Лайон Спрэг де КАМП

Межпланетные туры

(цикл)

ВСЕ ХОРОШО, ЧТО ХОРОШО КОНЧАЕТСЯ

— Не видать им этого как своих ушей! — мрачно изрек Абреу. — Установить технологическую блокаду и в то же время разрешить сообщение кришнанцев с существами с других планет? Ха-ха! Проклятый Межпланетный совет! Пусть попросят у нас чего полегче. Например, поджечь спичкой море Садабао.

Команданте Силва, прибывший со своей планеты на переговоры, выглядел смущенным:

— На Вишну у нас все в порядке, больше того, мы без всяких проволочек оборудовали там станцию. Ваши подопечные, синьор Кристовао, пользуются дурной славой.

Абреу покрылся румянцем и заерзал в своем кресле:

— Вам легко критиковать, синьор Аугусто. Как вы знаете, Бембом — это небольшая станция, не чета Новоресифе, а ваши вишнанцы рядом с кришнанцами — простые и наивные, как дети.

— Я только хотел сказать, что всем известно о ваших бюрократических проволочках, которые…

— Говорю вам…

— …которые являются…

— Queira, senhores[1], — остановил их Кеннеди. Комендант Новоресифе был очень важной персоной, и его послушались. — Оставим пререкания. Нам надлежит сделать все возможное при существующих обстоятельствах.

— И все равно дело дохлое, — не переставал брюзжать Абреу. — Рано или поздно они придумают что-нибудь сногсшибательное, и тогда мы узнаем, зря или не зря Межпланетный совет опасался, что эти отсталые кришнанцы начнут воевать с другими мирами, как только у них произойдет научно-техническая революция.

— В этом я с вами солидарен. Межпланетный совет — всего лишь группа людей. А значит, любой из них — и все вместе — может быть ограниченным, даже дубоватым. Я целый год бомбардировал их письмами по поводу вишнанцев, чтобы…

— В этот момент раздался стук в дверь.

— Да! — сказал Абреу. Вошел Горчаков, начальник таможенной службы.

Думаю, вам лучше быть в курсе этого дела, chefe[2], — сказал он. — Помните того землянина, которого мы пропустили для путешествия несколько десятков ночей назад? Акелави? Ахмад Акелави?

— Тот высокий алжирский инженер? Sim[3]. Что там с ним?

— Он пытался пронести через таможню мумию.

— Прошу прощения, синьоры, — извинился Абреу. — Мне необходимо разобраться с этим делом. — И глава службы безопасности Новоресифе — настоящая туша — поднялся с кресла и, тяжело ступая, пошел за Горчаковым.

— Что за мумия? — спросил он.

— Какой-то их царек. Утверждает, что все абсолютно законно и у него есть чек об оплате покупки.

Едва увидев Акелави, Абреу словно ощетинился внутри. Сам толстенький коротышка, он подозревал всех мужчин выше него в дьявольских кознях, а алжирец, возможно, был самым высоким человеком, нога которого переступала порог этого дальнего представительства «Вигенс Интерпланетарис». Акелави все еще выглядел по-кришнански: вспученные зеленые волосы и нарисованные стрелки по направлению к ушам. Он холодно посмотрел сверху вниз своими большими темными глазами на чиновника.

Абреу взял с места в карьер:

— Что все это значит, синьор Ахмад?

Акелави вздохнул:

— Я уже объяснил сотруднику таможни, а потом начальнику всей службы, а теперь говорю вам, затем, судя по всему, очередь дойдет до команданте Кеннеди…

— Об этом вам нечего беспокоиться. Просто отвечайте на мои вопросы.

— Весьма охотно. Повторяю еще раз: я купил эту мумию у принца Ферриана Сотаспийского. Вот чек в подтверждение этой сделки, с собственноручной подписью князя.

— А с какой целью вы ее приобрели?

— Отвезти на Землю в качестве музейного экспоната. Даже при нынешних тарифах на перевозки она компенсирует мне затраты на поездку.

— А чья это мумия? — спросил Абреу, осматривая ее. — Mгe do Deus[4], какая она ужасная!

— Считается, что это останки Манзарии, первого и единственного короля Сотаспе, — заметил Акелави.

— Как это? У них была республика? Или еще что-то?

— Не совсем так. У них была только видимость, юридическая фикция, благодаря которой король Манзария все еще является законным правителем, а у царствующего монарха — принца — только статус регента. Тут все юридически очень запутано…

— Тогда нечего и забивать всем этим голову. Вы просветили ее рентгеновскими лучами, amigo?

— Пока нет, — ответил Горчаков. — Думал, вы захотите присутствовать…

Через полчаса со всеми проверками было покончено.

— Не вижу причин препятствовать ее вывозу, — сказал Абреу. — Но объясните мне: почему принц Ферриан решился продать столь священную реликвию?

Акелави пожал своими костлявыми плечами:

— Он не сказал. Возможно, хочет называться королем, а не только быть монархом по сути дела.

— Понимаю. А что это у вас за медаль?

— За победу на чемпионате по планерному спорту в Микарданде. Если вы позволите мне начать подписывать бумаги из этой горы, я могу успеть на свой корабль. — И, заполнив все необходимые документы, он удалился с мумией в руках.

Не прошло и трех дней после отбытия Акелави на корабле «Лорето», как в Новоресифе разыгралась настоящая буря. И поднял ее молодой худой кришнанец. На нем был наряд богатого островитянина с моря Садабао, а его португальский был если не ломаным, то сильно искривленным.

— Я — принц Ферриан Сотаспийский! — сверкая глазами кричал он на Абреу. — Грязные твари! Что вы сделали с нашим великим королем?!

— Вы имеете в виду ту мумию, которую взял с собой Акелави? — пробормотал смущенный Абреу.

— Это для тебя она мумия, а для нас — священная реликвия нашего государства, которое было, есть и будет вовеки веков! Где она?

Абреу объяснил.

— Ты хочешь сказать, что символ славы наших предков теперь за миллионы миль отсюда? Что этот вор, да соберется в его утробе вся зараза и гниль Кришны, что он…

— Минуточку, ваша милость. Так вы утверждаете, что этот Акелави похитил мумию, а не купил ее, как он сказал?

— Конечно, похитил! Ты что же, полагаешь, будто мы столь бедны, что продали нашего единственного короля?

Абреу повернулся к своему секретарю:

— Найди-ка фотокопию чека, который предъявлял Акелави. Если произошла ошибка, господин Ферриан, мы ее исправим… А вот и чек. Разве это не ваша подпись?

— Выглядит похоже, но я никогда подобных бумаг не подписывал. Он мог получить их хитростью. Когда отбывает на землю следующий корабль?

— Через девять или десять дней. Но, мой друг, кришнанцам бывает весьма затруднительно получить разрешение для полета на кораблях компании «Вигенс»…

— Как будто мы не являемся старейшей и достойнейшей цивилизацией во вселенной! — горячо воскликнул Ферриан. — Да будет вам известно, синьор, что скоро настанет день, когда с этой дискриминацией будет покончено раз и навсегда!

— Что вы, что вы! Мы вовсе не считаем себя чем-то выше кришнанцев. Весь вопрос в том, как ваша цивилизация воспримет и использует достижения науки и техники. Когда вы примете на вооружение современные идеи государственного устройства и законности…

Ферриан сказал Абреу, на своем гортанном гозаштанду, что он думает и чего стоит вся эта законность.

Абреу, не отличавшийся миролюбивым нравом, с трудом себя сдерживая, ответил:

— Почему бы вам не положиться в этом вопросе на нас? Служба безопасности компании «Вигенс» может послать на Землю со следующим кораблем донесение. Как только это сообщение будет получено, вся мощная полицейская машина Земли будет приведена в действие, и вашего короля незамедлительно вернут назад.

— Что значит «незамедлительно»?

— О, по кришнанскому времени, примерно через двадцать пять лет. Именно столько понадобится для доставки на Землю сообщения и возвращения короля.

— Нет! Ждать нельзя! Я сам полечу! Думаете, я позволю, чтобы моего бедного предка волокли через все вселенную без эскорта, одинокого, беззащитного? Вы, земляне, понятия не имеете о почестях, которые следует оказывать помазаннику божьему.

— Очень хорошо. Заполните заявку по этому образцу.

Так и получилось, что на следующем космическом корабле к Солнечной системе оказался Ферриан бад-Арджанак, принц-регент Сотаспе. С одной стороны, этот космический путешественник был важной персоной, а с другой — жителем отсталой планеты, воинственному народу которой был закрыт доступ к технической информации. Поэтому Абреу послал с ним в качестве сопровождающего сотрудника своей службы безопасности, Геркулеса Костанхосо.

Когда они уходили, то, как заметил Абреу, горячо спорили об эффекте Фицджеральда. Ферриан отказывался верить, что, если его путешествие к Земле займет для него примерно сто шестьдесят дней, то на Кришне за это время пройдет три тысячи дней.

— У нас есть одна легенда, — бросил он пренебрежительно, — о шахтере Галаю, который попал в сказочную страну и провел там три дня, а когда вернулся обратно, все его друзья стали стариками. Но я-то взрослый и образованный человек! И ты хочешь, чтобы я поверил во всю эту чушь?!

Прошли годы.

На таможне возник скандал в связи с установившимся в здешних местах обычаем целоваться при встречах и прощаниях. В результате кадровых перестановок Абреу перевели на Ганешу, хотя никакой его вины в случившемся не было. Его последователю тоже пришлось несладко. Он был уличен в том, что попустительствовал прохождению через таможню привычки курить табак. Как следствие, Абреу вернулся на прежнее место, а благодаря усилиям земных врачей-геронтологов не стал выглядеть намного старше.

И вот однажды на посадочную площадку Новоресифе опустился новый корабль «Маранхао», и по трапу сошли Костанхосо и принц Ферриан. Абреу принялся яростно трясти руку монарху:

— Отлично! Я так и думал, что вы вот-вот вернетесь. Забрали свою мумию?

— Да. — Португальский Ферриана заметно улучшился. — Это было самое интересное путешествие, какое только можно представить, хотя твой человек не спускал с меня глаз ни на минуту, словно я дикий зверь в клетке. Он даже читать мне ничего не давал, кроме старых законодательных актов, которые все время откуда-то доставал.

— Ему так приказали, — сказал Абреу. — Когда на Кришне установятся обычные для остальной вселенной стандарты законности, этики и государственного устройства, тогда, может быть, вам будет предоставлен доступ и…

Ферриан сделал нетерпеливое движение:

— Хватит читать лекции, дружище. Сейчас мне гораздо интереснее решить вопрос с транспортировкой моей мумии на Маджбур. Да и самому надо туда попасть поскорее. Для меня путешествие заняло немного времени, а вот мои бедные женушки наверняка по мне стосковались. Я должен их снова увидеть.

Таможенник был под каблуком у своей супружницы и поэтому завидовал умению принца держать в руках даже не одну жену, а целый взвод. Однако, будучи мудрым чиновником, он не подал виду, какие чувства его обуревают. Когда Ферриан отошел подальше, так что их не было слышно, он спросил Костанхосо:

— Как ты с ним справился, Геркулес?

— Без особого труда. Он подчинялся всем приказам, беда лишь в том, что он слишком хорошо соображает.

— Как это?

— Он способен делать правильные умозаключения даже получая самые незначительные сведения. А когда ему надо, делается таким очаровашкой, что может выудить из человека все, что ему нужно. В конце концов я дал ему свод законов, чтобы он немного успокоился. К тому же на Кришне не лишне будет установить кое-какие современные законы.

— Ты все сделал правильно. Еще не знаешь о своем повышении по службе?

— О… а… благодарю, но нет ли здесь ошибки? Меня только что повысили…

— Ты забыл, мой мальчик, что это было недавно только по твоим субъективным ощущениям, а что касается выплаты жалованья и повышения в должности, то здесь ведется объективный отсчет времени…

Абреу посмотрел, как принц и его мумия отплыли на 22-весельном баркасе вниз по течению реки Пичиде, а потом опять зарылся в свои бумаги и выкинул этого королька из головы. Но только до тех пор, пока не получил письмо от Горбоваста, полномочного представителя короля Экрара Гозаштандского в свободном городе Маджбуре. Горбоваст, вдобавок к представлению интересов короля Экрара, вел двойную игру и немного шпионил для Абреу. Он писал:

«От автора записки намеченному адресату, с приветствием.

Уважаемый господин, довожу до вашего сведения попавшие в поле моего зрения любопытные факты. Как вам известно, принц Сотаспе, вместе с мумией короля Манзарии, прожил здесь десять ночей или больше. Сегодня у нас пришвартовался корабль с флагом Сотаспе. На нем прибыл премьер-министр, сэр Карао бад-Аве. Говорят, что какой-то прирученный биджар доставил в Сотаспе записку, чтобы прибыл этот корабль и забрал принца.

Но более интересен, однако, сам этот корабль — «Керукчи». Он приводится в движение не только веслами и парусами, но и механическим устройством. К каждому борту прикреплено большое колесо с деревянными лопатками, вставленными в ось, так что они погружаются в воду при его вращении. Колеса приводятся в действие машиной внутри корпуса, об устройстве которой я ничего не могу сказать, потому что сотаспийцы никого на борт не пускают. Говорят, однако, что эта машина приводится в действие кипящей водой, а дым выходит через большую трубу, установленную посередине судна.

Так как «Керукчи», скорее всего, в ближайшее время уйдет, когда его машина будет готова к путешествию, вам надо поспешить, чтобы увидеть это устройство.

Наилучшие пожелания вам и вашим близким».

Перечитав письмо, Абреу набросился на Костанхосо:

— Геркулес! — закричал он. — Вызови парикмахера для нас обоих! Мы уезжаем! Зеленые волосы и все остальное!

Между тем в Маджбуре принц Ферриан в это время делал выволочку своему премьер-министру:

— Ты законченный, полный идиот! — кричал он. — Что, в Сотаспе не нашлось ни одного подходящего корабля и тебе пришлось прибыть сюда на «Керукчи», а теперь слухи о его существовании достигли ушей землян в Новоресифе? Получай, болван! — И он полоснул министра плеткой.

Сэр Карао согнулся, повалился вниз и ударился головой о пол:

— Смилуйтесь, ваше величество! — взмолился он. — Вы знаете, что я никогда не мог сладить с вашим гаремом!

— А причем тут мой гарем?

— Эта злосчастная авантюра была предпринята по настоянию вашей жены леди Танзи, которая сказала, что хочет оказать вам достойную вашего величества честь, послав за вами гордость нашего флота!

«Гордость»! «Честь!». Чушь собачья! Моя жена леди Танзи захотела утереть нос моей жене леди Курахи, разве нет? А почему ты не посоветовался с моей женой леди Джаали?

— Я хотел, но она болела и отослала меня к вашей жене леди Роврай, которая взяла сторону леди Танзи…

— Все ясно, — проворчал Ферриан. — Полная неразбериха и путаница. Ладно, но по крайней мере эта ошибка больше не повторится, потому что, когда я вернусь в Сотаспе, будет установлен новый закон. Прочитал свод законов, который мне старательно подсовывали земляне.

— Что же за закон? — Карао приподнял голову от пола.

— Принудительная моногамия, как в Гозаштанде.

— О, ваше величество! Но что же вы сделаете с вашими достопочтенными женами?

— «Достопочтенными», ха-ха! За эти годы я насмотрелся, какие они достопочтенные… Что касается твоего вопроса, то я разведусь со всеми, кроме одной, и назначу им пенсии. Если найдут себе других мужей — и на здоровье. Ничего с ними не сделается, потому что они богаты и пользуются престижем, а у нас полным-полно свободных мужчин.

— А на ком же вы остановите свой выбор, богоподобный сэр?

