделали с тобой? Почему ты без головы?

Он смотрел в пустой тёмный угол, а я вопросительно поглядел на Томаша. Тот сидел хмурый в кресле, и рука его сжимала рукоять пистолета. Старик каким-то чудом сохранил рассудок дольше своих товарищей, и я знал, о чём он сейчас думает. Я думал о том же…

Глава 10

— Надо идти, — Йозеф поднялся, и мне показалось, что рассудок вернулся к нему. — Вторак. Прошка, Томаш, ты, — он ткнул в меня пальцем. — Идём. Неча сиднем сидеть.

— Куда? — усмехнулся Томаш.

— Нам уже открыли брешь. Поторапливаемся, мужики, а то опоздаем. Или на ночь хотите тут остаться?

Последние слова ясно дали понять, что Йозеф сейчас в какой-то своей реальности. Путеводчик забыл, сколько мы тут странствуем, и теперь думает, что мы идём к прежней точке.

Я вопросительно взглянул на Томаша. Тот понял, что у меня на уме, и помотал головой, дескать, рано ещё.

Мы покинули дом. Впереди шёл Йозеф. Он шагал уверенно, словно знал, куда. Вторак плёлся следом, утирая слёзы и всхлипывая. За ним семенил Прошка. Он дико озирался и бормотал, что Мара придёт за ним. А один раз остановился и, указывая пальцем куда-то в сторону, завопил:

— Мара! Она здесь! Она здесь!

— Заткнись дурень, — толкнул его в спину Томаш. — Это куст.

Я замыкал шествие.

Сомнений не оставалось: из пяти человек трое сошли с ума, и чем быстрее мы с ними расправимся, тем лучше. Но Томаш медлил. Быть может, хотел подгадать верный момент. В конце концов, нас двое против троих.

Мы вышли на улицу через высокие кованые ворота. По другую сторону теснились каменные домики. Мы двинулись в направлении шпиля какой-то церкви, которого вчера вечером ещё не было.

Ещё один обрывок прошлой жизни открылся мне сегодня во сне-воспоминании. Кажется, я увидел то, что отец Даниила называл охотой. Группа знати пришла в Сон, покрошила магией всех существ в округе, чтобы собрать пепел и кристаллы (самодвижущиеся телеги ехали за ними). Как я понял, и то и другое тут ценилось очень дорого, и знатные семьи имели что-то вроде монополии на добычу обоих этих ресурсов. Простых людей даже за путешествие в Сон карали, да и не было у них достаточно способностей, чтобы уничтожать существ в таких количествах, в каких это делали князья.

А способности, которыми обладали светлейшие, надо сказать, поражали воображение. С такими талантами и огнестрельного оружия ненужно. Каждый светлейший был своего рода живым огнемётом или пусковой установкой. Дальность действия магии была относительно небольшой, но всё равно впечатляло. А у меня ничего подобного не наблюдалось. Теперь понятно, почему Даниил обижен на весь мир. Не удивительно в таких обстоятельствах чувствовать себя изгоем, особенно, когда тебя ещё и презирают все вокруг.

Йозеф уверенно пёр по улице туда, куда его направлял повреждённый рассудок. Вторак и Прошка плелись за ним, кажется, даже не понимая, что происходит. Они были уже не здесь.

Мы с Томашем немного отстали.

— Они — всё, — шепнул старик. — Без шансов.

— Вижу, — шепнул я в ответ. — Что делать будем?

— Сам знаешь. Они сами этого хотели. У тебя два пистолета, у меня — один. Главное, без заминки всё сделать, иначе сами пулю словим. Бери Вторака и Прошку, я с Йозефом разберусь.

Я кивнул и мы ускорились, чтобы нагнать троицу. Мы оказались на площади с фонтаном, напоминающим фонтан из моего последнего сновидения. Впереди начиналась многоэтажная застройка.

Вдруг Йозеф остановился и, резко обернувшись, уставился на нас с Томашем.

— А чего это вы там шепчетесь? — подозрительно проговорил он. — Вы чего замыслили? Ты! — он ткнул в меня пальцем. — Небось, сгубить нас решил, малой?

— Погоди, Йозеф, — вышел вперёд Томаш. — Не устраивай скандал на ровной месте. Никто ничего не замыслил. Тебе показалось. Просто разговариваем тихо, чтобы мор не взбудоражить.

— И о чём же? — Йозеф пристально глядел то на меня, то на старика, рука его лежала на рукояти пистолета. Остальные тоже смотрели на нас, но как-то отстранённо.

— Да так… — небрежно произнёс Томаш. — Про сынишку своего рассказывал. Который в матросы ушёл. Помнишь?

— А-а, — протянул Йозеф, — помню. Твой младший да?

— Ага, он самый.

Йозеф собирался продолжить путь. Но вдруг замер.

— Пора, — шепнул Томаш.

Йозеф снова обернулся к нам, скинув с плеча пищаль. Томаш схватился за пистолет, Вторак — тоже, я вытащил свои два: благодаря коротким стволам их было легко извлечь, в отличие от длинноствольного колесцового пистолета Томаша.

Несколько выстрелов грохнули одновременно. Йозеф отшатнулся и повалился в снег. Вторак выронил оружие и, схватившись за живот, упал на колени и застонал. Сквозь пальцы его сочилась кровь. Я ощутил, как на щеке моей образовалась ледяная корка и тут же стала исчезать.

Один пистолет я разрядил в Йозефа, другой — во Вторака. Томаш стрелял в Йозефа.

Вторак лежал на снегу, держась за живот, стонал и плакал от боли. Йозеф не двигался. Остался Прошка. В него никто не выстрелил, да он и сам даже оружие не достал. Парень стоял и хлопал глазами, глядя на раненого Вторака. А потом завопил, что есть мочи.

Томаш запихнул за пояс пистолет, скинул пищаль и выстрелил. Прошка замолк, ноги его подкосились, и он шлёпнулся на дорогу, а вокруг его головы в смешном облезлом треухе стало расплываться красное пятно.

Томаш вытащил саблю, перевернул парня сапогом на спину и воткнул лезвие меж рёбер туда, где ещё билось сердце. Вторак, захрипел, харкая кровью, задёргался. И затих.

— Не ранен? — спросил у меня Томаш.

— Нет, — покачал я головой.

— Эх, непохороненные останутся, — скривился с досады старик. — Похоронить бы… Проклятый Сон! Сколько народу забрал… Ладно, пошли. Сейчас сюда все моры с округи сбегутся.

Будто в подтверждении его слов за домами раздался вой. В той стороне, откуда мы пришли, показались две человеческие фигуры.

— Туда, — Томаш указал вперёд.

Мы быстро зашагали вперёд. Из-за угла четырёхэтажного дома нам наперерез бросился тип с огромной разинутой пастью, полной острых зубов. Существо ринулось на старика, но я перехватил его. Всадил клинок в бок по самую рукоятку. Оттолкнул. Монстр заорал и затрепыхался в агонии.

Впереди показались три «собаки». Вдвоём от них не отбиться. Старик указал на переулок, откуда выскочило существо, и мы бросились туда. Добежали до следующего перекрёстка. Тут — опять «собака». Огромный, метр в холке, монстр, очень худой, с мордой, отдалённо напоминающей человеческое лицо, отчего он выглядел ещё более отвратительно, возник, словно из-под земли, и налетел на Томаша. Старик закрылся рукой, и зверь вцепился зубами в его предплечье. Они оба оказались на земле. Моя сабля обрушилась на спину твари. Существо разжало пасть и взревело. Я рубанул по шее и сапогом оттолкнул тварь. Схватил Томаша за здоровую руку и поднял.

Он ругался сквозь зубы, его рукав намок от крови. Однако старик не растерялся: поднял слетевшее с плеча ружьё и процедил:

— Чего встал? Бежим. Подохнуть, что ли, тут собрался? Я — нет. Туда! — он указал на трёхэтажное здание недалеко от нас.

— Я знаю это место, — прокричал на ходу Томаш, держась за повреждённую руку. — Тот дом открыт. Сразу в арку и вторая дверь налево.

Так мы и сделали. Позади нас выли потревоженные моры, но я даже не оглядывался, я был полностью сосредоточен на арке, которую указал мой спутник. Мы нырнули во двор-колодец. Нужная дверь действительно оказалась открыта, и мы влетели в тёмное и тесное помещение. Наверх вела лестница. Буквально на ощупь мы добрались до первого пролёта с окном, а потом — на второй этаж.

Тут были две двери. Одна — распахнута настежь, другая — заперта. Я зарядил оба пистолета, и мы вошли. Оказались в просторной квартире с десятью комнатами и кухней. Внутри никого не обнаружили. Место это вполне подходило, чтобы переждать нашествие существ. Я запер дверь чёрного входа, через которую мы проникли в квартиру, и заставил на всякий пожарный мебелью.

Мы расположились в большой комнате с балконом, круглым столом посередине и креслами. Томаш снял кафтан и засучил рукав: на предплечье его зияли следы зубов. Мне же пришлось снова через чёрный ход спуститься во двор и набрать в чугунную кастрюлю снег, затем развести огонь в плите и вскипятить воду. А пока Томаш промывал укус, я нашёл в сундуках одежду и порвал на тряпки какую-то рубаху, чтобы замотать рану. Всё это время моры завывали на улице под окнами.

— Достала-таки, тварь проклятущая, — ворчал старик, когда я накладывал ему повязку. — Как же болит! Точно руку отрежут, когда вернёмся. Небось, зараза уже пошла.

— Могу заморозить, — предложил я. — Поменьше болеть будет.

— Это как же? — усмехнулся Томаш.

— Увидишь. Правда, на людях я свои способности ещё не испытывал.

— Да плевать, давай, лишь бы не болело. Всё равно у нас, прямо скажем, шансов немного.

Я сосредоточился, провёл ладонью над предплечьем старика, и оно покрылось черноватым льдом.

— Ну ты даёшь, Сашка, — хмыкнул Томаш, осматривая замороженную руку. — А знаешь, и правда, меньше болит, — он откинулся на кресле. — Поесть бы ещё чего-нибудь. Не наколдуешь, часом, а? Да ладно, шучу. Если бы у кого была возможность жрачку наколдовывать, цены б ему не было. Однако нет такого на белом свете.

Я достал из мешка и положил на стол кулёк с вяленым мясом. Но когда рассказал, откуда у меня эта еда, Томаш расстроился.

— Нельзя такое есть, — вздохнул он. — И тебе не советую.

— Я уже много съел, — сказал я. — И воды у меня полная фляга из натопленного снега.

Усевшись в соседнее кресло, я принялся поглощать остатки запасов.

— Тут не только моры водятся, — проговорил старик, глядя в окно. — Крысы, мыши, прочие грызуны. Я даже кабана как-то видал. Не знаю, откуда они тут, но в глазах у них черноты нет, да и, если убьёшь, не тлеют. Но есть их всё равно нельзя, — он помолчал немного, а потом добавил. — Слушай, а дай-ка кусочек, коли не жалко. Живот урчит.

— Ты же говоришь, нельзя есть, — посмотрел я на Томаша с удивлением.

— Плевать. Не хочу тут подохнуть от голода. Лучше в Яви умру, на земле своей, чем в этом Сне поганом.

Я протянул ему ломоть. Томаш откусил, пожевал.

— Крыса, — заявил он авторитетно. — Вяленая крыса. Когда жрать было нечего, мы охотились на них. Это когда я ещё в деревне жил.

Некоторое время мы сидели молча. Лёд на руке стал постепенно исчезать (он не таял, а именно исчезал), и боль вернулась — я видел это по лицу Томаша.

— Ты не первый раз это сделал? — спросил я. — Йозеф говорил, что подобное уже случалось.

— Верно, — вздохнул старик. — Было как-то раз. Заблудились. Две ночи провели во Сне. Тогда рассудок сохранили трое из десяти. Пришлось сделать то же самое. Глотки им во сне перерезали.

— А как выбрались?

— Хранитель дорогу указал.

Мы минут пять слушали, как воют моры за окном. Пистолеты и треуголку я положил на стол рядом с креслом, сумку и перевязь с саблей — на пол.

— У тебя тёмные чары, — вдруг сказал Томаш. — Лёд твой чёрен. Никогда такого не видел. И когда ты колдовал, у тебя глаза почернели.

— И что? — спросил я.

Я насторожился и покосился на пистолеты на столе. Местные жители не очень любили тех, кого считали тёмными.

— Поэтому, видать, ты и ешь местную пищу, — Томаш поморщился от боли в руке. — Если в жилах твоих течёт кровь Чёрного Бога, Сон не причинит вреда.

Старик сидел спокойно. Кажется, он не собирался ничего предпринимать против меня. По крайней мере, сейчас.

— Как тебя угораздило, парень? — спросил он.

— Если расскажу, посчитаешь, что я тоже с ума сошёл.

— Да рассказывай уже, как есть. Любопытство меня гложет. Какого ляда ты тут забыл? Ты же — светлейший. Так? А шатаешься тут неприкаянно в одиночестве, да ещё пепельной смолы где-то наглотался. И не помнишь почему-то ни рожна, хоть и в здравом уме, вроде как. Может, расскажешь уже? Чего скрывать? Мы ж, может, и не выберемся теперь отсюда.

Про свою прошлую жизнь я не стал ничего говорить. Сказал лишь, что меня пытались убить. Проткнули саблей и бросили во Сне, а девушка с белыми волосами нашла меня и вколола что-то прямо в сердце, после чего раны затянулись, и я очнулся. Вот только почему-то ничего не помню: ни кто я, ни где я.

— Вот так история… — пробормотал Томаш. — Сколько живу, никогда ничего подобного не слышал. Теперь понятно, почему ты про беловолосую девицу спрашивал. Я-то думал, сказки это. А она, видать, и правда, существует… Интересно, кто она? — старик задумался и проговорил уже как-то грустно. — Знаешь, я бы, пожалуй, тоже не отказался принять кровь Чёрного Бога. Всё равно я проклят. Мы, сноходцы, все прокляты богами. Всех нас ждёт лишь Бездна, пустота… Так чего терять-то? Не хочу тут подыхать. Лучше уж там, в Яви, на своей земле.

Я достал из сумки сосуд с пеплом и поставил на стол.

— Да это ж, никак, Саввы котелок. Откуда он у тебя? — посмотрел на меня с подозрением Томаш.

— Да это я, когда Прошку ходил искать, вернулся, забрал. Чего добру пропадать? Из этого можно пепельную смолу изготовить?

— Само собой. Нагреть надо. Испарения выходят, смола остаётся. Её потом водой разбодяжить надо. И этот раствор — внутрь по капле. Насколько мне известно, так обычно делают. А тонкостей, извини, не знаю. Сам не занимался.

— Могу попробовать, — предложил я. — Ты уверен, что хочешь перейти на сторону тьмы?

— Уверен, — буркнул Томаш. — Мне терять нечего. Плевать мне уже на клириков с их кострами, на всех плевать. Буду делать, что хочу. И никто мне не судья, кроме богов. Да и тем такие, как я, не нужны.

Накинув перевязь с саблей и пистолетами, я отправился на кухню искать подходящую посуду и съестное. Обшарил нашу квартиру, квартиру рядом и этажом выше, выломав там двери. Еды не обнаружил, а вот посуда кое-какая нашлась. Вернувшись, я поставил пепел в сосуде на плиту, и через некоторое время на дне осталась густая чёрная жидкость. Её-то и называли пепельной смолой. Разбавив её водой, я получил грамм сто раствора. Слил его в маленькую железную фляжку, найденную в квартире на третьем этаже.

Томаш всё это время сидел в кресле и смотрел в окно, морщась от боли в руке. Моры перестали завывать, и на улице снова воцарилась тишина.

— И что, этот раствор просто пить надо? — спросил я, поставив на стол флягу.

— Наверное, — как-то равнодушно произнёс старик. — Хотя, кто-то говорит, иглами вкалывают. Но иглы же тут нет? А что ещё остаётся? Давай, капни мне чутка. Помру — так помру. Судьба, знать, такая. Всё лучше, чем сидеть и ждать, когда Мара сама придёт.

Пипеткой я набрал жидкость и вручил Томашу. Тот не раздумывая, капнул себе на язык.

— Вроде ничего, — старик отложил пипетку на стол. — Не работает. Наверное, ты шибко сильно развёл.

Вдруг он схватился за сердце, захрипел и, откинувшись на спинку кресла, закашлялся. Я побежал за водой, а когда вернулся, старик сидел, уставившись в потолок, а его кожу покрывала сеть почерневших вен. Мне показалось, он не дышит, но Томаш был ещё жив. Пульс прощупывался, но очень слабо, и чернота не сходила с лица. Так он и лежал в кресле минут десять, наверное, или больше.

Я думал, умрёт. В каких пропорциях разводить смолу, я знал лишь приблизительно со слов Томаша и, вероятно, ошибся. А может, просто организм не выдержал. Не сказать, что я сильно жалел старика. Да и проку от него больше не было. Он не знал, как вернуться в Явь, а значит, мы всё равно исчезнем вместе со всем Сном. Тогда какой смысл? Неделей раньше, неделей позже — итог один. Мы не жильцы. И я, и Томаш это прекрасно понимали.

Томаш встрепенулся, и я вздрогнул от неожиданности. Он поднял голову и закашлялся. Чёрная сеть вен пропала, теперь его кожа была нормального цвета.

— Проклятье! Забористая дрянь, — пробормотал Томаш. — Кажись, я беспамятствовал какое-то время? Чего смотришь, словно Мару увидел?

— Думал, ты того. Как ощущения? — спросил я.

— Ощущение, будто я перешёл на тёмную сторону, и меня завтра следаки на костёр потащат, — хмыкнул старик. — Бывало и лучше, одним словом. Теперь мне эту дрянь нужно хлебать постоянно. Иначе сойду с ума. А если буду хлебать, тоже сойду, и обращусь в дикое животное. В общем, так себе варианты. Ну хотя бы рана не болит так сильно. Ладно, пошли, — Томаш резво поднялся с кресла.

— Куда? — удивился я.

— Надо отыскать чего-нибудь съестного. Иногда в домах и квартирах что-то появляется. Мы, разумеется, это не трогаем, но сейчас нам с тобой всё равно ведь, да? Мы оба — тёмные, кровь самого Чёрного Бога течёт по нашим венам. Так что неча рассиживаться.

Старик преобразился. Ещё полчаса назад он сидел обессиленный в кресле, страдая от болей, а сейчас — бодр и весел, как ни в чём не бывало. Похоже, эта пепельная смола имела воистину чудодейственный эффект. Вот только последствия её употребления, кажется, не самые приятные. И в их числе — сожжение на костре.

Мы обыскали квартиры на верхних этажах, но только в одной нашлось кое-что съестное: мешок ржаной муки, соль и специи. Были тут и другие продукты, но он давно сопрели или засохли. Оставшийся день мы пекли лепёшки. Тесто пришлось замешивать на воде, но зато у нас теперь имелись запасы продовольствия на несколько дней вперёд, и голод нам больше не грозил.

Мы набили желудки и устроились каждый в своей спальне. Томаш всё шутил, что, мол, как барин, напоследок поживёт. Да и я был рад отдохнуть, наконец, по-человечески, в мягкой кровати, а не на холодном полу или в лесу. Я ждал, что сегодня явится очередное воспоминания, но мне так ничего и не приснилось.

А утром меня разбудил Томаш: он барабанил в дверь моей спальни.

— Подъём! — крикнул он. — Пора выбираться отсюда.

Вначале я подумал, что Томаш тоже лишился рассудка, как и Йозеф. Но оказалось — нет.

Когда я оделся и вышел из комнаты, старик объявил:

— Вообще-то, я знаю это место. И в этой квартире я бывал, хоть и давно. В общем, слушай сюды. Точка входа здесь не так, чтобы далеко, и если сдвигов не случилось, я её найду. А потому собирай свои пожитки и — в путь, пока сдвиги весь город не перекроили.

Мы собрались и пошли. У Томаша был слишком уверенный тон, и мне казалось, что на этот раз всё точно получится. Старик знал, что делает.

Мы были уже близко к окраине. Шагали по припорошенной снегом дороге среди серых каменных домишек. Настроение у меня было прекрасным. Я прощался с этим ужасным местом.

Вдруг где-то на соседних улицах раздался пронзительный заунывный звук. Играла свирель, но мелодия была столь тоскливой, что захотелось плакать. Даже ноги, как будто отяжелели, и идти стало труднее.

— Слышал? — спросил я у Томаша.

— Да, это пастух, — произнёс тот. — Надо бы поторопиться.

А звук приближался, и чем громче он становился, тем тяжелее было идти. Руки-ноги налились свинцом, ноги еле двигались. Изнеможение расползалось по телу, беря его в плен, и единственное, что хотелось — сесть (а ещё лучше, лечь) и никуда больше не идти. А на душе — такая тоска, что хоть волком вой. Семья вспомнилась, мать, прошлая жизнь…

— Что за хрень, — пробормотал я. — Это звуки так действуют?

Томаш не ответил. Он просто встал посреди дороги и замер.

— Эй, что с тобой? — окликнул я его. — Пошли!

— Бесполезно, — вздохнул старик. — Какой смысл? Зачем?

— Пошли, надо убираться отсюда, — проговорил я, а у самого язык еле шевелился.

Томаш сел посреди дороги и уставил в землю.

Послышался звук, будто волокут большой мешок, и на улицу вылезло… нечто. Я не сразу понял, что этот такое: разум затянула пелена, мешающая соображать. Но когда пригляделся, сердце ушло в пятки.

На нас полз огромный клубок из высохших человеческих тел. Он двигался, цепляясь за землю многочисленными руками и ногами. Сверху сидел скелет в балахоне и играл на свирели. Я хотел достать оружие, но вдруг ощутил боль всем телом: на моей коже начали появляться ледяные наросты, и я никак не мог остановить этот процесс. Старик по-прежнему сидел, словно загипнотизированный, не обращая внимания на существо, а оно стремительно приближалось к нам…

Глава 11

Казалось, я был неспособен оказать сейчас никакого сопротивления. Отвратительная куча высохших, похожих на мумии, тел с восседающим на них пастухом стремительно двигалась к нам, а меня словно парализовало. Я не мог контролировать то, что происходит с моим телом. Звуки флейты воздействовали на какие-то центры в мозгу, которые отвечали, как за волю, так и за магию.

Я всё же нашёл в себе силы вытащить пистолеты. Наставил их на мерзкого пастуха с флейтой… Осечка. Кристаллы в замках не горели — даже ими я сейчас не мог управлять.

Боль усиливалась, и звуки флейты, проникая в мозг, выворачивали душу наизнанку. Хотелось просто упасть в снег и расплакаться от внезапно нахлынувшей жуткой тоски. Вместе с тем пришло полное равнодушие к смерти и к омерзительному комку сросшихся тел, что неумолимо полз к нам. Я отчётливо понимал, что сейчас умру, но мне было плевать, как было плевать и Томашу, который безвольно сидел рядом и таращился себе под ноги.

И всё же что-то сопротивлялось внутри. «Явь, — твердил я себе, — ты должен попасть в Явь, ты должен выбраться». Я нашёл в себе силы вытащить из-за пояса колесцовый пистолет и навёл его на скелет с флейтой. Перед глазами всё плыло. Я нажал на спуск…

Снова ничего не произошло. Колёсико не повернулось и не высекло искру.

Существо было уже совсем близко, и боль в теле казалась невыносимой. Меня резало ножом и разрывало на куски. «Умереть, просто умереть, прекратить эту пытку», — крутилась мысль, которая овладевала моим сознанием, вытесняя все остальные.

Рядом с Томашем лежало ружьё, которое свалилось с его плеча. Я упал на колени, чувствуя, что сил встать уже нет. Поднял ружьё. Мне стоило неимоверных усилий взвести курок и направить ствол на долбаного свистуна. Руки дрожали, и я никак не мог сосредоточиться. А существо находилось уже в считанных метрах от меня, и я отчётливо видел кричащие лица, сросшиеся в один жуткий организм. Ещё миг — они схватят меня, загрызут, раздавят.

Я выстрелил…

Флейта замолкла, скелет пошатнулся и свалился со своего живого трона, и ком из сросшихся людей внезапно остановился метрах в пяти от меня, словно не понимая, куда теперь идти. Лица закричали ещё сильнее и истеричнее. Я же ощутил огромное облегчение. Будто камень с души упал. Боль прошла, ледяные наросты исчезли, воля к жизни вернулась.

Я бросил ружьё, поднял пистолеты. Кристаллы снова светились, и я пальнул в существо одновременно из обоих стволов. Человеческий ком взвыл пуще прежнего. Сунув пистолеты в кобуры, я выхватил саблю и ринулся на монстра. Свободной рукой я замораживал тянущиеся ко мне многочисленные конечности, а саблей рубил их и тыкал в оскаленные мумифицированные лица. Одна за другой головы замолкали, а руки и ноги существа повисали плетьми. Остальные же головы исторгали такие душераздирающие вопли, что ушам становилось больно.

И всё же существо не выдержало моего натиска, оно вначале медленно попятилось, а потом ринулось прочь, цепляясь за землю всеми действующими конечностями.

Я не стал его преследовать. Схватка вымотала меня. Я стоял, опершись руками о колени, и тяжело дышал, а существо, оставив за собой чёрный кровавый след, скрылось за домом, из-за которого выползло.

Старик Йозеф стоял позади меня. Он уже пришёл в себя и только-только закончил перезаряжать свою пищаль, из которой я чудом умудрился подбить пастуха.

— Это ещё что за хреновина? — произнёс я, отдышавшись.

— Стадо, — Томаш запихнул на место шомпол. — Говорят, такие появляются во Сне незадолго до обновления, но сам я их прежде никогда не видел. Какая же мерзкая тварь! — он тоже был в шоке от происшедшего, руки старика до сих пор дрожали.

— Да уж… — пробормотал я. — Я сам чуть не обделался. А эта дудка всю душу вывернула. И много их тут?

— Не знаю, — Томаш закинул пищаль за спину, — и выяснять неохота. Пошли скорее. Чем быстрее выберемся, тем лучше.

Мы вышли в поле, заросшее бурьяном. Долго брели, пока не добрались до пятачка с вытоптанной травой.

— Вот это место! — торжественно провозгласил старик. — Нашли! Не знаю, как ты, а я уж точно буду прощаться со Сном. Никогда больше сюда не пойду. Хватит с меня. Давай порт.

Я достал из сумки прибор и протянул Томашу. Старик положил его на землю, покрутил кольца.

— Так, готово… — пробормотал он, — Отойди немного, сейчас откроется брешь.

Я отступил на несколько шагов, Томаш — тоже. Мы стояли и смотрели туда, где должен разверзнуться портал. Но прошла минута, другая, а ничего не произошло. Я вопросительно взглянул на старика.

— Я точно помню, что числа были такие, — пробормотал тот с озадаченным видом. — Я же сам выставлял их раз сто. Что не так-то? Ошибся что ли, старый дурак? Погоди, кажется, вспомнил, тут не восемь, а восемнадцать… — он повернул одно из колец, снова отошёл.

Эффекта не было. Кристалл, который должен загореться, возвестив о синхронизации с «домашним» портом, так и не светился.

Томаш возился ещё час, а может, больше, но всё безрезультатно. А потом он сел и обречённо уставился в землю.

— Никак? — осторожно спросил я.

— Нет. Я не знаю… То ли я что-то напутал, то ли сдвиги виноваты. Место — то самое. Числа тоже, вроде как, те. Я все лады перепробовал, какие знал. Не могу настроить, хоть ты тресни.

Неподалёку завыли моры.