— Пока не решил. Леди Джаали самая чувственная, но она старовата; леди Дунбени самая симпатичная, но холодновата; леди Танзи самая обольстительная, но ей не хватает мудрости, которую боги дают…

Двумя днями позже Абреу и его помощник стояли перед Горбовастом в Маджбуре. Обычной униформы службы безопасности «Вигенс» на них не было, а ее заменяли дешевенькие кришнанские юбки, вязаные шапочки и ножи в ножнах.

— Премного сожалею, джентльмены, — сказал представитель короля Экрара. — «Керукчи» отчалил на рассвете, о чем я вас предупреждал, а на нем отбыл принц Ферриан и его закутанная в тряпки мумия.

— Ничего не поделаешь, — проговорил Абреу на своем беглом, с сильным акцентом гозаштандском. — Все, что мне нужно, это быстроходное судно, чтобы их догнать.

— В гавани стоит несколько торговых кораблей…

— Корыта! Слишком тихоходны для погони, когда «Керукчи» ушел так далеко вперед.

— Так вы планируете…

— Не твоего ума дела, что мы планируем! Что бы с нами ни случилось, это произойдет в море, где каждый заботится о себе сам. Если мы и нарушим какой-то закон, то только сотаспийский, а я не собираюсь попадать под его юрисдикцию. Где мне раздобыть галеру?

Горбоваст поднял свою прическу-антенну:

— В Маджбуре вам вряд ли позволят арендовать какой-то свой корабль.

— А как насчет короля Замбы?

— Нет. Он с Сотаспе ссориться не захочет.

— В любом случае у нас нет ни минуты лишнего времени. Давай, пошевели мозгами!

— Я и думаю, — сказал Горбоваст. — Вот! Как вам капитан Зардеку и его «Алаштир»?

— Что это?

— Трехмачтовая галера с двумя рядами весел, которую Зардеку купил в прошлом году у Арисанга и переоборудовал с быстроходное торговое судно. На нем восемьдесят сильных гребцов и сорок весел, хорошо обученный экипаж, и оно способно обогнать даже королевский фрегат Маджбура «Джунсар».

— Как это на Кришне можно получить какую-то прибыль, если надо кормить восемьдесят гребцов? Она же лопают как звери. Да и места для груза там должно быть маловато.

— О, но это судно предназначено для особых целей! Благодаря «Алаштиру» он ведет торговлю в море Ваандао, бросая вызов монополии, о которой заявил Дур. Любого другого торговца, который решится ходить в тех водах, дурумцы сразу поймают и отправят на дно кормить рыб. Зардеку, однако, делают рейсы туда и обратно, да еще посмеивается над ними, потому что ловить его им — все равно что королю Гедику пытаться поймать в свои сети бога дождей. Между прочим, некоторые товары, которые он доставляет в Маджбур, добыты обычным пиратством, хотя это и нельзя доказать. Вдобавок ко всему, вчера на заре он был здесь: почему бы вам его не отыскать?

Капитан Зардеку оказался высоким крупным кришнанцем. Он развалился на скамье в портовом кабаке и выглядел сонным и добродушным. Казалось, кто-то однажды припечатал его и так плоский кришнанский нос каким-то тупым предметом.

— Что касается условий, о которых вы упомянули, джентльмены. Мне придется отправиться на «Алаштире» на самый край света, где, по легенде, море Садабао кончается и вода переливается за его край. Когда же, по-вашему, нам надо отбывать?

— Может, сегодня в полдень? — спросил Абреу.

— Не, не так быстро. Мне до завтра только успеть собрать моих крепышей из всех этих подвальчиков на берегу, да еще надо провизией запастись. Хотя, если вам так надо, я отдам швартовы завтра за час до рассвета.

— Согласны, — сказал Абреу. — Надеюсь, ваши люди способны проводить ночи в море.

— Они сделают то, что я им скажу. Когда галеры Дуро рыскают по нашим следам, как жуки по плоскому камню, матросы спят на скамьях вроде этой. А для такой погони, как ваша, я найму дополнительных гребцов.

Капитан Зардеку почти сдержал свое слово, и они отчалили за полчаса до рассвета. Восемьдесят гребцов работали сорока веслами, оглушительно гремевшими в уключинах, а господствующий западный ветер нес корабль вниз по течению к устью реки и дальше в море Садабао. С запада, со стороны суши, плыли по зеленоватому небу большие кучевые облака, но, достигнув кромки берега, бесследно исчезали, и поэтому большая часть неба над морем была чистой.

Ветер надувал три треугольных паруса.

— Это новая для здешних мест оснастка, — сказал Зардеку. — Для быстрых маневров, чтобы опередить двухмачтовый корабль, они поднимаются все и помогают идти точно по ветру, а курс можно держать, управляя малыми парусами. Однако похоже, что наша погоня пройдет хорошо, если ветер не изменится. Не зайти ли нам в Замбу?

Абреу отрицательно покачал головой:

— Вряд ли они там остановятся, когда еще так мало прошли от Маджбура. Если только что-то сломается. Надо бы нам добраться до гавани Решра и убедиться, что их там нет, а дальше идти в Джеруд.

— Лево на борт! — скомандовал Зардеку и продолжил рассказывать о пиратах, навигации и оснастке судов: как корабельные мастера, пока не догадались сажать двух или больше гребцов за одно весло, устраивали их в несколько рядов, как придумывали разные хитрости, чтобы гребцы не стукались головами друг о друга…

В гавани Решра никаких признаков «Керукчи» не было. Тем не менее капитан порта сказал им:

— Да, мы видели, как это судно проходило, оставляя за собой длинную струю дыма. Подумали, что у них пожар, и послали галеру на помощь. Ха-ха! Ну и дураками же мы себя почувствовали! Этот горящий корабль просигналил, что у них все в порядке.

Капитан Зардеку пополнил запасы продовольствия и воды для ненасытных глоток его команды, и их судно снова стало разрезать изумрудные воды моря. Они останавливались в гавани За, где у местных жителей были хвосты, как у обитателей Колофтского болота, потом у Ульванага, где увешанные золотом пираты Дезфула властвовали в преддверии своего необычного конца, затем у Варзени-Гандерана — острова женщин, которые допускали до себя мужчин с проходящих кораблей, но не давали своим детям-мальчикам становиться взрослыми.

Дамы с Варзени-Гандерана видели огненный корабль на горизонте, но он не остановился. Это тоже было необычно.

— Маленький экипаж, или они чертовски спешат, — предположил Абреу и повернулся к Зардеку: — Скоро мы их настигнем. Думаю, им придется остановиться. Должны же они пополнить запасы топлива для своей машины?

Большая часть ночи на Варзени-Гандеране оказалась потерянной, потому что команда «Алаштира» позволяла себе развлекаться только там, где ей разрешалось, и потому отставание увеличилось на несколько часов. Наконец, на четвертый день они увидели «Алаштир» в Дарье, где местные жители носили промасленные шкуры вместо одежды. Остров узнали по двум каменным грядам, которые тянулись вперед сколько хватало взгляда.

Впередсмотрящий крикнул вниз:

— Дым в гавани, но я не вижу, что это значит.

— Капитан, — сказал Абареу, — думаю, наш принц остановился здесь для пополнения запасов дров и почти готов к отплытию. Не лучше ли приготовить вашу катапульту? Пусть гребцы немного отдохнут.

— Да-да. Вы, там! — Зардеку начал отдавать распоряжения свойственным ему тихим голосом, чуть громче, чем в обычном разговоре. Абреу, однако, заметил, что матросы быстро выполняли все приказы.

Пока гребцы отдыхали, а корабль скользил по направлению к гавани на парусах, матросы подняли наверх кучу деревянных брусьев и канат, из которых соорудили на палубе катапульту. Рядом с ней уложили метательные снаряды, которые можно было назвать или оперенными дротиками, или сверхбольшими стрелами.

— Что теперь? — спросил Зардеку.

— Надо подождать; мы не может зайти за ними в гавань.

Зардеку развернул нос корабля против ветра, так что главный парус только слегка похлопывал, а носовой и бизань были сколько возможно подняты, чтобы «Алаштир» не сносило к берегу. В нос сбоку били волны, и судно сильно качалось с боку на бок.

Абреу в подзорную трубу видел колесный пароход, трубы которого нещадно дымили. Надо будет им хорошо запастись топливом, подумал он. Так как «Алаштир» медленно двигался по гавани, рассмотреть преследуемое судно можно было с разных углов. Очевидно, его переделали из галеры, Абреу видел гнезда для весел.

— Мы не слишком удалились к северу? — спросил он Зардеку. — Вдруг им нужно на юг? В этом случае, когда они снимутся с якоря, нам будет трудно их догнать.

— Ты прав, — согласился Зардеку. — Повернуть главный парус! Спустить его вниз!

Когда корабль стал набирать скорость, Абреу спросил:

— Капитан, почему мы идем прямо от гавани?

— У нас в море должно быть пространство, чтобы развернуться и пойти по ветру.

— Но почему бы нам просто не повернуть налево?

— Дать лево руля, чтобы нас понесло ветром назад? Думаешь, я сумасшедший? Чтобы нас на скалы выбросило?

Абреу понял, что он не моряк, и решил оставить решение всех технических вопросов на Зардеку.

— Огненный корабль выходит из гавани! — крикнул впередсмотрящий.

— Теперь мешкать нельзя, — сказал Абреу.

Зардеку отдал еще несколько распоряжений. Гребцы заработали веслами. Рулевой начал разворачивать корабль направо, пока его нос не стал смотреть указывать на берег, а матросы опустили все три паруса. Гребцы сработали веслами назад, и корабль остановился, а в корму заколотили волны.

— Надо посмотреть, куда они пойдут, — сказал Зардеку. Через минуту он добавил: — Направляются на юг. Отпустить переднюю рею, подтянуть заднюю! Поднять паруса, право руля!

Верхние концы рей опустились, а нижние поднялись. После того как все команды были выполнены, шкоты выбраны, корабль развернулся и лег на другой курс, по направлению к «Керукчи», который выходил из гавани против ветра только движением колес и без парусов. Гребцы «Алаштира» заворчали и налегли на весла.

Два корабля шли пересекающимися курсами, пока Костанхосо не сказал:

— Похоже, там вывесили флажки. Что они хотят сказать?

Зардеку взял подзорную трубу:

— Спрашивают. Другими словами, хотят узнать, есть ли у нас к ним какое-то дело. Корве, подними сигнал «лечь в дрейф». Хайн, заряжай катапульту.

«Керукчи», вместо того чтобы остановиться, продолжал двигаться, подняв еще несколько флажков. Абреу предположил, что гордый принц сообщает им, что о них думает.

— У них тоже есть катапульта, — заметил Зардеку. — На корме.

Ветер свистел в такелаже. Наконец со стороны «Керукчи» послышался звук глухого удара, и от его кормы поднялся и по дуге полетел к «Алаштиру» град камней. Они упали в воду, не достигнув цели.

— Ядра, — бросил Зардеку. — Хорошего мало, мои гребцы могут пострадать. — Он приложил свой рупор к губам и прогремел: — Остановись, жалкий трус! Надо поговорить!

— Чего тебе нужно? — донесся до них ответ.

— Скажи, что его корабль, — сказал Абреу.

— Твой корабль!

— Иди к Хишкаку! — пронеслось над волнами, и послышался еще один глухой удар. На этот раз по деревянной палубе «Алаштира» застучал град свинцовых шаров по килограмму весом каждый. Послышались крики, и Абреу увидел, как один из гребцов скрючился на палубе с залитой кровью головой. Двое свободных гребцов потащили его прочь, а один занял его место. Другой стал раскладывать рядом со скамьями оружие.

Потом хлопнула катапульта самого «Алаштира», послав пучок дротиков к корме «Керукчи». Катапультисты парохода попрятались, но их вернул на места командир.

Абреу сказал:

— Капитан, если мы пойдем дальше вперед, они не смогут нас достать, потому что им помешает собственный такелаж.

— Зато они могут взять нас на таран, — ответил Зардеку. — А у нас тарана нет, убрал его, когда переоснащал корабль. — Через несколько секунд он добавил: — Кроме того, похоже, они настроены по-боевому.

Зардеку подбодрял своих гребцов, которые отвечали ворчанием и налегали на весла так, что те гнулись, а трубы «Керукчи» продолжали яростно дымить. Вращающиеся колеса поднимали тучи брызг, за которыми скрывалась большая часть кормы судна, начинавшей дюйм за дюймом удаляться от «Алаштира». Бу-ум! Вверх взлетели свинцовые шары, проделав в парусах несколько дыр. Банг! Дротик воткнулся в корпус «Керукчи».

— Если мы сможем повредить одно из этих колес, — сказал Абреу, — как я вам говорил…

Зз-з-з-з! Абреу пригнулся, а над его головой просвистела пара изогнутых металлических прутьев. Один из матросов распластался на палубе, а его товарищи вели ответную стрельбу.

Зардеку пошел вперед по узкому мостику над головами гребцов, чтобы самому заняться катапультой. «Керукчи» продолжал удаляться.

Бам! Дротик пролетел между лопаток ближнего колеса «Керукчи» и воткнулся острием в обшивку. Колесо со скрипом остановилось, дернулось назад, но ствол дротика, торчавший под углом, ему мешал. «Алаштир» словно рванулся вперед, а «Керукчи» замедлил ход, и его матросы ничего не могли поделать с застывшим колесом.

— Сдавайтесь! — прокричал Зардеку в рупор.

Голос с «Керукчи» ответил, что ему самому нужно с собой сделать.

Зардеку продолжал настаивать:

— Мы возьмем вас на абордаж! Сдавайтесь, и тогда мы никого убивать не станем!

Еще ругательства.

— Все к борту! — приказал Зардеку. — Взять абордажные крючья! Штурмовая команда, приготовиться!

— Давай, Геркулес. — Абреу взял абордажную саблю. — Выбери и ты себе. Ты знаешь, нам тоже надо исполнить свой долг.

— Ик, — ответил маленький Костанхосо, походивший на кого угодно, только не на древнего Геркулеса.

Тем не менее он трясущимися руками надел свой шлем и присоединился к штурмовой команде на носу. Все гребцы, сидящие дальше от борта, вооружились и присоединились к ним, оставив своих товарищей управляться с веслами. Абордажники пригнулись под защитой планшира, а над их головами свистели стрелы и дротики. Корпуса кораблей метр за метром сближались.

— Приготовить трапы! — приказал Зардеку.

Матросы вытащили несколько трапов с острыми шипами на дальних концах, чтобы прочно зацепиться за деревянные части на корабле противника.

— На штурм! — крикнул Зардеку.

Абреу, хотя он и полагал себя староватым для таких смертельных игр, счел, что должен показать пример своим подчиненным. С необыкновенной живостью он подпрыгнул и побежал по ближайшему трапу. Топот ног за его спиной сказал ему, что остальным матросы бросились за ним.

У другого конца трапа матрос пытался вырвать шипы из досок. Абреу нанес ему удар и рванулся дальше, не смотря на результаты. Повсюду слышались крики, топот, звенела сталь.

Абреу оказался лицом к лицу с худенькой элегантной фигуркой в легких окислившихся до черноты доспехах, покрытых как мозаикой золотом. Его противник сжимал, подобно завзятому дуэлянту, небольшой меч. Под наносником шлема Абреу узнал принца Ферриана.

— Сдаетесь? — спросил он.

— Никогда! — Принц пританцовывал перед ним и делал причудливые выпады.

Абреу отразил своим щитом острие меча и нанес ответный удар. Фехтовальщиком он не был, да и в любом случае времени для таких игр не оставалось. На Ферриана наседали со всех сторон. Принц, с залитым кровью лицом, яростно отбивался, его меч сверкал точно молния, но противников было слишком много. Внезапно меч у него в руке оказался сломанным. Когда он бросил его и отступил к борту, нащупывая у себя на поясе другое оружие, копье ударило его в грудь, он повалился на бок и со шлепком упал на палубу.

— Все кончено. — Зардеку убрал меч в ножны.

Оставшиеся в живых сотаспийцы уже упали на колени и ждали, что с ними теперь станется. Костанхосо, очевидно, был полон гордости за кровь на лезвие своего меча и одновременно сострадал сдавшемуся матросу, чью руку он поранил.

— Кто тут главный? — спросил Абреу. — Ты?

— Если вам будет так угодно, господин пират, — сказал Карао. — Что все это значит?

— Где мумия?

— В каюте, сэр. Разрешите вам показать…

— Веди. — Абреу прошел вместе с министром в каюту на корме. — О!

Бренные останки короля Манзарии остались такими же малоприятными, какими были и раньше.

— Что вы делаете? — с внезапной мукой вскрикнул Карао. — Это кощунство!

— Чушь! — рявкнул Абреу, разрывая вдоль бока плотную обертку мумии своим абордажным крюком. — Смотри сюда!

— Кто ты? — вскрикнул Карао. — Человек Дура, или замаскированный землянин, или еще кто-то?

Проигнорировав вопрос, начальник службы безопасности продолжал тормошить мумию и скоро обнаружил несколько маленьких книжек. — Смотри, Геркулес, — сказал он. — Химия, физика, энергетика, электроника, математика, сопротивление материалов, аэронавтика… Принц хорошо поработал. Ну а ты! — Он повернулся к съежившемуся Карао. — Будешь отвечать на вопросы? Или отправишься за своим несчастным повелителем на дно.

— Я… я буду отвечать, м-мой господин.

— Хорошо. Кто построил этот корабль? То есть кто переделал его в пароход?

— Ахмад Акелави, сэр.

— А вы с Феррианом разработали план — отвезти эту мумию на Землю, где полно технической литературы, а потом вернуть ее обратно на Кришну? Так?

— Да, сэр.

— А что получил за это Акелави?

— О, его величество разработал сложную схему по конвертации некоторых из унаследованных им сокровищ в земные доллары. Он также хотел сделать Акелави своим министром науки, если он когда-нибудь вернется на Сотаспе.

— Понятно. Ваш принц был парень не промах, жаль, что он пошел ко дну.

— Мы его арестуем? — спросил Костанхосо по-португальски, кивнув на Карао. — А мумию можно взять с собой в качестве доказательства.

— Хм, — пробормотал Абреу. — Мне кажется, что мы допустили большую ошибку, когда позволили этой мумии попасть обратно на Кришну, не проверив ее тщательно. Как по-твоему?

— Pois sim[5].

Абреу продолжал размышлять вслух:

— А если мы его арестуем и так далее, все это выплывет наружу. Результаты могут оказаться для таможни плачевными, не говоря уже о нас самих.

— Да-сс.

— Если мы отвезем Карао в Новоресифи по обвинению в тайном сговоре в соответствии с Кодексом законов Межпланетного совета, раздел 4, статья 26-я, кришнанцы могут поднять страшный хай по поводу незаконного ареста, а нас назовут убийцами, империалистами и тому подобное. А если мы отпустим его со всеми людьми, хорошенько предварительно вздрючив, и сожжем корабль, дело будет закончено ко всеобщему удовлетворению. А так как принц все равно теперь кормит рыб и за Акелави мы установим наблюдение, никаких нарушений технологической блокады такого рода больше не будет.

— Правильно, — согласился Костанхосо. — Но мне ужасно не хочется сжигать этот корабль. Это все равно что уничтожить сами знания.

— Знаю-знаю, — взревел Абреу, — но нам надо следовать определенной политике. Мир во вселенной важнее, чем… — Он повернулся к Карао и сказал на гозаштандонском: — Мы решили, что эта тайная деятельность проводилась не по твоей вине, ты просто выполнял приказы своего повелителя. Следовательно, после того как мы со всем здесь покончим и сожжем корабль…

— Ийа! Великий господин, молю вас не сжигать гордость флота Сотаспе… — И из глаз Карао покатились крупные слезы.

— Очень жаль, мой хороший, но этого не избежать. Зардеку, собери своих людей…

Тем временем Ферриан бад-Арджанакский, принц Сотаспе, вцепился в нижнюю лопатку пароходного колеса, а из воды торчала только его голова. Другие лопатки и все колесо мешали людям с палубы «Керукчи» его увидеть. Он сбросил свои доспехи и теперь пытался освободиться от плаща. С большими усилиями удалось избавиться и от него. После этого принц по крайней мере мог плавать.

Хотя он слышал голоса с палубы, но слов из-за шума ветра и волн разобрать не мог, особенно когда его время от времени топила большая волна. Пара громких всплесков сказала ему, что несчастные жертвы схватки были сброшены за борт. Снова послышались тяжелые шаги и громкие голоса, на палубе что-то двигали и разбивали.

Потом раздался треск, природу которого он сначала не смог распознать. Ему потребовалось несколько минут, чтобы понять природу дыма, который и всегда обволакивал «Керукчи». На этот раз клубы были слишком густыми, чтобы выходить из паровой машины. Потом он осознал, что дорогой его сердцу корабль на самом деле горит, громко выругался в адрес всех богов своего пантеона и добавил пару горьких слез в воды моря Садабао.

Что же, все равно он не мог держаться за эту лопатку целый день. Скорее всего, другой корабль отошел от борта «Керукчи» на безопасное расстояние с подветренной стороны, пока его добыча не сгорит полностью. Или «Керукчи» просто догорит до уровня моря, а потом его заполнит вода и он пойдет ко дну, как большинство кораблей. Тяжесть машин утянет его на дно.

Принц Ферриан выскользнул из оставшихся одежд и поплыл к берегу, стараясь, чтобы горящий «Керукчи» оставался между ним и «Алаштиром». Свежий дневной ветер проносил над ним струи дыма, заставляя его кашлять и глотать воду, но и помогая оставаться незамеченным. Таможенники Дарьи, как и все их соплеменники, ходили в чем мать родила, поэтому он мог не опасаться за появление на берегу в непристойном виде.

Через десять ночей торговое судно «Звезда Джазмуриана» пришвартовалось в порту Сотаспе, и принц Ферриан, сопровождаемый двумя носильщиками с большой коробкой, сошел на берег. Те, кто его увидел, едва не попадали на землю от удивления.

— Ваше величество! — пробормотал один из сотаспийцев. — Мы все думали, что вы мертвы! Ваш кузен принц Саварун едва не объявил вашего старшего сына, принца-регента…

Скоро мы со всем этим разберемся, дружище, — сказал Ферриан. — Дайте мне айю. Я направляюсь во дворец.

Когда волнение улеглось, принц Ферриан произнес речь.

— Во-первых, — сказал он, — благодарю моих верноподданных, которые честно исполняли свой долг в мое отсутствие. Многие ли правители, удалившись из родных мест на несколько лет, находят, что их троны не заняты?

Во-вторых, вы знаете, что мы понесли тяжелую утрату. Нашей священной реликвии, нашего короля больше нет. Однако в Дарье мне сделали его деревянную копию, которая будет заменять нам настоящего короля. Эта идея пришла мне в голову после прочтения свода законов, принятых среди землян.

В-третьих, с этого дня отменяется полигамия. Несмотря на то что я очень ценю преданность и заботу, которыми меня окружали долгие годы мои жены, есть веские причины для отмены этого обычая. Могу упомянуть хотя бы о мелкой ревности среди моих жен, из-за которой рухнул мой величественный замысел. (Нет, нет, Танзи, не надо плакать. О тебе позаботятся.)

В-четвертых, так как мой план индустриализации Сотаспе не увенчался успехом, я искал и нашел ему замену. Почему, подумал я, мы должны напрягать все свои нервы, чтобы похитить секреты у земной науки? Почему нам не открыть это самим? Читая историю Земли, я узнал о системе, благодаря которой земляне обогатились таким количеством изобретений и знаний. Это называется патентование, и как только Тайный Совет уточнит детали, в Сотаспе тоже будет такая система…

Абреу, одетый слегка щеголевато, как и всегда, когда ему сопутствовал успех, догладывал команданте Кеннеди об итогах своего вторжения в море Садабао. В конце он сказал:

— Не примите за самонадеянность, синьор Уильям, но благодаря усилиям молодчаги Геркулеса и моим собственным большинства многолетних угроз технологической блокаде больше не существует!

А несколько десятков ночей спустя принц Ферриан, который любил произносить речи и вообще покрасоваться, стоял на верхней ступеньке мраморной лестницы в коронационном зале. Перед ним склонился на колени невзрачный маленький сотаспиец с рукой на перевязи. Ферриан зычным голосом провозглашал:

— …наш подданный, Лайджан, мастер-каретник, соединил вместе планер, на котором наши отечественные спортсмены развлекаются, паря в воздухе, с ракетами, запуском которых мы празднуем астрологические совпадения, и тем самым создал новое и полезное устройство. Для сведения: движимый ракетой летательный аппарат, с помощью которого можно летать, куда душа пожелает. Хотя пока таких аппаратов немного и управление ими несовершенно — как вы видите по сломанной руке мастера Лайджана, — со временем эти трудности будут преодолены.

Настоящим я, Ферриан бад-Арджанак, правитель государства, в знак признания за твое выдающееся изобретение, жалую тебе, Лайджан бад-Загх, патент номер тридцать семь патентной системы Сатаспео вместе с титулом рыцаря.

Он коснулся стоящего на коленях изобретателя скипетром.

— Поднимитесь, сэр Лайджан. — Принц повесил на шею маленькому сотаспийцу медаль. — А теперь, — подытожил он, — начинается всеобщее празднование, со зваными обедами и фейерверками. Отныне это будет День Освобождения, потому что именно в этот день раз и навсегда рухнули стены невежества, за которыми держали нас деспотические земляне!

КОРОЛЕВА ЗАМБЫ

Глава 1

Виктор Хассельборг потянул за вожжи и скомандовал своему айе:

— Хао, Фарун!

В ответ Фарун повернул голову, укоризненно посмотрел на хозяина и только после этого сдвинулся с места. Колеса повозки захрустели по гравию новуресифийской дороги.

— Давайте ему больше свободы, сеньор Виктор, — посоветовал сидящий рядом Руиш. — И постарайтесь не говорить с ним в таком резком тоне: это задевает айю.

— Черт возьми! Неужели эти животные и впрямь настолько чувствительны?

— Да. Местные жители, например, тщательно следят за своими интонациями при обращении к ним.

Мерный цокот шести копыт айи вместе с болтовней Руиша убаюкали Хассельборга, и он погрузился в размышления.

Виктор представил себя со стороны и чуть улыбнулся: да, ему далеко до героя из какого-нибудь комикса. Это там Супермен в красно-синем трико прилетает на собственной ракете, вооруженный лучевым пистолетом, и моментально побеждает всех врагов. На нем же — дурацкий туземный килт[6], средство передвижения — четырехколесная колымага, а из оружия — меч.

А началось все несколько недель тому назад (по субъективному времени), когда Хассельборг, затягиваясь предложенной ему дорогой сигаретой, изучал нового клиента. Клиент, богатый текстильный фабрикант Юсуф Батруни, казался человеком дружелюбным и весьма щедрым, хотя и склонным к излишней сентиментальности. Наконец Виктор спросил:

— Так почему вы думаете, что ваша дочь улизнула с Земли?

Фабрикант колыхнул брюхом и шумно высморкался. Воображение живо нарисовало Хассельборгу орды микробов, вылетающих из ноздрей собеседника, и Виктор немного отодвинулся.

— Прежде чем исчезнуть, — сказал Батруни, — она несколько месяцев подряд твердила о межпланетных перелетах, запоем читала книги об этом. Ну, знаете, «Планета романтики», «Месть марсианина» и тому подобная чушь.

Хассельборг кивнул:

— Продолжайте.

— Денег на такое путешествие у нее хватало. Боюсь, я высылал ей слишком много. Неопытная девушка, одна в Лондоне, всяческие соблазны… Но она — единственное, что у меня осталось, поэтому, конечно, я баловал дочь, — он печально пожал плечами.

— Вы считаете, что она с кем-то сбежала?

— Что вы имеете в виду?

— Что вы предполагаете: она с кем-то сбежала. И этот «кто-то» — отнюдь не какая-нибудь тетя Сюзи.

— Я… — Батруни нахмурился, но совладал со своими чувствами. — Извините. Дело в том, что мы, левантийцы, очень щепетильно относимся к чести своих дочерей, поэтому ваш вопрос сперва оскорбил меня. Но, к сожалению, придется ответить «да». Я полагаю, что она с кем-то сбежала.

Хассельборг цинично улыбнулся:

— Левант гордится своими девственницами так же, как Египет — своими пирамидами. Но, вероятно, их не следует рекламировать. Кого вы подозреваете?

— Не знаю.

— Тогда откуда же вы знаете, что без мужчины не обошлось?

— Догадываюсь по некоторым мелочам, ничего определенного. Приехав последний раз в Лондон, я спросил у дочери про ее новых знакомых. Она перевела разговор на другую тему. А раньше я узнавал малейшие подробности внешности и поведения любого ее приятеля, даже если меня это не очень интересовало.

— Но никого конкретно вы не можете назвать?

— Нет, только общие подозрения. Вы — сыщик, вы и наведите справки.

— Наведу, — пообещал Хассельборг. — Сперва обыщу ее квартиру, а потом запрошу в Барселоне списки пассажиров всех космических кораблей, стартовавших за последний месяц. Под вымышленным именем ваша дочь, безусловно, улететь не могла, так как отпечатки путешественников сверяются с Центральной европейской картотекой.

Батруни задумчиво глянул в окно, и его профиль с характерным левантийским носом предстал во всей красе. «Такому слону остается только водрузить на спину паланкин, и он идеально впишется в цирковое шествие», — оценил массивного клиента детектив. Фабрикант повернулся:

— Хорошо. На расходы не скупитесь, а, как только выясните, где она, немедленно отправляйтесь следом.

— Минуточку! — остановил его Виктор. — Подобная экспедиция на другую планету требует тщательной подготовки: необходимо специальное снаряжение, особые тренировки…

— Немедленно! Ближайшим рейсом! — прервал Юсуф, возбужденно жестикулируя. — Мы не можем сидеть сложа руки! Скорость важнее всего, и за нее я плачу премиальные. Вы слышали поговорку о ранней птичке, мистер Хассельборг?

— Да, но я также слышал и о раннем червячке, который попался ей на завтрак. Вот о его участи все как-то забывают.

— В моем положении ваши шуточки неуместны. А если вы не желаете поторопиться, то я обращусь…

Батруни закашлялся. Хассельборг задержал дыхание, давая микробам улечься, а затем успокоил клиента:

— Ну-ну, заверяю вас, что не стану терять ни минуты. Ни микросекунды.

— Да уж, это и в ваших интересах. Если же вы привезете мою Джульнар… э-э… в целости и сохранности, то ваш гонорар повысится еще на пятьдесят процентов.

— Мистер Батруни, я понимаю, на что вы намекаете. Однако вынужден вас огорчить: я умею выслеживать беглецов, но не могу разбитое сделать целым, равно как и собрать Шалтая-Болтая[7].

— Значит, вы уверены, что моя дочь уже… потеряла невинность?

— Надежда на это примерно такая же, как на то, что ирландец откажется выпить поднесенный ему стаканчик. Я сделаю все, что в моих силах.

— Хорошо, — заключил фабрикант. — Кстати, мистер Хассельборг, вы говорите не как лондонец. Вы швед?

Виктор откинул спадавшие на широкий лоб темно-русые волосы.

— Только по национальности, а родился в Штатах, в Ванкувере.