— Надо возвращаться, — сказал я, — пока нас не съели. Потом попробуем.

Старик не ответил, так и сидел, уставившись на неработающий механизм. Похоже, Томаш в полной мере осознал тот факт, что дни его сочтены и очень скоро ему предстоит отправиться в Бездну.

— Пошли, — повторил я. — Чего сидеть?

Томаш поднялся и поплёлся за мной.

Мы добрались до города. Я обернулся. За нами ничего не было — только обрыв и пустота. Ещё одна часть Сна исчезла. Близилось обновление. Промедлили бы мы минуту, и сами бы пропали вместе с этим полем.

Следующие три дня мы оставались в облюбованной нами квартире. На улицах теперь было слишком много мор, и с каждым днём выходить становилось всё опаснее. Да и дьявольская флейта постоянно звучала где-то среди городских кварталов. А мы больше не видели смысла что-то делать и куда-то идти, и потому просто сидели и ждали, пока исчезнем вместе с этой частью города.

В одной из квартир нашли игральные карты, в другой — целый бар с выпивкой. Собственно, этим и занимались: пили, играли, да болтали обо всём подряд, сидя вечерами с бокалами вина у натопленного камина.

Мы были готовы исчезнуть, и полностью смирились с этой участью. Мне было грустно от того, что так всё закончится, а вот Томаш, кажется, выглядел довольным и постоянно повторял, что хоть перед смертью поживёт по-человечески.

Он много рассказывал о себе. Жил Томаш, как оказалось, в небольшом шахтёрском городке Ярск, в пристепной области Великохолмского княжества, которое входило в состав царства Моравия. Родился же и вырос он в другом месте: на западе, в Суражском княжестве, в бедной семье простого деревенского батрака. На восток перебрались, когда Томашу было пятнадцать лет. Тогда случился неурожайный год, в деревнях начался голод, и семья отправилась искать счастье в юго-западные плодородные регионы. Мать померла в дороге. Отец скончался спустя три года, уже в Ярске: завалило в угольной шахте, куда устроился работать.

После этого случая Томаш-то и решил, что никогда не пойдёт в шахту. Вот и работал он то там, то здесь, и нигде подолгу не задерживался. Потом женился, дети родились. И тут уже надо было что-то придумывать с заработком. К счастью, нашлись знакомые, которые предложили отправиться в Сон, посулив хорошие деньги, и Томаш согласился: он тогда совсем на мели был. Первые вылазки оказались удачными. И с тех пор он уже почти двадцать лет ходит в Сон. Всякое за это время случалось, даже глаза лишился в одной из вылазок, а все те, с кем он начинал это дело, давно померли: кто-то потерялся во Сне, кто-то чёрную прель подхватил, кто-то с ума сошёл. А как-то раз власти облаву устроили. В тот год человек десять на каторгу угодило, пришлось даже на некоторое время бросить это занятие. Но потом, как поспокойнее стало, Томаш снова вернулся в дело.

В общем, непроста оказалась жизнь старика. Жена померла пять лет назад, дети — кто тоже помер, а кто по миру скитается. Зато под старость лет на заработанные от снохождения деньги Томаш приобрёл небольшой домик в пригороде и в скором времени собирался прекратить этот опасный труд и отправиться на заслуженный отдых.

Я немного расспросил Томаша про великохолмских князей, и узнал весьма любопытную для себя информацию. Сейчас во главе княжества стоял представитель клана Верхнепольких. Звали нынешнего князя Святополк Святославович, и было у него четыре сына. И вот про младшего ходили интересные слухи, якобы тот не законнорожденный — бастард, иными словами или, по-нашему, ублюдок — однако, несмотря на это, он почему-то воспитывается наравне со всеми, и отец как будто бы даже завещал ему какое-то наследство, что ублюдкам по закону не полагалось. И, что интересно, звали того парня Даниилом.

Теперь я точно знал, кто я, и ситуация с покушением прояснилась. Скорее всего, от меня решил избавиться кто-то из родни: мать или браться. Видимо, их не устраивал тот факт, что князь воспитывал парня, как родного сына, и не хотели делиться с бастардом наследством. Непонятно только, почему они так долго ждали…

Впрочем, сейчас это уже не имело никакого смысла.

А ещё я в эти дни много времени упражнялся со своими ледяными чарами. Занимался этим от нечего делать, когда оставался один. Теперь у меня стало получаться замораживать не только предметы, но и воздух. Я подолгу сидел перед сном в кровати и создавал ледяные фигуры. Было в этом что-то увлекательное и завораживающее. Я мог часами смотреть, как над моей раскрытой ладонью вращаются один или несколько кристаллов из чёрного льда. Фигуры получались кривыми, неправильными, но в них всё равно была какая-то особенная красота. Один раз я даже создал нечто, отдалённо похожее на пику, и попробовал метнуть её, как это делали другие чародеи. К сожалению, бросок получился слабый. Возможно, мне не хватало каких-то навыков.

И каждую ночь, засыпая, я думал о том, что могу не проснуться, что скоро просто исчезну вместе с очередным куском Сна.

Сон во Сне 4

Девица с круглым лицом, маленьким ротиком и большими томными глазами, лежала рядом в кровати, прижавшись ко мне своим обнажённым телом. Её длинные чёрные волосы разметались по одеялу. Это была не та девушка, которую я видел в позапрошлом сне. Эта — явно старше, и формами обладала более аппетитными.

Рядом, на тумбочке, горел кристалл в узорчатой золотой оправе, освещая уютную спальню с оранжевыми занавесками.

Похоже, только что у нас была страстная любовь, а может, и не очень страстная. Ведь я сейчас думал не о любви и не о девице под боком. Другие думы владели моим разумом.

Досада и обида на весь белый свет затянули меня с головой. Мысль о том, что я не имею таланта и не владею чарами, несмотря на то, что все мои братья давно ими владели, давила тяжёлым грузом. Но особенно было обидно из-за какой-то шутки, отпущенной вчера моим средним братом, Вячеславом. Этот всегда был остёр на язык. Именно он-то и распространял слухи о том, что я — незаконнорожденный, полукровка, как называли тех, кто умеет повелевать кристаллами, но не имеет таланта. Я знал о его злословии, но никогда не говорил отцу, считая, что жаловаться — ниже моего достоинства.

— Ты же вчера был на охоте? — девица приподнялась и улыбнулась. — Твой первый раз, да? Поздравляю. Для тебя это, наверное, был великий день. Расскажешь, как всё прошло?

И тут я чуть не взорвался. Я вскочил и так уставился на свою пассию, что та от испуга вся сжалась.

— Ой, прости, — пролепетала она. — Я что-то не то сказала?

— Никогда не говори со мной об этом, — процедил я. — Ты поняла? Чтоб я больше не слышал от тебя подобных расспросов. Иначе вылетишь отсюда к чёртовой матери.

— Ладно… Прости, я не хотела, — пролепетала девица. — Я могу загладить свою вину? — она через силу, но улыбнулась.

Я вздохнул и шлёпнулся на подушки.

— Да, — небрежно произнёс я. — Кофий пойди свари.

— Как будет угодно. Я попрошу служанку…

— Она не умеет ни рожна. Сама сделай.

Девушка надела тонкое домашнее платье, сквозь которое просвечивались её упругие формы и удалилась. Я проводил её взглядом. «Хороша всё-таки, — подумал я, — но до чего ж дура набитая». А потом мысли снова унесли меня в другую степь.

Расспросы только ещё больше разбередили раны. Кофий я не хотел — хотел остаться один.

Подумав, что прогулка по городу развеет невесёлые мысли, я встал, оделся и вышел, даже не попрощавшись с девушкой.

Когда я вышел, было уже темно. Подумал: отправиться бы в кабак и там надраться до посинения или завалиться в публичный дом — там-то точно никто не будет приставать с дурацкими вопросами… Размышляя, куда податься, я брёл по тёмной пустой улице. За спиной послышались торопливые шаги. Кто-то тихо окликнул меня. Я обернулся.

— Кузя? — удивлённо спросил я, вглядываясь в лицо под капюшоном. — Ты чего тут?

— Да, это я, господин, — произнёс Кузьма каким-то заговорщицким тоном. — Прошу прощения, что вот так являюсь к вам сюда, но дело очень важное, требует вашего личного участия, и… оно не может ждать.

— Ладно, — пожал я плечами. — Излагай. Чего там у тебя такого важного?

— Стала известна прискорбная весть, будто бы заговор готовится, бояре козни строят.

— На кого? — я нахмурился. — Выражайся яснее.

— На батюшку твоего.

— Что за вздор мелешь?

— Не вздор — правду говорю. Клянусь всевидящим оком Господа нашего.

— Тогда отцу надо сказать. Ему уже передали?

— Нет, — замотал головой слуга. — Пока нельзя. Мало доказательств. Батюшка ваш не поверит. А те, кто замыслил злое, безнаказанными останутся.

— Ладно… — я был в замешательстве. — И что делать? Какие сволочи это замысли?

— Простите, Даниил Святополкович, пока ничего не могу сказать, — ответил слуга. — Братья ваши знают. Они-то меня и попросили передать вам. Мстислав случайно узнал о готовящейся измене, и велел собрать всех. Только медлить нельзя. Встреча сегодня ночью. Братья будут ждать.

***

Я почувствовал, что в комнате кто-то есть. Открыл глаза и вскочил от неожиданности. Рука моя сама потянулась к пистолетам, что лежали на столике рядом.

На кровати возле меня сидела девушка с длинными белыми волосами. Она была одета в свободное чёрное платье с широкими рукавами, голову её покрывала чёрная накидка. Девушка смотрела на меня пустым отстранённым взглядом светло-голубых глаз, как и в тот день, когда я впервые увидел её.

— Кто ты? — я схватил пистолет, но направлять на неё не стал. — Как ты тут оказалась?

— У тебя много вопросов, — проговорила девушка мелодичным голоском и улыбнулась.

— Полно, если честно.

— Знаю, — улыбка её гипнотизировала меня.

— И? Мне кто-нибудь на них ответит?

— Сейчас не время, милый юноша. Тебе надо торопиться. Скоро Сон растает, скоро наступит пробуждение, пустота поглотит эти улицы, и ничего здесь больше не будет. Иди!

— Куда? — усмехнулся я. — Куда мне идти? Я уже всё перепробовал. Мы не знаем, как попасть в Явь. Да и может, расскажешь, всё таки…

— Брешь открыта, — прервала меня девица. — Время пришло. Тебе больше не нужно тут находиться. Взгляни в окно, там ждёт избавление. Но торопись. Ты не должен остаться здесь, — моей щеки коснулась её холодная рука. А я смотрел в её глаза и не мог даже рукой пошевелить.

Она встала и бесшумно вышла из комнаты, а я некоторое время сидел, словно парализованный, а потом выскочил из кровати и в одной нижней рубахе подбежал к окну.

По другую сторону улицы больше не было домов, да и улицы никакой больше не было. Передо мной простиралась холмистая местность, поросшая редким лесом.

Среди деревьев примерно в сотне метрах от дома дрожал воздух, словно нагретый огнём, и поблёскивали искры. Брешь — я сразу понял, что это она. Я видел её в одном из снов-воспоминаний.

Вдруг в комнату вломился Томаш. Он уже был в полном снаряжении.

— Дери меня семеро! Ты видел это?! — воскликнул он. — Ночью, кажись, был сдвиг, и открылась брешь. Мы можем попасть в Явь! Ну? Чего стоишь и таращишься? А ну собирайся быстро и валим отсюда!

Слова эти вывели меня из ступора. Открылась брешь, мы спасены — эта мысль ясно обозначилась в моей голове. Спасены!

Я тут же бросился одеваться. Натянул штаны, камзол и всё остальное. За время нашего пребывания в этом доме, я обновил свой гардероб: в пустующих квартирах оказалось полно одежды. Теперь на мне был жюстокор из тёмно-бордового сукна с войлочной подкладкой, ибо прежний порвался после схватки с монстром в святилище, нашёл я так же новые рубаху и кюлоты. Только ботфорты остались старые, хоть на голенищах и виднелись следы зубов. Других подходящих по размеру не оказалось.

Мы сложили в заплечные мешки ржаные лепёшки, которых напекли на неделю вперёд, налили во фляги вино. Томаш сказал, что брешь может находиться далеко от населённых пунктов, и неизвестно, сколько нам придётся идти, а потому на всякий случай следовало запастись продовольствием. Фляжку со смоляным раствором я положил во внутренний карман своего камзола. Пистолета у меня теперь осталось только два. У колесцового сломался замок, и я не смог его починить.

Мы вышли из подъезда и направились к бреши, обходя заросли кустарника. Я шагал первым, Томаш плёлся позади.

— Не верится, — твердил он. — А я ведь даже не думал. Нет, всё, хватит с меня. Больше я в Сон — ни ногой. Денег достаточно скопил, буду жить спокойно в своём домике, и пошло оно всё.

А я размышлял о том, что меня ждёт в мире людей. Я так рвался туда всё это время, но что там делать, куда податься, пока даже не представлял.

О сегодняшнем сне тоже думал. Что за встречу назначили братья Даниилу? Действительно ли речь шла о каком-то заговоре, или они просто заманили его в Сон, чтобы убить? И что мне теперь делать? С одной стороны, если верить слухам, меня ждёт наследство, а наследства богатых родственников в моём положении не помешает. С другой — когда мои недоброжелатели узнают, что я жив, меня снова попытаются убить.

Я слишком глубоко погрузился в свои раздумья, и не сразу заметил, что снег перестал скрипеть позади. Томаш не шёл за мной. Я остановился и обернулся. Старик стоял и целился в меня из пистолета.

— Ты чего это? — проговорил я.

— Извини, Саша, — Томаш грустно улыбнулся. — Мы много прошли с тобой, но я не хочу попасть на костёр.

— Что ты несёшь? Ты не попадёшь на костёр. Думаешь, я сдам тебя? С какой стати?

— Ты — светлейший, отпрыск знатного рода. Думаешь, я не понимаю этого? Ты вернёшься к своим и всё расскажешь. Какой смысл тебе покрывать какого-то старого сноходца, вставшего на тёмную сторону.

— Но я тоже — тёмный! У меня тоже по венам течёт пепельная смола. Мы на одной стороне.

— А откуда я знаю, что ты не соврал? Я ни разу не видел, как ты принимал раствор. Ошибаешься, Саша. Светлейший и простолюдин не могут быть на одной стороне. Вы нас бьёте, а мы терпим, мы трудимся, а вы отбираете. Даже Сон вы отняли, запретив нам ходить сюда, чтобы кристаллы только вам доставались. Так на какой одной стороне, Саша? Нет… Впрочем, может, ты и не расскажешь — не знаю, но я бы предпочёл, чтобы ни одна живая душа в Яви не ведала о том, что я употребляю пепельную смолу. Мне так спокойней будет.

— Вот ты гад же, — пробормотал я, глядя на уставленный в меня ствол.

— Какой есть.

Я схватился за пистолеты. Грохнул выстрел. В грудь что-то ударило, и я почувствовал, как под одеждой образовалась ледяная корка. Увидев, что пуля не убил меня, Томаш отбросил пистолет и скинул с плеча пищаль. Но я уже взвёл курки.

Выстрел. Старик покачнулся и рухнул в густую траву. Я подошёл и сделал контрольный из второго пистолета.

Обыскав тело, я забрал ключи от дома, пули, пороховницу, кристаллы, что лежали в мешочке на поясе, и еду. Оружие тоже забрал, посчитав, что ружьё и третий пистолет лишними не будут.

Оставив тело в густой траве, я направился к порталу. Перед тем, как войти, обернулся и мысленно попрощался с этим ужасным местом, которое так долго не отпускало меня.

Возле дома, где мы жили последние дни, стояла фигура в длинных чёрных одеяниях. В левой руке существо держало огромную клюку, а вместо головы его желтел лошадиный череп. Оно стояло и смотрело на меня.

«Нет уж, — обратился я мысленно ко всем монстрам Сна, — больше вы меня не достанете. Оставайтесь здесь, а я пойду в нормальный мир. Надеюсь, вы все тут исчезнете. И чем скорее, тем лучше.

Подумав так, я шагнул в портал.

* * *

Часть II. Явь

Глава 12

Вокруг ничего не изменилось: те же поросшие редким лесом холмы, деревья с опавшей листвой, кусты. Только домов не видать. Вместо них чернела пашня, едва присыпанная снегом.

И всё же я сразу почувствовал перемены. Над полем разносился вороний грай, да и воздух был другим — более свежим, более живым. Я ощущал себя так, словно вылез из душного подвала — настолько разительными казались отличия. Да и небо больше не затягивали низкие тяжёлые тучи. Оно сияло лазурью сквозь бреши в облаках, через которые пробивались солнечные лучи, освещая мёрзлую землю.

А я оказался в замешательстве: куда идти?

Подумал-подумал, да и зашагал прямиком через поле. Если есть поле, значит, близко человеческое поселение. А мне казалось, что я снова наткнусь на деревню с морами или вернусь в опостылевший мёртвый город, и сердце тревожно колотилось в груди. Что если я до сих пор во Сне? Что если это просто какая-то дурацкая обманка.

Я шёл и постоянно оборачивался, пока брешь не исчезла из моего поля зрения. Воздух среди деревьев по-прежнему подрагивал и искрил. И как-то тревожно стало. А вдруг моры тоже покинут Сон? Такое вообще возможно? Случались инциденты? Но вскоре я успокоился и забыл об этом. В конце концов, Сну осталось недолго. Через несколько дней он прекратит своё существование, а вместе с ним — и моры.

Деревня находилась на склоне холма. Ещё издали я заметил дым печных труб, и вид этот заставлял сердце сильнее биться от радости. А когда я подошёл ближе, услышал мычание коров, ржание лошадей и лай собак. И все сомнения сразу рассеялись: передо мной — обычная человеческая деревня, где живут самые обычные люди.

Я был невероятно рад видеть этих самых обычных людей, простых крестьян, у которых в глазах не пылала тьма. Когда я впервые увидел сноходцев, лица их мне показались недобрыми. Но деревенские жители в этом не сильно отличались от тех, кто ходил в Сон: обветренные, суровые физиономии, у мужиков — густые всклокоченные бороды. Да и роста они оказались небольшого. Почти все мои родственники, каких я видел в воспоминаниях, были высокие и стройные. А тут — лилипуты какие-то. Похоже, образ жизни и питание сильно сказывались на физическом развитии.

На меня же смотрели, как на пришельца с другой планеты. Я даже не сразу понял, почему так. Но очень быстро сообразил: я настолько привык таскаться по Сну с оружием, что считал это в порядке вещей. А вот местные, кажется, вооружённых людей видели нечасто. Да и одежда моя отличалась. Крестьяне были в тулупах и шубах, а я — в элегантном приталенном кафтане модного покроя.

Я спросил у какого-то мужика, как добраться до Ярска. Первым делом я намеревался наведаться в город и посмотреть, что за дом остался у Томаша, и какие средства он скопил на старость. Кроме кристаллов, да оружия у меня ничего с собой не было, а мне требовались деньги. Кристаллы, как я понял, можно продать, вот только сомнительно, что их купит первый встречный. Товар этот незаконный, и мало того, что покупателей надо найти, так ещё и не попасться на сбыте.

Мужик постоянно чесался и переминался с ноги на ногу. Но объяснить объяснил. Ярск оказался недалеко: всего-то сорок две вёрсты на север. Но когда я задумался о способе перемещения, расстояние уже не показалось столь мелким. Это в моём мире на машине можно преодолеть его за полчаса-час, а тут, если пешком идти — целый день, да и на лошади не намного быстрее.

Зато в семи вёрстах отсюда по пути к Ярску находилось село Высокое. Крестьянин сказал, что там мужики часто ездят в город, подвезут.

Ну я и потопал. Снега тут нападало мало: в высокой траве его было почти не видно, а в полях сквозь белую пелену проглядывала земля. Зато, судя по тому, как одевались местные, мороз стоял крепкий. По пути мне встретилась лишь одна телега. Мужики, что ехали в ней, придержали лошадь и первыми поздоровались, а я уточнил, правильно ли иду в Высокое, и поплёлся дальше.

Когда добрался до села, у меня спина отваливалась, ноги ныли, а желудок урчал. А впереди ещё тридцать с лишним вёрст.

Село находилось в низине возле полноводной реки, через которую вёл длинный деревянный мост. Ещё на подходе я заметил колокольню местной церкви: башня из серого камня, возвышающаяся над деревьями. Решил, что там — центр. Туда и направился.

Мужики и бабы, которые встречались на пути, не стесняясь, осматривали меня с ног до головы, будто какое-то диковинное животное в зоопарке. Я старался не обращать внимания, но всё равно чувствовал себя как-то неуютно под этими взглядами.

Возле большой двухэтажной избы стояла телега. Трое загружали в неё бочки. Один — постарше, с широкой бородой, двое других — молодые. Один совсем безбородый ещё, у второго растительности на лице побольше. Я подумал, что они собираются отправляться в город.

— Здорова, мужики, — поприветствовал я их.

Те ещё издали заприметили меня и теперь стояли и смотрели, как я подхожу.

Старший выпрыгнул из телеги.

— Ну здорова, путник. Не местный, гляжу. Откуда куда путь держишь?

Вопрос поставил меня в тупик. Куда — это понятно. А вот откуда?

— Издалека, — ответил я уклончиво. — А надо мне в Ярск. Вот и подумал спросить: не едете, случаем, в город?

— Мы — нет. Да и кто сейчас поедет? — развёл руками мужик. — Вечереет же! Завтрева — это может. Спроси у Трофима кузнеца. Его сыновья часто мотаются туда-сюда.

Я задумался. Конечно, можно и самому дотопать. Сейчас уже за полдень. А осталось тридцать с лишним вёрст — это часов шесть-семь пути. Но я представил, что снова весь день придётся провести на ногах, да и решил: ну его в баню. Да и некуда мне спешить по большому счёту.

Мужик объяснил, как добраться до дома кузнеца, и я пошёл. На пригорке стояла церковь — длинное серое здание с двускатной крышей. Колокольня возвышалась в передней части, а над входом находились стрельчатое окно и выложенный мозаикой символ — глаз в треугольнике, при виде которого у меня сразу возникли мысли о тайных обществах.

Кузнец оказался широкоплечим лысым детиной с рыжей бородой и широкими волосатыми ручищами. Он внимательно меня выслушал и сказал, что сын его как раз завтра утром отправится на телеге в Ярск и может подвести. Я, конечно, обрадовался такому раскладу, обещал утром быть тут.

Однако теперь встал другой вопрос: где переночевать. Денег у меня не было, но это полбеды. Гораздо больше проблема, что в это никто и не поверит. Выглядел я человеком состоятельным, даже оружие имел при себе, да ещё какое! Один эфес сабли, наверное, целое состояние стоил. Ну как может оказаться, что у такого путника нет ни копейки? Хоть в лесу иди ночуй, благо я не мёрзну. Но измученное долгой дорогой тело требовало более уютной обстановки. Я спросил на всякий случай: есть ли в селе постоялый двор.

— Да какой постоялый двор? — хмыкнул кузнец. — В этой-то глуши? Нету тута у нас ни рожна.

— А остановиться где-нибудь на ночь можно?

Кузнец снова хмыкнул, на этот раз озадаченно, и осмотрел меня критическим взглядом.

— Да вон, у Ефросиньи-вдовы, кажись, сейчас половина избы пустует. Спроси. А если нет, так возвращайся, коли не побоишься тесноты. У нас тута ребятни полно, но гостю-то всегда найдётся угол.

Я поблагодарил кузнеца и пошёл ко вдове. Тесниться не хотелось, так что оставил этот вариант запасным.

Изба стояла на склоне холма. Когда я подошёл и постучался в дверь, во дворе басовито залаяла собака.

Мне открыла женщина на вид лет двадцати пяти-тридцати. Она была мелкая и худая, нос острый и взгляд пронзительный, словно насквозь просвечивает. Длинные, заплетённые в косу волосы, покрывала цветастая косынка. На лицо она мне показалась симпатичной.

— Чего надобно? — спросила она, не церемонясь и, в отличие от большинства крестьян, не тушуясь при виде хорошо одетого человека.

— Кузнец ваш сказал, что комнату сдаёшь… ну, в смысле переночевать можно.

— А то! Можно. Сейчас как раз никого нет. Копейка в сутки, и будет тебе отдельная комната.

— Слушай. Только такое дело… Наверно сложно поверить будет, но нету денег.

Ефросинья приподняла бровь от удивления.

— Да, понимаю, странно звучит, но так вышло. Порох есть, пули есть… А денег нет. Мне вообще ночь бы поспать. Утром всё равно в город еду.

— Чой-то не верится, — хмыкнула Ефросинья, уставив руки в бока.

— Как знаешь. Но если нет — так нет. Спрошу у других. Может, пустит кто.

— Да ладно, ладно. У других… Заходи давай. Переночуешь, коль беда такая.

Я прошёл во двор, где меня облаял грозный лохматый пёс, и вслед за хозяйкой поднялся на крыльцо.

— Откуда прибыл-то к нам? — поинтересовалась она.

— Издалека. В Ярск иду.

— Издалека? — переспросила Ефросинья с ехидцей в голосе. — Из степи что ли?

— Можно и так сказать.

— А чего без лошади?

— Так получилось.

— А ты не разговорчивый, гляжу.

Мы вошли в горницу. Тут были печь, стол, лавки вдоль стен. В закутке у печи стояли прялка и ткацкий станок, на полках под потолком расположились горшки и прочая посуда. Повсюду были расстелены цветные половики. Холода я не чувствовал, а вот тепло — очень даже. Как только я оказался в натопленной избе, на душе сразу стало хорошо и приятно.

На полу возились дети: мальчик и девочка. Девочке — года два-три не больше, мальчик — постарше. За столом сидел взъерошенный паренёк лет пятнадцати и вырезал из куска древесины какую-то посудину. Увидев, как я вхожу, все трое бросили свои занятия и уставились на меня.

— Вот, постояльца привела, — с порога заявила Ефросинья. — Как звать-то? Это, хоть, не секрет?

— Александр, — ответил я.

— Саша, значит. А это Егор, — она ткнула на подростка, — а это мои мелкие.

Пройдя через горницу, мы оказались во второй комнате. Тут находились кровать и стол.

— Располагайся, — сказала Ефросинья. — Тут тебе и кровать, и все удобства. Может, коли не совсем белоручка, поможешь чутка? Скотину бы покормить. А то хлопот много, а рук — две пары всего.

— Да я только «за», — улыбнулся я.

Всё равно заняться было нечем, а так, хоть чем-то отплатить за гостеприимство. Вообще, народ тут мне показался радушным: все готовы подсказать и помочь, даже несмотря на то, что я здесь — чужак. С виду селяне были простые, как две копейки. Ефросинья так и вообще встретила меня словно родного брата, а не постороннего человека, явившегося хрен знает откуда. Тепло становилось на душе от такого отношения, особенно после того, что я пережил за последние дни. Сразу вспомнился родной север. Там, в маленьких глухих посёлках, тоже народ — открыт и гостеприимен. А я даже позабыл, каково это. В Москве всё совсем иначе.

Вечером мы все впятером уселись за стол ужинать. На улице уже стемнело, и потому ели мы при лучине. Выкладывать лепёшки на стол я не стал: еда из Сна, как предупреждал Томаш, могла навредить простому человеку. И как бы я ни хотел поделиться своим провиантом, делать это было нельзя. Пища оказалась незамысловатой: уха и хлеб. Хлеб на вкус странный, горький, а уха — жидкая. Ефросинья даже извинилась за то, что трапеза такая скудная.