— А почему переехали в Лондон?

— Да так… — он сделал паузу, не желая углубляться в низменные подробности своего падения и частичного воскрешения. — После того, как я покинул Отдел Расследований и занялся частной практикой, я специализировался в основном на мошенничестве в страховой сфере. А именно Европа предлагает сейчас большие возможности для подобной деятельности, — Виктор рассмеялся над сказанной двусмысленностью. — Я имею в виду возможности для расследования. Я удовлетворил ваше любопытство?

— Да, — Батруни посмотрел на часы. — Мой самолет вылетает через час, так что вы должны меня извинить. Итак, вы получили фотографии Джульнар, ключи от ее квартиры, список необходимых адресов и аванс. Не сомневаюсь: вы оправдаете ваши рекомендации, — это, однако, было сказано с излишним пафосом, что выдавало некоторое сомнение клиента.

Прощаясь, Хассельборг применил один небольшой прием, которым иногда пользовался, чтобы внушить доверие к своим силам. Откинув волосы назад, он смахнул с пиджака несуществующую пылинку, снял очки, расправил плечи и выпятил вперед массивную квадратную челюсть. Эти нехитрые действия за пару секунд превратили его из неприметного, лишенного малейшей индивидуальности субъекта в рослого, решительного героя. С таким любой злодей дважды подумает, прежде чем станет связываться.

Прием подействовал: обмениваясь рукопожатием, Батруни улыбнулся, уверенно глядя в глаза детектива. Виктор добавил:

— Я не восточный маг, и мы должны смотреть на вещи реально. Если ваша дочь сбежала за пределы солнечной системы, то операция может затянуться на годы. Во-первых, на большинстве планет отсутствует закон об экстрадиции. Во-вторых, если я все же доставлю ее на борт «Виажейш Интерпланетариаш»[8], она попадет под юрисдикцию Земли, и я не имею права заставить ее выполнять мои требования. В противном случае, я, как минимум, лишусь лицензии.

— Неважно, — махнул рукой фабрикант. — Когда вы вернете мою крошку, я позабочусь о вашем будущем. Вот только… ждать несколько лет… — слезы выступили на его глазах.

— Вы можете погрузиться в каталептический транс.

— Да?! А, проснувшись, обнаружить все свои фабрики в руках этих мерзавцев-социалистов? Спасибо, не надо. Дело даже не в годах: врачи говорят, что у меня в запасе еще, по крайней мере, лет семьдесят. Дело в тревожном ожидании, замедляющем течение времени. Для вас же оно будет идти очень быстро.

— Эффект Фицджеральда, — согласился Хассельборг. — Итак, когда я соберусь отчалить из Лондона, то оставлю вам сообщение: Мах салами![9]

«Виажейш Интерпланетариаш» прислала из Барселоны списки, и имя Джульнар Батруни оказалось в числе пассажиров «Журуа». Корабль направлялся на Плутон. В числе путешественников находилось и четверо лондонцев. Среди них была одна старая дева — известный социолог. Двое — чиновники Всемирной Федерации — летели с женами. Четвертого звали Энтони Фаллон, и работал он диктором на радио.

Хассельборг рысью пробежался по кабинетам «Би-Би-Си», отыскал начальника отдела кадров и расспросил о Фаллоне. Выяснилось, что тому было тридцать с хвостиком (немногим младше самого Виктора), уроженец Лондона. Парень перепробовал кучу разнообразных занятий: служил во Всемирных Полицейских Силах, работал оператором научной экспедиции в Гренландии, разводил на ферме гиппопотамов, побывал актером, профессиональным игроком в крикет и много кем еще. Где он сейчас — никто не знает. Этот тип просто позвонил в отдел кадров и сообщил, что увольняется (это произошло за два дня до отлета «Журуа» из Барселоны). Англия свободная страна, где каждый может убраться куда захочет, и ни один фараон не станет выяснять, куда это он намылился.

Начальник выглядел чересчур консервативным, поэтому Хассельборг пообщался еще с несколькими сотрудниками, что добавило интересные подробности к портрету Фаллона. Как обнаружилось, этот малый имел бешеную популярность у женской части редакции. Любовниц у него было, по слухам, достаточно. Мужчины относились к нему двойственно. С одной стороны, любили слушать его байки, не особенно доверяя им, впрочем. С другой — считали его бесстыдником. В общем, хорошо, что он убрался. «Таким парням без тормозов всё — веселье», — кисло подумал Хассельборг, стенографируя итоги своего визита в блокнот.

Теперь путь вел на квартиру Фаллона в Кенсингтоне. Дверь открыла хорошенькая молодая блондинка. Невысокая, с красивой фигурой, на широкоскулом лице — золотистый румянец.

— Вы к кому?

Виктор на секунду замешкался: настолько девушка походила на его бывшую жену.

— Вы — миссис Фаллон?

— Да. Чем могу быть полезной?

— Меня зовут Виктор Хассельборг, — представился он, с усилием заставляя себя обаятельно, обезоруживающе улыбаться. — Я хотел бы задать вам несколько вопросов о вашем муже.

— А почему вас это интересует?

Миссис Фаллон говорила с чисто британским произношением, и это почти разрушало ее сходство с Марион. Виктор коротко изложил суть дела, так как предпочитал, если это возможно, действовать напрямую.

Несколько поколебавшись, она пригласила его войти. Как правило, люди поступали именно так, движимые любопытством: настоящий сыщик приглашает их принять участие в ходе следствия. Они чувствовали себя персонажами детективного романа. Единственная сложность заключалась в том, как не дать им теперь отклониться от темы. Вместо того, чтобы отвечать на вопросы, люди обычно начинали сами забрасывать Виктора вопросами о его романтических приключениях. И практически невозможно убедить их, что расследование преступлений — ремесло весьма скучное и грязное, к тому же сталкивает с исключительно малоприятными людьми.

Девушка, к счастью, сразу перешла к делу:

— Нет, я понятия не имею, куда отправился Тони. Мне он сказал лишь, что собирается в путешествие. Так как он и прежде неожиданно срывался с места, неделю-другую я не беспокоилась, а потом узнала, что он бросил работу.

— Вы когда-нибудь подозревали, что он… э-э… погуливает?

— Я в этом уверена, — она горько усмехнулась. — Видите ли, сказки о том, что он допоздна передавал экстренное сообщение, когда никакой программы по радио не шло…

— Вы пытались на него как-то воздействовать?

— Я расспрашивала его, но он сразу переходил на повышенный тон и отвечал крайне резко. Тони — своеобразный человек.

— Готов в это поверить, раз он оставил такую девушку, как вы.

Миссис Фаллон вздохнула:

— Боюсь, я ему просто наскучила. Мои мечты достаточно прозаичны: хотелось иметь уютный семейный очаг, кучу ребятишек…

— И что вы собираетесь делать теперь?

— Не знаю. Я не могу так сразу забыть его. Нам было очень хорошо, когда мы впервые…

— Понимаю. Скажите, он когда-нибудь упоминал о молодой сирийке, Джульнар Батруни?

— Нет, он всегда отличался скрытностью. А вы думаете, что он сбежал с ней?

Хассельборг кивнул.

— Куда? В Америку?

— Еще дальше, миссис Фаллон. На другую планету.

— То есть за миллионы и миллионы километров? О! Тогда, надо полагать, я его больше не увижу. Не знаю, радоваться ли мне этому.

— Я должен разыскать мисс Батруни и по возможности вернуть ее на Землю. Если хотите, я мог бы попытаться привезти и вашего мужа, — предложил Виктор, в тайне надеясь получить отказ.

— Ну… все это так неожиданно. Мне надо подумать, — неуверенно ответила она.

— Вы не против, если я запишу некоторые сведения? — Хассельборг достал блокнот. — Ваше имя и девичья фамилия?

— Александра Гаршина. Я русская, родилась в 2103 году в Новгороде, но вскоре переехала в Лондон.

— Похоже, мистер Фаллон — единственный кокни[10] в этом деле, — с усмешкой заметил Виктор. Он записал ее данные и произнес:

— Время уже обеденное, а у меня есть еще несколько вопросов. Обычно я не совмещаю полезное с приятным, но сейчас мне кажется, что мы можем продолжить нашу беседу за парой бифштексов из оленины. Что вы на это скажете?

— Благодарю, но я не хотела бы вас обременять.

— Нисколько: за обед платит старик Батруни, — Хассельборг постарался придать своему голосу самые дружеские и невинные интонации. При этом он очень надеялся, что выражение его лица не напоминает выражение морды голодного волка. Или койота.

Миссис Фаллон подумала и сказала:

— Хорошо. Но если вы, мистер Хесс… Хасс…

— Просто Вик.

— Мистер Хассельборг, в случае встречи с моими родителями не упоминайте при них, пожалуйста, что я согласилась пойти с вами в ресторан после столь короткого знакомства.

— Коктейль? — предложил Виктор.

— Нет, спасибо, лучше пиво.

Он заказал официанту одно пиво и стакан содовой. Александра подняла брови:

— Вы совсем не пьете?

— Лечение по методу Нарасимачара, — в ответе звучало сожаление.

— Бедный! Неужели от этого кодирования даже хорошее вино вызывает рвоту?

Хассельборг кивнул, проглотил пару таблеток и добавил:

— Это особенно печально потому, что вообще-то я любил выпить. Слишком сильно любил — в том-то и беда, — он не собирался углубляться в историю своего нравственного падения после того, как Марион… — Трудно бывает, когда в случае профессиональной необходимости я вынужден пропустить стаканчик-другой с ребятами. Но давайте поговорим о вас. Хватит ли вам средств к существованию, пока я гоняюсь за вашим заблудшим супругом? Боюсь, он сейчас за теми мистическими лунами, куда не залетают даже самые эксцентричные кометы.

— Не беспокойтесь, мне обещали работу. В крайнем случае — вернусь к родителям, конечно, если смогу вынести их вечное «мы тебя предупреждали!».

Врач отложил очередную использованную ампулу.

— По-моему, я обезопасил вас от всех возможных болезней. Мы сделали прививки от столбняка, желтой лихорадки, брюшного и сыпного тифа, бубонной и легочной чумы, оспы и малярии, — он загибал пальцы. — Чудо, что вы не умерли от всех этих уколов. Или вы опасаетесь еще и коклюша?

Хассельборг догадывался, что в голове у доктора вертится слово «ипохондрик», но твердо встретил его взгляд и ответил:

— Спасибо, прививку от коклюша мне делали в детстве. Хотелось бы выкроить время для удаления аппендикса.

— С ним что-то стряслось?

— Пока нет, но зачем бродить по незнакомой планете с подобным довеском, с которым может «что-то стрястись»? Тем более я могу угодить в такое место, где в случае зубной боли тебе отрубают палец, чтобы выпустить из тела злых духов. Впрочем, надеюсь, этого не произойдет: я только что от стоматолога.

— Удивительно, — вздохнул врач, — множество действительно больных людей не обращаются за элементарной медицинской консультацией. В то время как вы — самый здоровый пациент, какого я видел. Но, полагаю, это ваше дело.

Виктор заехал в тир поупражняться часок в стрельбе из пистолета, затем отправился к коллеге-детективу. Договорившись, что тот возьмет на себя два незаконченных дела о мошенничестве, он вернулся наконец домой. Здесь он долго висел на телефоне, пока не дозвонился до Юсуфа Батруни, который взволнованно кричал в трубку:

— Мой мальчик, мой мальчик, это так благородно, что ты…

Покончив с необходимым, Хассельборг перешел к приятному: он опять пригласил Александру Гаршину в ресторан.

— Последняя встреча перед отлетом, дорогая.

— Так скоро?

— К сожалению. Я предпочел бы подождать следующего корабля, но в этом деле решаю не я. Сейчас капитан — старик Джо Батруни, а я — всего лишь третий механик. Провожу вас домой после ужина и отправлюсь к себе паковаться.

— Могу я помочь вам?

— Не стоит, — он улыбнулся, чтобы стереть с ее лица обиженное выражение. — Еще выдам вам ненароком какую-нибудь профессиональную тайну.

— О! — только и сказала она.

Разумеется, настоящая причина заключалась не в этом. Просто девушка привлекала его все сильнее и сильнее, и он не был уверен, что сможет заниматься упаковкой вещей, если…

Наверное, оно и к лучшему, что он улетает. Весь день в его мозгу шевелилась предательская мысль: не надо искать ни Фаллона, ни его легкомысленную спутницу. Съездить на Плутон, вернуться, покаяться перед Батруни и приступить к активному ухаживанию за Александрой. Но нет! Он, конечно, не рыцарь без страха и упрека, но собственный кодекс чести у него имеется. Хотя в течение своей карьеры он стал свидетелем массы неблаговидных дел и даже принимал участие в некоторых из них, все же в вопросе отбивания чужих жен он оставался консерватором. И тому были свои причины.

Заканчивая сборы, Виктор еще раз проверил все снаряжение. Шестимиллиметровый двадцатизарядный автоматический пистолет системы «Уэббли энд Скотт». Дубинка, тяжелый латунный кастет и наручники. Миниатюрная фотокамера, фонарик размером с карандаш, карманная рация и портативный магнитофон. Бронежилет. Стандартный полицейский прибор В. Ф. для снятия отпечатков пальцев. Новейший аппарат инфракрасного сканирования. Великолепный набор капсул с различными газами и взрывчатыми веществами (содержимое набора предоставляло широкий спектр возможных действий: от мгновенного усыпления окружающих до подрыва сейфов). Необходимые мелочи типа отмычек, сигар, записной книжки, бронебойных патронов, фотопленок, витаминов, минеральных добавок и таблеток (от головной боли, простуды и запоров). Лонговит — средство, продлевающее жизнь.

Самое ценное из снаряжения Хассельборг рассовывал по карманам, пока костюм не начал выглядеть бугристым. Оставшееся было упаковано в чемодан.

Александра приехала в Уоддон проводить его и напоследок сказала:

— Хотела бы я отправиться с вами.

Она не понимала, что собственноручно поворачивает нож в раненом сердце, и Виктор нашел силы дружески улыбнуться:

— Я тоже не отказался бы видеть вас рядом, но об этом и речи быть не может. А если вы устанете ждать нас с Тони, то всегда есть вариант погрузиться в каталептический транс или… — он хотел предложить ей бросить мужа и начать новую жизнь, но не решился.

— Соринка в глаз попала, — объяснила девушка, поднося к глазам платочек размером чуть побольше почтовой марки. — А теперь — прощайте.

— Послушайте, подарите мне этот платок.

— Но зачем?

— Э-э… просто на память, — он усмехнулся, чтобы скрыть смущение, и процитировал: —

Весной, когда растет трава, мои припомните слова.

А летом ночь короче дня, и, может, ты поймешь меня.

— Господи, Виктор, да вы сентиментальны!

— Угу, только не говорите этого в «Гате»: погубите мою профессиональную репутацию.

Они официально пожали друг другу руки, и Хассельборгу оказалось трудновато сохранить свое безмятежное спокойствие.

— До свидания, Александра.

Самолет промчался по взлетной полосе и взмыл в небо, взяв направление на Барселону.

Глава 2

В полете частный детектив погрузился в размышления над предстоящей операцией. Ему пришло в голову, что для лучшего заметания следов беглая парочка могла использовать обманный принцип игры в «наперстки». На Плутоне они договариваются с другой парой обменяться документами и благополучно возвращаются на Землю (или отправляются куда-нибудь еще) под новыми именами. И это сойдет им с рук, потому что отпечатки у пассажиров проверяются только в Барселоне.

Хассельборг не испытывал ни малейшего желания гоняться за беглецами по всей галактике, словно за чашей Святого Грааля (ну, им-то до святости далеко!). Поэтому, ступив на землю, он сразу наведался в частную сыскную фирму «Монтехо и Дуррути» и оставил заявку на наблюдение за прибывающими кораблями.

В последнюю минуту он уже с космодрома отправил открытку Александре. Это выходило за рамки деловых отношений, но Виктор оправдывался перед собой тем, что девушка может умереть прежде, чем он вернется. Наконец он поднялся на борт направляющегося к Плутону «Коронадо».

Девять десятых площади корабля занимали двигатели и топливо. Несколько пассажирских кают, расположенных в носовой части, напоминали медовые соты, куда вместо меда втиснули десятерых путешественников. Хассельборг оказался в одной каюте с неким Чжуэнем Ляо-цзы.

Это был невысокий толстяк с круглым невыразительным лицом, его жесткие волосы уже тронула седина. Он распаковывал вещи, и ввиду тесноты достать что-либо из своего чемодана Виктор даже не пытался, так как китаец мог заметить профессиональное снаряжение.

— Слушайте, приятель, что, если я прилягу на койку, пока вы распаковываетесь, а потом поменяемся?

— Идет, — ответил Чжуэнь и показал, как откидывается кровать. — Чем вы занимаетесь, мистер Хассельборг?

— Расследованием страховых махинаций. А вы?

— Э-э… я экономист из аппарата китайского правительства. Заверяю вас, очень скучная личность. Первый раз летите?

— Да.

— Но, полагаю, вы ознакомились с правилами?

— Разумеется. Лечь, когда дадут предупреждающий сигнал, и так далее.

— Совершенно верно. Советую записаться на спортивный тренинг хотя бы на один час в земные сутки. Это не даст вам сойти с ума от скуки. Каюта — по коридору направо.

Упоминание о возможности изменения психики оказалось отнюдь не преувеличением. В корабельном пространстве каждый кубический сантиметр находился на учете, что исключало прогулочную палубу и даже иллюминаторы для любования звездами. Десять пассажиров питались в две смены в крошечной столовой, служившей в остальное время комнатой отдыха. Впрочем, отдохнуть там могли только те счастливцы, которые успели занять пять кресел.

«Коронадо» вышел из пределов земной орбиты и сбросил ускорение до 1,25 g. Хассельборг играл в карты, подымал тяжести в каюте для тренинга, размеры которой позволяли упражняться разве что без риска ободрать костяшки пальцев, и допытывался у собратьев по полету об их житье-бытье. Последнее он делал безо всякой видимой цели — просто так, для практики. Некоторые собратья были словоохотливы и открыты, другие — закрыты и молчаливы. Наибольший интерес представлял сосед-китаец, оказавшийся, как ни парадоксально, одновременно и разговорчивым, и крайне закрытым человеком. На вопросы по поводу своего официального статуса он туманно отвечал:

— Э-э… просто присматриваюсь к возможностям импорта и экспорта. Пока ничего определенного: решать придется на месте. При жестких лимитах на межпланетные перевозки выгоду могут принести только товары высочайшего качества.

Забавляясь, Хассельборг представил, что Чжуэнь — переодетый агент либо Китая, либо Всемирной Федерации. Однако, если это действительно так, говорить «слушай, старик, а ты не фараон часом?» не стоило. Вообще, Виктора в его профессии больше всего угнетало то обстоятельство, что очень часто приходилось прикидываться тупицей.

Много дней длилось это монотонное подобие жизни, ограниченной корабельными переборками. Некоторое разнообразие вносили периодические звонки, напоминающие апатичному аппетиту, что пришла пора еще одной трапезы. Наконец предупреждающий сигнал сообщил о приближении к Плутону, «Коронадо» начинал сбрасывать скорость. Когда вызванное торможением давление спало, громкоговоритель на стене предложил:

— Пассажейруш сай, пор фавор![11]

С чемоданом в руке Виктор спустился следом за Чжуэнем по закрытому трапу. Как обычно, смотреть было не на что. Космические путешествия — отнюдь не игрушка, особенно для какого-нибудь клаустрофоба. Трап слегка покачивался под тяжестью путешественников.

Шлюз за ними закрылся, и сидевший за столом молодой человек проверил их имена по судовому регистру. Хассельборг вручил свой паспорт со словами:

— Тенья а бондади, сеньор[12], позвольте мне поговорить с главным пассажирским фискалом[13].

Вызвав начальство, молодой инспектор начал досмотр багажа. Главный пассажирский агент оказался бразильцем, впрочем, как и большинство сотрудников «Виажейш». Несмотря на то, что корпорация «Виажейш» предположительно являлась международной собственностью, почему-то непропорционально большая доля ключевых постов всегда доставалась гражданам ведущей мировой державы.

Хассельборг обратился к фискалу на португальском (как языке космических трасс), но агент настаивал на разговоре по-английски. После недолгого состязания в вежливости Виктор сдался первым и сказал:

— По моим сведениям, не так давно на «Журуа» в числе прочих прибыли пассажиры по фамилиям Фаллон и Батруни. Не так ли?

— Я могу посмотреть в списках, хотя… припоминаю. Прекрасная темноволосая девушка…

Детектив показал агенту фотографию Джульнар, и тот подтвердил:

— Да, это она! О, Глориа-Патри[14], какая женщина! Что вам от нее нужно?

— Не то, что вы думаете, сеньор Жоржи, — усмехнулся Хассельборг. — Она все еще здесь?

— Нет.

— Я так и думал. Куда она отправилась?

Агент сделался заметно осторожней:

— Ну… если бы вы могли объяснить мне обстоятельства…

— Так, у мисс Батруни есть отец, который очень озабочен ее возвращением. А у мистера Фаллона есть жена, которая хоть и меньше, но все же волнуется и интересуется его местонахождением. И эта парочка улетела в такую даль явно не просто полюбоваться видами Солнечной системы. Улавливаете, куда я клоню?

— Но мисс Батруни совершеннолетняя! Она может отправляться куда пожелает.

— Возможно, но дело в том, что и я имею право последовать за ней. Итак, куда она отправилась?

— Я предпочел бы не отвечать.

— Придется, приятель. Эта информация по закону общедоступна, и я могу поднять большой шум…

— Полагаю, можете, — вздохнул агент. — Но это противоречит всем традициям любовных романов. Обещайте мне, что когда найдете их, то не станете прерывать такую романтическую связь.

— Ничего подобного я обещать не буду. Но надевать девушке на запястья наручники и волочь ее на Землю под дулом пистолета я не собираюсь, если вы это имели в виду. Итак?

— Они вылетели на Кришну, — произнес наконец сеньор Жоржи.

Хассельборг присвистнул. Насколько он помнил, из всех сотен известных обитаемых планет именно Кришна по всем параметрам более всего походила на Землю. Для него это сейчас представляло дополнительные затруднения, поскольку сбежавшая парочка могла запросто затеряться среди туземцев: не требовались ни кислородные маски, ни другое специальное снаряжение.

Но делать было нечего.

— Обригаду[15]. Когда отправляется ближайший корабль на Кришну?

Агент взглянул на сложные часы на переборке:

— Через два часа четырнадцать минут.

— А следующий?

— Через сорок шесть дней, — ответил он, справившись с расписанием.

— И сколько длится полет?

— Вы имеете в виду субъективное или объективное время?

Виктор покачал головой:

— Всегда путался с этим. Скажем, и то и другое.

— По корабельному, то есть субъективному, времени вы прибудете через двадцать девять дней. А по объективному времени Солнечной системы — через тысячу четыреста девяносто семь дней.

— И на сколько дней опередят меня Фаллон и мисс Батруни?

— По времени Кришны — примерно на сто дней.

— О! Вы хотите сказать, что если они улетели на шестнадцать дней раньше меня и у меня уйдет двадцать девять дней на их преследование, то прибуду я через сто дней после них?! Но это невозможно!

— Сожалею, но с эффектом Фицджеральда — возможно. Понимаете, они ведь сели на «Мараньяу»[16], один из суперсовременных почтовых кораблей с турбоускорением.

Хассельборг содрогнулся:

— Получается, что в один прекрасный день кто-нибудь, слетав туда-сюда на таком «Мараньяу», вернется домой раньше, чем улетел.

Одновременно он размышлял: подготовка к вторжению на незнакомую планету требует значительно больше времени, чем отпущенные ему два часа. С другой стороны, ждать целый месяц… Он легко представил себе реакцию Батруни: негодующий магнат будет походить уже не просто на слона, а на слона-самца в мусте[17]. К риску призывала также сумма обещанного гонорара.

— Койка на ближайшем корабле найдется? — решился Виктор.

— Сейчас узнаю.

Сеньор Жоржи позвонил клерку из соседней клетушки, что-то гнусаво буркнул в трубку, выслушал ответ и сообщил:

— Есть два места.

— Отлично, проставьте мне визу, я займу одно из них. И нет ли в вашей библиотеке информации по Кришне?

— Очень мало. «Путеводитель астронавта» и энциклопедия на микропленке. У сотрудников могут быть книги на эту тему, но мы не успеем их достать.

— Мне также хотелось бы заглянуть в регистр «Мараньяу», чтобы сравнить подписи.

На самом деле Хассельборг опасался, как бы этот престарелый купидон не подсунул ему «липу», желая защитить такую «романтическую связь». Однако обе фамилии оказались в списке.

Библиотека действительно дала мало что полезного. Гравитация на поверхности планеты составляла 0,92 g, атмосферное давление — 1,34 А, неполное давление О_2 превосходило в 1,10 раз земное — с высоким неполным давлением гелия. Планета была ненамного больше Земли, но с более низкой плотностью, а общая площадь суши втрое превышала земную. Обитатели планеты «двуполые, яйцекладущие, двуногие организмы со внутренним скелетом» — внешне весьма походили на землян. Фактически, любой человек мог сравнительно легко замаскироваться под кришнянина. Оказалось даже, что между представителями этих двух рас случались браки, хотя и без потомства. Цивилизация Кришны определялась энциклопедией как «домеханическая», и ей были свойственны такие архаические вещи, как войны, эпидемии, право наследования, частное землевладение и национальный суверенитет.

Фискальный агент постучался в дверь:

— Поторопитесь, мистер Хассельборг, осталось всего двадцать минут. Вот ваш паспорт.

— Секундочку, — отозвался Виктор, отрываясь от окуляров. Он быстро набросал три коротких письма для отправки на Землю с ближайшей почтой. Одно отменяло слежку, заказанную фирме «Монтехо и Дуррути», а два уведомляли Юсуфа Батруни и миссис Фаллон о его дальнейших планах.

Поднявшись на борт корабля, детектив обнаружил, что пространство здесь еще более ограничено, чем на «Коронадо». Каюту с ним разделял не только прежний попутчик Чжуэнь Ляо-цзы, но и средних лет дама из Бостона, находившая подобное соседство с мужчинами абсолютно неприличным. «Вот будь на моем месте Энтони Фаллон, тебе и впрямь было бы из-за чего беспокоиться», — цинично подумал Хассельборг.

Наконец они прибыли.

Сразу бросался в глаза контраст с Плутоном: спускаясь по открытому трапу, Виктор с наслаждением вдыхал мягкий и влажный воздух Кришны. По зеленоватому небу степенно проплывали облачные массивы, из-за них время от времени выглядывало огромное желтое солнце. Растительность также была в основном зеленого цвета различных оттенков. Вдали, по холмистой равнине, серой нитью тянулась высокая стена — граница Новуресифи.

Дальнейшие впечатления оказались менее приятными. Лицо официального вида в затейливой форме распорядилось:

— Пассажиры, следующие дальше на Ганешу и Вишну, пройдите в соседнее помещение. Те, кто остается на Кришне, — сюда, пожалуйста.

В зале находилось нечто вроде большого, в человеческий рост, рентгеновского аппарата, с помощью которого сотрудники просвечивали прилетевших насквозь. Другие официальные лица в это время с микроскопической тщательностью досматривали их багаж. Некоторые пассажиры роптали, особенно дама из Бостона, явно шокированная подобными порядками «Виажейш Интерпланетариаш».

Сотрудник, разбиравшийся с чемоданом Хассельборга, внезапно подскочил, словно его кольнули сзади шилом. Откинув лежащую сверху одежду, он указал на профессиональное снаряжение:

— Это еще что?

Почетный эскорт из четырех охранников живо отконвоировал Виктора к начальству: двое держали его за локти, двое шли следом, неся багаж. В кабинете, где за письменным столом одиноко сидел толстяк, все четверо затараторили одновременно. Хассельборг, несмотря на приличное владение языком, едва поспевал за сутью обвинений. Один из охранников, что-то взволнованно бормоча, вывернул его карманы, и на письменный стол легли пистолет, фотокамера и тому подобные мелочи.

Табличка на столе возвещала, что хозяина кабинета зовут Кристовау Абреу и является он начальником службы безопасности. Толстяк откинулся на спинку вращающегося кресла и важно осведомился:

— Что вы пытаетесь провернуть, сеньор?

— Ничего, сеньор Кристовау. А что вы пытаетесь провернуть? — Виктор повысил голос. — Почему вы обращаетесь с прибывающими пассажирами словно с доставленными на скотобойню быками? Почему ваши сотрудники унизили меня на глазах у всех? Чего вы от меня ожидаете сейчас: чтобы я щелкнул каблуками и отдал честь?

— Утихомирьтесь, друг мой, и не орите на меня. Это не извинит вашего преступления.

— Какого преступления?

— Вашего.

— Черт возьми, ничего не понимаю! Документы у меня в порядке, я нахожусь здесь на законном…

— Дело не в документах, а вот в этом, — начальник кивнул на магнитофон и другую аппаратуру. Выражение лица у него при этом было такое, словно он указывал на части расчлененного трупа.

— И что же с этим не так?

— Разве вы не знаете, что это контрабанда?

— Мау ду Деуш![18] Конечно, не знаю!

— И вы не в курсе, что Межпланетный Совет запретил ввоз на Кришну каких-либо механизмов и прочих изобретений? Не говорите мне, будто кто-то может быть настолько несведущим!

— Я — могу, — и Хассельборг вкратце изложил обстоятельства, не давшие ему времени пройти должный инструктаж перед полетом. — А почему эти устройства запрещены?

— Я всего лишь слежу за соблюдением правил, а не устанавливаю их, — пожал плечами Абреу. — Думаю, тому есть социальные причины: оградить кришнян от возможности перебить друг друга прежде, чем их культура станет более продвинутой в отношении государства и права. И вот вы являетесь с набором вещей, которого достаточно для научно-технической революции! Я выполняю свой долг. Маурисеу, вы тщательно обыскали задержанного? Тогда отведите его в кабинет Гоиша для дальнейшего допроса.

И толстяк повернулся к своим бумагам с видом человека, прихлопнувшего вредное насекомое.

Жулиу Гоиш, помощник начальника службы безопасности, оказался симпатичным юношей с сияющей улыбкой.

— Сожалею, что с вами случилась эта неприятность, мистер Хассельборг, но своей аппаратурой вы страшно расстроили патрона. Лет десять назад, во время его дежурства, какой-то приезжий ввел на Кришне обычай целоваться. Скандал не утих до сих пор, поэтому Абреу принял так близко к сердцу ваше дело. А теперь ответьте, пожалуйста, на несколько вопросов.

Час спустя Гоиш сказал:

— Я полагаю, что вы действительно находились в неведении, иначе вряд ли провозили бы контрабанду так открыто. Документы ваши в порядке, и вы свободны. Однако сперва мы изымем запрещенные к ввозу предметы. Можете оставить себе дубинку, кастет, блокнот и нож. Ваш бронежилет сделан из современного сплава, поэтому мы секвестрируем и его. Эта ручка является механизмом, возьмите вместо нее обыкновенный деревянный карандаш. Это все, что я имею право вам позволить, — заключил он и неожиданно продекламировал по-английски: — Это не так глубоко, как колодец, и не столь широко, как церковная дверь, но этого хватит, это сгодится.