— Голодные нынче годы, — сказала она, — хлеба нет почти. Одной рыбой, вот, питаемся.

Егор тут же принялся допекать меня расспросами, кто я и откуда, но Ефросинья быстро велела ему прекратить.

— Пусть спрашивает, — усмехнулся я. — Всё равно не расскажу, чего не следует. Да и рассказывать нечего, если честно. Лучше вы расскажите: что в княжестве происходит?

— Да чего мы тут знаем-то, в глухомани-то нашей? — развела руками Ефросинья. — Мало до нас вестей доходит. Последнее, что слышали — князь преставился. Теперь сын его на престоле сидит. Злые языки говорят, будто порешили его сыновья-то, отравили. А может, и выдумывают всё. Кто ж их разберёт? Вот только был у нас князь Святополк, а теперь — Мстислав.

— И давно у вас теперь новый князь?

— Да на прошлой неделе скончался Святополк наш. Вчера в церкви панихиду служили.

Весть эта оказалась неожиданной. Что ж теперь получается-то? Если отец Даниила мёртв, то мне и возвращаться некуда теперь? Плакало, выходит, моё наследство. Вряд ли старшие братья, которые презирали и ненавидели своего бесталанного младшего, будут рады его появлению.

А ещё вспомнился последний сон. Слуга говорил о заговоре против отца. Якобы, кто-то из приближённых собирался его убить, а братья, наоборот, раскрыли заговор. Теперь снова всё в голове запуталось. Если слуга сказал правду, значит, Даниила убрали как раз таки не родственники, а те, кто желал смерти его отцу. Может, Даниил кому-то помешал? Одним словом, очень тёмная история, и свет на неё мог пролить, пожалуй, только сам Даниил. Но тот (а точнее его дух) разговаривать со мной категорически отказывался.

Вот только нужно ли мне оно? Всё эти события происходили в Великохолмске, где-то далеко отсюда (я даже не знал, где именно), а я сидел в захолустной деревушке, и цели и задачи передо мной были совсем другие.

Например, где раздобыть денег на первое время. Пока приходил только один вариант: загнать селянам колесцовый пистолет. Вдруг кому понадобится? Вырученных средств на неделю-другую должно хватить. А дальше посмотрим. Я плохо представлял, чем могу заниматься в этом мире. В прошлой жизни я ремонтировал компьютеры и прочую электронику, но тут электроники нет, а значит, и от моих умений проку — ноль.

— А ещё чего интересного происходит в стране? — спросил я.

— Да что может быть интересного? На юге война с королём Людовиком уже второй год. У нас тут — голод. Ничего не меняется. Пужают нас, что драконы близко к заставам подходят. Ну так и в прошлом году пужали. Вольные колобродят по округе, так они всегда колобродили. Что рассказать-то ещё? Сам бы чего рассказал, а то путники у нас — редкость… Ну ладно, ладно, не говори, коли не хочешь. Если тайна такая, я нос свой совать не буду, Бог с тобой.

Кровать моя оказалась не столь мягкой и широкой, как в квартире, где я жил последние три дня, но зато тут было теплее и гораздо уютнее, нежели в апартаментах мёртвого города. Сон казался мне сейчас лишь затянувшимся ночным кошмаром, от которого я, наконец, очнулся и который остался позади вместе со всеми своими отвратительным порождениями.

Утром меня разбудил стук в дверь. Я вскочил, машинально потянулся за пистолетом. Потом вспомнил, где я, и успокоился. В комнате было темно: на улице даже светать ещё не начало.

— Вставай, лежебока, — послышался задорный голос Ефросиньи, — тебе в путь пора.

Точно, совсем забыл. Я поднялся и стал одеваться. Так не хотелось вылезать из кровати, покидать этот гостеприимный дом и переться опять в неизвестность, но что поделать: были дела поважнее, чем торчать в этом захолустном селе.

Я собрался, вышел. В горнице меня ждал парень — низкорослый и мускулистый, с рыжей копной на голове. Мне сразу подумалось, что он — из кузницы. Так и оказалось: сын Трофима.

— Отец прислал, — сообщил он. — Говорит, ты хотел ехать в город.

— Верно, хотел, — подтвердил я. — Уже отправляетесь?

— Да скоро. Но у нас дело к тебе есть одно. Может, выслушаешь для начала?

Сложно было представить, что за дело могли иметь ко мне селяне, которые вчера видели меня первый раз в жизни.

— И в чём оно заключается? — поинтересовался я.

— Пошли к нам домой. Отец всё расскажет.

Мы вышли из дома. Снега было мало, но мороз, кажется, ударил крепкий. Парень поднял воротник своего тулупа, надел рукавички. Он бодро шагал впереди меня, и изо рта его валил пар. Из моего рта тоже шёл пар, но я совершенно не мёрз, хоть одежда моя явно не подходила для такой погоды: жюстокор на войлоке был скорее демисезонным, а треуголка даже уши не закрывает. Но благодаря моей странной особенности, я и голышом не замёрз бы.

Скоро я снова очутился в натопленной избе. Тут, и правда, оказалось много детворы, как и говорил кузнец: я восьмерых насчитал. Парень провёл меня в отдельную комнату. Тут за столом сидели трое: сам кузнец, мужик, с которым я вчера общался возле двухэтажной избы и ещё один — высокий, худой, с длинной острой бородой и суровым взглядом исподлобья. Все трое были одеты в рубахи с вышивкой и жилеты, и производили впечатление людей не самых бедных на селе.

— Ну парень, присаживайся, — сказал кузнец, — как величать-то тебя?

— Саша, — я уселся за стол. — Ну а вас как? И что за дело ко мне имеется?

Мужики представились. Кузнеца я уже знал, мужика, с которым вчера общался, звали Фрол, а длинного — Фёдор. Последний оказался сельским старостой. И я сразу подумал: случилось что-то серьёзное, раз сама местная власть ко мне обратилась.

— А дело у нас вот какое… — начал староста.

Глава 13

Фёдор в подробностях обрисовал мне ситуацию.

К востоку отсюда находились поселения так называемых вольных — людей, которое несли службу на пограничных степных заставах и которые не были прикреплены к помещичьей земле. И всё бы ничего, но среди этих вольных попадались такие, кто не прочь поразбойничать. Сильно они, конечно, не наглели, чтобы не сталкиваться лбом с помещиками, но иногда неприятные инциденты всё же случались. Вот и на прошлой неделе произошло одно крайне возмутительное событие.

Группу вольных во главе с Селиваном Желтомордым — одним ушлым парнем из села Ветряки, что находилось в десяти вёрстах отсюда, видели в окрестностях Высокого. И так совпало, что в тот же день пропали две местные девки, одна из которых являлась дочерью Фрола. Точно никто не знал, что с ними случилось, но селяне были уверены: руку к этому приложил Желтомордый.

Разумеется, крестьяне обратились к помещику, но прошло пять дней, а тот даже не почесался. Тогда они и решили взять дело в свои руки, а именно поехать в Ветряки, что находились в десяти вёрстах к востоку отсюда, и спросить за пропажу непосредственно с Селивана.

Вот только оружия было мало: и помещик запрещал, да и не по карману оно простому крестьянину. У кузнеца имелись два пистоля, и Фрол держал фитильную пищаль, да ещё в паре дворов хранились старые ручницы. А потому, чтобы надавить на ветряковцев, Фрол ездил в город и нанял там пятерых вооружённых парней. Ну и мне тоже предлагали присоединиться к мероприятию. Обещали заплатить два рубля.

— Я как увидел тебя вчера, — сказал Фрол, — так мне сразу мысля и пришла. Лишних людей в таком деле не бывает, а у тебя вон оружия — на целое войско хватит. Пользоваться, надеюсь, умеешь? Не просто так нацепил на себя?

— А что, есть сомнения? — поинтересовался я.

— Всякое бывает, — проговорил кузнец. — Ты, если что, без обид… Нам же надо уверенными быть. А коли стрелять умеешь и не торопишься шибко, задержись на пару дней, помоги, а? Деньги для тебя, может, и небольшие, но и риски невелики. Попужаем их маленько — глядишь, и вернут девок наших. А то ведь мочи нет терпеть их выходки. То приедут, овцу уведут, то поле потопчут, а в позапрошлом году в Грязево даже мужика одного убили. Надо же Селивана приструнить-то, а?

— А помещик что ваш? — спросил я.

— А что помещик? Ему и самому не резон с вольными бодаться. Ещё попробуй ведь докажи, что это ветряковцы, а не кочевники какие. Хотя, помнится, за убитого тогда судились. Но только что проку, если Селиван не угомонится никак?

Я задумался. Я плохо представлял, сколь велика по местным меркам предлагаемая сумма, но если за комнату Ефросинья просила копейку в сутки, то на два рубля можно долго жить. По заверениям мужиков, времени много не займёт: всего-то съездить туда и обратно — итого день. Да и чем я рисковал? Со своими способностями — ничем. Так что, можно сказать, деньги на халяву почти.

— По рукам, — сказал я. — Вы мне — два рубля, а я еду с вами.

На том и порешили. Ехать собирались послезавтра рано утром.

Вернувшись домой, я обрадовал Ефросинью, что деньги скоро будут.

— Работку кое-какую предложили мужики, — я прошёл в комнату и снял перевязь с саблей. — Так что, сегодня-завтра я у тебя тут поживу, ну и заплачу, разумеется, сколько скажешь.

— А, так тебя, небось, запрягли в Ветряки ехать? — догадалась она. — Ох, чует моё сердце, ничем хорошим эта затея не закончится. И зачем с вольными бодаться?

Ефросинья сидела за прялкой и рукодельничала. Дети, как обычно, возились на полу.

— Староста говорит, что вряд ли до драки дойдёт, — передал я, что слышал, хотя и сам не был уверен в этом.

— Да брешет он! Вольные так просто смотреть на вас не будут. У них тоже самопалы имеются. А девок наших, может, и убили уже давно.

— За что? — я стянул с себя кафтан, оставшись в камзоле и рубахе, треуголку повесил на крючок над кроватью.

— Да помнится, Фрол с кем-то из ветряковцев поссорился в прошлом месяце. Может, отомстить решили. У ветряковцев на Фрола зуб. Он в ту сторону ездит лес рубить на продажу, чтоб не на барской земле. Из-за этого всё и началось. В общем, береги себя и на рожон не лезь.

— И не в таких передрягах бывал, — я вышел в горницу. — Надо чем помочь?

— Да ты отдыхай иди, — махнула рукой Фрося. — Сами управимся как-нибудь.

— Так что прикажешь, в постели валяться весь день? — рассмеялся я. — Нет уж, возражения не принимаются.

***

Через день, как и было условлено, мы с мужиками отправились в село Ветряки. Выехали затемно. Народу собралось много: более десятка телег, да пятеро конных — городские парни, которых нанял Фрол. Эти выделялись на фоне крестьян: лица такие же мрачные, бородатые, а вот одежа их напоминала мою. Поверх же были надеты плащи, а не тулупы, как у селян. Все конные имели при себе пищали.

Я ехал в головной телеге вместе с кузнецом, старостой и четырьмя молодыми парнями, в числе которых был сын кузнеца. И у отца, и у сына имелось по кремневому пистолету, заткнутому за кушаки, через плечо висели пороховницы. У старосты на коленях лежала ручница. Остальные же мужики в большинстве своём были вооружены кто вилами, кто топором. Толпа выглядела угрюмо, настрой у всех был боевой.

По пути меня снова стали расспрашивать, откуда я. Сказал, что из Ярска, а откуда иду — не могу открыть по некоторым причинам.

Кузнец прищурился и ухмыльнулся.

— Так сноходец, небось?

Я приподнял брови от удивления.

— Похож? — спрашиваю.

— Ещё бы! Одет по-городскому, при оружии. Да и секретничаешь всё. Да ты не боись. Болтать лишнего никто никому не станет. Ходишь в Сон и ходишь. Твоё дело. Каждый живёт, как может.

В общем, раскусили меня. Ну или почти раскусили. Я промолчал, не стал возражать. Считают сноходцем — пусть считают.

Делегация наша въехала в село. От Высокого оно почти не отличалось: такие же избы, да высокие заборы, только местность ровнее. На окраине — церковь с глазом на главном фасаде, который с каменным равнодушием наблюдал за нами.

Остановились мы возле длинной избы в центре села. Мужики повылезали из телег и сгрудились плотной толпой, а всадники спешились и приготовили оружие. Из калитки вышел полный мужик с широкой бородой. В руке он держал пистолет, на поясе его висела сабля. Он хмурил брови, недовольно оглядывая нас. Следом вышел мужик помоложе с ружьём.

— Кто такие и чего надо? — рявкнул басом толстяк.

— Сам знаешь, Ваня, — вперёд выступил староста Фёдор с ручницей в руках. — Кто наших девок увёл, а? А ну вертайте обратно!

— А я почём знаю? — гаркнул Иван. — На кой ляд сдались нам ваши девки? Своих мало? Сколько можно-то уже нас допекать? Барин ваш к нам приезжал, судом грозился. Теперь — вы припёрлись. Да ещё с оружьем, як тати какие. Белены объелись что ли? А ну валите прочь!

— А вот не надо, — вперёд выступил Фрол, вооружённый фитильным ружьём. — Не надо в уши нам заливать. Селиван Желтомордый с его шайкой у нас частенько околачивается. Вот и неделю назад захаживал. А за каким хреном? Пущай выйдет, мы с него и спросим.

В это время к дому Ивана (который, видимо, являлся старостой этого села) стали сбегаться мужики. И вооружение у них было куда лучше нашего: огнестрел — чуть ли ни у каждого второго, у нескольких при себе имелись сабли. Из собравшейся толпы доносились гневные и оскорбительные выкрики. Особенно агрессивно вела себя молодёжь. Кричали: «проваливайте холопы» и «вертайтесь к своему хозяину». Как я понял, отношения между вольными и крепостными были не самые хорошие. Вольные крепостных презирали, и отсюда, видимо, произрастал их конфликт.

Наша толпа выглядела, конечно, больше, но если вольные занимаются военной службой на границе, значит, и драться они умеют получше, чем мужики от сохи. Но вряд ли сейчас этот факт смог бы кого-то остановить. Все были на взводе.

Начались галдёж и ругань. Ситуация накалялась. Обе стороны не на шутку разозлились. Первого выстрела можно было ожидать в любой миг.

— Тихо! — раздался вдруг хрипловатый гнусавый голос, ветряковцы расступились и вперёд вышел высокий мужик в коричневом зипуне и красном колпаке, отороченном мехом. На щеке его красовался шрам, а лицо его имело желтоватый оттенок, и я сразу же догадался, что передо мной тот самый Селиван, которого обзывали Желтомордым. Местные мужики (да и бабы тоже) не отличались внешней привлекательностью, но этот показался мне совсем неприятным типом. Постоянная ухмылка на губах, в зубах — дыры, нос свёрнут, как у боксёра — ни дать ни взять, разбойник с большой дороги. Роста Селиван был могучего — даже, кажется, выше меня. На боку его висела сабля, а в руках он держал кремниевое ружьё.

— Какие люди! — воскликнул Фрол при виде своего недруга. — А ну говори, пёс, куда дочь мою дел?

— Заткнись, Фролушка, — ухмыляясь щербатым ртом, прогнусавил Селиван, — не видал я твою девку. А если будешь мне докучать, так мы с тобой наш прежний разговор продолжим, только теперь по-другому. Надоел ты мне. Прицепился, как репей.

— А что вы у нас делали на прошлой неделе? — крикнул кто-то из толпы.

— А что хотели, то и делали, — огрызнулся Селиван. — Я — человек свободный. Куда желаю, туда и еду, и не вам, холопам, мне указывать. Понятно вам, морды? Так что валите прочь, покуда целы.

— Да врёт он всё, мужики! — воскликнули в толпе. — Посмотрите на рожу его беззубую. Врёт и не краснеет, падла!

Выкрик это вызвал новую волну негодования. Кто-то вытащил из ножен саблю, кто-то наставил на противника ружьё…

Вдруг раздался выстрел. Я не видел, кто пальнул первым. Но заслышав ружейный хлопок, понял: медлить нельзя. В руках я держал пищаль. Какой-то парень целился в меня. Мы выстрелили почти одновременно. Расстояние было небольшим — шагов десять. Парень завалился на дорогу, а я почувствовал, как сработала моя ледяная защита: пуля угодила мне в живот.

Со всех сторон загрохотала стрельба, завопили раненые, кто-то орал: «бей супостатов!». Белое облако порохового дыма окутало толпу. Мужики с топорами, вилами и саблями ломанулись друг на друга. Я отбросил ружьё, выхватил оба пистолета и выстрелил в Селивана. Его не задело, зато я попал в какого-то мужика, что стоял позади него.

Селиван выстрелил, достал саблю, рубанул по шее какого-то парня, подскочившего к нему с топором, и ринулся на меня. У меня тоже в руках была сабля. Я пригнулся, и сабля Селивана пронеслась над моей головой, а мой клинок вонзился ему в живот.

Свободной рукой я вытащил из-за пояса последний пистолет и пальнул в лицо мужику, который хотел ударить меня топором. Я оттолкнул Селивана и тут же увидел ещё один занесённый надо мной изогнутый клинок. Увернулся, лезвие мелькнуло перед самым носом. Сделал ответный выпад, моя сабля воткнулась в шею врага, и когда я вытаскивал её, кровь брызнула мне в лицо.

Вилы третьего устремились мне в грудь, я снова отклонился, и гардой треснул мужику по зубам, и тот упал, а соседнего рубанул по шапке.

Кругом царил хаос: люди вопили не своими голосами и падали под ноги товарищам, заливая кровью мёрзлую землю. Образовалась толкучка, и где свои, где чужие, уже было невозможно разобрать. Рядом я заметил лысину кузнеца, он вонзил топор в голову какому-то бедолаге, а потом стал размахивать им, не подпуская никого к себе. Слева и справа толпились наши мужики, а на нас наваливался враг, сомкнув свои ряды. Теперь уже невозможно было как следует замахнуться, и я просто тыкал саблей куда попало.

И противник побежал. Сражение началось и закончилось в считанные минуты.

— Стоп! — раздался крик старосты Фёдора. — Хватит!

Драка прекратилась. На залитой кровью земле корчились и стенали раненые, держась за животы, руки, головы. От их воплей самому становилось больно. Несколько человек лежали неподвижно.

— Стойте, мужики! — повторно крикнул Фёдор. — Пущай бегут. Проучили мы их. Где Селиван?

— Тута! — гаркнул кузнец.

Селиван лежал у моих ног и смотрел в небо, держась за раненый живот, из которого алыми струйками бежала сквозь пальцы кровь. Дышал он тяжело и хрипло.

Староста подошёл к нему, присел, схватил за шиворот:

— Где девки наши, говори, гад!

Но Селиван лишь таращился на Фёдора и молчал.

— Тьфу ты, — сплюнул староста. — Помирает.

— Уходить надо, — процедил кузнец, потирая ушибленное плечо. — И своих увозить.

— А как же сестра моя? — спросил молодой безбородый паренёк. Он стоял с топором в руках. Рядом на земле сидел Фрол, держась за окровавленную голову. Я вспомнил этого парня — это был один из тех двоих, что вместе с Фролом грузили бочки в телегу.

— А что мы сделаем? — спросил Фёдор.

— Заложников возьмём, — предложил парень.

Все поддержали эту идею, и несколько мужиков под предводительством сына Фрола отправились в дом местного старосты и принялись ломать калитку.

Обратно возвращались тем же составом. Фрол лежал, голова его была замотана окровавленной тряпкой. Сын кузнеца держался за плечо и кривился от каждого толчка. Трофим и Фёдор сидели, свесив ноги, и покачивались в такт телеге, что колтыхала по замёрзшей земле, едва прикрытой снегом.

Рядом ехали верхом четыре наёмных стрелка. Пятый был ранен, его везли в телеге.

Из телеги позади нас доносился женский плач. Наши забрали двух женщин из дома сельского старосты в качестве заложниц. Стонали раненые. Почти не было того, кто не получил синяки, порезы или переломы, имелись и тяжёлые. Четверо померли, и я знал: помрут ещё, если их срочно не отвезти в больницу. А больниц тут, в округе, понятное дело, нет.

— Видел, как ты дрался, — сказал мне кузнец. — Ловко ты саблей машешь. Это же он Селивана зарубил, — обратился он к Фёдору, кивая на меня.

— Молодец, — кивнул Фёдор. — Не соврал: умеешь махаться. Проучили мы сегодня ветряковцев. Больше не сунут к нам нос. А то ишь, повадились. Думали, отпора не дадим. Дурачьё!

— Не нападут? — спросил я. — Мне кажется, просто так они это не оставят. Соберутся и приедут. Вам же хуже будет.

— Дык, а на что нам и заложницы? Для того и взяли, — объяснил Фёдор, — чтоб им неповадно было лезть.

— И всё же есть у меня нехорошее предчувствие, — я задумчиво поглядел на лес, что тянулся за полем, и добавил про себя: «…но меня это больше не касается».

— Пущай попробуют, — угрожающе проговорил Фёдор. — Встретим. В другом беда, — он вздохнул. — Барин узнает, что мы на Ветряки ходили, высечет.

— Точно, высечет, — согласился Трофим. — Эх, несладка доля наша крестьянская: не те, так эти бьют. То вольные, то помещик. А мы всё терпим и терпим. Но тем-то хоть отпор дашь, а на помещика руку поднять нельзя. Иначе — виселица, — он посмотрел на едва прикрытую снегом пашню и скривился, словно от боли. — И снега нет, туды его… Опять озимые не взойдут. Сама природа и та — против нашего брата. Хоть ложись да помирай.

На съёмную «квартиру» я вернулся лишь вечером. Со мной рассчитались, и теперь в одном из мешочков звенела пригоршня меди. Заработать заработал, но на душе остался осадок. Из-за этой нелепой ссоры пострадали оба села. Кто-то сегодня лишился сына, кто-то — мужа и кормильца. Странно было видеть, как мужики набросились друг на друга, словно дикое зверьё. Похоже, большие обиды накопились. И ведь не закончится этим. Будут ещё жертвы.

Ефросинья сидела при лучине за ткацким станком. Егора и мальчонки не было: видимо, во дворе работали. Только девчушка возилась на полу с какой-то игрушкой. Когда я вошёл, Фрося вскочила:

— Ох, ну слава Богу, хоть не убили. Проголодался, небось? Сейчас накрою.

Сегодня еда была такая же, как вчера и позавчера. Разнообразием селяне себя не баловали. Пока ел, рассказал, как всё прошло. Ефросинья хмурилась и с упрёком качала головой.

— Так и знала, — повторяла она, — теперь жди беды. Того и гляди, вольные нагрянут, да село спалят.

— У нас их женщины, — пожал я плечами, отправляя в рот последнюю ложку супа. — Побоятся.

— Ты не знаешь, что это за люди, — покачала головой Ефросинья. — Самого Врага не побоятся. А ты, небось, завтра уже поедешь?

— Завтра должны раненых в город везти, отправлюсь с ними, — кивнул я. — А деньги, кстати, вот, — я достал из кармана камзола мешок и отсчитал три копейки.

— Ну за это спасибо, — Ефросинья быстрым движением руки сгребла монеты, и те исчезли в складках юбки.

Уезжать мне совсем не хотелось. Тут я был окружён теплом и заботой, да и к своей домохозяйке я проникся симпатией. Вот только делать тут нечего было. Ну не землю же мне пахать до конца дней своих, в самом деле? В роли фермера я себя не представлял. Да и другие имелись планы: хотел найти дом Томаша и осмотреть его. Вдруг найду что-нибудь ценное? А потом надо придумать, как продать кристаллы.

После ужина я сидел в кровати и раздумывал обо всём. Лёг спать, но сон не шёл. Я смотрел в чёрный дощатый потолок, размышляя о разном. Потом от нечего делать стал создавать ледяной кристалл. У меня были некоторые идеи, какую форму можно придать ледышке, но реализовать их пока плохо получалось. Наверное, этому тоже надо учиться. К сожалению, я не знал, как тут тренируют магические способности.

В дверь постучались, я вздрогнул и тут же приказал исчезнуть кристаллу, который едва начал принимать требуемую мне форму. В комнату заглянула Фрося.

— Можно? — спросила она как-то неуверенно.

— Проходи, — я поднялся и сел в кровати.

Она закрыла за собой дверь, тенью скользнула в комнату и присела рядом. Она сняла платок и её волосы рассыпались по плечам. А потом начала снимать юбку. Я помог ей, схватил за талию и затащил под одеяло и там уже стянул её длинную рубаху. Страсть нахлынула на меня, и я сжал Фросю в объятиях, покрывая поцелуями ей лицо, шею и грудь.

После того, как всё случилось, мы долго лежали рядом, глядя в потолок. В кровати нам двоим было тесно, но мне даже приятно было от этой тесноты.

— Хорошо было, — сказала Фрося и, помолчав, добавила. — Хорошо, когда в доме мужик есть. Тяжко нынче одинокой девушке.

— Хочешь, чтобы я остался? — спросил я прямо.

— Было бы хорошо, — вздохнула она, — но ты ведь не останешься.

— К сожалению, — ответил я. — Надо ехать. У меня дом в городе.

— Понятное дело. Ты городской, в деревне-то не жил никогда.

— Да, не было случая. А что, заметно?

— Да конечно, — улыбнулась Фрося. — Ничего не знаешь… Чувствуется, что не нашей ты породы. Совсем другой. Да и молодой ещё. Куда ж тебе тут сидеть в глуши этой? Так что нет, не уговариваю, — в голосе её слышалась тоска.

— И давно ты так, одна?

— Да больше года уже. Мой прошлой весной в поле работал, холодно было, он захворал, да помер. Вот с тех пор и мыкаюсь. Братец вон помогает, да сельские немного. Холст на продажу тку, а иногда и постояльцы бывают. Хоть богатые редко сюда захаживают — в основном так приходится пускать, без денег, не драть же последнюю копейку с людей? Так и живём.

— А в чём проблема? — спросил я. — Мужиков на селе у вас полно, ты — девушка симпатичная. Неужели никто не берёт? Не поверю.

Ефросинья не ответила. Видимо, имелись какие-то причины, о которых она не хотела рассказывать.

— Значит, у тебя тоже свои тайны, — сделал я вывод.

— У кого их нет? — проговорила задумчиво Фрося.

Хотелось спать. Время было уже позднее. Я закрыл глаза, навалилась дрёма. Вдруг загремела ставня: кто-то стучался.

— Фрося, открывай! Жилец твой там ещё? — крикнули с улицы.

— Это кто ещё? — Фрося поднялась, вспешке надевая рубаху и юбку. — Тришка что ли?

Она угадала: оказалось, пришёл сын Фёдора — Трифон, низенький паренёк с широким простоватым лицом, совсем не похожий на своего долговязого сурового папашу. Парень сказал, что батюшка очень просит придти: якобы, разговор есть.

Я оделся, собрался, повесил через плечо перевязь с саблей и пистолетами и минут через пятнадцать уже был у старосты.

В горнице при лучине сидели сам Фёдор, его старший сын и незнакомый мне взъерошенный мужичок. Мужичок выглядел напуганным, а Фёдор был мрачнее тучи.

— Прости, Саша, что разбудил, — проговорил Фёдор, даже не взглянув на меня. — Но тут кой чо спросить надо. Ты же — из этих. Ну вот. Присаживайся и слушай, — он обратился к мужику: — Рассказывай давай, что у вас в деревне стряслось?