— Ха, — отозвался Хассельборг, — сгодится! Как же я выполню задание без всех отобранных вами вещей?

Молодой человек пожал плечами:

— Думаю, вам придется пошевелить мозгами.

Детектив потер лоб, словно стараясь пробудить упомянутый орган.

— Вы поставили меня в трудное положение. Может, хоть подскажете, в какой стороне искать Фаллона и мисс Батруни?

— Подскажу. Они покинули Новуресифи и направились к Росиду, в княжество Руз, состоящее в вассальных отношениях с королевством Гозаштанд. Вот карта. Зеленая точка обозначает Новуресифи — аванпост «Виажейш Интерпланетариаш». А они следуют на север, — Гоиш показал ногтем направление.

— Они выехали под вымышленными именами?

— Не знаю. Мне они не докладывали.

— Что нужно для путешествия по Кришне?

— Какая-то туземная одежда, оружие и средство передвижения. Наш парикмахер перекрасит вам волосы и приделает антенны, это придаст вам сходство с настоящим кришнянином. Под каким видом вы отправитесь в путь?

— Простите? — не понял Виктор.

— Вам нужно обзавестись легендой, объясняющей ваши разъезды. Иначе в вас могут узнать землянина, принять за шпиона и убить. Большинство правителей близлежащих земель относится к нам дружественно, но простонародье невежественно и легковозбудимо. О какой-либо экстерриториальности здесь и не слышали, и мы снимаем с себя ответственность, как только вы покинете Новуресифи.

— Что вы предлагаете в качестве легенды? Страховой агент? Мастер по обслуживанию телевизоров? Или…

— Уш сантуш, но![19] Здесь нет ни страхования, ни телевидения, ни радио. Вероятно, подошел бы образ пилигрима…

— Кого?

— Религиозного паломника. Хотя вас могут втянуть в религиозные распри. Некоторые из земных культов утвердились здесь: миссионеры пролезли до того, как запрет вступил в силу. Вы к какой церкви принадлежите?

— Реформированных атеистов.

— Понятно. Как насчет трубадура?

— Отпадает. Когда я пою, бледнеют даже сильные мужчины, женщины падают в обморок, а дети с воплями разбегаются.

— Придумал: бродячий художник-портретист!

— Что? — Хассельборг резко выпрямился на стуле. Он уже собрался высказаться по поводу своей ненависти к упомянутому занятию, но это потребовало бы объяснений. А объяснения сводились к тому, что Марион сбежала с таким мазилой и жила теперь в какой-то лачуге на побережье Калифорнии. Не желая вдаваться в подробности, он лишь заметил: — Я уже много лет не брался ни за какую кисть, кроме малярной.

— Особого мастерства и не нужно. Здешнее искусство носит в основном геометрический характер, и любой написанный вами портрет станет сенсацией.

Когда-то, еще в Отделе Расследований, Виктор научился делать наброски, но предпочел не признаваться в этом.

— А разве в моей технике не заподозрят чуждую школу?

— Это тоже отлично подходит. Совет разрешает ввоз на Кришну предметов изящного искусства, и земная художественная техника в большой моде в Гозаштанде. Кстати, не пожалейте нескольких дней на изучение гозаштандоу. Все равно вы будете ждать, пока вам готовят новое снаряжение. Судя по вашему аккредитиву, вы можете позволить себе самое лучше. А я рекомендую вас дашту Руза.

— Кому чего?

— Титул дашта соответствует нашему барону. Джам бад-Коне — вассал доура Гозаштанда.

— Послушайте, — взмолился Хассельборг, — верните мне, по крайней мере, мои таблетки и лонговит. Ведь никто не догадается, что это, а мне необходимо оставаться здоровым.

— Таблетки, пожалуй, забирайте, — улыбнулся Гоиш.

В парикмахерской Виктор обнаружил Чжуэня Ляо-цзы, восседающего в кресле перед зеркалом. Мастер уже перекрасил шевелюру клиента в ядовито-зеленый цвет и теперь с помощью маленьких резиновых дисков прикреплял ему ко лбу пару искусственных антенн. Губчатая резина настолько сливалась с кожей, что почти невозможно было найти границу.

— Присоски продержатся, по меньшей мере, месяц, — говорил парикмахер, — но я продам вам набор с собой. Не забудьте отпустить волосы подлиннее.

Хассельборг также заметил, что уши Ляо-цзы приобрели заостренную форму, так что полный маленький китаец походил перекормленного лепрекона[20].

— Привет, Чжуэнь! Тоже собираемся в гущу аборигенов?

— Совершенно верно. Куда вы направляетесь?

— Говорят, мои подопечные укатили на север. А вы в какую сторону?

— Пока не знаю. Ох, боюсь, не идет мне зеленый цвет.

— Радуйтесь лучше, что здесь не носят париков времен Якова Второго, — и Виктор проделал несколько фехтовальных движений, изображая манеры средневековья.

Хассельборг владел дюжиной языков, поэтому выучить гозаштандоу не составляло трудностей, но следовало научиться еще кое-чему. Каждое утро он торжественно выезжал верхом на айе под присмотром кого-нибудь из сотрудников «Виажейш», кто ехал рядом и постоянно напоминал держать локти близ тела, пятки вниз и так далее. Шестиногие животные отличались неприятно неровной рысью, к тому же седло располагалось прямо над средней парой ног, и это усиливало тряску. Поэтому когда Виктор узнал, что его Фарун обучен возить коляску, то поспешил купить легкую четырехколесную повозку.

«Каких-нибудь две-три сотни лет назад люди на Земле передвигались на самых разнообразных видах таких штуковин, — с удивлением подумал он. — А теперь сохранились только названия: коляска, бричка, двуколка, кабриолет — и разберет их только антиквар».

Днем следующий сотрудник компании обучал детектива владению мечом.

— Мистер Хассельборг! Не размахивайте так клинком!

— Но именно так делают во всех боевиках.

— Да, но там добиваются эффектного зрелища, а я учу вас настоящему бою.

Потом они с Чжуэнем под руководством Гоиша практиковались в кришнянской разговорной речи и правилах поведения за столом. Ели здесь при помощи пары маленьких копий, похожих на обычные палочки, поэтому китаец обладал неоспоримым преимуществом. Гоиш, наблюдая за неуклюжими попытками Хассельборга, только свекольно краснел от сдерживаемого смеха.

— Давайте, смейтесь, — ворчал Виктор. — Между прочим, Совет мог бы ввести на планете хотя бы ножи и вилки.

Юноша пожал плечами:

— Совет стал очень строг с тех пор, как сюда проникла привычка курить табак, амиго меу[21]. Столовые приборы, конечно, удобно, но в Совете боятся, что дать туземцам нож — значит спровоцировать войну.

— Кришняне и правда такие агрессивные?

— Не столько агрессивные, сколько отсталые. Наши мудрецы ожидают, когда здесь появятся более цивилизованные представления о государстве, праве и тому подобном. Думаю, Совет и сам не знает, чего хочет, его политика ужесточается из года в год. Некоторые говорят, что глупый Совет всегда найдет причины остановить прогресс на Кришне. Прогресс… Ах, друзья мои, я вернусь на Землю раньше, чем одряхлею настолько, чтобы дождаться прогресса на Кришне.

При этой неожиданной вспышке Хассельборг быстро переглянулся с Чжуэнем, и тот спросил:

— А какого мнения о политике Совета вы, сеньор Жулиу?

— Я? — переспросил по-английски Гоиш. — Я всего-навсего нерешительный, слабый и презренный юнец. У меня нет никаких мнений.

И он сменил тему.

Ляо-цзы уехал, а Хассельборг задержался еще на неделю, продолжая работать над своим туземным имиджем. Поскольку власти не позволили бы ему взять с собой фотографии Джульнар и Фаллона, он практиковался в ремесле художника, копируя их портреты карандашом и кистью, пока не достиг узнаваемого сходства. Он отклонил предложение Гоиша навьючить на себя полный комплект доспехов, но согласился на компромисс в виде кольчужной рубашки из тонких звеньев. Виктор приобрел также меч, кинжал с затейливой гардой, большую кожаную котомку со множеством отделений и гозаштандоу-португальский словарь. Словарь, как и все местные книги, был отпечатан на длинной бумажной полосе, сложенной затем в гармошку между парой деревянных обложек.

И вот однажды утром, до восхода, когда две из трех лун Кришны еще заливали волшебным светом окружающий пейзаж, Хассельборг выехал из северных ворот. Он чувствовал себя немного глупо в маскарадной шляпе и короткой куртке, но философски утешался, что терпел и худшее. Гоиш категорически отказался разрешить ему взять галоши. И Виктор, хоть и опасался промочить ноги, вынужден был признать, что галоши поверх кришнянских сапог из мягкой кожи выглядели бы чересчур экстравагантно.

— Вы захватили обещанное рекомендательное письмо? — спросил Хассельборг провожавшего его юношу, ожидая услышать отрицательный ответ, поскольку Гоиш под разными предлогами откладывал написание бумаги.

— Сим[22], вот оно, — произнес тот с расстроенным видом.

— Что случилось? Просидели всю ночь напролет, сочиняя его?

— Почти. Пришлось долго подбирать нужные слова. Ни в коем случае не повредите печати, а то дашт сделается подозрительным. И, что бы ни случилось, помните: Жулиу Гоиш уважает вас.

Такое прощание показалось Виктору несколько странным, но он сказал просто:

— Ате а виста![23] — и пощекотал кнутом круп Фаруна, пока тот не устремился проворной рысью по дороге к Росиду.

Глава 3

Солнце наконец пробилось сквозь клубящиеся облака. Какое-то время Хассельборг ехал в одиночестве, повторяя про себя фразы на гозаштандоу. Через пару часов впереди показалась огромная двухколесная телега, влекомая биштаром — слоноподобным тягловым животным с парой коротких хоботов. Когда повозки поравнялись, Виктор поинтересовался у возницы, сколько еще до Аворда. Тот махнул рукой назад:

— Ходдов двадцать пять, господин.

На самом деле путь был длиннее. Виктор знал, что среди местных жителей принято приуменьшать расстояние, ободряя этим странников. Туземец очень походил на Чжуэня (в его кришнянской версии), только более худощав. Те же раскосые глаза, то же плоское монголоидное лицо. «По всей вероятности, китайца избрали для выполнения его таинственной миссии именно по причине сходства с аборигенами», — подумал Хассельборг.

— Как по-вашему: будет дождь? — спросил возница.

— Это уж как боги решат. Счастливого пути! — попрощался Виктор и покатил дальше, довольный тем, что первый встреченный им на пути кришнянин принял его за своего.

С наступлением дня навстречу стало попадаться все больше народу: пешеходы, всадники или едущие на повозках. Очевидно, дорога являлась главным большаком. Гоиш говорил, что по приказу дашта ее патрулировали, дабы обезопасить путников от диких зверей и разбойников. И все же к вечеру над равниной разнесся глухой звериный рык, заставивший айю резво понестись вперед.

Колымага набрала скорость, и вскоре показались возделываемые поля, что означало близость Аворда. Но тут исчезло солнце, небо затянуло тучами, и на дорогу упали первые брызги дождя. Хассельборг остановил Фаруна: следовало поднять откидной верх. Некоторое время он боролся с этой хитрой штуковиной и начал уже подозревать, что справиться с нею взрослый мужчина сможет только в компании четверых подростков и упряжки лошадей в придачу. Наконец упрямая конструкция поддалась, и айя снова поскакал галопом к уже видневшейся деревне.

Дома в Аворде были каменные, с немногочисленными маленькими окнами высоко над землей. Постоялый двор со звериным черепом над дверью находился именно там, где указывал Гоиш. Остановив своего скакуна, Хассельборг вошел в таверну, где обнаружил большое помещение со скамьями и хозяина — дородного, морщинистого малого с драными антеннами. Виктор бойко обратился к нему:

— Да благоприятствуют вам звезды. Меня зовут Кавир бад-Матлум, и я хочу получить еду, постель и место для моего айи.

— Это будет стоить пять кардов, зер, — почтительно ответил трактирщик.

— Четыре, — предложил Хассельборг.

— Четыре с половиной.

— Четыре с четвертью.

— Договорились. Хамсе, позаботься, чтобы вещи господина заперли в хранилище, а скакуна отвели в стойло и накормили. А теперь, господин Кавир, не присядете ли с моими постоянными гостями? Слева — господин Фарра, владелец одного из дальних хуторов. Справа — господин Кам, едет из Росида в Новуресифи. Что будете кушать? У нас есть жареный унха и вареный аш, или же могу приготовить вам отличного молодого эмбара. А?

— Возьму последнего, — наугад выбрал Хассельборг, жалея, что не может проинспектировать кухню и узнать, отвечает ли та санитарным нормам. — И чего-нибудь выпить.

— Естественно.

Фарра, постоянно почесывающийся обветренный кришнянин, спросил:

— Откуда вы, господин Кавир? Не из Малайера ли, что на дальнем юге? На это намекают и выговор ваш, и лицо — не обижайтесь, конечно. Я вижу, вы — человек знатный, и мы будем очень рады, если вы присядете с нами.

— Родители мои родом оттуда, — осторожно сказал Виктор.

— А куда теперь? — вступил в разговор Кам, сухощавый коротышка, волосы которого выгорели до нефритового оттенка. — В Росид на игры?

— Еду-то я в Росид, но не…

— Есть новости из Новуресифи? — перебил Кам.

— Что теперь затевают землума? — Фарра имел в виду землян.

— Это правда, что они все одного пола?

— Вы женаты?

— У дашта снова неприятности с женщинами?

— Что это за слухи насчет племянницы Хасте в Росиде?

— Чем вы зарабатываете на жизнь?

— Вы любите охотиться?

— Вы в родстве с кем-нибудь в Рузе?

— Как по-вашему, какая завтра будет погода?

Хассельборг с трудом выдерживал эту атаку, отбиваясь или уклоняясь от вопросов по мере сил, пока не появился трактирщик с деревянной тарелкой. Но вздыхать с облегчением было рано, поскольку эмбар оказался каким-то видом членистоногого. На тарелке лежало что-то типа гигантского таракана (размером с омара), наполовину погребенного под другими неясными объектами; маслянистый соус заливал все это блюдо. Неуемный еще минуту назад аппетит теперь резко пошел на снижение, словно проткнутый воздушный шар.

Понятно, что местный люд ел эту тварь, не моргнув глазом, поэтому Виктору, окруженному тремя внимательными парами глаз, пришлось поступать так же. Он осторожно отломил одну из ножек эмбара и стал ковырять ее одним из копий для еды. Оторвав мертвенно-бледный мускул и собравшись с духом, он отправил кусок себе в рот. Мясо, против ожидания, гадким не было. Но и пальчики облизывать было не с чего. Фактически оно почти не имело вкуса; создавалось ощущение, что жуешь кусок старой автомобильной камеры. Он вздохнул и продолжил трапезу.

По ходу карьеры Виктору Хассельборгу приходилось есть весьма странные вещи, но сам он предпочитал пироги и бифштексы, отдавая дань консервативному североамериканскому вкусу.

А трактирщик тем временем принес что-то, с виду похожее на спагетти, и кружку с бесцветной жидкостью. Напиток оказался алкогольным, поэтому закодированное отвращение к спиртному чуть не заставило Виктора подавиться, но он призвал на помощь все свое мужество и сделал большой глоток.

Самым тяжелым испытанием стало «спагетти»: масса белых червей, извивавшихся, когда копьецо протыкало их. В Новуресифи его никто не просил пожирать живых червей, да еще при помощи палочек для еды. Кляня себе под нос Юсуфа Батруни и его легкомысленную дочь, Хассельборг смотал в клубок с полдюжины этих тварей. Однако, когда он поднес палочки к губам, «спагетти» соскользнули обратно в тарелку.

По счастью, Кам и Фарра спорили по поводу какого-то астрологического вопроса и ничего не заметили. Перед коротышкой тоже стояло блюдо с червями, число которых быстро снижалось. Уцелевшие продолжали жалко подергиваться на тарелке. Наконец Кам поднял ее и копьецом смахнул оставшихся червей в рот. Хассельборг последовал его примеру, мрачно думая о миллиардах бактерий, которых впускал в свой организм.

По крыше трактира утомительно барабанил дождь. С основными блюдами покончили, и трактирщик принес большой желтый фрукт. Десерт оказался весьма неплохим.

После ужина Виктор приступил к делу:

— Примерно десять десятиночий назад через Аворд мог проезжать мужчина, следовавший к Росиду. Не видел ли его кто-нибудь?

— Меня здесь тогда не было, — сказал Кам.

— А как он выглядел? — поинтересовался Фарра.

— Примерно моего роста, но менее массивный. С ним ехала смуглая девушка. Вот их портреты, — он извлек из котомки карандашные наброски.

— Нет, я тоже не видел, — Фарра мотнул головой. — Астератун, ты не встречал таких?

— Нет, — отозвался трактирщик. — Кто-то сбежал с вашей девушкой, господин Кавир? А?

— С моими деньгами, — поправил его Хассельборг. — Я зарабатываю на жизнь рисованием, а этот плут забрал свой портрет и смылся, не заплатив. Если я его поймаю… — он хлопнул по рукояти меча, стараясь придать своему жесту побольше воинственности.

Все захихикали, а Кам осведомился:

— И вы едете в Росид рисовать новые картины в надежде, что на сей раз вам заплатят?

— Вообще-то, да. И у меня есть рекомендации.

— Надеюсь, вам повезет больше, чем тому трубадуру в прошлом году, — почесывая живот, хмыкнул Фарра.

— А что с ним случилось?

— О, дашт проникся убеждением, что этот малый — шпион Микарданда. Понятное дело, никаких оснований на то не было, просто наш добрый Джам смертельно боится шпионов и убийц. Бедняга музыкант кончил тем, что его съели на играх.

Виктор судорожно сглотнул, и мысли его понеслись вскачь. Действительно, Гоиш упоминал, что в некоторых городах Кришны народ предпочитает развлекаться по древнеримскому образцу.

Он допил оставшуюся в кружке жидкость, отчего в голове слегка зашумело. Итак, прежде чем начинать поиски беглецов следует найти хорошего законоведа. Если таковой вообще имеется в стране, живущей по принципам средневековья, когда феодал (по-местному — шерг) обладает правом суда, правом миловать или казнить.

— Извините, — сказал Хассельборг, отодвигая табурет и вставая из-за стола, — устал за день.

— Конечно, конечно, любезный зер, — согласился Кам. — Надеюсь, вы встанете утром не слишком рано, так как мне хотелось бы еще порасспросить вас о далеких краях.

— Там видно будет, — не стал он ничего обещать. — Да ниспошлют вам звезды спокойную ночь.

— Да, господин Кавир, — вспомнил вдруг Фарра, почесываясь. — Астератун отвел нам вторую постель справа от лестничной площадки. Занимайте середину, а мы с Камом позже пристроимся по бокам. Постараемся вас не разбудить.

Когда Виктор переварил эту информацию, то чуть не выпрыгнул из собственной шкуры. Мысль о необходимости провести ночь в одной постели с этими доисторическими животными повергла детектива в ужас. Он отвел трактирщика в сторону и заявил:

— Послушайте, милейший, я заплатил за постель, а не за ее треть.

Тот принялся возражать. Потребовались ссылки на бессонницу и добавочные четверть карда, чтобы после длительного спора Хассельборг получил-таки постель в свое личное распоряжение.

На следующее утро он поднялся задолго до того, как проснулись остальные постояльцы, так как не привык еще к медленному вращению этой планеты. Завтрак состоял из плоских безвкусных лепешек и кусочков чего-то мясного. Запив водой пригоршню таблеток, Виктор закутался в плащ и вышел под моросящий дождь.

Фарун выглядел обиженным тем, что его запрягли и выгнали из теплого стойла в непогоду. Он постоянно негодующе оглядывался на хозяина и упрямо тащился еле-еле. Пришлось ужалить его кнутом.

Хассельборг размышлял над вчерашним разговором. Вопросы Кама казались подозрительными, словно тот хотел вывести собеседника на чистую воду. И эта история про несчастного трубадура… Интересно, было ли у него рекомендательное письмо?

Последняя мысль вызвала неприятные ассоциации. Гоиш, щеголяя эрудицией, частенько цитировал Шекспира. И в «Гамлете», кажется, имеется эпизод, где кто-то кому-то дает рекомендательное письмо. А в письме — распоряжение: «подателя сего немедленно казнить».

Внезапно Виктору очень захотелось узнать, что таится под печатями в послании к дашту Руза. Но нельзя, а вот когда он доберется до Росида…

Хассельборг мрачно поглядел на небо. Дождик прекратился, и солнце время от времени выстреливало из-за облаков желтым лучом. Ну, что бы ни было дальше, сейчас он, по крайней мере, избежал смерти от воспаления легких.

Он непрерывно погонял Фаруна, стремясь поскорее добраться до цели, но около полудня по здешнему времени решил дать отдых себе и айе. Привязав его к кусту, Хассельборг уселся на удобном валуне и достал стряпню трактирной кухарки. Дорога шла по холмистой равнине, поросшей невысоким кустарником. Вокруг него жужжали мелкие летучие твари, у самых ног прошмыгнуло какое-то создание, похожее на сухопутного краба, невдалеке паслось стадо шестиногих животных.

Виктор слегка задремал и в облаках ему мерещилось лицо Александры, когда негромкий дробный топот вернул его с небес на землю. По дороге приближалось двое всадников на горбатых четвероногих скакунах. Металлические доспехи позвякивали при езде, тонкие копья смотрели в небо, словно радиоантенны.

С внезапно вспыхнувшей тревогой он подправил меч и кинжал, хотя у него как у новичка мало шансов против двоих латников. Правда, те походили скорее на солдат, чем на разбойников, но в подобной стране граница между теми и другими могла быть весьма зыбкой.

Всадники остановились, и один из них спешился, приказав своему скакуну опуститься на колени. Хассельборг поздоровался:

— Добрый день, зеры. Да хранят вас звезды. Я — Кавир бад-Матлум.

Спешившийся воин обменялся коротким взглядом со своим спутником и направился к Виктору.

— Вот как? Какого ты звания?

— Я художник.

— Говорит, что художник, — бросил латник через плечо и снова повернулся: — Простолюдин, да?

— Да, — ответил Хассельборг и тут же пожалел об этом. Если эти парни настроены враждебно, то следовало бы назваться гармом, то есть рыцарем.

— Простолюдин, — крикнул спешившийся своему спутнику. — Хороший у тебя айя.

— Рад, что он вам нравится.

Виктор уже немного научился понимать выражение лиц кришнян, и улыбка воина показалась ему скорее хищной, чем дружелюбной. И худшие ожидания оправдались.

— Очень нравится. Отдай-ка его нам.

— Что? — Хассельборг инстинктивно потянулся к пистолету и только мгновенье спустя вспомнил, что любимого оружия с ним нет.

— Что слышал! Выкладывай также свой меч, кинжал, все деньги, какие есть. И благодари свою счастливую звезду, что мы оставляем тебе одежду.

— И повозку, — добавил второй латник, подъехав. — С виду ты сильный — сам и впряжешься в нее!

— Обойдетесь! Да кто вы такие-то?

— Мы солдаты дорожного патруля дашта, — важно сказал первый. — Брось, не создавай нам хлопот, а то арестуем тебя как шпиона.

— Или убьем за сопротивление при аресте, — присовокупил всадник.

Виктор подумал, что, даже если он покорится, они вряд ли оставят его в живых: зачем им свидетель. Твердая линия поведения была не менее рискованной, но никакой альтернативы он не видел.

— На вашем месте я бы этого не делал. Я везу послание Джаму бад-Коне от одного влиятельного землу, и, если я исчезну, поднимется страшный вой.

— Дай-ка взглянуть, — потребовал спешившийся.

Хассельборг извлек из котомки письмо и показал солдату. Тот хотел было взять его, но Виктор быстро отдернул руку со словами:

— Достаточно и адреса. Для чего вам само послание?

— Вскрыть его, дурак!

Виктор покачал головой:

— Дашт не любит, чтобы шалили с его письмами, приятель.

— Убьем его, — предложил всадник. — Он пытается одурачить нас своей болтовней.

— Хорошая мысль, — одобрил первый патрульный. — Проткни его, Кайковарр, если попытается бежать.

И, выхватив меч и кинжал, он бросился на Хассельборга. Тот отскочил за пределы досягаемости опасных клинков и, достав свой меч, успел парировать рубящий удар. Лязг! Лязг! В это время Кайковарр направил шомала прочь с дороги, стремясь подобраться с тыла.

Обнаружив, что противник способен отражать грубые рубящие удары, первый патрульный сменил тактику. Держа клинок горизонтально, он сделал несколько крадущихся шагов вперед, а затем вдруг поймал меч Хассельборга в захват и резким движением клинка вырвал его. Ноги солдата сработали, как стальные пружины, когда он прыгнул вперед и выложился в выпаде. Острие ударило Виктора прямо под сердце.

Глава 4

На мгновенье Хассельборг решил, что он уже покойник. Но скрытая под одеждой кольчуга остановила меч, и вражеский клинок лишь скользнул по ней вверх. Виктор рефлекторно уперся ногами в землю, схватил клинок и рванул на себя. Меч вылетел из руки солдата и несколько раз перевернулся в воздухе.

«Ао!» — орал сзади всадник, но Хассельборг не обращал на него внимания, нашаривая в правом кармане куртки кастет. Кинжал в левой руке противника метнулся ему навстречу. Но, опережая удар, левая рука самого Хассельборга схватила запястье патрульного и дернула его к себе. Солдата мотнуло вперед, и тут другая рука Виктора выскочила из кармана с кастетом. Хук правой в челюсть прошел с мясистым звуком, и у врага подогнулись колени. Нанеся еще один удар, Хассельборг бросил кастет и выхватил собственный кинжал, до этой минуты забытый.

Внезапно сильный толчок в спину повалил его на землю, но он перекувырнулся и обхватил туловище поверженного солдата, приставив тому к горлу кинжал. Всадник кружил, пытаясь найти позицию для нового выпада копьем, но Виктор использовал его товарища в качестве живого щита.

— Убирайся! А то перережу твоему приятелю глотку!

— Кайковарр! — прохрипел солдат. — Он меня убьет!

Всадник заставил шомала попятиться. Хассельборг поднялся на колени, по-прежнему держа кинжал наготове, и взглянул на плененного врага.

— И что мне теперь с тобой делать?

— Отпустить меня ты не посмеешь, значит, убьешь, — отозвался пленник.

— Убить тебя я не могу, — загадочно прошептал Виктор, в голову которого пришел некий план. При всей своей избитости этот план должен был подействовать на наивных кришнян.

— Почему? — лицо и голос солдата сразу сделались менее скорбными.

— Потому что ты тот самый человек.

— Что ты имеешь в виду?

— Астролог предсказал мне, что я схвачусь с парнем, у которого гороскоп смерти такой же, как у меня. Когда ты родился?

— В четвертый день одиннадцатого месяца пятьдесят шестого года царствования короля Годжасванта.

— Все точно, ты тот самый. Я не могу тебя убить, потому что это будет означать мою собственную смерть в тот же день. И наоборот.

— То есть если б я убил тебя, то уже сам лежал бы мертвым?

— Вот именно. Так что нам лучше завязывать с этим. Улавливаешь мою мысль?

— Да, господин Кавир. Разрешите мне встать.

Хассельборг разрешил, но оружие из рук не выпускал, чтобы латники не доставили новых хлопот. Жертва с трудом поднялась на ноги, осторожно массируя те места, куда пришлись удары, и ворча:

— Вы чуть не сломали мне челюсть этой бронзовой штукой. Разрешите-ка взглянуть на нее. Да… полезная вещичка. Видишь, Кайковарр?

— Вижу, — отозвался тот. — Знай мы, что у вас под курткой кольчуга, господин Кавир, то не стали бы понапрасну тыкать в нее остриями. Это было не очень-то честно с вашей стороны.

— Однако оно и к лучшему, не так ли? — откликнулся Хассельборг. — Похоже, нам придется жить дружно, хотим мы того или нет. Все дело в гороскопе.

— Согласен, — вздохнул бывший пленник. Он убрал оружие в ножны и двинулся нетвердой походкой к своему стоящему на коленях шомалу. — Мы отпустим вас со всем добром, но не рассказывайте никому об этом столкновении.

— Конечно, не расскажу. А если ты попадешь в беду, то постараюсь помочь тебе выкарабкаться. Кстати, как тебя зовут?

— Гармсел бад-Маняо. Я открою тебе секрет: патрулю сообщили, что прошлым вечером ты расспрашивал народ в таверне Астератуна. Это весьма опрометчивый поступок в Рузе, хотя с тем письмом ты, надо думать, вне подозрений, — выказав таким образом свою благодарность, Гармсел повернулся к товарищу: — Поехали отсюда. Это место для нас под несчастливой звездой.

— Да ниспошлют вам боги удачу! — весело пожелал им Виктор.

Всадники что-то проворчали и рысью ускакали прочь.

Глядя на их исчезающие вдали силуэты, он подумал, что в качестве доносчика выступил, несомненно, господин Кам. Эта местная шпиономания порядком осложнит дело. Расспрашивать простонародье всегда опасно ipso facto[24], но здесь нельзя будет даже зайти к собрату-сыщику и потрепаться насчет Фаллона и его любовницы.

Хассельборг завершил прерванный стычкой обед и принялся обдумывать свои дальнейшие действия. Затем он тронулся в путь, по-прежнему размышляя над этим, но никаких удачных идей в голову не приходило. Чтобы в такой патовой ситуации найти выход, следовало, как минимум, погрузиться в медитацию под деревом Тумтум. Но на Кришне таких деревьев, кажется, не росло.

Спустя несколько часов появились первые признаки того, что он приближается к Росиду. На полях работали люди, движение на большаке стало более оживленным. Народ двигался пешком, ехал верхом и на повозках, влекомых самыми разнообразными животными, которых на планете давно одомашнили. Некоторые зверюги тащили за собой колымаги весьма остроумных и даже фантастических моделей.

Солнце уже клонилось к горизонту, и на фоне чудесного кришнянского заката показался ряд виселиц, укомплектованных трупами. Это веселое зрелище сообщило Хассельборгу, что он въезжает на окраину города, и напомнило ему стихотворение:

Одно лишь дерево в Шотландии растет —

Красотка-виселица…

Закатные лучи окрашивали луковицы дальних куполов в роскошный оранжево-красный цвет.

Виктор обратил внимание на большой дом с черепом животного над дверью, решив, что это трактир, и не ошибся.

Хозяин его был весьма молчалив и не сделал даже попытки представить вошедшего другим своим постояльцам. Те кучковались мелкими группами и разговаривали полушепотом. Это дало Виктору повод заподозрить, что его занесло в какой-то притон где ошиваются сомнительные личности. В углу сидел мускулистый парень, поглядывающий по сторонам сквозь роговые очки. Он мог оказаться как обычным проезжим, так и полицейским в штатском, ведущим слежку за преступным миром Росида.