— Собаки напали, — проговорил мужик. — Две. Здоровые такие, а в глазах — тьма. Захара задрала, двух мальчонков задрала. Все по домам попрятались. Нос страшно высунуть. Как затихло всё, я — на коня и сюда. Беда, мужики, пришла! Большая беда. Надо барину сказать.

Я сидел, как поражённый громом. Сразу всё стало понятно. Моры вышли из Сна. Теперь они бродили по Яви и убивали людей.

Глава 14

Я внимательно выслушал рассказ мужика. Когда он закончил, все уставились на меня.

— Что скажешь? — спросил Фёдор. — Ты же из этих, ведь. Ты там бывал, знаешь. Это они?

— По описанию похоже, что это моры, — кивнул я.

— Господь вседержитель! — воскликнул приезжий мужичок. — Что же делать теперь? Они же нас со свету сживут. Ох, батюшки! Нам же и на улицу теперь не выйти. А выйдешь — так смертушка сразу придёт.

— Как они тут оказались? — Фёдор посмотрел на меня пристально, с подозрением.

— Не знаю, — помотал я головой.

— Врёшь, — Фёдор нахмурился ещё больше. — Не верю. Приходит, значит, к нам сноходец, а через два дня в округе появляются моры. Как-то подозрительно это.

— Ладно, — сдался я, — так и быть, скажу, хоть и не хотел. В общем, вёрстах в пятнадцати отсюда образовалась брешь. Но уверяю: я к этому не причастен. Не я её открыл, и как закрыть, без понятия.

Фёдор снова посмотрел на меня долгим испытывающим взглядом, словно гадая: поверить мне или нет.

— Так что делать-то? — повторил мужичок.

— Да ясно, что, — проворчал староста. — Барину надо сказать и отцу Феодосию. Чего он, кстати, медлит? Ты, Тришка позвал его?

— А то! Сбегал первым делом. Говорит: иду, — пожал плечами парень, который стоял у стены и слушал наш разговор.

— Доберутся они сюда? — обратился ко мне Фёдор. — Как далеко они могут отойти от своей этой… бреши.

— Не знаю, — помотал я головой, — первый раз с таким сталкиваюсь.

— Так что нам делать-то теперь? — не унимался приезжий мужичок. — Они же там, по деревне бродят.

— Их всего две? — уточнил я. — Так можно пострелять их. Оружие у селян есть.

— А пули-то у нас откель? — спросил Фёдор. — Пули-то особенные нужны.

И то верно. У меня совсем из головы вылетело. Обычными свинцовыми пулями, как и холодным оружием из простой стали убить мору невозможно — об этом я узнал случайно во время одного из разговоров с Томашем. Пули и клинки, предназначенные для охоты на мор, изготавливались специальным образом: в сплав добавляли кристаллический порошок — благодаря ему, оружие и начинало действовать на существ. Если приглядеться, клинок моей сабли имел еле заметные блёстки — это и были частицы «сонных кристаллов», как их тут называли.

— У меня есть, — сказал я. — Вопрос лишь в том, подойдёт ли калибр.

— Переплавить, конечно, можно, — почесал шевелюру Фёдор. — Но из наших никто не согласится на мор идти. Это, знаешь ли, не с вольными драться.

Дверь распахнулась, и в избу решительной походкой ворвался худощавый, гладко выбритый мужчина лет пятидесяти. Он снял тулуп и шапку, и остался в длинной чёрной сутане с вышитым на груди глазом в треугольники — точно таком же, какой я видел на фасаде церкви.

— Здравствуй, отец Феодосий, — Фёдор и остальные мужики встали и поклонились. Я тоже встал, но решил не кланяться.

— Чего разбудили среди ночи, дети Бездны? — отец Феодосий по-хозяйски прошёл в горницу и уселся за стол. — Что стряслось? Выкладывай, да поживее.

— Беда случилась, — проговорил Фёдор.

Приезжий мужичок повторил свой рассказ, и я видел, как поменялось лицо священника: теперь в его глазах тоже читался страх.

— Вот и хотим посоветоваться с тобой, отец Феодосий, — подытожил рассказ мужика Фёдор, — что делать теперь? Как быть? Ритуалистов звать надо ведь, так? Вот и напиши им, мол, беда в селе, моры из Сна вышли. Пущай приедут, закроют брешь.

Священник долго сидел и думал. Наконец, вымолвил:

— Знаю я и без вас, чего писать. Василию Васильевичу сообщили уже?

— Нет ещё, — покачал головой староста. — Только прибыл ведь человек-то. Мы перво-наперво тебя и позвали. Напиши в ритуальный отдел, а? Иначе беда. Деревни соседние пожрут. А то и ещё хуже: к нам доберутся.

— Написать-то можно, — проговорил отец Феодосий, выдержав паузу. — Но видите ли, в чём проблема: допустим, напишу я в Богуславск, и что? Пока письмо довезут, пока его рассмотрят, пока людей вышлют, пока те доедут, сколько времени пройдёт? Неделя? А то и больше. А через неделю уже пробуждение наступит, и если где брешь появилась, она сама же и пропадёт. Служители приедут, а тут — ничего. И толку епископа и ритуальный отдел тревожить? А с ними ведь и следователи явятся, будут вас же самих тормошить, что, как, да почему. Оно вам надо?

— Нет, — сказали все хором. — Упаси Господь со следаками дело иметь.

— То-то, — проговорил отец Феодосий.

— А что делать-то? — в который раз повторил приезжий мужичок.

— Я подумаю, — ответил священник. — Сколько говоришь, две твари? Ну две — небольшая проблема.

— Могу взяться, — предложил я. — Пойду в деревню и убью мор.

Все посмотрели на меня.

— А ты кто такой будешь-то? — недоверчиво спросил отец Феодосий.

— А это неважно, — ответил я. — Важно то, что я могу решить вашу проблему… — и подумав, добавил. — За определённую плату разумеется.

— И сколько запросишь? — осторожно поинтересовался Фёдор.

— Пять рублей.

— Многовато, — проговорил староста.

— Верно, дорого просишь, — подтвердил отец Феодосий. — За такие деньги я в городе двоих найму. За три рубля сделаешь, тогда по рукам.

— Я за два рубля на мужиков из соседней деревни ходил, — возразил я. — А тут — моры. Их, во-первых, выследить ещё надо, во-вторых, точно неизвестно, две их или больше. Да и поопаснее они будут. Так что меньше, чем за четыре, не возьмусь.

— А как мы узнаем, что ты убил их? — прищурился Фёдор. — А то ведь прошатаешься по округе, ничего не сделаешь, а нам скажешь, что убил.

Вопрос, конечно, был интересный. Доказать, что ты убил мору, действительно проблематично: её тело полностью исчезает в считанные минуты. Только пепел можно принести. Это я и предложил. Мужики подумали немного и согласились, сторговавшись на трёх с половиной рублях.

Отец Феодосий смотрел на меня с недоверием. Я кожей чувствовал его цепкий подозрительный взгляд. Наверное, тоже догадался, кто я. К сноходцам отношение тут было неоднозначное. Во-первых, само занятие противозаконное, а во-вторых, как я понял, многие из них (если не все) поклонялись старым богам. Но священник не стал больше ничего спрашивать. Местные, в том числе и отец Феодосий, кажется, боялись следственного отдела, который являлся чем-то вроде инквизиции, и надеялись решить вопрос своими силами.

Когда я вернулся, Фрося сидела за прялкой при лучине и работала, несмотря на поздний час.

— Что случилось? — спросила она, едва я переступил порог.

— Проблемы в соседней деревне, — уклончиво ответил я, не желая вдаваться в подробности. — Надо решить. И да, за ворота сегодня-завтра лучше не выходи.

— Так что случилось-то?

— Потом расскажу, когда вернусь.

— Да хватит уже секретничать, — нахмурилась Фрося. — Сказывай, раз начал. Всё равно пойду у Федьки спрошу.

Не хотел я обо всём этом болтать лишний раз, но в чём-то она была права: теперь уже скрывать смысла нет. Пришлось рассказать о несчастье, постигшем соседнюю деревню, и об открывшейся поблизости бреши, из которой попёрли моры.

— Господи помилуй, — пробормотала Фрося, — откуда они тут? Никогда ж не было у нас такого. Почему они пришли? Клириков уже вызвали?

— Пока нет, — сказал я. — Я попробую уладить этот вопрос сам. Сейчас посплю пару часиков и пойду.

— Один пойдёшь? — Фрося выпучила на меня глаза. — Ты с ума сошёл?

— Я знаю, что делаю, не волнуйся, — успокоил я её. — А теперь, извини, мне надо спать, а то с ног валюсь, а завтра путь долгий. Неизвестно, сколько мне по полям шастать.

Моры вторглись в деревню Глебово — ту самую деревеньку, которая первой попалась мне на пути из Сна. Проспав часа три-четыре, я двинулся в путь. Пока шёл, начало светать, а когда добрался до пункта назначения, солнце окончательно вылезло из-за горизонта, и теперь освещало этот мир яркими холодными лучами. На небе сегодня не было ни облачка.

Я взял с собой все свои вещи и оружие — ничего не оставил. Мужикам сказал, что если через три дня не вернусь, значит, меня съели. Но на такой исход, понятное дело, я не рассчитывал. Речь шла о «собаках», а с ними проблем возникнуть не должно. Думал, вообще за день управиться. Максимум — за два, если выслеживать придётся долго.

Не сказать, что сильно хотелось переться обратно и драться с морами, но душу грела перспектива заработать ещё три с половиной рубля. Как я узнал, поденный рабочий мог за день поднять копеек семь-десять, а тут — три рубля! Да и помочь надо. В конце концов, никто кроме меня избавить селян от мор в настоящий момент не мог.

В Глебово оказалось пусто, хоть шаром покати. Люди попрятались по домам, боясь высунуть нос. Я походил между изб, осмотрелся. Существ не обнаружил, зато нашёл три трупа с разорванными животами и шеями: один мужской, два детских. Значит, моры покинули деревню.

Хорошо, что зима и снег лежит: по следам можно найти. Непонятно, правда, сколько времени это займёт. Вокруг — леса да поля, существа могли податься куда угодно.

К счастью, долго искать не пришлось. Едва я вышел на окраину деревни, как увидел с пригорка четыре фигуры, похожие на больших собак, медленно бредущих по полю. Значит, мужик ошибся. Видел-то он двух существ, но мор было ни фига не две. Минимум, четыре — и это только те, которые добрались до деревни.

Сняв ружьё, я спустился с холма и направился к ним. Подошёл метров на пятьдесят, наверное — ближе не рискнул. «Собаки» меня не замечали. Они медленно брели куда-то вдаль неестественной для живого существа ломаной походкой. Я встал на одно колено, упёр локоть в другое, прицелился и выстрелил.

Мимо. Однако грохот привлёк существ. Они, как по команде, обернулись, завыли и ринулись на меня.

Положив пищаль на землю, я встал и вытащил пистолеты. Моры очень быстро сократили дистанцию. Впереди мчался костлявый зверь с длинными лапами. Когда тот подбежал почти в упор (с более далёкого расстояния стрелять было бесполезно), я разрядил в него оба пистолета. Существо кубарем покатилась по снегу, я же выхватил саблю.

На меня прыгнуло следующее существо. Я выставил вперёд руку, и морда его замёрзла, пока монстр находился в воздухе. Он чуть не сбил меня своей тушей.

Третье существо с визгом отскочило, получив укол саблей. А в это время четвёртое сбило меня с ног, и мы покатились по земле. Монстр попытался схватить меня за шею, но зубы напоролись на ледяную корку, и он отскочил, а я не растерялся и заморозил его передние лапы. Поднялся, но тут на меня налетела раненая «собака» и сама насадилась на вовремя выставленный клинок. Под его весом туши, я снова упал на мёрзлую пашню.

Оттолкнул бьющееся в агонии существо, я поднялся. Две моры брыкались, будучи не в силах избавиться от ледяных оков, и я с лёгкостью прирезал обеих.

К небу потянулся серый дымок — существа тлели. Я достал сосуд для пепла и с помощью совка доверху наполнил его. А потом сел, чтобы отдышаться, и принялся мыть снегом лицо и руки, забрызганные чёрной кровью, так же попытался оттереть брызги и грязь на кафтане. Я чувствовал усталость, но она была не только физическая: ощущалось нечто, напоминающее то душевное изнеможение, которое вызвали звуки флейты пастуха-скелета, но многократно слабее. Да и прошла она быстро. Я предположил, что усталость эта явилась следствием использования магии. Вот только во Сне почему-то такого не наблюдалось…

Немного отдохнув, я отправился к бреши, чтобы узнать, сколько существ выбралось и куда они пошли. Если не выследить и не убить всех, окрестным деревням покоя не будет.

И снова я долго тащился по тому же самому полю, что и день назад, только на этот раз — в обратном направлении, и чем ближе я подходил к бреши, тем тревожнее становилось. Когда я вновь увидел колеблющийся среди деревьев воздух, даже страшно немного стало. Я смотрел на брешь и думал о жутком мире, который находится по ту сторону и который начал прорываться сюда, в мир людей, неся его обитателям лишь страдания и смерть.

Подойдя ближе, я обнаружил странную деталь: деревья рядом с брешью засохли. В день, когда я вышел из Сна, такого не наблюдалось. Осмотрел снег вокруг: следы когтистых лап тянулись в сторону Глебова. Судя по всем, только четыре «собаки» проникли в Явь. И всех их я убил.

Но были тут и другие следы — следы огромных лап, похожих на птичьи. Они тоже начинались возле бреши, но вели не на север, где находилось Глебово, а в восточном направлении.

Прежде я не встречал таких существ. Однозначно, мора эта — не человекоподобная и не собакоподобная, коих я уже достаточно повидал во Сне, и я понятия не имел, что за тварь сейчас бродит по окрестностям.

Я немного поколебался. Подумал: а надо ли мне оно? Можно же просто вернуться в село, показать старосте пепел и получить свои честно заработанные три с половиной рубля. Собак я убил, причём даже не двух, а четырёх, а значит, имею полное право.

Но что-то внутри противилось этому. Я прекрасно понимал, что местные жители не справятся с морой. Если она доберётся до окрестных деревень, снова будут жертвы. А у меня есть всё, чтобы справиться: и специальные пули, и ледяная магия, которая делала меня почти неуязвимым. Сейчас я был единственным, кто мог защитить местных жителей, а значит, следовало как можно скорее выследить существо и разобраться с ним, пока не случилась новая беда.

Тяжело вздохнув, я поплёлся дальше.

Почти сразу я обнаружил странную вещь: сухие деревья стояли не только возле бреши, но и вдоль следов птицелапого существа. Как будто всё живое умирало при его приближении. И это тоже не могло не вызывать беспокойства: мне предстояло иметь дело с чем-то, с чем я прежде не сталкивался.

Выйдя в поле, я зашагал вдоль птичьих следов: они отчётливо виднелись на припорошенной снегом земле. Потом поле закончилось, начался лес. Тут следы терялись в высокой траве, зато теперь я мог ориентироваться по сухостою: мёртвые деревья обозначали путь жуткой твари.

Лес оказался небольшим. На опушке я остановился, поел и, пока отдыхал, решил поупражняться в создании ледяных чар. Я всё ещё находился под впечатлением сна-воспоминания, в котором светлейшие пулялись бордовыми и огненными шарами. Мне тоже хотелось иметь дальнобойную магию, но сколько бы я ни пытался запустить созданные ледяные булыжники, ничего не получалось: летели они недалеко, да и убойной силы никакой не имели. С таким же успехом можно и подобранный с земли камень зашвырнуть. Зато подтвердилась моя гипотеза: в Яви, в отличие от Сна, применение чар почему-то вызывало усталость.

Отдохнув, я двинулся дальше. И снова потянулось заснеженное поле — пустые белые просторы, которые вызвали лишь тоску, уныние и тягостное тревожное чувство. А я всё шёл и шёл по странным следам. И казалось, это не закончится никогда.

Под конец дня я снова забрёл в какие-то дебри. Кругом росли высокая трава, кусты и редкие деревья. И тут я понял, что потерял след. В траве следы я не видел, да и сухостоя поблизости не наблюдалось. А на улице начало смеркаться. Я был раздосадован тем, что пришлось безрезультатно проделать такой долгий путь.

Я устал. Хотелось есть и домой. А находился я сейчас непонятно где, среди полей и каких-то зарослей. Но делать нечего. Варианта два: либо сидеть тут и ждать рассвета, либо куда-нибудь идти. Первое, естественно — не вариант, а потому я сменил направление и двинулся на север, в сторону дома. Преодолев мелкую замёрзшую речушку, выбрался на дорогу, которая вела вдоль поля, а вскоре, уже в сумерках, заметил впереди дым труб.

Это оказалась очередная деревенька. Я так обрадовался, что даже шаг ускорил, хоть ноги уже отваливались от дальней дороги.

Постучался в крайнюю избу. Мне открыл мужик, и я принялся выяснять у него, куда попал, и как добраться до Высокого. К моему удивлению, за целый день я ушёл совсем недалеко: Глебово находилось в десяти вёрстах отсюда, до Высокого тут даже имелась прямая дорога. Мужик, как и остальные крестьяне, что встречались мне в деревнях, оказался словоохотлив и полчаса в мельчайших подробностях объяснял, как добраться до села.

Я уже хотел идти, когда в голову пришла мысль.

— А ничего странного тут не происходило? — спросил я. — Может, видели что-нибудь подозрительное?

Внезапно мужик нахмурился и спросил:

— А зачем тебе?

— На Глебово сегодня утром какие-то странные твари напали, — честно объяснил я, — а меня наняли охотиться за ними.

— Вон оно чо! — протянул мужик. — На нас, слава всем богам, никто не нападал, но, скажу я тебе, тут такое творится, что похуже всяких тварей будет, — крестьянин огляделся и продолжил тихо, словно опасаясь, что его услышат. — Сегодня утром у Егорки, у которого двор на том конце, на отшибе, вся скотина сдохла. Просто ни с того, ни с сего — взяла и сдохла! А потом… поднялась и стоит в стойлах, как живая! Своими глазами видел, спасителем клянусь! Не веришь? Так сходи, коли не из пугливых. Но сразу предупреждаю: от такого и обделаться недолго. Егорка с мужиками сразу в Высокое отправились, за священником. А баба его с детями — к соседям, чтобы с мертвецами в одном дворе не оставаться.

Заинтригованный данным происшествием, я попросил мужика отвести меня к хозяйке двора, в котором произошло несчастье. Тот согласился.

Женщина была убита горем. И непонятно, что сильнее её расстраивало: то ли восстание мертвой скотины, то ли разорённое хозяйство, ведь, по её словам, весной даже поле не на чем будет вспахать. Она без вопросов разрешила зайти посмотреть на ожившие трупы животных и даже позволила заночевать в избе, хоть и подивилась моему бесстрашию. Сама же хозяйка, как и остальные крестьяне, теперь и близко не желала подходить к дому до тех пор, пока не приедет священник.

Войдя во двор, я прикрепил на пуговицу фонарь, зажёг его и отправился осматривать хлев.

Всё оказалось именно так, как и говорили крестьяне: в стойлах стояли корова, три овцы и лошадь, а в загоне лежали свиньи. Вот только животные не двигались, а просто смотрели в стену пустым взором. Они напоминали чучела. Но когда я подошёл к лошади, её голова резко дёрнулась, и зубы щёлкнули, чуть не схватив меня за руку. Я еле успел отскочить.

На фоне существа, которых я встречал во Сне, лошадь-зомби выглядела не так уж и жутко, но всё равно от вида мёртвых животных по коже бегали мурашки. Могу представить, каково было местным.

Я ухватил саблю обеими руками и вонзил лошади в глаз. В своём мире я тоже смотрел фильмы про зомби-апокалипсис и знал, что ожившего мертвеца можно убить, поразив мозг или отрубив голову. Однако на практике это не возымело эффекта. Я вытащил саблю из глазницы, а лошадь продолжала стоять, как ни в чём не бывало, и даже ещё раз попыталась меня укусить. Тогда я пошёл к овцам, заморозил одну из них и отрубил голову. Тело упало и начало вяло шевелить копытами, а оставшаяся в моих руках голова принялась разевать пасть. Нет, к такому меня фильмы не готовили. Неправильные тут были зомби.

Я отбросил голову в сторону и вышел на улицу. Самый главный вопрос, который меня мучил: кто виновник сего инцидента? И догадка имелась.

Если существо, рядом с которым умирают деревья, прошло возле хлева, подобный эффект мог распространиться и на животных внутри. К сожалению, двор находился на отшибе, за ним росли лишь трава, да репей, и сколько бы я ни светил фонариком, никаких следов не обнаружил.

Решив продолжить поиски завтра, я отправился в избу. Меня не сильно смущало присутствие поблизости мёртвых животных: после той жути, которую я повидал во Сне, дохлые лошади и овцы не могли лишить меня самообладания. Просто постарался не думать о них. А вот загадочное птицелапое существо, вторгшееся в мир людей, не могло не внушать ужас, и чем дольше я за ним следовал, тем страшнее становилось.

Я поужинал и занялся магическими тренировками: опять попытался создавать изо льда разные фигуры. А когда устал, залез на печь и уснул. Я так умотался за день, что срубило меня мгновенно, стоило голове коснуться подушки.

На рассвете меня разбудил шум за окном. Я оделся и вышел посмотреть, что стряслось. В деревне оказалось полно народу. Причём все они явно откуда-то прибыли: улицы были заполнены лошадьми и телегами. На телегах сидели женщины с орущими младенцами и старики. Все мужчины, каких я встретил, имели при себе оружие.

Моё внимание сразу привлекла толпа, сгрудившаяся в центре деревни, и я поспешил туда. Перед селянами выступал здоровый мужик с саблей на боку. Остальные слушали его, затаив дыхание, и ужас был написан на лицах.

— Уходить вам надо, — убеждал он крестьян — видимо, местных. — Смерть пришла в эти края. Мертвецы по улицам бродят. У нас треть села померло этой ночью. А потом мертвецы поднялись и стали на живых бросаться. И не пристрелишь их никак. Сама Мара явилась к нам, чтобы собрать свой урожай. А потому, коли жить хотите, собирайте пожитки, берите коней и бегите, пока поздно не стало.

— Ох, что делается-то, люди добрые, — послышался тревожный ропот в толпе. — Конец времён наступает, не иначе.

Глава 15

Я подходил к селу Перепутье. Именно отсюда явились беженцы. С их слов я узнал, что началось всё на южной окраине, где в одну ночь умерли несколько семей, после чего покойники восстали и принялись бродить среди изб, кидаясь на живых.

Точного масштаба трагедии никто сообщить не мог. Узнав про такое, народ похватал лошадей и пожитки, какие кто успел, и повалил прочь из проклятого места. Покойники всё же загрызли нескольких человек. Среди беженцев попался один покусанный мужик, который чудом спасся из зубов своего односельчанина. Правда мужик этот рассказать уже ничего не мог, он сидел на телеге с замотанной окровавленной рукой и что-то бормотал: встреча с ожившим мертвецом произвела на него неизгладимое впечатление.

Я был уверен, что виновник этих загадочных происшествий — птицелапое существо. Оно брело на восток, по пути заходя в деревни и сёла, и несло смерть всюду, где появлялось. Но теперь я всерьёз сомневался, стоит ли продолжать преследование или, пока не поздно, лучше повернуть назад. Кажется, к нему нельзя было приближаться. Однако я надеялся на свою пищаль и пули с кристаллическим порошком. Если удастся нагнать существо, попытаюсь подстрелить его издали. Всего одна пуля могла положить конец тем бедам, которое монстр принёс в мир людей, и как бы мне ни хотелось свалить обратно в Высокое, я пошёл вперёд, желая покончить с тварью.

Мертвецов я увидел сразу же, как только вошёл в село. По улице брели двое. Их походка напоминала движение человекоподобных мор, и я даже подумал, не они ли это. Но когда приблизился, понял, что нет. Два синюшных бородатых мужика, одетых, несмотря на холод, в рубахи и порты, брели ко мне, шмыгая ногами и раскачиваясь. Заметив меня ещё издали, они укорили шаг, а потом и вовсе на бег перешли.

В моей руке уже была сабля, и я шёл на них, думая, как обезвредить столь странного противника. Первым на меня налетел низкий с широкой бородой. Схватив саблю обеими руками, я ударил ему остриём в глаз, да с такой силой, что пробил насквозь череп.

Второй — тощий покойник — тоже накинулся на меня, но я ушёл с линии атаки, одновременно выдёргивая из глаза первого саблю, и тощий по инерции проскочил мимо. Бородач же свалился на землю и принялся дрыгать руками и ногами, пытаясь подняться. Тощий развернулся и с неожиданной прытью снова напал и вцепился зубами в мой левый рукав. Мёртвые пальцы стали хватать меня за лицо, я кожей ощутил прикосновение холодной одеревеневшей плоти. Покойник пёр бестолково и упрямо. Его натиск был столь силён и стремителен, что я не удержался и повалился на землю, а труп никак не отпускал рукав моего кафтана. Ткань был толстая, и прокусить её у него не получалось, но сдаваться он не собирался: челюсть сжалась железной хваткой.

Я двинул гардой по лицу покойнику, попытался оттолкнуть — бесполезно. С горем пополам удалось попасть остриём ему в глаз — в моём положении это оказалось проблематично. Клинок проткнул глазное яблоко, которое вытекло на меня, а потом что-то хрустнуло, и сабля вошла глубже.

Но это не помогло: мертвец не разжимал зубы.

Я отпустил саблю, схватил покойника за шею, и чёрная ледяная корка вмиг расползлась по лицу, плечу и руке трупа. Он частично оказался обездвижен, и только теперь мне удалось отодрать его от рукава и оттолкнуть. Но едва я поднялся, как на меня налетел бородач с пробитой башкой. Я выставил вперёд обе руки, лицо и грудь бородача тоже оказались скованы льдом. Но даже в таком состоянии он продолжал переть на меня, и я еле успел отскочить в сторону, чтобы не оказаться сбитым с ног. Мертвец споткнулся и шлёпнулся на дорогу.

Затем я вытащил наконец-таки саблю из глазницы тощего покойника, и когда лёд начал исчезать, обезглавил по очереди обоих.

Лежащие на дороге и щёлкающие зубами человеческие головы производили не самое приятное впечатление, да и тела продолжали дёргаться, словно пытаясь подняться. Но тут уже ничего не поделать. Пришлось оставить, как есть.

Ожившие трупы в некоторых вещах оказались хуже мор. Мертвецы не чувствовали ни боли, ни страха, они пёрли вперёд вопреки всему, и даже клинок в голове их не мог остановить. Не обладай я морозными чарами, меня разорвали бы на куски. Обычному человеку с таким не справиться.

Драка с мертвяками вымотала меня физически, морально, и, если так можно выразиться, ментально, поскольку я снова ощутил изнеможение.

Я не знал, сколько трупов бродит по селу. Беженцы говорил разное: кто-то утверждал, что половина села померла, другие считали, что — треть. В любом случае, много. А я даже с двумя кое-как справился. Но моя задача была — найти следы птицелапого существа. А значит, мой путь лежал на южную окраину села, где всё началось.

Свернув за следующим домом, я увидел в конце улицы церковь. Возле входа стояли ещё четверо покойников. Я уже подумал обойти это место стороной, дабы не нарваться на новые проблемы, но тут меня окликнули.

— Эй, добрый человек! — кричал мужичина на колокольне. — Во имя спасителя нашего Стефана помоги нам выбраться отсюда или приведи подмогу. Мы заперты здесь и не можем выйти.

Я мысленно выругался: только этого не хватало. И что теперь делать? Лезть на четырёх покойников? С двоими кое-как управился.

Я махнул мужику рукой: мол, вижу тебя. И стал думать, как быть. Мертвецы смотрели на человека на колокольне и меня не замечали. Но стоит мне издать громкий звук, как они тут же ринутся на меня. И кто знает, сколько их там? Может, поблизости ещё с десяток бродит?

Выход, как ни парадоксально, подсказала открытая калитка неподалёку. Ну конечно же! Нужно их просто куда-то загнать и запереть. Они же бестолковые: прут всегда на пролом.

Я обследовал открытый двор. Внутри никого не было. Обшарив избу и примыкающий к нему амбар, я придумал план, который показался мне вполне осуществимым.

Тщательно всё подготовив, я вышел на улицу. Вскинул ружьё, прицелился и выстрелил. Целился я в здорового мужика в одной рубахе без портов. К моему удивлению, даже попал. Пуля его не убила, но нужный эффект получился: вся околачивающаяся возле церкви компания обернулась и, увидев источник звука, бодро поковыляла ко мне. Откуда-то выбрались ещё трое и последовали за своими умершими односельчанами. Теперь трупов было семь.

Семь мёртвых крестьян — мужиков и баб — в коричневых тулупах, платках и серых рубахах ломилась прямо на меня, а я повесил ружьё на плечо, достал на всякий случай саблю, хоть и не собирался ей пользоваться, и ждал. Нужно было поймать момент, иначе весь мой хитровымученный план пойдёт псу под хвост.

И вот уже считанные метры отделяли меня от группы мертвецов. Трупы перешли на бег. Я же ринулся в открытую калитку и помчал к воротам амбара. Покойники тихой молчаливой толпой ввалились следом. Я забежал в амбар, мертвецы — за мной. Из амбара имелся выход в сени. Я ринулся туда и едва успел закрыть дверь перед носом у моего самого резвого преследователя. Тот с разбега с грохотом влетел в створку, чуть не выломав её. Я же приморозил дверь к косяку. Подождал. Толпа ломилась в дверь и стены, пытаясь добраться до меня, а я, решив, что в амбар зашла вся группа, выскочил из сеней на улицу, побежал к воротам и закрыл их, тоже заморозив.

А потом запер калитку, и по лестнице, которую заранее приставил к скату над воротами, залез наверх. Оттолкнул лестницу и, спрыгнув с обратной стороны, снова оказался на улице. Мертвяки же остались в амбаре. Даже если они каким-то чудом догадаются выбраться оттуда, со двора им точно никуда не деться. Вот только, если жильцы решат вернуться, их ждёт большой сюрприз. А я не знал, как предупредить их. Даже если найду, чем сделать надпись на воротах, селяне всё равно её не смогут прочитать. Оставалось надеяться, что они догадаются не лезть сломя голову на запертый двор.

Зато путь к церкви теперь был свободен. Я вышел на площадь перед и огляделся. Вокруг тихо и пусто. Неподалёку — телега, доверху набитая утварью и прочими вещами, рядом — дохлая лошадь с разорванным горлом и мёртвый мужчина в тулупе (на этот раз мёртвый окончательно). Он лежал в луже крови, и шея его тоже была перегрызена.

Убедившись, что рядом нет оживших покойников, я подошёл к двери храма и легонько постучал. Мне открыли тут же, будто ждали.

В церкви находились шестеро. Сред них был высокий худощавый священник в чёрной сутане и накинутом поверх армяке. Он, как и отец Феодосий, был гладко выбрит, но имел, в отличие от того, довольно благостное выражение лица. Звали его отец Григорий. Он-то и позвал меня с колокольни.

Кроме него в здании находились две круглолицые полнощёкие девицы, которые сидели на лавке и испуганно таращились на меня, толстая женщина и два мужика — молодой и постарше. Молодой держал в руках пищаль.

Само же убранство церкви напоминало те святилища, в которых я побывал во Сне. Всё то же самое: длинный зал со скамьями, алтарь, узкие окна. Вот только вместо скульптуры божества за алтарём возвышалась крупная позолоченная эмблема — глаз в треугольнике. А по обе стороны от неё стояли две небольшие, в человеческий рост, статуи с молитвенно сложенными руками — наверное, какие-то святые.

— Спасибо тебе, добрый юноша, — проговорил вежливо и несколько высокопарно отце Георгий. — Воистину, Господь послал тебя к нам. Это настоящее чудо!

— Во истину чудо! — воскликнула полная женщина. — Благодетель ты наш. Думали уж, погибель пришла от сил вражьих. Это ж надо такому случиться. Господь всемогущий! Мёртвые поднялись. Что творится-то на земле нынче!

— Помолчи лучше, — проговорил отец Григорий, сердито зыркнув на женщину, а потом с прежним благостным выражением лица обратился вновь ко мне. — Скажи, добрый юноша, не знаешь ли ты, что случилось с остальными селянами. Выжил ли кто? Спаслись ли?

— Много, кто выжил, — ответил я. — В Старую Яму все пошли. И вам хорошо бы туда отправиться. Если поторопитесь, глядишь, и нагоните своих.

— Да, да, папенька, — затараторила одна из девиц, — уйдёмте отсюда поскорее. Жутко тут.

— Именно это мы и собираемся сделать, — успокоил её отец Григорий. — Добрый юноша, не мог бы ты ещё одну услугу оказать смиренному служителю божьему и всем этим несчастным: не проводишь ли нас к остальным? У нас одно ружьё только есть. Боюсь, не отобьёмся, если беда случится. Сколько скажешь, заплачу.

— Из села выведу, — сказал я, — а дальше — сами. Дорога безопасна. А у меня дела очень важные остались.

— И на том спасибо, благодетель ты наш, — рассыпалась в благодарностях женщина, — долгих лет жизни тебе и господнего благословения!

Мы вышли на улицу. Вначале — я, высматривая, не появились ли поблизости другие мертвецы, а потом — все остальные.

Набитая скарбом телега и дохлая лошадь недалеко от входа принадлежали отцу Григорию. С его слов я понял, что в бедственном положении семейство оказалось из-за супруги, которая слишком долго собирала в дорогу вещи. Собрать то собрала, а как выехали, тут-то и напали мёртвые. Успели забежать внутрь вместе с двумя мужиками (это были отец и сын), которые находились в это время поблизости. С ними шёл третий, но тот не успел и теперь лежал с перегрызенной глоткой возле телеги. Отец Григорий с недовольством поглядывал на свою полную жену и, пока говорил, не упустил шанс пару раз упрекнуть её в жадности.

Пока мы со священником ходили к его двору, который располагался рядом с храмом, за новой лошадью, я расспросил о происшествии. Ничего нового о ситуации в селе отец Григорий не рассказал, зато я узнал, что в девяти вёрстах к востоку отсюда находится сторожевая крепость Угрешь. Было неясно, отправился ли кто-то сообщить гарнизону о случившемся, но судя по тому, что полдня уже прошло, а подмога так и не явилась, скорее всего — нет.

После того, как компания спасённых мной людей покинула село, я вернулся к церкви и отправился туда, где, по словам отца Григория, всё началось, а именно к десятку изб на отшибе за ручьём. Я медленно прошёл по скрипучему дощатому мостику, миновал кусты и оказался среди дворов. Тут валялись тела — окровавленные и искусанные. Насчитал четыре: два мужских, два женских. Вдали между домами я заметил неподвижные фигуры — ожившие мертвецы здесь тоже были.

Меня они не увидел, а я не стал тревожить их. Моей задачей было найти следы, этим и занялся. Вот только на дороге оказалось так натоптано, что и следов не разглядеть.

Дорога уходила в степь, к крепости Угрешь, и скрывалась за горизонтом, на котором плыли тяжёлые тёмные тучи. Дул сильный ветер, сметая остатки снега и обнажая мёрзлый грунт. Казалось, следов тут уже не разглядеть. Но я всё же нашёл их: они вели к острогу.

И тут я снова задумался: а надо ли мне оно? Сомнения охватили меня. Что я найду в крепости? Очередную толпу мертвецов? Существо это было всегда впереди меня, и неизвестно, как далеко оно уже ушло, пока я возился со спасением селян. Во мне говорил страх. Я не знал, с чем столкнусь, и боялся этого, боялся, что существо окажется ещё ужаснее виденных ранее и что у меня не хватит сил справиться с ним.

И всё же я пошёл. Решил добраться до крепости и узнать, что там творится. Быть может, гарнизон ещё жив, и мне удастся предупредить его. Быть может, там я настигну, наконец, существо, что несёт смерть всему вокруг.

Когда я добрался до Угреши, уже смеркалось.

На пригорке у реки стояла деревянная крепость. Частокол, четыре угловые башни и одна воротная возвышались одиноким оплотом цивилизации среди бескрайних диких просторов. Острог был окружён рвом с водой. Дорога спускалась к реке, пересекала её по мосту и уходила в дальние дали. Здесь начиналась степь, которая, по поверьям местных жителей, раскинулась далеко на восток, где упиралась в горы Тишины. И за горами теми, как поговаривали, никто никогда не бывал, и находился там ни много, ни мало край земли.

Мост через ров был опущен, и я беспрепятственно проник внутрь. Меня никто не встретил, никто не окликнул с башни, да и в крепости самой никого не было. Точнее сказать, гарнизон тут был, но был он уже мёртв. Среди бревенчатых построек стояли неподвижные фигуры в синих мундирах с красными обшлагами и лацканами. Теперь солдаты жили другой жизнью. В сумерках представшая передо мной картина выглядела весьма зловеще.

А посреди крепости, рядом со срубом церкви, подрагивал и искрил воздух. Здесь тоже образовалась брешь.

Дальше идти было некуда. Дальше — только пустота. А здесь все мертвы. В крепость, понятное дело, заходить я не стал, не желая попасть в руки покойников, лишь постоял немного в воротах, огляделся и вздохнул: путь мой оказался бессмысленным, ничего я не нашёл, кроме смерти, которая отныне обитала в этих краях, вытеснив живых. Развернулся и побрёл обратно. Сгущались сумерки. На пути сюда ветер дул мне в лицо, мешая идти, а теперь подгонял в спину, и было это, как нельзя кстати, поскольку сил почти не осталось.

До Перепутья я добрался уже в темноте при свете фонаря. Нашёл на окраине подальше от мертвецов незапертую избу и заночевал там, заперев, как следует, все двери. Больше всего я сейчас жалел, что нет лошади. Завтра предстояло проделать обратный путь, а мне до чёртиков надоело ходить на своих двоих, да ещё будучи нагруженным оружием и вещами.

За окном завывал ветер, а я улёгся на кровать в отгороженной от горницы комнате и уснул.

Мне приснилось, как я опять шагаю по пустому городу среди каменных тесных домишек, наставленных впритык друг к другу. Это был город из Сна. Я узнавал эти улицы: я не первый раз ходил здесь. Но сейчас я что-то искал. Я бродил меж домов и смотрел по сторонам. Порой казалось, за следующим углом найду то, что хотел, но и там никого не оказывалось. Я не знал, что ищу, но продолжал своё бессмысленное занятие, углубляясь в пустые кварталы.

И вдруг я увидел её. Девушка с длинными белыми волосами стояла посреди улицы, и чёрные одеяния её развевались на ветру. Казалось, она звала меня за собой, и я понял, что искал именно её. Однако как только я шагнул навстречу, девица тут же упорхнула за ближайший дом. Я ускорил шаг, а потом побежал. До дома добрался очень быстро, забежал за угол… и остановился, не в силах сделать и шага. Дорога вела вверх, на гору, на которой возвышался дворец. А у подножья стояло существо с огромной клюкой и мёртвой лошадиной головой — то существо, что я видел перед тем, как выйти из Сна. То существо, которого так боялись сноходцы…

Боль. Проснувшись среди ночи, я ощутил её всем телом, как и в тот раз, когда белокурая девица вколола мне в сердце сыворотку. На руках появлялись и исчезали чёрные кристаллы, и плоть мою разрывало на куски. А за окном по-прежнему дул ветер — настоящий ураган, который выл и ревел в зимней ночи, словно огромная мора, выбравшаяся из Сна.

Я дотянулся до лежавшего рядом на лавке фонарика и включил его. Тёплый луч света будто уменьшил боль, но не существенно. Я скрючился на кровати и ждал — ждал, когда эта пытка прекратиться.

А пытка не заканчивалась. Кристаллы по-прежнему появлялись на теле, а вены чернели под кожей тонкими линиями. Я не знал, что делать. Одна мысль крутилась в голове: когда же это пройдёт? Ни о чём другом думать сил не оставалось.

И вдруг из мрака памяти отчётливо всплыли слова Томаша, сказанные в тот день, когда он впервые принял сыворотку из пепельной смолы. «Теперь мне эту дрянь нужно хлебать постоянно», — говорил старик. «Что, если и мне — тоже? — подумал я. — Если я приму раствор, боль пройдёт?»

Подождал ещё немного, но боль не ослабевала, и тогда я решил попробовать. Другого выхода всё равно не видел. Кое-как поднялся и дотянулся до камзола, который тоже лежал на лавке и во внутреннем кармане которого я прятал фляжка с сывороткой. Трясущимися руками я достал сосуд и пипетку, набрал немного жидкости и капнул на язык. А потом снова лёг в кровать и стал ждать, что будет.

Некоторое время не происходило ничего, а потом боль резко начала ослабевать и прекратилась в считанные минуты. Внутри я чувствовал лёгкий холодок, что рождался где-то в области сердца и расползался по всему телу. Ощущение не самое приятное, но это — мелочи по сравнению с тем, что было до этого. Вскоре я снова забылся сном.

Проснулся, когда уже рассвело. Ветер по-прежнему дул, но гораздо слабее, чем ночью. Серый свет пробивался в окно. Кажется, я спал слишком долго. Я не знал, сколько сейчас времени, знал лишь то, что сегодня мне нужно вернуться в село. Дело сделано, теперь осталось показать старосте пепел и получить вознаграждение, и можно быть свободным, если, конечно, в моё отсутствие не возникло новых проблем.

Я вскочил с кровати и второпях стал одеваться. На удивление, чувствовал я себя превосходно, усталость полностью пропала, даже мышцы не болели после длительной ходьбы. Ум был ясен, ощущался какой-то необычный душевный подъём.

А на улице снега намело по колено. Оказывается, пока я спал, разразился буран, и снегом занесло всю округу. Белые хлопья до сих пор валили с тяжёлого, набрякшего синевой неба. И это было плохо. Одно дело идти по ровному грунту, другое — лезть по сугробам. Теперь на дорогу уйдёт значительно больше времени, нежели я планировал.

Я уже собирался покинуть убежище, когда услышал за окном шаги и фырканье лошадей. Стало интересно, кто забрёл в деревню. Какие-то путники? Или солдаты с одной из соседних застав, узнавшие о происшествии?

Я прижался к стене и выглянул в окно. Изба находилась на окраине, мимо пролегала дорога, ведущая к Старой Яме. По дороге ехали десять всадников. Я сразу понял, что это — не солдаты. Поверх толстых тулупов были надеты кожаные пластинчатые кирасы, а головы закрывали кожаные шлемы с меховой оторочкой. На поясах висели сабли, к сёдлам приторочены ружья. В облике воинов было нечто восточное.

Вдруг один из всадников резко обернулся и вытаращился в окно, через которое я наблюдал за дорогой. А я уставился на всадника, не в силах отвести взгляд. Такого я ещё не видел: лицо воина было сплошь покрыто мелкими чешуйками.

Глава 16

Лицо напоминало человеческое, но отличия всё же имелись: широкий рот, приплюснутый нос, с трудом заметный на чешуйчатой коже, миндалевидные глаза с длинными зрачками, как у рептилий. Похоже, именно этих существ местные жители называли «драконами». Драконы эти обитали в степи и время от времени вторгались в приграничные области. Вот и теперь, видимо, они решили совершить рейд на княжеские земли, и так совпало, что защищать эти земли сейчас оказалось некому: гарнизон ближайшей крепости был мёртв.

За окном началась суета, драконы что-то говорили друг другу на непонятном языке, ржали лошади. Казалось, меня не должны обнаружить: с такого расстояния невозможно разглядеть в маленьком окошке прижавшуюся к стене фигуру. Но кажется, противник всё же заметил меня, несмотря на все меры предосторожности. Я накинул перевязь с саблей и пистолетами и взял ружьё. Приготовился.

Суета на улице прекратилась, а потом я услышал, как кто-то трясёт калитку. Опять началась возня, у ворот зафыркала лошадь. Чтобы понять, что происходит, требовалось высунуться из окна, а это я сделать сейчас не мог. Ясно одно: противник что-то замыслил. Вероятно, драконы хотели проникнуть во двор.

Двор и изба являлись эдакой миниатюрной крепостью, в которой можно держать оборону против превосходящих сил. Во двор забраться было относительно легко. Ворота, хоть и высокие, но если встать на лошадь, перелезть — раз плюнуть. А вот в дом попасть гораздо труднее: дверь крепкая, окон мало, да и те узкие. Не бойницы, конечно, но взрослому человеку протиснуться в них будет проблематично, даже если раму выломать. Я не сомневался, что смогу просидеть в осаде довольно долго. По крайней мере, до тех пор, пока враги не придумают, как избу поджечь.

Этого я решил не ждать. Выбил окно прикладом, высунул ружьё и выстрелил в ближайшего всадника. Лошадь заржала и завертелась, всадник покачнулся, но не упал. Я был уверен, что попал, но противника даже не ранило. Похоже, правду про них говорят, что пули не берут.

Драконы принялись стрелять по окну, и мне пришлось спрятаться.

Было удивительно, сколь толстая чешуя у этих существ, раз пуля не пробила её с нескольких метров. Но я рассудил, что наверняка на теле их есть участки, где защита слабее. Например, лицо. А на глазах так и вовсе нет брони. Вот только попробуй попади туда…

Перезарядив ружьё, я прицелиться в лицо одного из драконов, но промахнулся.

В это время в горнице, что находилась за стеной, разбилось окно. Значит, противники уже перемахнули через забор, и теперь лезли в избу.

Держа в руках оба пистолета, я высунулся в горницу. В меня выстрелили через окно, но промахнулись. В оконном проёме я увидел чешуйчатое лицо с широким ртом и змеиными глазами и разрядил в него один из пистолетов. Лицо пропало, послышались звук падения и взволнованные голоса на улице.

Подбежав к разбитому окну, я увидел во дворе троих. Четвёртый — тот, в кого я выстрелил — валялся на боку рядом с поваленной бочкой, на которую забрался, чтобы залезть в избу. Один за другим грохнули три выстрела, но ни одна пуля в меня не попала: я спрятался. Но тут же высунулся снова и разрядил вначале кристаллический пистолет, а затем — колесцовый, который таскал с собой заткнутым за ремень.

Теперь предстояло перезарядить все три.

На улице всё стихло, только лошади топали по снегу, да враги изредка переговаривались. Наверняка, замышляли, как выкурить меня отсюда. А я заталкивал в стволы пули, готовясь отбивать новый штурм.

Вдруг — выстрелы на улице. Желая узнать, с кем завязалась драка, я подобрался к окну спальни и выглянул. Передо мной предстала следующая картина. По полю, метрах в двадцати-тридцати от избы скакала белая лошадь, на ней — всадник в красном кафтане с позолоченной вышивкой, меховой шапке и чёрных ботфортах. По нему-то и вели огонь драконы.

Но всадник не стрелял. Правой рукой он держал поводья, в левой же ладони что-то светилась. Вокруг неё в воздухе висели огоньки. Всадник вытянул руку в сторону драконов, и огоньки с воем и жужжанием, похожим на звук осколков разорвавшегося снаряда, полетели в противника.

С наружной стены что-то застучало, разбились оставшиеся окна, я пригнулся, но перед этим успел заметить, как два всадника рухнули на землю.

А на улице не прекращались вой и жужжание осколков. Испуганно ржали лошади, раздавались предсмертные крики. Сквозь окна огоньки влетали в помещение, врезались в стену и гасли. Приглядевшись, я понял, что это вовсе не огоньки, а острые куски камня величиной примерно с палец. Они были запущены с такой силой, что вонзались в брёвна, словно нож в масло.

Всадник в красном кафтане владел чарами. Значит, человек этот — знатного происхождения. Об этом же говорила и богатая одежда ярких цветов.

Но несмотря на внезапно прибывшую подмогу, сидеть сложа руки я не собирался, тем более, что чувствовал в себе большие силы. Во дворе слышались голоса: противник пытался укрыться за оградой. Взяв в руки оба пистолета, я вышел в сени и приоткрыл дверь на улицу: там стояли четверо. Трое перезаряжали ружья, один целился во всадника.

Распахнув дверь, я выскочил на крыльцо. На меня все обернулись. Прицелился в лицо ближайшему и спустил курок. Существо как подкошенное рухнуло в снег.

Второй пистолет я тоже разрядил, но попал в кирасу одному из драконов.

Тот, что стоял у калитки, направил на меня ружьё и выстрелил, после чего все трое выхватили сабли и бросились ко мне. Я стоял на крыльце, в моей руке уже был третий пистолет. Я протянул левую ладонь и направил морозные потоки в одного из бегущих. Лёд охватил его с головы до ног чёрными кристаллами. Пистолет я разрядил в того, который уже поднимался по лестнице — пуля попала прямо в широкий рот, и дракон скатился вниз.

Последний отошёл в сторону, чтобы не оказаться сбитым повалившимся телом, и продолжил подниматься. Я обнажил клинок. Не давая дракону забраться на крыльцо, парировал два удара и толчком ноги отправил его вниз по лестнице, а сам сбежал следом. Противник вскочил и выставил саблю перед собой, отбивая мой удар. Второй и третий тоже оказались отбиты, четвёртый же достиг цели, и клинок вонзился в шею чешуйчатого существа под подбородок. К счастью, тут тоже природный панцирь оказался не слишком прочным, и я с лёгкостью пробил его.

Всё это время замороженный неподвижно валялся на снегу. Я сам не ожидал от себя такого. Мало того, что лёд полностью покрыл тело змееглазого, так ещё и чары подействовали метров с трёх-четырёх, тогда как прежде дальше полуметра морозить не получалось. А я всё ещё чувствовал себя полным сил.

Я перевернул существо ногой на спину. Лицо его замёрзло. Значит он, скорее всего, задохнулся.

А в это время на улице перестали жужжать каменные осколки. Воцарилась тишина. Я подошёл к калитке, выглянул и тут же спрятался: всадник на белой лошади стоял в какие-то метрах от меня, и вокруг руки его кружили светящиеся камни.

— Не стреляй! — крикнул я на всякий случай. — Их тут нет.

— Кто бы ты ни был, выходи, — раздался властный женский голос. Так вот значит, как оно: это был не всадник… а всадница.

С саблей в руках я вышел на улицу.

Передо мной на белой лошади восседала молодая женщина в красном жюстокоре с меховыми манжетами и воротником, и широкими лацканами, расшитыми золотой нитью. Он был подпоясан ремнём, на левом боку висел палаш с узорчатой массивной гардой. Одежда выглядела богатой и в то же время какой-то поношенной: мех свалялся, а сукно местами выцвело.

Из-под тонких бровей на меня пристально смотрели карие глаза. Лицо девушки имело гордый и, я бы даже сказал, надменный вид: подбородок приподнят, взор чуть прищурен и направлен сверху вниз (что, в прочем, не удивительно, раз она сидела на коне). Да и горделивая осанка отличала девушку от простых людей. В каждом жесте чувствовалось какое-то особое достоинство.

Вокруг лежали тела. Человекоподобные существа валялись с пробитыми кожаными кирасами в лужах собственной крови, пропитавшей снег. Две лошади лежали убитыми, одна дёргала ногами и издавала жалобное ржание, остальные бродили по округе.

— Кто таков? — спросила всадница приказным тоном.

— Обычный путник, — ответил я. — А ты кто?

— Боярыня Белогорская, — произнесла девушка и, смерив меня взглядом, добавила. — Ты не похож на обычного путника. Что ты тут делаешь? И что случилось в деревне?

Решив, видимо, что угрозы я не представляю, молодая боярыня слезла с лошади. Она была довольно высокой по сравнению с местными жителями, хоть и пониже меня.

Рукой, затянутой в чёрную перчатку, она вытащила из ножен палаш и, подойдя к лежащему рядом телу, воткнул ему клинок в шею, затем добила раненую лошадь и обернулась ко мне:

— Ну? Говори. Что здесь случилось, откуда и куда ты держишь путь?

— Иду из Угреши в Высокое, — ответил я честно. — В Угреши образовалась брешь. Весь гарнизон мёртв. Тут, по селу, тоже мертвецы бродят, так что будь осторожнее. Они ведут себя довольно агрессивно, когда встречают живых. Вероятно, во всём виноваты существа из Сна. Это всё, что я знаю.

— Интересно, — боярыня подошла к следующему телу и тоже вонзила ему клинок в горло, потом снова повернулась ко мне: — Значит, ты едешь в Высокое? Это где?

— Верстах в тридцать отсюда на запад.

— Это владения Черемских?

— Возможно, — пожал я плечами.

— По какому делу ты ездил в Угреш? — спросила девушка тоном, не терпящим возражений. Такой допрос начинал меня напрягать.

— По личному, — ответил я.

— Хватит вилять. Когда я тебя спрашиваю, ты должен отвечать. Что ты делал в пустой избе? Не мародёр ли ты часом? И… почему мне твоё лицо кажется знакомым? Кто ты?

Последнее мне совсем не понравилось. Она меня знает? Нет, вряд ли. Возможно, просто где-то видела. Если княжество небольшое, то все бояре наверняка в лицо знают князя и его семью. А мне это сейчас совсем ни к чему.

— Как я сказал, я просто путник, — спокойно ответил я. — Остановился вчера на ночлег. Сегодня собирался продолжить путь, а тут — эти. Вряд ли мы где-то виделись. Обозналась, наверное. Бывает.

Девушка прошла к калитке и заглянула внутрь:

— Просто путник, который перебил толпу чешуйчатых, — хмыкнула она. — И разговариваешь ты не как простолюдин, без подобающего обращения. И да, у меня хорошая память. Так что не надо мне мозги пудрить, — она убрала палаш в ножны, а вокруг ещё левой руки снова закружились светящиеся осколки. Да и лицо её изменилось: теперь оно было пепельно-серого цвета, словно высеченное из камня, прорезанного тонкими блестящими прожилками.

— Мне больше нечего добавить, — сухо произнёс я. Меня всё больше напрягала сложившаяся ситуация. Разговор мог перерасти в драку, а я не знал, будут ли мои чары сильнее.

— Как тебя звать? — спросила девушка.

— Александр.

— Александр… — повторила она задумчиво, будто вспоминая что-то.

— Послушай, — сказал я примирительным тоном. — Может, уберёшь эти свои… чары. Я просто иду своей дорогой и никому не желаю зла. Спасибо, что помогла с этими уродами, но, наверное, у тебя тоже есть свои дела, так что давай просто разойдёмся миром.

Девушка подошла ко мне и вытащила один из кристаллических пистолетов.

— Что это? — удивилась она. — Ты умеешь повелевать кристаллами? Значит, ты либо светлейший, либо… полукровка.

Магические осколки над ладонью её пропали.

— Значит, умею, — я забрал из рук молодой боярыни своё оружие и уставился на неё. — Будешь дальше гадать?

Под моим взглядом девушка даже как будто стушевалась, но быстро взяла себя в руки.

— Но почему тогда ты не хочешь назвать свою фамилию? — спросила она, но уже не прежним приказным тоном, а скорее с недоумением. И недоумение это было настолько искренним, что я чуть не рассмеялся. Возможно, то, что я отказался это сделать при встрече с другим светлейшим, действительно выглядело странно. Я не знал, как тут принято.

— На то есть причины, — я запихнул пистолет в кобуру.

— Где открылась брешь, ты знаешь? — девушка резко сменила тему. — Необходимо поставить в известность гарнизоны соседних острогов и ритуальный отдел. Брешь нужно закрыть, как можно скорее.

— Знаю. Одна брешь в Угреши, внутри крепости, прямо посреди двора. Там полно мёртвых солдат, которых почти невозможно убить. Вторая — верстах в пятнадцати к югу от Высокого. Других брешей я тут не видел.

— Две бреши так близко друг от друга — это очень странно, — произнесла, нахмурившись, молодая боярыня. — Я не помню, когда было такое. Дело серьёзнее, чем я думала. Ты можешь рассказать, где именно вторая брешь?

Я, как мог, объяснил, как туда добраться от Высокого.

— Моры уже вышли в Явь? — спросила девушка.

— Я убил четырёх, похожих на собак. Они напали на деревеньку неподалёку. Может быть, появились и другие в моё отсутствие. Ещё одна ходит по округе и умерщвляет всё живое. Я пытался её выследить — ничего не получилось. Скорее всего, ушла в степь или обратно в Сон.

— Так, ты должен поехать со мной и всё рассказать коменданту в Степной, — сказала боярыня. — Надо остановить это.

— Нет, извини, но не поеду, — ответил я. — Думаю, сама справишься, а мне нужно возвращаться в Высокое.

— Что ж, как хочешь, — девушка забралась в седло. — Тогда прощай.

Она пришпорила лошадь, и та потопала в направлении Старой Ямы.

— И тебе счастливого пути, — произнёс я вслед.

Странная встреча. Очень неожиданная и странная. Каким образом сюда забрела эта благородная девица, чего забыла в этой глуши? Почему одна, без свиты, слуг и родственников? Впрочем, вряд ли теперь это имело большое значение. Главное, что удалось избежать драки, которая могла закончиться не в мою пользу. А ещё беспокоило, что девушка чуть было не узнала меня. Наверное, и правда, видела на каком-нибудь приёме у княжеской семьи.

***

А вскоре я и сам уже ехал по белому полю. Подо мной был скакун одного из убитых драконов, второго я вёл следом. Поначалу я опасался, что будет сложно управляться с лошадью, но моё новое тело оказалось прекрасно приспособлено к передвижению верхом. Сев в седло, я почувствовал себя в родной стихии. Со своим транспортным средством я очень быстро нашёл общий язык.

В седельных сумках, украшенных тиснённым узором, нашлись съестные припасы: солонина и копчёности. В висящем на седле бурдюке бултыхался какой-то молочный напиток, напоминающий кумыс.

К седлу второй лошади я привязал ружья кочевников — это были лёгкие кремневые карабины, украшенные узорами в восточном стиле. Такое оружие неплохо подходило для конной стрельбы. Забрал их в надежде продать в городе. Ну или, может, себе тоже оставлю один образец — не решил ещё.

Метель снова разыгралась. Лошади медленно плелись по сугробам, а я едва видел дорогу впереди. Мне за шиворот набился снег. Хоть я не ощущал холода, но чувство было неприятное. Одной рукой я держал поводья, другой придерживал треуголку, чтобы не слетела от порывов ветра, старался поплотнее натянуть её на лоб, защищая лицо от вездесущих белых хлопьев.

Боялся я сейчас одного: того, что стемнеет раньше, чем я доберусь до Старой Ямы. Я и так не видел дорогу, которую снег сравнял с полем вокруг, а в ночи я и ориентиры перестану видеть.

Мысли же мои были заняты сном, увиденным сегодня ночью. Прежде мне и более странные сны снились, но этот вызывал какую-то смутную необъяснимую тревогу, с которой я никак не мог справиться. Раньше, в своём мире, я бы придал ему не большее значение, чем остальным снам: никогда не считал, что этот набор картинок и образов несёт в себе что-то важное. Но в этом мире могло быть всё, что угодно. Невольно лезли в голову мысли: вдруг увиденное имеет смысл? И если так, то какой?

Я всё гадал, что за жуткое существо с лошадиным черепом вместо головы приснилось мне? Во Сне его видели и Прошка, и я пред тем, как отправиться в Явь. Мужики называли его Марой и боялись больше всех остальных тварей вместе взятых.

А что, если именно оно было птицелапым монстром, за которым я гнался последние два дня? Конечно, не факт. Во Сне полно неведомых тварей. Но мысль эта не оставляла меня. А ещё подумалось, что появление брешей тоже может быть как-то связано с этим существом.

Что-то в этом мире творилось нехорошее. Даже молодая боярыня удивилась такому количеству брешей.

Когда я добрался до Большой Ямы, снег идти перестал, хоть ветер дул с прежней силой. Начало темнеть. Переться в ночь по снежному полю, не зная дороги, казалось глупой затеей, а значит опять придётся пороситься к кому-нибудь на ночлег. Ну или остановиться там же, если хозяева до сих не вернулись в свою избу.

Однако в деревне меня ждал сюрприз: тут было пусто. Я сразу понял, что люди сбежали, испугавшись нашествия мертвецов. Что ж, тем лучше…

Посреди деревни стояла телега, заметённая снегом. Привязав лошадей к дереву, я подошёл ближе. Возле телеги находилось несколько бугорков, как будто там что-то лежало. Я смахнул снег с одного. Луч моего фонаря упал на лицо… Точнее на то, что осталось от лица. Теперь это был череп со свисающими клочьями расплавленной кожи, застывшими на одежде и костях. Глаза тоже вытекли.

Меня аж перекосило от этого зрелища.

Я принялся разгребать тело. Узнал армяк и чёрную сутану. Отец Георгий! Это был он. Разгрёб другие сугробы, тем лежали остальные: дочери, жена священника и два мужика. Все они выглядели примерно так же. Их кожа расплавилась, стекла с лиц и застыла.

Люди не могли такое сделать, значит, в округе появилось ещё одно исчадие Сна.

Снова вспомнились слова Томаша: «Как видишь красные глаза — улепётывай со всех ног. Иначе кожа слезет с костей». Это он говорил про монстра, которого сноходцы называли жнецом. Неужели он здесь?

Меня бросило в холодный пот. И дело даже не в том, что я не знал, смогу ли убить существо или нет — я содрогался при мысли об тех ужасах, которые жнец здесь может сотворить. Живо представились деревни, завалены мёртвыми телами с оплавившейся кожей.

Я снял с плеча пищаль и стал осматриваться, нет ли поблизости жнеца.

Насколько я знал, жнецы появляются в темноте. А значит, он мог бродить рядом… Или находиться уже в десятках вёрст отсюда, может быть, даже в Высоком…

Заночевал я в той же избе, что и на пути в Перепутье, а утром двинулся дальше. Наличие лошадей принесло новые проблемы: животных требовалось чем-то кормить, а я не знал, чем и как, а интернета, чтобы посмотреть, разумеется, не было. Насколько я слышал, лошадям нужно давать сено или овёс. Овса не нашёл а вот сена во дворе оказалось много — тут имелся сеновал под навесом.

А пока лошади ели, я пошёл ещё раз посмотреть на мёртвых животных. К моему удивлению, трупы теперь лежали в стойлах, не подавая признаков жизни. Значит, эффект «зомби» был недолговременным: примерно два-три дня. Ну хоть одна хорошая новость.

До Высокого добрался в тот же день, хоть и не без проблем. На подъезде к селу я увидел составленные кругом крестьянские телеги и кибитки и стреноженных лошадей. Сразу понял: беженцы. Они почему-то решили остановиться тут. Расположились на левом берегу неподалёку от изб, тогда как церковь и дом старосты находились на правом.

Первым делом я отправился к Фёдору. Он рубил дрова во дворе, когда я вошёл. Оторвавшись от своего занятия, он вначале вскинул брови от удивления, а потом снова нахмурился.

— Живой, значит, — староста вонзил топор в пень и направился ко мне. — А мы-то думали, тебя — того, съели.

— Меня не съедят. Я не вкусный, — отшутился я.

Прошли в избу. Я снял свой кафтан, оставшись в одном камзоле, и мы с Фёдором уселись за стол.

— Где бродил-то? Чего видал? — начал расспрашивать меня староста. — Тут страсти знаешь какие творятся? Собаки по сравнению с тем, что в Перепутье и Старой Яме произошло — пустяки.

— Знаю, я там был, — кивнул я.

— Понятно, — протянул Фёдор и посмотрел на жену, которая возилась у печи. — Слыш, Манька, иди на улицу, не для твоих ушей разговор.

Жена Фёдора — коренастая женщина с хмурым, постоянно усталым лицом поворчала немного, но мужа послушалась.

— Выкладывай, — сказал Фёдор, когда мы остались одни. — Сделал, что обещал? Кажи пепел.

— На улице покажу, — сказал я. — И нос заткни тряпкой. Нельзя им дышать.

Мы снова вышли во двор, и я мельком продемонстрировал пепел. А потом вернулись в дом, и я поведал о своём пути. Рассказал про брешь в Угреши, про ожившие трупы и про существо, которое несёт с собой смерть и поднимает покойников. Правда, догадки свои озвучивать не стал. Так же рассказал про жнеца, который вероятно бродит где-то поблизости, и предупредил, что с наступлением темноты лучше сидеть по домам. Поведал я и о чешуйчатых, разъезд которых обнаружил вчера утром в Перепутье.

Фёдор сидел мрачнее тучи, а когда я закончил, даже заговорил не сразу.

— Дела… — наконец протянул он. — Жутко стало жить на свете белом.

— Ну а у вас что происходит? — спросил я.

— А что у нас? Мужики приезжали позавчера из Старой Ямы. К отцу Феодосию сразу. Не знаю, чего они там нарешали. Но кажись, отец Феодосий всё же напишет, куда полагается. Нельзя иначе. А меня вот вчера барин звал на разговор, серчал весьма за тот поход наш на ветряковцев. Грозился всё, что выпорет, да оброк больше станет взымать. Якобы, убытки у него из-за нас теперь… Ну выпороть-то, может, и не выпорет — не до того нынче, а вот оброк… — староста вздохнул. — Да беженцы вот. Небось, видал, когда проходил?

— Видел, — подтвердил я. — Так и вам тоже неплохо было бы уехать, пока всё не уляжется.

— Рады были бы, — угрюмо произнёс Фёдор, — да барин не велит. Не отпускает — и всё. Говорит, никто сюда не придёт.

Получив за работу три с половиной рубля, я отправился к Фросе на свою съёмную квартиру. Душа ликовала, предчувствуя тёплую встречу. Ощущал я себя так, словно возвращался домой после долгого странствия. Хотя умом-то я понимал, что нет у меня в этом мире дома. Более того, уже завтра или, в крайнем случае, послезавтра надо двигаться в сторону Ярска. Теперь у меня есть и лошади, и оружие, которое можно продать. Этим и надо заниматься, чтобы обеспечить себя на первое время.

Фрося, как обычно сидела за ткацким станком, работала. У ног её возилась трёхгодовалая дочь. Егор таскал воду из колодца — я встретил его у калитки. А его мелкий племянник где-то бегал.

Увидев меня, Фрося аж руками всплеснула:

— Живой! Вернулся! Да что ж долго-то так? А мы-то думали… Сказал: три дня. Три дня прошло — а всё нету. Я ж извелась тут.

— Да нормально всё, — улыбался я. — Чего со мной сделается? Просто пришлось сходить дальше, чем планировал… Слушай, у меня там две лошади. Надо бы их как-нибудь пристроить. Честно говоря, я плохо представляю, что с ними делать, чем кормить и всё такое. Поможешь, а?

Я рассчитывал сегодня отдохнуть, но весь день было не до отдыха. Пришлось научиться снимать и одевать сбрую и слушать рассказы Фроси о том, как следует ухаживать за животными. В общем, мороки с лошадью оказалось гораздо больше, чем с машиной. Но лошадь здесь была необходимостью, если я, конечно, не хотел и дальше вёрсты пешком наматывать, таская на себе кучу вещей. Потом я занялся осмотром и учётом добычи. Помимо ружей, тут были порох, пули, ещё куча разной мелочёвки, среди которой даже пулелейка нашлась.

Только вечером, за трапезой я, наконец, рассказал Фросе о своём путешествии. Конечно же, предупредил, что из дома без особой надобности лучше не выходить, особенно в вечерние часы.

Фрося только качала головой и ужасалась происходящему.

— Ну а ты что дальше? — спросила она.

— А что я? Поеду в Ярск. Завтра или послезавтра.

— И бросишь нас тут, значит, в беде? — с упрёком посмотрела на меня Фрося. — Торопишься что ли куда?

Я задумался. С одной стороны, кто они мне? Простые селяне, с которыми меня случайно свела судьба, и кому я помог за небольшое вознаграждение. А с другой стороны, кроме меня их даже защитить сейчас некому, если нападут моры. Да и торопиться было действительно некуда.

— Не знаю… — вздохнул я. — Теоретически, могу остаться ещё на несколько дней, пока клирики не приедут брешь закрывать.

Мы ещё некоторое время болтали. Уже хотели идти спать, как вдруг услышали на улице шум. Выглянув в окно, я увидел, что перед домом собралась толпа. Люди шумели, некоторые держали факелы. В дверь начали ломиться.

Мы с Фросей удивлённо переглянулись, и Фрося пошла на крыльцо.

— Чего надо? — крикнула она. — Какого рожна припёрлись?

— Пусть жилец твой выйдет, — крикнул кто-то. — Не выйдет, хату спалим.

— Да, пущай колдун выходит, — вторил ему другой голос.

На дверь начали наседать со всех сил. А я находился в полнейшем недоумении. Казалось, ещё несколько дней назад я с этими людьми дрался бок о бок, их я от всякой нечисти защищал, а теперь они обзывают меня колдуном и зачем-то требуют к себе, причём, судя по гневным выкрикам, с не самыми добрыми намерениями.

Я надел кафтан, взял оружие и вышел на крыльцо.

Глава 17

— Чего надо? — крикнул я.

— Выходи, колдун! — ответили из толпы. — Из-за тебя все беды! Это ты чудищ наслал. Погибель нам принёс.

— Сдурели? Я защищал вас, а вы меня обвиняете?

— Защищал он! — пробасил другой голос. — Сам накликал на нас бесов, а потом ещё и деньги трясёт.

— Выходи, — крикнул третий голос, молодой совсем, — а не то спалим тут всё.

— А может, Фроська с ним заодно? — предложил четвёртый. — Да чего с ними церемониться? Выноси ворота, мужики!

— Вы что делаете? — чуть не завизжала Фрося, напуганная этим заявлениями. — Чтоб вам пусто было, супостаты! Зачем честного человека оговариваете? Какой бес в вас вселился?

— Иди домой и запри дверь, — велел я.

— Ещё и покрывает, — пробасил голос. — Сама спуталась с колдуном, блудница клятая. Мужика извела своего, теперь блудит направо и налево. Жги всех!

Натиск усилился, засов на воротах затрещал. Пёс метался на цепи, заливаясь лаем.

— Первый, кто сюда войдёт, получит пулю в лоб, — крикнул я, доставая пистолеты, — а второму вспорю брюхо. Заходите, если не боитесь.

— Сжечь их! — снова закричали. — Кидай факелы.

— Чего стоишь? — обернулся я к растерявшейся от ужаса Фросе. — В горницу! Если начнут бросать факелы, швыряй обратно. Ну?

Звук разбитого стекла вывел девушку из ступора, она побежала в дом. А я спустился с крыльца, готовый встречать гостей. Оставалось полагаться только на чары. Я не хотел никому их показывать, но теперь-то какой смысл скрывать? Меня и так уже колдуном считают. Значит, будем колдовать. Глядишь, испугаются и разбегутся. Я даже не сомневался в этом, а потому и не испытывал страха перед толпой — только недоумение.

В моей голове никак не укладывалась, как это возможно? Я же помогал этим людям, защищал их, рискуя жизнью, и такую благодарность получаю в ответ? Неделю назад они встречали меня со всем радушием, а теперь я для них — враг номер один и виновник всех бед.

Впрочем, я догадывался, почему они столь агрессивно себя ведут. Виной тому страх и невежество. Крестьяне видели проблему, но не понимали её истинных причин, а потому просто искали крайнего. Ну и нашли меня — загадочного незнакомца, который явился в село за два дня до появления мор. Ну селяне и сделали определённые выводы со свойственной им простотой.

Схватка была неминуема, мои руки заледенели. Я готовился заморозить тех, кто первым ворвётся во двор.

На улице раздался свист.

— Эй, а ну разойдись! — крикнул кто-то зычным басом. — Что за сборище тут устроили? А ну пшли по домам, пока кнутом не огрел!

— Дык там колдун же, — ответили из толпы. — Это он бесов наслал.

— Я вам дам, колдун! По домам пошли, пока барин вам плетей не всыпал. Вот приедет — покажет кузькину мать прохиндеям эдаким!

Грохнул выстрел. Мужики загудели, зароптали, но в ворота ломиться перестали, а потом и вовсе начали расходиться. За забором послышался топот лошадиных ног. Заскрипел снег под полозьями. Кто-то подошёл к калитке и постучал.

Я открыл. Передо мной стояли трое. Были они одеты в поношенные кафтаны тусклых оттенков и треуголки. Два мужика — гладко выбриты, третий — с небольшой бородкой. У одного за поясом был пистолет, у другого — ружьё за плечом. На дороге стояли сани, запряжённые лошадью.

— Добрый вечер, — поздоровался я.

— Кто таков? — спросил зычным голосом самый здоровый, с квадратным, обрюзгшим лицом. — Что тут происходит?

Не дожидаясь ответа, троица оттеснила меня и прошла во двор.

— Постоялец, — ответил я.

— Где Ефросинья? — пробасил мордоворот.

— А вам зачем?

— Не твоё дело. Барин требует.

— Ах вон оно что… — протянул я.

Компания прошла в дом, я — следом.

— Собирайся, Фроська, барин требует, — повторил мордоворот, вваливаясь в горницу.

Окно было разбито, и морозный воздух врывался в натопленное помещение. Егор подметал осколки, дети сидели на печи и испуганно таращились на нас. На половике виднелась прожжённая дыра — след от факела, который зашвырнули в окно.

— Сейчас? — удивилась девушка. — Я не могу. Вы видите, что творится? Нас чуть не убили тут. Я детей и брата не оставлю.

— Ничего с ними не случится, — прогремел мордоворот, — али ослушаться хочешь?

— Да вы что, с ума посходили? — воскликнула Фрося, чуть не плача. Этот вечер для бедной девушки стал настоящим потрясением. А теперь её ещё и от семьи отрывают в столь трудный час.

— Я присмотрю за домом, — успокоил я её. — Если надо, иди. Никто сюда больше не придёт, а если придут, получат.

Фрося с недоверием посмотрела на меня.

— Говорю, не волнуйся, — повторил я настойчивее. — Я обо всём позабочусь.

Фрося заперлась в комнате, а когда вышла, была уже в праздничном расписном сарафане. Вот только вид у неё был такой, будто на каторгу едет. Она объяснила Егору, что нужно сделать по хозяйству.

— Присмотри, пожалуйста, — умоляюще взглянула она на меня перед уходом. — Я завтра вернусь, или послезавтра — не знаю.

— Не волнуйся, — сказал я. — Делай, что должна. Тут всё будет в порядке.

После того, как Фросю увезли, мы с Егором заколотили разбитое окно.

— Зачем твоя сестра понадобилась помещику? — спросил я у пацана, когда мы закончили работу.

— А то не догадываешься? — хитро усмехнулся Егор. — Зачем баба барину может понадобиться.

— Вот, значит, как оно… — догадался я. — Да уж, как это я сразу не подумал.

— Ну! А чо ты хотел? Многих девок к барину водят, особенно, когда кто-то из сыновей евонных приезжает.

«Ну и порядочки тут у вас», — хмыкнул я про себя.

— А Фрося ему особенно приглянулась, ещё давно, когда Филипп был жив, — продолжал Егор.

— Филипп — это же муж её? — уточнил я, хоть и сам уже догадался.

— Ага, он самый.

— Не повезло, — проговорил я. — А чего, кстати, мужики кричали, что Фрося своего его извела?

— А я почём знаю? — нахмурился Егор и отвернулся, но мне показалось, что он лукавит.

— Да ладно, — усмехнулся я. — Вижу: что-то знаешь. Говори давай.

— Не велено говорить. Сестра рассерчает, — буркнул парень.

— Я всё равно никому не скажу. Я умею секреты держать.

— Нельзя, — ещё больше насупился пацан.

— А алтын хочешь? — я достал из кошеля монету, и у Егора аж глаза заблестели. — Расскажешь всё — получишь.

На лице парня была написана борьба. Он и монету хотел получить, и тайну сохранить.

— Только сестре не говори, что я рассказал, лады? — не выдержал Егор искушения. — И никому не говори. А то худо нам будет.

— Обещаю, — я положил монету на стол. — Да и кому я скажу? Тут меня всё село убить хочет. Думаешь, я с кем-то буду болтать?

— Филипп руки на себя наложил, — проговорил Егор. — Повесился во дворе на дереве. Я сам помогал снимать. А сестра скрыла, иначе отец Феодосий отпевать бы не стал. А до этого Филипп в хандре был неделю. Ну Фроська и наврала, мол, захворал и преставился.

— И никто не заметил следов удушения?

— Кто заметил, тот молчал. Мы переодели его и шею закрыли, — парень посмотрел на меня вопросительно и я кивнул. Он забрал монету. — А потом кто-то растрезвонил. И стали болтать, якобы Фроська его придушила.

— Понятно всё с вами, — вздохнул я. — А из-за чего повесился?

— Так ревновал он.

— К помещику?

— К сыну его. Я ж тебе сказал. Покоя не находил. Три года прожили, а потом совсем худо стало, — тут он перешёл на шёпот и покосился на печь, где уже дрыхла малышня. — Алёшка-то — барский сын. Да и Манька ещё непонятно чья.

— Кому б не стало худо… — вздохнул я. — А ты, кстати, тоже считаешь, что я колдун и виноват во всех ваших бедах?

Егор потупился:

— Ну… говорят…

— Давай выкладывай всё начистоту, — приказал я. — Да не волнуйся ты, не обижусь.

— Ребята говорят, — продолжил смелее Егор, — что, якобы, ты специально наслал бесов, а потом пришёл, чтобы тебе дали денег за то, чтобы ты поубивал их. Говорят, в Старых Ямах, где скотина подохла, тоже тебя видели.

— Верно, я там ночевал, — подтвердил я. — А что, у вас часто такое происходит: насылают мор, а потом избавляют за деньги?

— Не знаю, — пожал плечами Егор. — Как слышал, так и рассказываю.

— А сам как думаешь? Я — колдун?

— Не, — улыбнулся парень, — ты — сноходец. Сестра говорила. Ты странный, конечно, и с лошадьми не умеешь обращаться. Но ты не похож на колдуна. Ты больше на боярина какого-нибудь похож.

«А ты, пацан, недалёк от истины», — усмехнулся я про себя.

— Вот и отлично, — подытожил я. — На боярина быть похожим всяко лучше, чем на колдуна. Ну тогда спать давай, а то завтра рано вставать.

Егор вместе с малышнёй залез спать на печь, а я уселся на лавке и принялся заряжать ружья. На улице было тихо, но я опасался, что крестьяне повторят штурм, и потому решил эту ночь бодрствовать.

Я зарядил пищаль, пять лёгких ружей и пистолеты. Посчитал, что этого должно хватить, чтобы распугать мужиков. Ночь продержимся. А как только Фрося вернётся, так сразу же и уеду. Защищать селян, которые меня чуть на вилы ни подняли, я больше не желал. Да и опасно мне тут теперь было находиться. Фросю только жалко. К ней я привык, и чувствовал к девушке некоторую симпатию. Она с самого начала была добра ко мне, и ей, Егору и детишкам я всё же хотел бы помочь… Вот только что я мог сделать? В моём положении — ничего. Тут своя жизнь, свои порядки, и не мне в них лезть.

Откинувшись на стену, я задремал, но тут за окном раздались крики. Залаяла во дворе собака. Вначале подумал, что опять мужики пришли по мою душу. Взял пищаль и выглянул в окно. В сторону окраины пробежали четверо: три мужика и баба.

— Спасайтесь люди добрые! — кричал один на всю деревню. — Беда! Чудище идёт!

Я сразу понял, что на село напали моры. Разбудил Егора.

— Короче, так, — сказал я. — В селе что-то происходит. Возможно, напали моры. Я пойду узнаю, что делается, а ты сиди здесь и никуда не выходи, даже во двор. К окнам не приближайся, и мелких с печи не выпускай. Ты понял?

— Чего? — пацан протёр глаза, зевнул и спросонья уставился на меня. — А… Ага. Хорошо.

— Дверь запри и, кроме меня, никому не открывай.

Вдруг я увидел, как в свете лучины по стене пробежал небольшая чёрная тень. Потом ещё одна, а потом они забегали по всей горнице. В хлеву испуганно заржали лошади, замычала корова, собака надрывалась от лая.

Я пригляделся. Оказалось, это не тени, а здоровые тараканы.

— Откуда их так много? — нахмурился Егор, глядя на насекомых. — И здоровые такие. — Он спрыгнул босыми ногами на пол, подошёл и шлёпнул рукой по таракану, даже не поморщившись. Однако тот вместо того, чтобы упасть дохлым, просто улетучился чёрной дымкой, чем ввёл парня в ступор. — Что за хрень? Мерещится, что ли? — Егор треснул второго. Результат оказался тот же.

Я достал из кармана фонарь, зажёг его и наставил на тараканов, чтоб получше разглядеть. Сделать это не вышло: в луче кристалла тараканы просто исчезали.

Я поводил лучом по стенам — тараканы исчезли. Затем повесил фонарь на пуговицу, взял пищаль и вышел на улицу, ещё раз напомнив Егору, чтобы тот сидел дома.

Отправился в сторону центра села: именно оттуда бежали крестьяне. Миновав несколько дворов, я оказался возле храма. Людей тут уже не было: все либо свалили, либо заперлись по домам.

Из-за домов доносились громогласные заунывные стоны и что-то похожее на кашель. Звуки эти становились всё ближе. Я навёл ствол пищали на угол избы, за которой раздавалась вся эта какофония. Ждать пришлось недолго. Вначале оттуда выскочили стаи тараканов и ринулись по снежному насту в разные стороны, а потом показалось нечто огромное и тёмное.

Фонарь осветил существо. Такого я ещё не видел. Это была тощая сгорбленная фигура, похожая на человеческую, из живота, предплечий, груди и спины её торчали в разные стороны более десятка рук, а в голове зияла дыра во всё лицо. Существо плелось медленно, останавливалось чуть ли ни на каждом шагу и кашляло. Из дыры в лице его вырывалась туча чёрного тумана и рассеивалась по улице.

Я не стал долго разглядывать урода, нажал на спуск. Монстр был слишком большим, чтобы промахнуться по нему с такого расстояния… И я не промахнулся. Существо подняло голову дырой в небо и застонало ещё громче и заунывнее. Однако не упало. Значит, нужно добавить. Я закинул пищаль за спину и, достав пистолеты, пошёл на монстра. Для эффективного выстрела следовало подойти почти в упор.

Но тут из-за спины существа с воем вылетели пять костлявых собакоподобных мор и ринулись на меня. За ними выбежал уродец с двумя парами длинных рук, которыми он активно перебирал по снегу. Заткнув пистолеты в кобуры, я выставил вперёд руки, которые тут же превратились в две почерневшие ледышки, и сосредоточив все силы, выпустил в мчащихся на меня тварей морозные струи.

Я думал, что сейчас придётся рубиться не на жизнь, а на смерть, но произошло то, чего я не ожидал. Метров на пять от меня образовалась дорожка из ледяных кристаллов, и четыре «собаки» тут же вмёрзли в неё всеми лапами. Осталась последняя. Она на миг замешкалась, а я выхватил саблю, и существо, бросившись на меня, тут же напоролась на мой клинок.

Подбегало последнее, с четырьмя руками. Я рисковать не стал: заморозил ему нижнюю половину тела и рубанул по шее. Существо захрипело, харкая кровью, обмякло и упало на снег.

Пока я дрался с мелкими, здоровый монстр развернулся и скрылся за избами.

— Ну куда же ты, уродец, удираешь, — пробормотал я с досадой.

Тварь нельзя было упустить. Но первым делом следовало добить вмороженных в лёд «собак», что я и сделал, после чего побежал за здоровым. К счастью, двигался тот медленно, и далеко не ушёл. Он продолжал кашлять, исторгая из дыры в лице чёрный туман, который уже заполнил всю улицу.

Голова моя закружилась, в ногах появилась слабость, и я понял, что дальше идти не стоит. Кажется, туман этот плохо на меня влиял. Я остановился и пальнул монстру в спину из обоих пистолетов. Тот застонал пуще прежнего, изогнулся, но идти не прекратил.

Скинув с плеча пищаль, я принялся её заряжать. Монстр тащился так медленно, что я успел провести все манипуляции с порохом и пулей, прежде чем он скроется из поля зрения. Кажется, существо тоже ослабло. Оно постоянно спотыкалось, его сильно шатало. Я вскинул ружьё и выстрелил. Существо завыло, сделало ещё три шага и рухнуло в снег, а затем начало медленно тлеть. Монстр умер, и пепел уносился в ночное серое небо.

Я опёрся о бревенчатую стену, рядом с которой стоял. Чувствовал себя паршиво: слабость и изнеможение разливались по телу, а сняв перчатку, я обнаружил на тыльной стороне ладони чернеющие вены. Надо было как можно скорее выходить из чёрного тумана, и я побрёл домой. Хотелось одного: завалиться на кровать и ни о чём больше не думать.

Когда подходил к дому, самочувствие немного улучшилось: в голове прояснилось, слабость уменьшилась, а вены больше не чернели. Егор открыл калитку. Пока меня не было, ничего не произошло. По словам парня, тараканы ещё некоторое время бегали по стенам, а потом внезапно пропали. Лошади в стойлах успокоились, а собака лаяла уже не столь надрывно.

Егор сразу набросился с расспросами о том, что делается в селе.

— Моры напали, — коротко ответил я. — Я убил нескольких. Не знаю, остались ли ещё, но на всякий случай завтра не выходи на улицу.

Я чувствовал себя жутко уставшим, и бодрствовать до утра был не в состоянии, а потому, добравшись до кровати, я шлёпнулся на соломенный матрас и уснул.

Проснулся на рассвете. Чувствовал я себя… вменяемо. Не сказать, что сил было полно, но и не как вчера. Подумал: странно, что Егор не разбудил меня. Мы договорились, что разбудит в четыре утра. Конечно, легли мы поздно, но работы по дому это не отменяло. Похоже, парень решил меня не тормошить.

Но когда я вышел из комнаты, то сразу понял, в чём дело. Егор, и дети Фроси — Маня с Алёшей — неподвижно лежали на почти остывшей печи.

— Что-то нездоровиться, — пробормотал Егор, поднимаясь и садясь на край лежанки. — Я уже покормил скотину. Не суетись. Паршиво мне только. Простудился, видать.

Парень действительно выглядел скверно: бледный, на лице испарина, руки дрожат.

— А с ними что? — я кивнул на лежащих у стены детей.

— Тоже, кажись, захворали.

Странно это всё выглядело. Странно и скверно. Как будто их скосила какая-то зараза. Вспомнились чёрные тараканы. Не они ли явились причиной сего несчастья?

— В общем так, — сказал я. — Ты лежи, не вставай. Я сейчас печь растоплю, а потом поеду в поместье и привезу сестру.

Печь-то я затопил, но когда пошёл за лошадью, оказалось, что скотина тоже вся слегла. Даже пёс уже не лаял, а валялся в конуре на боку, как дохлый, слабо шевелил лапами и тихонечко скулил. Странная болезнь поразила всё живое во дворе. Значит, предстояло идти пешком. Хорошо, что поместье недалеко.

На улице было тихо. Людей не видать. Где-то раздавался женский плач. Я побрёл к поместью, оно находилось в противоположной от церкви стороне, куда вчера бежали крестьяне.

Помещичий дом стоял возле окружённого берёзами пруда. Это было каменное двухэтажное здание с мансардой. По левую и правую сторону от него стояли два флигеля, соединённые с барским жилищем коридорами. Белые стены дома почти сливались с сугробами вокруг. На общем фоне выделялась лишь зелёная крыша. Особнячок этот не отличался ни солидными размерами, ни богатой отделкой фасада — довольно скромное жилище захолустного помещика.

Возле крыльца толпились люди — человек пятнадцать. Среди них я узнал и мордоворота, который приезжал вчера за Фросей. Заметив, как я шагаю по дороге, тот повернулся в мою сторону и стал ждать.

— Куда? — грозно окликнул он меня, когда я приблизился.

— К помещику, — коротко ответил я.

— По какому делу?

— По важному.

— Ты, малой, не дерзи, — предупредил меня мордоворот, преграждая путь. За спиной его висело ружьё, на поясе — сабля. Остальные тоже были вооружены так, словно на войну собрались.

— Пропусти. Не к тебе пришёл с разговором, — поглядел я грозно на мужика.

Тут дверь особняка открылась, и на крыльцо вышел пожилой седовласый господин невысокого роста. Одет он был в строгий тёмно-синий жюстокор, застёгнутый на все пуговицы, и треуголку.

— Э, Ян! — строго окликнул мужчина мордоворота. — Что там у вас происходит?

— Да вот, Василий Васильевич, этот юноша говорит, что пришёл к вам по делу, а по какому — не говорит, — ответил Ян.

— И что же? — вскинул брови Василий Васильевич. — Так чего не пускаешь? Может, важное чего, — а потом обратился ко мне. — Ну юноша, как звать тебя? И о чём беседовать хотел?

— Александр, — представился я. — Я по поводу ночного нападения на село.

— Александр? — снова приподнял брови помещик. — Постоялец Фроськин что ли? Да неужели? Это на тебя что ли вчера мужики с топорами вышли? А я ведь и сам хотел с тобой поболтать. Ну раз сам пришёл, заходи, гостем будешь.

Глава 18

Тусклый свет пасмурного дня проникал в гостиную сквозь небольшие окошки. Тёмно-зелёные занавески были стянуты золотистыми верёвками, на белых стенах висели картины, в камине потрескивали дрова. Убранство особняка не отличалось роскошью, зато от всего тут веяло уютом и покоем.

Мы сидели в креслах за столом: я, помещик Василий Васильевич Черемской и его сын, Пётр — статный мужчина лет тридцати в парчовом камзоле саржевого цвета, поверх которого был накинут атласный тёмно-синий халат.

Сидевший напротив меня помещик на первый взгляд производил впечатление эдакого добродушного старичка, вот только добродушие это смотрелось каким-то неестественным и наигранным. Сын же его, наоборот, был прямолинеен и несколько заносчив. Он откинулся в кресле и сканировал меня взглядом, словно гадая, кто я такой.

Мои кафтан и перевязь с оружием пришлось оставить у входа. Мне предложили чай, но я даже не притронулся к нему. Меня беспокоили вопросы, которые мне собираются задать. Больше всего я опасался, что речь пойдёт о моей личности, и сочинил наспех какую-то мутную легенду. А ещё я боялся, что помещик узнает меня. Судя по тому, что в особняке в качестве осветительных приборов использовались в основном кристаллы, Черемские относились к светлейшей аристократии, а значит, они тоже могли бывать на приёмах у князя.

Но пока все расспросы были лишь о ночном происшествии. Помещик не на шутку встревожился после моего рассказа о нападении мор и болезни, поразившей людей и скот. Ночью сюда прибежали крестьяне, но те не смогли толком объяснить, что происходит, говорили, что огромное чудище напало на село — больше ничего от них добиться не получилось. Василий Васильевич, разумеется, тут же выслал вооружённый отряд, однако вылазка оказалась безрезультатной: мор не нашли. Теперь, при свете дня, помещик хотел снова отправить в село бойцов, дабы они прочесали окрестности.

— И выходит это… существо, — говорил Василий Васильевич, — наслало хворь на всё село?

— Я ничего точно не могу утверждать, — ответил я, — но это вполне вероятно.

— Но ты сам не захворал? — спросил Пётр.

— Когда я приблизился к нему, почувствовал сильное недомогание, но к утру оно прошло.

— Болезнь-то не заразна? — поинтересовался Василий Васильевич. — А то ведь мало ли…

— Я не врач, и о таких вещах судить не могу, — ответил я. — Причиной её стал, полагаю, чёрный туман, который исторгало существо. Но вот передаётся ли она от человека к человеку, сложно сказать. В любом случае Ефросинью необходимо поставить в известность о болезни её семьи.

— Я распоряжусь доставить их сюда, — решил Василий Васильевич. — Судя по твоему рассказу в селе сейчас очень опасно.

— А если болезнь заразна? — спросил Пётр.

— Значит, мы все уже заразились, — развёл руками помещик. — Среди тех, кто прибыл ночью, двое тоже захворали. Так что теперь на всё воля Божья. Главное, чтоб чудища до нас не добрались.

— Вряд ли этого стоит опасаться, — самоуверенно заявил Пётр. — Если один человек смог остановить урода, то почти две дюжины вооружённых людей и подавно остановят. Однако я не думаю, что перевозить сюда крестьянских детей — хорошая идея. Места нет. Флигели заняты.

— Придумаем что-нибудь, — проговорил помещик и снова посмотрел на меня. — Насколько мне известно, Александр, мужики наняли тебя охотиться на мор, и ты несколько дней бродил по окрестностям? Не расскажешь, что видел или слышал? Как дела в округе?

— К сожалению, ситуация сложилась непростая, — ответил я. — В окрестностях появился жнец, а в Угреши образовалась ещё одна брешь прямо посреди крепости. Но самая большая загадка — существо, которое умерщвляет всё живое и поднимает мертвецов. О нём я не знаю ничего.

— Про покойников мы слышали, — проговорил Василий Васильевич. — А вот про жнеца — ещё нет. Ты его видел?

Я рассказал о гибели семьи священника из Перепутья.

— Увиденное заставило предположить меня, что в Старой Яме побывал жнец, — закончил я.

— Это плохо, — нахмурился Василий Васильевич. — Ночи сейчас длинные, для жнецов — самое раздолье. Эту тварь трудно извести.

— Но есть и хорошие новости, — продолжал я. — Я обнаружил, что эффект живой мертвечины недолговечен. Через два-три дня покойники возвращаются в своё естественное состояние. К тому же существо, которое их поднимает, скорее всего, либо направилось в степь, либо вернулось в Сон. Одна беда: из-за гибели гарнизона в Угреши, на территорию княжества проникли чешуйчатые. Я видел в Перепутье небольшую группу. Те больше нас не побеспокоят, но могут прийти и другие. В Угреши — брешь, и вряд ли в ближайшее время там удастся разместить солдат.

— Мало нам бесов, так теперь и драконы, — печально усмехнулся Василий Васильевич. — Все беды разом навалились. Ну а ты, Александр, какими судьбами оказался в нашем захолустье? — перевёл он тему. — И за что же тебя мужики-то наши так невзлюбили?

— Ездил я в Угрешь по делам, скажем так, коммерческого толка, — ответил я. — Теперь возвращаюсь домой, в Ярск. А почему невзлюбили — сам не знаю. Чужой я для них, вот и надумали, видать, всякого.

— И чем же промышляешь? — поинтересовался помещик.

— Лесом торгую, — наврал я. — В Угреши заключал одну сделку с комендантом крепости… К сожалению, из-за недавних событий сделка сорвалась. Хотя вряд ли это самое большее, за что сейчас следует переживать.

— Мы все пострадали из-за этой напасти, — Василий Васильевич отхлебнул чай, — Брат мой, кстати, в Богуславске пилораму держит. Возможно, ты его даже знаешь: Андрей Васильевич зовут. Тоже деревом промышляет.

— Боюсь, не слышал, — улыбнулся я. — А если и слышал, то дел с ним не имел.

— Откуда лес берёшь? — спросил Пётр. — Что за породы?

— На севере, — ответил я. — Сосна, в основном.

— А сам из Ярка?

— Верно.

— И где твоя контора находится?

К такому допросу я был не готов. Да и что я мог сказать, если я даже в городе ни разу не был? Вспомнил, как Томаш объяснял мне, где находится его дом. По его словам, жил он где-то к северу от площади святого Иоанна Пахаря. Ну я и ответил, что контора — на этой площади. Я внимательно посмотрел на лица обоих Черемских, но те, кажется, не заподозрили обмана. Или сделали вид, что не заподозрили.

— Любопытно, — проговорил помещик. — А ты в каждое путешествие берёшь с собой пули с порошком? Ведь иными мору невозможно убить.

— Всякое случается в дороге, — пожал я плечами. — Нужно быть готовым ко всему.

— Похоже, ты очень предусмотрительный молодой человек, — заметил Василий Васильевич. — Полезная черта, надо сказать.

— Очень полезная, — я натянул вежливую улыбку.

— В любом случае, должен поблагодарить тебя за то, что сегодня ночью ты остановил существо, — произнёс помещик с некой торжественностью в голосе. — Ты — храбрый юноша, раз не побоялся выйти в одиночку против исчадия Сна. Наверное, сам Господь прислал тебя к нам. Ну и коли ты здесь, могу предложить одно дельце, которое, вероятно, покроет твои убытки.

— Слушаю, — кивнул я.

— Дюжина молодцев, которых нанял мой сын — это, конечно, хорошая подмога, но в такое время храбрые бойцы, умеющие держать в руках оружие, лишними не будут. Если моры заявились в село, могут придти и сюда. Завтра или послезавтра наступит пробуждение, но боюсь, исчадия Сна ещё долго не дадут нам покоя. Извести их надобно. Надеюсь, управимся за неделю. Но чем больше народу, тем быстрее освободим местность от этих тварей, и тем скорее люди снова почувствуют себя в безопасности. В общем, предлагаю двадцать алтын в день в обмен на твою службу. Нужно выслеживать и отстреливать мор — это, как я понимаю, тебе не в первой.

Я задумался. Деньги, конечно, не помешают. Двадцать алтын — не самое щедрое предложение, но за неделю набежит четыре с лишним рубля. Учитывая уже заработанное, хватит на полгода вперёд. К тому же, если погибнут мои лошади, придётся покупать новую, а на это тоже средства нужны.

Но что-то меня останавливало. Я не хотел больше здесь находиться и не хотел иметь дело с помещиком, который явно не так просто выпытывал, чем я занимаюсь. Что, если он не поверил? Что если тоже решил, будто я — сноходец? Чем это мне грозит?

— К сожалению, вынужден отказать, — я вежливо улыбнулся. — Я и так слишком сильно задержался в ваших краях. Сегодня я собирался отъехать домой. Дела не ждут.

— Что ж, жаль, конечно, но, как говорится, дела превыше всего, — понимающе закивал помещик.

— Если не истребить мор, они принесут много бед, — заметил Пётр. — А до Ярска расстояние небольшое, преодолеть его существам не составит труда.

— Могут, конечно, и до города добраться, — согласился я. — И всё же, я не в праве больше задержаться. Не располагаю свободным временем. Заехал я лишь для того, чтобы поставить Ефросинью в известность о болезни её детей. Если бы не это, я бы уже был на пути в Ярск.

Когда мы закончили разговор, Василий Васильевич позвал своего слугу Яна и попросил меня ещё раз рассказать о ночном происшествии. После чего в село снарядили отряд из двадцати вооружённых до зубов всадников, среди которых были, как слуги помещика, так и вольные наёмники из города. Вместе с отрядом отправились сани, в которых ехали мы с Фросей, чтобы забрать Егора и детей.

Интерлюдия 1

— Не стоит размещать тут крестьян, — проговорил Пётр, когда они с отцом остались в гостиной одни.

— Ну уж нет, — возразил Василий Васильевич, — я и так потерял массу народу. А что делать, если и те, кто остались, помрут? Да я же разорюсь! Так что больных необходимо перевезти сюда и вызвать из города врача.

— Если они все помёрзнут в хлеву или на конюшне, лучше от этого не будет, — заметил Пётр.

— Я разберусь. Как тебе, кстати, наш молодой гость? — перевёл тему помещик. — Любопытный юноша.

— Я бы даже сказал, подозрительный. Врёт, как дышит. Впрочем, с его стороны было бы глупо признаваться в том, что он — сноходец. Вот и пытается выкрутиться, как может.

— Не похож он на сноходца, — задумчиво покачал головой Василий Васильевич. — Хоть тресни, не похож. Не той он породы — сразу видно. Когда вы в гостиную прошли, я задержался в передней и оружие его осмотрел, особенно замки у пистолетов.

— Кристаллы?

— Они самые. Парень этот непростого происхождения. Либо светлейший, либо из отроков боярских. Вот только почему он не назвал свою фамилию? Теперь меня прямо-таки раздирает любопытство. Кто он? Что он тут делает?

— Возможно, один из тех отпрысков, что сбегают из семьи и странствуют по миру в поисках приключений на свою голову. Возможно, ублюдок. Наследства не досталось, служить клану не захотел. Вот и шляется где ни попадя.

— Да знаю, знаю, — отмахнулся Василий Васильевич. — Объясни, какой смысл происхождение скрывать и притворяться простолюдином? Другой на его месте наоборот потребовал бы запомнить фамилию и всем раструбить о совершённых им подвигах.

Пётр пожал плечами:

— Да мало ли, какая у парня блажь в голове? А у тебя есть предположения?

— Пока — ничего. Ну да Бог с ним, и без него забот полно. Эти моры поганые совсем разорят меня, если так дальше дело пойдёт. Да что там! Уже разорили. Сколько народу-то перемёрло! Ещё и с ветряковцами, боюсь, тяжбы будут из-за той бойни, что дураки-то наши деревенские устроили. Сплошные убытки. На шахте-то хотя бы волнений нет?

— В Ярске на шахтах пока всё спокойно, — ответил Пётр. — А вот в Мирове, поговаривают, бунтуют мужики. Надеюсь, до нас не дойдёт.

— Плохо, — проговорил Василий Васильевич. — Очень плохо. Миров же близко совсем. Не хватало ещё на шахтах проблем. И что, усмиряют бунты-то?

— Усмиряют. Есть, правда, и посерьёзнее проблема, — Пётр достал из мешочка на поясе трубку, кисет с табаком и огниво с кристаллом. Закурил. — Сыновья Верхнепольские рассорились. Теперь непонятно, кто главой клана станет.

— Опять ты своей гадостью заморской дымишь, — поморщился Василий Васильевич, отмахивая клубы дыма. — Неужели всё так серьёзно?

— Более чем. Средний покинул Великохолмск и перебрался в свои владения. Обвинил старшего в том, что тот отца порешил.

— Слыхал я такие сплетни. Неужто, правда?

— Точно никто не знает, что произошло. По официальной версии князь умер во сне от остановки сердца, но вполне могли иметь место, как отравление, так и губительные чары. Но теперь мы уже вряд ли узнаем, что произошло на самом деле. Проблема в другом. Средний требует, чтобы его признали главой клана и чтобы старшего предали суду. Только нам-то что делать? На чью сторону встать? И у того, и у другого есть свои сторонники. А кто прав — пёс их разберёт.

— Непростая задачка, — согласился Василий Васильевич. — Но тут важнее другое: не кто прав, а у кого сторонников больше. Кто сильнее, тот и прав окажется. Но я, в любом случае, буду Малютиных держаться. Против бояр наших я не пойду.

— А Малютины за кого?

— Вот приедут, мы и выясним. А что ещё слышно?

— Младший пропал.

— Это который ублюдок-то?

— Он самый.

— И что же с ним сталось? Порешили?

— А бездна их знает. Может, и порешили. Только похорон не было. Теперь разные ходят слухи. Заозёрные, наверное, огорчены. Они-то надеялись с князьями породниться. А теперь не получится.

— Так они, небось, даже рады, — усмехнулся Василий Васильевич. — Я, признать, сильно удивился, когда узнал, что Заозёрные свою дочь собрались за полузнатного выдавать, хоть он и княжеских кровей. Другие посчитали бы подобную партию проявлением неуважения.

— Но князь-то настаивал, что Даниил — светлейший, — заметил Пётр, — и что талант у парня появится позже.

— Не зря, значит, Святополка безумным считали, — задумчиво проговорил помещик. — Видать, и правда с головой плохо стало.

— Скорее наоборот, — рассмеялся Пётр. — Святополк тем ещё хитрецом был. Это ж надо: сосватать полузнатного боярскому роду! Не каждый такое дело провернуть изловчится.

— Только зачем? Зачем он с этим ублюдком так возился? Своих, законных, мало что ли? Не, Петя, Святополк наш явно не в себе был.

На улице послышался топот копыт и звук бубенца.

— А вот, похоже, и Малютины прибыли, — Пётр встал с кресла и подошёл к окну. — А в карете кто, интересно? Неужто, сам епископ к нам пожаловал?

***

Запряжённая в сани лошадь, погоняемая кучером, бодро бежала по утоптанному снегу. В санях лежали трое: Егор, Маня и Алёша. Убитая горем Фрося сидела рядом с ними. На ней лица не было. Она всю дорогу молчала и время от времени всхлипывала.

Детям стало ещё хуже. Егор с трудом добрался до саней, у него были дикий жар и слабость. Маню с Алёшей пришлось нести: они даже на ногах стоять уже не могли.

Я решил сопроводить Фросю с детьми до поместья. Ей требовалась моральная поддержка в столь трудный час, а значит, отъезд мой снова откладывался.

По прибытии в поместье, мы перетащили детей во флигель, в комнатушку на втором этаже. Тут были кровать, столик, стул и сундук для вещей, которые занимали почти всё пространство тесного помещения.

Мелких разместили на кровати, для Егора нашли матрас и постелили на полу. Фрося напоила ребятишек каким-то отваром, который приготовила одна старая служанка, после чего уселась на кровати и стала наблюдать, как еле теплящаяся жизнь медленно покидает её малюток. Я сидел на стуле и молчал, не зная, что сказать. Самому было паршиво на душе. Я не верил, что дети выживут. Того, что я знал о Сне, было достаточно, чтоб не тешить себя и других пустыми надеждами.

— За что? — повторяла Фрося. — Почему Господь наказывает меня? За какие прегрешения?

— Сегодня это случилось со всем селом, — напомнил я. — Останься ты дома, тебя тоже постигла бы такая участь.

— Лучше бы постигла, — всхлипнула девушка, — лучше бы осталась. Зачем так жить дальше? Зачем видеть всё это? Неужели нет другого выхода?

Я промолчал. Подсел рядом и обнял.

— Но я должна сохранить им жизнь. Даже если это… — тут она замолчала, не решаясь произнести то, что хотела.

— Если можно что-то сделать, то почему нет? — спросил я.

— Нет, нельзя. Я не хочу им такой судьбы.

— Какой? Говори яснее, — я повернул Фросю к себе и посмотрел ей в глаза.

— Никакой, — она потупилась. — Не бери в голову. Мелю уже невесть что от горя. Сама не соображаю.

— А мне кажется, соображаешь. Ты знаешь какой-то способ, но боишься сказать? Почему?

— Потому что нельзя такое делать.

Я начал догадываться, о чём идёт речь.

— Пепельная смола? — спросил я.

Фрося испуганно уставилась на меня:

— Я слышала, она помогает излечиться от любой болезни. Но что будет, если они вкусят её?

Я вздохнул и, оперев голову на руки, задумался. Я тоже не знал, что делать в такой ситуации и стоит ли прибегать к данному методу. В долгосрочной перспективе сыворотка оказывала губительное воздействие на организм, она приводила к внешним изменениям, помешательству и, в конечном итоге, к смерти. Сложно сказать, что лучше: дать всем троим умереть сейчас или ненадолго продлить их существование, сделав зависимыми от дорогостоящего препарата.

— Я не знаю, правильно ли это. Это грех, церковь запрещает… Но я не могу их так оставить, — девушка разрыдалась. — Что мне делать?

— Так или иначе, у тебя нет сыворотки, — сказал я.

— Я знаю, где достать, — с жаром произнесла Фрося. — Прямо здесь. Это очень дорого, и я останусь совсем без денег, но я знаю. Но… я не могу. Я не могу решиться.

— Где? — удивился я.

— Нет, я не скажу, нельзя об этом говорить.

Это было любопытно. Значит, в поместье кто-то приторговывает пепельной смолой. Вот только кто?

— Послушай, если у тебя нет денег, я бы мог достать сыворотку, — сказал я. — Но мне нужно знать, у кого её можно купить?

Фрося не успела ничего ответить. В коридоре послышались шаги, и я на всякий случай убрал флягу. В следующий миг дверь открылась, и на пороге возникли трое: Василий Васильевич, какой-то господин с усиками и острой бородкой, облачённый в наряд тёмно-синего цвета с серебряной вышивкой, и ещё один человек в зелёной сутане, на груди которой красовался глаз в треугольнике. От вида третьего я чуть не поморщился: настолько он был уродлив.

Мужчина в сутане был толст и сгорблен. Лицо его обрюзгло, щёки обвисли, один глаз располагался ниже другого, лоб неестественно выпирал вперёд, а подбородок сливался с шеей. Правая рука мужчины оканчивалась четырьмя скрюченными пальцами, а левая тонула в рукаве — кажется, она была короче.

Фрося тут же вскочила, быстро утирая слёзы, и поклонилась вошедшим в пояс. Я тоже поднялся и поклонился, но не в пояс, а так, слегка. Вроде бы и не стоило выделываться, но я подумал, что если я — не крепостной, то и кланяться мне можно не так сильно.

Но когда я посмотрел на знатного господина в синем наряде, на лице его было написано недоумение. Кажется, я сделал что-то не так.

Господин обменялся взглядом с уродливым человеком в зелёной сутане, но ничего не сказал.

— Как зовут вас, дети мои? — спросил мужчина в сутане.

Ефросинья представилась, я тоже назвал своё имя:

— Александр.

На лице знатного господина отразилось ещё большее недоумение. Он вопросительно смотрел на меня, а я ничего не понимал. У меня было только одно предположение: я нарушил правила этикета и повёл неуважительно по отношению к сим высокопоставленным особам.

— Вот, ваше Преосвященство, — обратился Василий Васильевич к мужчине в сутане. — Эти дети тяжко захворали, как и почти всё село. Болезнь принесли моры, напавшие на нас этой ночью. Буду несказанно благодарен вам, если сможете хоть немного облегчить страдания этих несчастных. Я собираюсь послать в город за врачом, но раз уж вы здесь, я всецело полагаюсь на вашу помощь. А это — помещик кивнул на меня, — тот самый доблестный юноша, о котором я только что рассказывал и который в одиночку сражался с порождениями Сна.

— Этот юноша? — человек в сутане посмотрел на меня ироничным взглядом. — Что ж, это весьма похвально. Было бы любопытно узнать подробности.

Глава 19

Но узнать подробности Его Преосвященству сегодня оказалось не суждено. Первым делом он занялся осмотром больных, а я, сославшись на то, что не хочу мешать, вышел на улицу и отправился к берёзовой роще, где и бродил до наступления темноты.

Я оказался в щекотливом положении. В поместье внезапно появились знатный господин и высокопоставленное духовное лицо. И от них мне следовало держаться подальше. С церковью, как я понял, здесь вообще лучше дел не иметь, особенно когда в твоей крови — странная субстанция, полученная из пепла обитателей Сна. Попасть в руки следственного отдела в планы мои не входило, а потому разумнее всего сейчас было поскорее покинуть усадьбу.

Одно останавливало: я не мог бросить в беде Фросю и детей. Я был в силах спасти их, дать своего рода лекарство, которое продлить жизнь несчастным. Но при этом я сомневался, стоит ли это делать, и правильно ли поступлю, если опою их сывороткой. Позволить умереть им сейчас или оттянуть неминуемый конец, но с неизвестными последствиями? Я не мог ответить на этот вопрос. В конце концов, и безнадёжно больных лечат, пытаясь продлить жизнь на жалкие месяцы.

Так или иначе, нельзя было уйти, не попрощавшись, а потому, когда стемнело, я украдкой вернулся во флигель, стараясь не попадаться слугам на глаза. Поднялся на второй этаж, подошёл к двери, прислушался: за всё тихо. Тогда я вошёл в комнату.

Фрося сидела на кровати рядом с детьми. Младшая лежала неподвижно с закрытыми глазами, старший вертел головой и что-то бормотал в бреду. Егор согнулся в позе эмбриона и тяжело дышал. При тусклом свете лучины эта картина выглядела ещё более гнетущей. Мне стало страшно: рядом с Фросей сидела смерть и ждала своего часа. Смерть уже потирала свои костлявые руки, предвкушая, как заберёт ещё три жизни в довесок к тем десяткам, которые уже поглотила или ещё только поглотит на своём беспощадном пиршестве.

— Что сказал священник? — спросил я. — Их можно спасти?

Фрося поглядела на меня взором, полным тоски и боли, и покачала головой.

— Ты уверена?

— Сонная скверна, — проговорила Фрося слабым голосом. — От неё нет лекарств. Он так сказал. Он сказал, что умрут все, что это — кара Господня…

— Жаль, — вздохнул я.

— Но ты ведь выжил. — Фрося с недоумением посмотрела на меня. — Ты не заболел. Почему?

— У кого можно достать в поместье сыворотку? — продолжил я наш прерванный разговор, проигнорировав вопрос.

— Только никому, ладно?

— Обещаю.

— У Петра Васильевича, — девушка уткнула глаза в пол. — Он промышляет этим делом в городе. Скупает у сноходцев кристаллы и смолу. Он мне тоже предлагал, когда муж… заболел.

Вот этого я, прямо скажем, не ожидал. Вот и посредник нашёлся. Знание это могло оказаться полезным.

— Так ты решила, что делать? — спросил я

— Я не знаю, — Фрося и посмотрела на меня так, словно хотела получить правильный ответ.

— Я не могу за тебя решить, — помотал я отрицательно головой. — Не имею права. Ты должна выбрать сама.

Фрося долго сидела, не зная, что предпринять.

— Они не заслужили такой смерти, — тихо проговорила она, как бы размышляя сама с собой. — Епископ сказал, что это наказание за прегрешения наши, но я ему не верю. Мы не виноваты в том, что моры пришли сюда. Мы ничего плохого не сделали. За что этот жестокий Безликий Бог наказывает нас? Так не правильно. Так не должно быть. Епископ обманывает нас. Если я потеряю своих малюток… — Фрося всхлипнула и вытерла слезы, что катились по щекам. — Я не могу допустить, чтобы они умерли. Пётр Васильевич говорил, что шанс есть, не все превращаются, говорит, что церковь скрывает правду.

— Допустим, — согласился я, — Но меня волнует вот какой вопрос: ты в полной мере осознаёшь последствия? Возможно, тебе будет не по карману снабжать всех троих этой дрянью. Где ты возьмёшь столько денег? Возможно, твои дети умрут, не прожив и десяти лет, или даже не переживут сегодняшней ночи: я не знаю, как их организм отреагирует на смолу. Надо быть готовыми ко всему. Но даже если они выживут, церковь может узнать о том, что ты сделала, и тогда вас всех казнят. Ты понимаешь это? — чем больше я говорил, тем яснее понимал, сколь сомнительна затея, и будто бы сам пытался отговорить Фросю не делать этого. Даже пожалел уже, что предложил.

Фрося долго смотрела на меня, а потом кивнула:

— Понимаю. Я готова на всё, только бы продлить жизнь моих малюток.

Я задумался. Было сложно пойти на такой шаг. Я не мог полностью скинуть с себя моральную ответственность. Так или иначе, на меня ляжет части вины за те горести и беды, которые принесёт этой семье пепельная смола. С другой стороны, если не напою их сывороткой, буду чувствовать вину за то, что позволил умереть им, хоть мог дать шанс, пусть и мизерный, тем более, что мне это не стоило ничего.

— Я пойду, — Фрося поднялась с кровати.

Я схватил её за руку и посадил обратно.

— Погоди… Скоро здесь будет следственный отдел, — вспомнил я слова отца Феодосия. — Они начнут искать тех, кто принимает пепельную смолу. Да и потом: если твои дети внезапно выздоровеют, этот епископ сразу всё поймёт. Тогда какой смысл? Вас завтра же схватят и отправят на костёр.

— Тогда увези нас, — выпалила Фрося и бухнулась передо мной на колени.

Я вопросительно поглядел на неё.

— Увези нас, — повторила она. — У тебя дом в городе. Спрячь нас на время. Я буду тебе прислуживать. Или если хочешь, найду работу. Егор тоже пойдёт работать. Мы тебя не обременим. А не захочешь, чтобы мы жили у тебя, найдём другое жильё. Мне… — тут Фрося снова разревелась и продолжала говорить уже сквозь слёзы, — мне всё надоело. Я не могу так дальше жить, я — просто подстилка для господ. Я не хочу так больше. Если мои крохи погибнут, мне не зачем это всё больше терпеть.

— Ладно-ладно, спокойно, — я поднял Фросю, посадил на кровать и прижал к себе. В голове моей вертелась тысяча мыслей. Просьба поставила меня в тупик, и я не знал, что делать. Взять всех четверых с собой? Но куда? Да и помещик не обрадуется. Не то, чтобы мне не было плевать на него, но вдруг подаст в розыск? Всё-таки, люди эти — его собственность, а мне неприятности с законом совсем ни к чему.

— Но у меня нет дома, — возразил я. — Я всё придумал. У меня ничего тут нет: ни жилья, ни родни, да и денег — только пять рублей, которые я заработал в вашем селе. Мне некуда вас везти.

— Тогда кто ты? — проговорила она, всхлипывая.

— Я не знаю — в том-то и дело. Я очнулся во Сне и не помню ничего, что было произошло и почему я там оказался. Я пришёл сюда через брешь. Это всё, что я о себе знаю, — разумеется, я лукавил, но лишь отчасти. Может, раньше у Даниила и были родственники, но теперь, после покушения и смерти отца, я остался один.

— Всё равно увези. Куда угодно, главное подальше отсюда. А дальше мы сами разберёмся.

— Но как? У крыльца особняка дежурит вооружённая охрана. Да и лошадей у нас нет — они тоже слегли от заразы. Потащимся пешком тридцать вёрст с двумя маленькими детьми? И далеко уйдём, прежде чем нас нагонят?

Ситуация начинала меня злить. Я оказался, по сути, в безвыходном положении. Выбор был непрост: либо пойти на риск, пытаясь вытащить из поместья Ефросинью, её брата и детей, либо бросить их на верную смерть. Я не знал, как выкрасть их из-под носа помещика, не знал, где спрятать. До Ярска рукой подать, но найдут ли они там надёжное убежище? Но когда я думал о том, что вот эти люди, которые сейчас рядом со мной, завтра умрут лишь потому, а я даже не попытаюсь ничего предпринять, дабы помочь им, мне становилось тяжело.

— Ладно, не бери в голову, — произнесла вдруг Фрося. — Прости меня, я не должна была тебя о таком просить. Ступай с миром, а я сделаю, что следует. Не беспокойся за нас.

Я тяжело вздохнул. Необходимость сделать выбор разрывала меня на части.

— У меня есть то, что тебе нужно, — проговорил я.

— У тебя? Но… откуда? Ты тоже…

— Неважно. Скажем так, во Сне смолы можно добыть с избытком. Это не трудно.

У Фроси глаза загорелись надеждой:

— И ты дашь нам сыворотку? Я могу заплатить, — затараторила она. — У меня есть сбережения, они за печкой под половицей. В кисете рублей пять — всё, что есть. Всё забирай. А если боишься, что я тебя выдам, то не бойся, — тут она перешла на шёпот, — если что случится, я лучше скажу, будто это Пётр Васильевич мне сыворотку дал. Чтобы пусто ему было, окаянному.

— Я не возьму с тебя денег, — проговорил я, всё ещё терзаемый сомнениями. — И я постараюсь придумать, как вывезти вас отсюда. Сани у тебя есть, так? Значит, поищу лошадь. А ты попробуй убедить барина, что тебе надо домой. Ну или просто попытайтесь сбежать, когда дети пойдут на поправку, и добраться до деревни. И держи в тайне их выздоровление — это сейчас важнее всего. Я тебя буду ждать… — я подумал немного, — два дня. Но не в твоём доме. Там нас легко отыщут. Надо условиться, где встретимся. Если большинство жителей села вымерли, должно остаться много пустых изб.

— Да, конечно! — закивала Фрося, расплываясь в улыбке. — Сделаю всё, как скажешь. Спасибо! Спасибо тебе огромное! Я не знаю, как тебя благодарить.

«Как бы ты потом не прокляла меня», — подумал я, а вслух произнёс:

— Благодарить будешь, когда будет результат. Так где встретимся? Ты знаешь село — тебе виднее.

Фрося задумалась.

— Может быть, на восточной окраине? — предложила она. — Знаешь, где изба Глаши целительницы? Да, да, конечно не знаешь, сейчас я тебе объясню.

Она рассказала мне, как добраться до нужного дома. Тот находился к востоку от церкви, почти на самой окраине села. Встретиться мы должны были либо там, либо в одной из соседних изб — всё зависело от того, выжил ли там кто-нибудь.

После того, как мы обговорили детали, я дал Егору, Мане и Алёше по капле сыворотки и стал ждать, что будет. Не знаю, сколько времени я так сидел, но ничего не произошло. Затем постучалась служанка, сказал, что Фросю требует барин, и та отправилась к сыну помещика, а я — домой. Фрося объяснила, что тут есть тропа, ведущая через рощу — по ней можно добраться до села, не выходя на дорогу. Этой-то тропой я и воспользовался.

Часть меня до сих пор противилась принятому решению: «Может, не надо было? — бурчал внутренний голос. — Ну зачем тебе этот геморой? Теперь вот ломай голову, нервничай. Да и вряд ли чего получится. Только просидишь зря два дня, как на иголках. Хана ведь им — сам знаешь. Никого ты не спасёшь». И в то же время, я чувствовал, что поступил правильно. Попытаться стоило.

Риски были не такие уж и большие — скорее лишний нервяк. Но по большому счёту вряд ли мне что-то угрожало. В селе много изб, которые опустели или скоро опустеют. Спрячусь в одной из них. Если захотят найти, отправятся в дом Фроси, а меня там нет. Решат, что уехал. А избы в ближайшие дни вряд ли кто-то станет прочёсывать — не до того сейчас помещику и его людям. Проблем у них и так хватает.

То, что меня потом будут Черемские разыскивать или церковь, заподозрив в греховных деяниях, я тоже не сильно переживал. Уеду в другое княжество, и что они сделают? В федеральный розыск объявят? Или в интерпол? Да тут даже паспортов ни у кого нет.

Так что сейчас голова о другом у меня болела: поскорее поставить на ноги лошадей (я надеялся, что сыворотка им тоже поможет и что двух дней им хватит, дабы оклематься и набраться сил), переехать в новую избу и затаиться. Больше от меня сейчас не зависело ничего.

Домой вернулся поздно. В селе по-прежнему царила тишина. Людей на улице не было, собаки не лаяли, да и прочих животных не слышно. Только в крайнем дворе раздавалось мычание. Наверное, туда не добрались ни тараканы, ни чёрный туман. Но в остальном село вымерло. Мне даже показалось, что я — опять во Сне, а где-то среди пустых изб бродят моры. Вот только избы не были пустыми. В них, словно в больших бревенчатых гробах, лежали люди. Кто-то при смерти, кто-то, вероятно, уже мёртв.

Когда оказался дома, я первым делом отправился в хлев. Собака уже сдохла, а вот лошади ещё держались. Они лежали на боку с таким видом, словно вот-вот откинут копыта. Я дал каждой по две капли сыворотки в надежде, что поможет. Лошадей было жалко, особенно моего нового скакуна, которого я добыл у чешуйчатых кочевников. Это был вороной жеребец невысокого роста с лохматой гривой. Я его прозвал Чернышом, и уже успел привыкнуть к нему. Нашли с ним общий язык легко, несмотря на то, что скакун прежде ходил под другим седоком. А вот второй, гнедой конь, был поноровистей — его я собирался продать, как приеду в город. Если же лошади не выздоровеют, я даже не знал, где брать животное для упряжки. Наверняка вся скотина в селе находилась на последнем издыхании. Хоть, и правда, на своих двоих топай.

Интерлюдия 2

Гостиная была освещена люстрой с пятью небольшими кристаллами. За столом сидели трое Малютиных в богато расшитых одеждах с преобладанием синих оттенков и Василий Васильевич, наряд которого отличался скромностью и строгостью. На широком диване расположился епископ Адриан в своей зелёной сутане, в углу в кресле, вытянув ноги, покуривал трубку Пётр Васильевич, облачённый в домашний халат.

Епископ говорил размеренно, с важным видом непререкаемого авторитета. Все внимательно слушали.

— Бреши — суть кара Господня, — вещал он, подняв в воздух скрюченный палец. — Открылись врата, и боль и страдания хлынули в этот мир. Именно так и предсказано в писании. Суд близок. Ну а наша задача встать против тьмы и биться до конца. И когда повержено будет всё тёмное, тогда воссияет свет, блаженная проснётся навсегда, а Стефан явится снова, чтобы царствовать на земле три тысячи лет, — епископ умолк с важным видом.

— По всей Моравии открываются бреши, — произнёс господин с усиками и клиновидной бородкой. Сейчас он был в бледно-голубом камзоле, украшенном растительным узором. Говорил боярин негромким и спокойным голосом, в котором, тем не менее, чувствовались твёрдость и какое-то особое достоинство, заставляющее окружающих буквально замирать, вслушиваясь в каждое слово. — Доподлинно известно, что они открылись в Черновирском, Красноярском и Ольшанском княжествах. Ну и у нас две, я верно понимаю?

— Всё так, Игорь Изяславович, — подтвердил Василий Васильевич. — Две бреши. Одна — в Угреши, вторая — тут неподалёку.

— Хорошо, что они возникли незадолго до пробуждения, — продолжал боярин с усиками. — Завтра или послезавтра блаженная проснётся, и бреши исчезнут. Но мор придётся выслеживать и уничтожать ещё долго. За неделю их могло вылезти столько, что месяц будем истреблять. Перед пробуждением Сон буквально кишит существами. С нами приехала дружина, но этого может оказаться недостаточно. Необходимо задействовать все силы. Сколько людей у вас есть в наличии?

— Считая слуг и нас с сыном, двадцать два человека, способных держать в руках оружие, — ответил Василий Васильевич.

— Маловато. Но возможно, другие бояре вскоре тоже пришлют людей. Хотелось бы верить, что за неделю-другую мы очистим окрестности.

— Мы истребим мор, — снова заговорил епископ Адриан, — но грех останется. Много греха расплодилось в этом мире, раз Господь послал нам сие предупреждение. А значит, святая церковь должна взяться всерьёз за искоренение порока. Следственный отдел уже готовится послать свои миссии, дабы очистить мир от скверны. Тёмные, еретики, старобожцы… Доколе они будут топтать землю истинной веры? Их всех следует выжечь огнём. Большая и трудная работа нам предстоит. Сюда миссия прибудет уже скоро, и я искренне рассчитываю на ваше содействие и участие, — епископ посмотрел на помещика.

— Разумеется, — Василий Васильевич натянул вежливую улыбку. — Мы сделаем всё возможное, чтобы способствовать благому делу… Но, Ваше Преосвященство, сейчас меня волнует хворь, которая одолела многих моих крестьян. Неужели, и правда, нет средства против этого недуга? Неужели церковь не сможет ничего сделать? Или, может быть, у лекарей найдётся какое-нибудь лекарство?

— Весьма сожалею, но нет, — без капли сожаления произнёс епископ. — Но такова воля Господа. Мы не в силах избежать сего наказания. Нам следует принять нашу участь и смириться с ней. Понимаю, как тяжко вам сейчас, а потому устремите сердце ваше к Всевышнему, и Он облегчит вашу боль. Я буду молиться за вас. Давно ли вы исповедовались?

— К сожалению, давно, Ваше Преосвященство, — произнёс Василий Васильевич, сделав виноватый вид, — заботы мирские никак отпускают, и времени не нахожу никак.

Епископ кивнул:

— Что ж это можно исправить. Завтра жду вас у себя. Покаяние облегчит ваше сердце, — затем он обратился ко всем, — только искренним покаянием, дети мои, мы заслужим прощение Господа.

— План наш таков, — вновь заговорил Игорь Изяславович, когда епископ закончил и кивнул в знак того, что можно продолжать. — Во-первых, необходимо провести разведку. Завтра мы поедем и осмотрим бреши. Скорее всего, разместимся мы в деревне… как вы сказали, она называется? Глебово? Или в Перепутье. Зависит от того, где дела обстоят хуже. Вы оставайтесь здесь, поделите своих людей на два-три отряда, и разошлите по окрестностям. Как я понимаю, вы сами намереваетесь возглавить операцию?

— Именно, я и мой сын примем непосредственное участие, — кивнул Василий Васильевич.

— Хорошо. И да, очень хотелось бы поговорить с тем юношей, который, по вашим словам, обнаружил брешь в Угреши. Сейчас любые сведения будут полезны. Кроме того, нам нужно определить точное месторасположение бреши под Глебово. Вы давно его знаете? Где он остановился?

— К сожалению, я его почти не знаю, — развёл руками Василий Васильевич, — сегодня увидел его впервые, хотя в деревне он уже около недели.

— Около недели? — спросил другой господин, гладко выбритый, со светлыми волосами, стянутыми в хвостик и угловатым лицом с сильно выступающим подбородком. — Точная дата вам известна?

— Боюсь, что нет, — виновато пожал плечами Василий Васильевич. — Насколько мне известно… э… двадцать пятого он уже был тут. А когда пришёл, теперь, увы, даже спросить не у кого, — помещик вздохнул. — К великому моему сожалению, я не знаю, кто этот молодой человек и откуда к нам прибыл. Знаю лишь, что юноша может повелевать кристаллами, но при этом свою фамилию он не назвал, притворившись простолюдином.

— Понятно, будем разбираться, — произнёс Игорь Изяславович, — так где он, говорите, остановился?

***

Утром лошади стали чувствовать себя лучше, хоть полностью и не оправились. А вот корова и овцы сдохли. Я покормил живность, приготовил сани, а потом решил сходить на восточную окраину, чтобы найти дом целительницы, а заодно присмотреть себе новое жилище. Кроме того я хотел узнать, не осталось ли на улицах существ. Конечно, люди помещика обшарили село и окрестности, но они могли что-то упустить.

Вооружившись, чем и всегда, я отправился на восточную окраину.

Из-за горизонта выползало солнце, освещая замершее село. День предстоял ясный. Держа в руках ружьё, я медленно брёл по улице между бревенчатых гробов, оглядывался по сторонам и прислушивался к каждому шороху. Но гробы хранили молчание. Ни звука не доносилось со дворов. Село выглядело мёртвым, как и вчера.

Путь мой лежал мимо церкви. Двери её оказались приоткрыты. Я решил проверить, нет ли там выживших. Но не успел подняться на крыльцо, как услышал топот копыт по утоптанному снегу. А вскоре из-за угла вышла белая лошадь, на которой сидела уже знакомая мне всадниц в красном кафтане и меховой шапке. Я весьма удивился такой встрече. Кого угодно ожидал увидеть, только не её.

— Добрый день, — поприветствовал я девушку. — Не думал, что увижу тебя снов. Какими судьбами в наших краях?

Молодая боярыня Белогорская улыбнулась:

— Да вот, заехать решила, посмотреть, как дела у вас. Может, помощь требуется или ещё чего, а то я смотрю, тут тоже моры побывали, раз ни одной живой души не видно?

— Это тебе надо в поместье Черемских ехать и там узнавать, — сказал я. — Думаю, помещик обрадуется помощи. Тут было нашествие, и ему теперь требуются люди.

— Когда напали?

— Вчера ночью. Явилась здоровенная многорукая тварь и всех потравила каким-то чёрным туманом. Теперь тут покойники одни в избах. А кто не помер, так помрёт скоро.

— Хворый, похоже, к вам приходил, — девушка слезла с лошади. — Сейчас проезжала лагерь беженцев на той стороне. Сплошь высохшие тела лежат. Все померли. Он тут ещё?

— Нет, я его вчера же и убил.

— Вот как? — удивилась боярыня. — В одиночку? Гляжу, ты не робкого десятка. И что, давно с тварями сражаешься?

— Недавно. Просто учусь быстро.

Девушка соскочила с лошади, вытащила палаш из ножен, и мы вошли в церковь. За алтарём на полу обнаружили троих. Я сразу узнал отца Феодосия. Рядом с ним валялись, скрючившись, двое в серых сутанах. Кажется, жизнь ещё теплилась в них.

Отец Феодосий что-то бормотал в бреду, щёки его впали, кожа посерела.

— Бедолаги, — произнесла девушка, — надеялись найти тут защиту, но церковь не спасла.

Мы вышли обратно на крыльцо.

— Подумать только, сколько тварей обитает во Сне, — проговорил я. — И одна другой ужаснее.

— Сон огромен, — объяснила девушка. — Есть области, где никогда не ступала нога человека. Никто даже представить не может, что за мерзость там обитает. Но хворых видели, и не раз. Они попадаются редко, да и выжить при встрече с ними невозможно, если ты — не светлейший. И всё же существа эти известны многие сноходцам. А, говорят, есть такие, которых лучше и не видеть никогда — столь они ужасны.

— Ты ходишь в Сон? И часто? — спросил я.

— Я почти за любое дело берусь, какое сулит прибыль. А во Сне можно неплохо разжиться кристаллами, если повезёт найти место. Почему бы не ходить?

— Ты же боярыня. Разве у тебя нет богатой семьи, наследства и прочего? Странно, что ты сама себе на жизнь зарабатываешь. Думал, у вас так не принято.

— Нет у меня ничего, — усмехнулась девушка. — Я — вольная странница. Брожу по миру, зарабатываю, как могу. Полагаю, ты тоже?

— Что-то типа того. Кстати, вольная странница, я-то назвал тебе своё имя, а как тебя звать, я до сих пор не в курсе.

— Дарья Мирославовна, — представилась девушка, — Можно просто Дарья.

Если в первую нашу встречу молодая боярыня показалась мне надменной и заносчивой, то теперь она производила уже совсем другое впечатление. Никуда не делись жесты, преисполненные чувством собственного достоинства, и смотрела она всё так же чуть свысока, но теперь она вела себя просто и открыто, будто с равным.

— Так ты остановился в поместье? — спросила Дарья. — Покажешь дорогу?

— Нет, не в поместье. И туда я больше не собираюсь. Но как доехать, объясню.

Я рассказал, как добраться до особняка Черемских.

— А почему не поселился в поместье? — удивилась девушка. — Неужели Черемские настолько скупы на гостеприимство?

— А чего я там забыл? В поместье и без меня народу хватает. Вчера туда бояре какие-то приехали и епископ.

Дарья поморщилась:

— Епископ… А что за бояре?

— Без понятия.

— А цвета какие?

— В смысле цвета?

— Одежда какого цвета?

— У боярина — синего.

— Малютины, наверное. Это их земли. Прискакали-таки. Ладно, поеду, засвидетельствую своё почтение.

— Только просьба есть одна. Не говори, что меня тут видела. Хорошо?

На меня уставился удивлённый взгляд.

— Так надо, — добавил я.

— Опять секретничаешь. Да ладно, ладно, не скажу, если уж так просишь, — Дарья залезла в седло. — Ну, на этот раз не буду прощаться, — улыбнулась она, — вдруг опять свидимся? Мир тесен.

— Кто знает, — усмехнулся я. — Значит, до встречи.

Девушка ударила каблуками лошадь, и та потопала по дороге, унося всадницу прочь.

Избу целительницы я нашёл быстро — это был старый покосившийся дом с соломенной крышей и почерневшими от времени стенами — один из трёх, что стояли на краю села. Теперь они все пустовали. Внутри я обнаружил труп старухи. Коченеющее тело лежало на печи с открытыми глазами. По полкам были распиханы склянки с какими-то снадобьями. Травяной запах с трудом, но всё же пока перебивал типичный стариковский душок и начавший зарождаться смрад разложения. Однако место это вполне подходило, чтобы тут спрятаться. Если меня захотят найти, пойдут в дом Фроси. Вряд ли кому-нибудь придёт в голову лезть в полуразвалившуюся избу одинокой старухи. А потому я сразу же отправился обратно, чтобы перевести сюда лошадей и все необходимые вещи.

Однако когда я подходил к избе Ефросиньи, на дороге показались два всадника. Завидев меня, они пустили лошадей рысью. Я узнал одного из них — это был тот самый господин с усами и острой бородкой, который вчера наведывался к Фросе вместе с помещиком и епископом. Второй был не менее пышно: в синий приталенный кафтан с кружевной вышивкой и меховым воротником, в меховую шапку и блестящие ботфорты. Этот был белобрысым, имел выступающий подбородок и глаза навыкате. У обоих всадников на поясах висели палаши, а в седельных кобурах лежали пистолеты. Но не палашей и пистолетов стоило мне сейчас опасаться, а чар, которыми владели бояре.

Бежать было бесполезно. Драться — скорее всего, тоже. А потому я просто ждал, пока эти двое не приблизятся.

Остановив лошадей метрах в пяти от меня, оба боярина спешились и подошли ко мне. Я стоял и молчал, не зная, как реагировать. Сердце билось учащённо, и нехорошие предчувствия овладевали мной.

Оба боярина сняли прикоснулись к своим головным уборам и кивнули в знак приветствия.

— Добрый день, Даниил Святополкович, — произнёс мужчина с усами и бородкой. Говорил он спокойно, тихо и безэмоционально. — Весть о вашем исчезновении облетела всё княжество. Признаться, мы весьма удивлены встретить вас тут, в этом глухом уголке. Так или иначе, я рад приветствовать вас на земле клана Малютиных. Ну а теперь, если вы не против, мы бы хотели обсудить с вами некоторые вопросы, касающиеся недавних событий.

Конец

Продолжение следует.

Content

Amazerak
Холод

Пролог

Часть I. Сон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть II. Явь

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19