Хассельборг занял место у стены. В гордом одиночестве он поедал что-то вкусное, пусть и неизвестного происхождения, когда к нему подошел некий молодой человек, до той поры праздно болтавшийся у стойки. Юноша сказал:

— Да даруют вам звезды удачу. Мое имя — Сархад, а вы, по-моему, здесь новичок?

— Да, — коротко обронил Виктор.

— Вы не против, если я присоединюсь к вам? — и, не дожидаясь ответа, юнец плюхнулся рядом и начал болтать: — Некоторые из здешних завсегдатаев становятся утомительными, когда выпьют. А я вот я вот знаю, когда мне хватит. Перебор портит руку в моем ремесле. Скверная погода, не правда ли? Видели дочь старого ворчуна. Та еще горячая штучка, и говорят, она…

Он продолжал тарахтеть в том же духе, пока горячая штучка собственной персоной не принесла Хассельборгу ужин. Поскольку она была первой местной женщиной, которую выпал случай увидеть вблизи, детектив как следует присмотрелся к ней. Девушка выглядела хорошенькой, конечно, на свой — широкоскулый, курносый и остроухий — лад. Количество одежды на ней было сведено к минимуму и подчеркивало пышность ее форм. Кришняне явно принадлежали к числу млекопитающих, хотя и были яйцекладущими. Вообще, она походила на голенькую красотку с обложки журнала, Виктор даже подумал: не грудастые ли туземки натолкнули земных фотографов на их любимый сюжет?

Сархад уронил палочку для еды.

— Тысяча извинений, господин, — попросил он прощения, нагибаясь за ней под стол.

Что-то в его действиях пробудило никогда не утихающие подозрения Хассельборга. Один беглый взгляд показал, что юнец, шаря одной рукой в поисках копьеца, другой деловито обследует котомку нового знакомого. Левой рукой Виктор схватил наглеца за плечо, а правой выхватил кинжал и под столом приставил острие к его животу.

— Вынь свою руку пустой, — тихо приказал он. — Так, чтобы я ее видел.

Сархад выпрямился и уставился на Хассельборга, глотая ртом воздух, словно золотая рыбка, которой забыли сменить воду. Затем он дернулся, и Виктор почувствовал жалящий укус в боку: парень попытался достать его ножом, но помешала кольчуга. В ответ Виктор слегка надавил собственным кинжалом, и юнец тут же отреагировал:

— Охе! Я истекаю кровью!

— Тогда брось нож.

Нож стукнул об пол, Хассельборг нащупал его ногой и отфутболил подальше. Все это произошло настолько тихо и быстро, что никто из окружающих, похоже, ничего не заметил.

— А теперь, юноша, — тихо произнес детектив, — нам предстоит небольшой разговор.

— Жди больше! Да если я заору, на тебя набросится полтрактира!

Виктор изобразил на лице сомнение и сказал:

— Не думаю. Щипачи работают в одиночку, так что сообщников у тебя нет. А если бы и были — ты умрешь прежде, чем кто-либо успеет вмешаться, и никакого удовольствия от моей кончины уже не получишь. Но главное: ты нарушил неписанный закон воровского братства — в своей хате не гадят, а ты мог всех засветить. Улавливаешь мою мысль?

Зеленоватая от природы кожа юнца позеленела еще сильнее.

— Откуда ты столько знаешь? Ты не похож на уголовника.

— Я много где побывал и много чего повидал. Не повышай голоса и продолжай улыбаться, — Хассельборг подчеркнул сказанное нажимом кинжала. — В этом трактире постоянно собираются люди, у которых нелады с законом?

— Да. И это всем известно.

— Есть другие такие места в Росиде?

— Конечно. Грабители ошиваются в «Синем биштаре», шпионы предпочитают «У Доулетаи», а извращенцы — «Бампушт». А если тебе охота попасть на оргию, где балдеют от рраманду, или на пир, где подают человечину, то попробуй «Емазд».

— Спасибо, но я еще не настолько проголодался. Еще я хочу узнать о методах работы местной полиции…

— Ийя! Так значит важный незнакомец хочет провернуть большое дело?..

— Вопросы сейчас задаю я! Кто главный сыскной начальник?

— Не понимаю, что ты имеешь в виду… Ао! Не коли меня! Я отвечу! Полагаю, ты желаешь узнать о командующем городской стражей. Или о капитане ночного дозора. Недавно как раз выбрали нового — мастера Макарана, кузнеца.

— Так. А есть какое-нибудь центральное управление, где хранят сведения о твоих коллегах и других подобных делах?

— Очевидно, в архивах городского суда.

— Нет, меня интересуют не судебные протоколы. Я имею в виду картотеку сведений о подозрительных лицах, куда входят портреты и описания каждого, список арестов и тому подобное.

— Никогда не слыхивал о таком! — воскликнул Сархад. — Так делают на твоей родине?! Поистине, страшное местечко. Думаю, сам Майбуд — бог и покровитель воров — не смог бы там честно заработать на жизнь, не говоря уже о ничтожном смертном щипаче. Как удается выжить в столь жестоких условиях?

— Приспособились. Еще вопрос: где я могу купить все необходимое для художника?

Юнец поразмыслил:

— Так ты один из тех, кто подделывает старинные картины? Слыхал я о таком промысле. Увлекательная, должно быть, работенка. Вам случаем не нужен помощник, а?

— Нет. Но ты не ответил на мой вопрос.

— Езжайте по новуресифийской дороге, пока не минуете городскую стену, потом еще два квартала прямо — до муниципального дома призрения, затем свернете направо, проедете квартал и — еще полквартала налево. Улица называется Ледждеусская линия, как называется лавка — не помню, но вы узнаете ее по вывеске. Над дверью болтается одна из тех штук, на которых художники смешивают краски.

— Думаю, без прикосновения стали к твоему животу тебе будет легче насладиться едой, — сказал Хассельборг. — Если я уберу кинжал, ты будешь пай-мальчиком?

— Конечно, господин, и сделаю все, что прикажете. Вы окончательно уверены, что не нуждаетесь в напарнике? Я способен провести вас по любым лабиринтам, как в свое время легендарная Сивандия провела шерга Зерре.

— Пока не стоит, — прервал его разглагольствования детектив, сочтя, что доверять парню можно только до тех пор, пока он в зоне досягаемости кинжала. Поэтому Виктор даже ел левой рукой, держа правую наготове на случай непредвиденных неприятностей.

Доев, он взялся за котомку и спросил:

— Здесь кто-нибудь слышал о чужаке из Новуресифи, проезжавшем этой дорогой около десяти десятиночий назад? Это мужчина примерно моего роста, вот его портрет, — он извлек наброски.

— Нет, — ответил юнец, — я его не видел. Могу расспросить наших, но это вряд ли поможет, потому как я сам внимательно слежу за всякими новоприбывшими. Постоянно обхожу трактиры, наблюдаю за городскими воротами и вообще стараюсь быть в курсе. В городе, могу вам сказать, происходить мало чего такого, о чем не знал бы славный Сархад.

Хассельборг предоставил ему болтать, пока не выдохнется, и, подымаясь посоветовал

— Лучше позаботься о своей колотой ранке, приятель, а то еще заразишься чем-нибудь.

— Заражусь? Ао! — только сейчас Сархад заметил кровавое пятно у себя на куртке. — Порез-то — ерунда, но как насчет того, чтобы заплатить за куртку? Совсем новенькая, всего второй раз надетая, только что получил ее от лучшего росидского портного…

— Заткнись! Это всего лишь справедливое возмещение морального ущерба. Да даруют тебе звезды приятные сны!

Утром Виктор, не доверявший здоровенным неуклюжим замкам трактира, первым делом проверил котомку и убедился, что все вещи на месте. После короткого завтрака он отправился дальше. Городские ворота украшали насаженные на колья головы, что путешественник счел проявлением сомнительного вкуса. Двое стражников пропустили его только после того, как он помахал письмом к дашту и расписался в большой регистрационной книге.

Хассельборг неспешно прошелся по городу, вбирая в себя всяческие зрелища, звуки и запахи. (Последние, правда, так и бросались в нос, и мнительный детектив забеспокоился: как бы не подцепить инфекцию.) Сперва его чуть не сшиб с ног какой-то мальчишка на самокате, затем он с трудом избежал столкновения с дородным мужчиной в мантии и с марлевой повязкой на лице. Это был явно врач, но он со свистом пронесся мимо на обычном самокате.

В лавке художников Виктор спросил немного сургуча и какую-нибудь быстросохнущую штукатурку (он имел в виду гипс, но не знал, как это будет на гозаштандоу). С этими покупками он вернулся в трактир, снова расписавшись в книге при выходе. Девушка с журнальной обложки убирала в его номере. Она пожелала ему доброго утра и подарила улыбку, намекающую на возможность любых дополнительных услуг. Но мысли постояльца были заняты совсем другими делами, и он всего лишь холодно глядел на красотку, пока та не удалилась.

Оставшись один, Хассельборг надел очки, зажег свечу, достал гозаштандоу-португальский словарик и холостяцкие швейные принадлежности. Он осторожно сломал три большие восковые печати на письме к дашту, предварительно сделав их гипсовые слепки. Накалив на огне свечи иглу из швейного набора, он кропотливо отделял фрагменты печатей от обертывающей послание шелковой ленты. Наконец детектив смог прочитать похожие на стенографические закорючки письмена и похолодел от ужаса.

Рекомендательное письмо гласило:

«Жулиу Гоиш — шергу Джаму, дашту Руза!

Надеюсь, звезды благоприятствуют маншергу. Податель сего — шпион из Микарданда, не желающий вам ничего, кроме зла. Воздайте ему по заслугам. Примите, шерг, заверения в моем глубочайшем уважении».

Глава 5

Дважды прочитав написанное, Хассельборг сделал медленный вдох, чтобы справиться с гневом. Он испытывал большое желание порвать сие дружеское послание Гоиша (грязный, ничтожный подлец!), но как всегда на выручку пришло чувство юмора. «Рыбки ответили с усмешкой: «Вот это да, как же ты зол!»» Он достаточно часто сталкивался с предательством, и не стоило теперь лезть из-за этого в бутылку, или что там на Кришне вместо бутылок?

Итак, Жулиу все-таки заимствовал идею из «Гамлета»! Виктор содрогнулся при мысли, что мог вручить дашту письмо, предварительно не прочитав его.

Что же теперь? Мчаться галопом обратно в Новуресифи, чтобы разоблачить мерзавца? Нет, сперва надо подумать, почему Гоиш, относившийся к детективу с видимой симпатией, пошел на подобную низость. Очевидно, присутствие Хассельборга на Кришне каким-то образом угрожало его интересам или интересам его начальства, вроде самодовольного Абреу. В любом случае, возвращаться не стоило: эти бразильцы хоть в большинстве своем и неплохие ребята, но против какого-то американу ду норти[25] будут держаться вместе.

Возможно ли подделать послание? Хассельборг сомневался, что его письменный гозаштандоу одурачит сколько-нибудь толкового туземца. Однако, сверившись со словарем и поэкспериментировав с карандашом и резинкой, он обнаружил, что может стереть слова «шпион» и «зла» и заменить их на «художник» и «добра». Сделав это, он сложил письмо, обвязал его лентой, залил растопленным на свечке сургучом места, где лента перекрещивалась, и воспользовался гипсовыми слепками с первоначальных печатей.

Однако, прежде чем вскакивать на своего благородного айю и мчаться галопом во всех направлениях, неплохо бы еще немного поразмыслить. Куртка также требовала починки после вчерашней драки, и за латанием прорех Хассельборг обдумывал создавшееся положение. Раз Гоиш выказал такое коварство с рекомендательным письмом, то мог солгать и насчет Баллона. Теперь нельзя быть уверенным в правильности направления поисков. Если он рискнет обследовать все дороги, ведущие из Новуресифи, придется пересечь реки, горы, кишащие бандитами болота и тому подобные милые места. И еще не факт, что, объехав по периметру территорию земного аванпоста, он наткнется на следы влюбленной парочки. Правда, тогда появится хороший предлог вернуться… «А ну прекрати это! — строго велел себе Виктор. — Ты на работе».

Вернее всего будет исполнить первоначальное намерение: отправиться ко двору дашта Руза и там проверить информацию Гоиша о беглецах. А затем быстренько свалить в Хершид, получив предварительно рекомендацию к какой-нибудь высокопоставленной шишке.

Свежий прохладный ветер трепал вымпелы на башенных шпилях и гнал по зеленоватому небу целую флотилию белых облаков. Затейливый зеленовато-белый узор отражался в лужах у дворцовых ворот, к которым подъехал Виктор. Тот же ветер норовил сорвать с Хассельборга плащ, пока стражник милостиво объяснял ситуацию:

— Его Заносчивость господин мажордом примет твое письмо во дворец, а через часок-другой вернется предложить тебе явиться завтра и узнать, когда именно дашт соизволит дать тебе аудиенцию. Назавтра он уведомит тебя, что на ближайшее десятиночье все уже расписано, и пригласит заглянуть через пару дней, а после новых задержек велит прийти через двадцать. И все это время ты будешь просто торчать в трактире и пить, пока деньги не иссякнут. Когда же это произойдет, тебе сообщат, что назначенную тебе аудиенцию в последнюю минуту отдали какому-то более знатному просителю. И придется тебе начинать по второму кругу, как Кабузу из известного рассказа. Бедняга пытался залезть на дерево за плодом, но всякий раз соскальзывал обратно, будучи уже почти у цели. Не завидую я тебе.

Виктор дернул за лямку своей котомки так, чтобы монеты в ней забренчали, и спросил:

— А толика вот этого не поможет? Ты улавливаешь мою мысль?

— Ну, если ты знаешь, как к этому подойти, — ухмыльнулся часовой. — Иначе потратишь свои деньги без толку.

Тут стражнику пришлось захлопнуть рот, так как к воротам проковылял одетый в черное мажордом и прохрипел:

— Прошу, любезный господин Кавир. Дашт примет вас немедленно.

Теперь настала очередь Хассельборга усмехнуться при виде отвисшей челюсти часового.

Виктор проследовал за своим проводником через внутренний двор и вошел во дворец. Здесь находилось множество придворных: мужчины в ярких одеждах экстравагантного покроя, женщины в платьях, подобных тем, что носили на древнем Крите. Путь пролегал через нескончаемую цепь коридоров, тускло освещенных фонарями на настенных кронштейнах в виде чешуйчатых драконоподобных существ. Иной раз мимо со свистом проносился какой-нибудь паж на самокате.

Детектив уже начинал жалеть, что у него нет с собой велосипеда, когда они остановились у входа в просторный зал. В дальнем конце восседал на троне дашт Руза, беседующий с почтительно стоящим рядом придворным. Другие находились за письменными столами вдоль стен или просто слонялись кругом, словно за неимением лучшего занятия.

Мажордом шепнул несколько слов стоящему у дверей слуге. Раздалась короткая барабанная дробь, громко затрубил рог, и глашатай прокричал:

— Господин Кавир бад-Матлум, выдающийся художник.

Хассельборг несколько удивился подобной оценке его достоинств. Наверное, слуги здесь вышколены таким образом, чтобы производить впечатление на всякую деревенщину.

По мере его приближения к трону, фигура дашта становилась все больше и больше. Джам бад-Коне и впрямь оказался здоровяком с румянцем во всю щеку и зелеными глазами навыкате за толстыми линзами. За исключением очков, это была кришнянская версия подвыпившего средневекового барона.

На середине зала Виктор остановился, снял шляпу, опустился на колени и воскликнул:

— Преклоняюсь перед Вашей Высокостью!

Очевидно, он проделал все правильно, так как дашт милостиво предложил:

— Встаньте, господин Кавир, и приблизьтесь облобызать мне руку. С такой рекомендацией от моего доброго друга, господина Гоиша, перед вами откроются все двери. Какое дело привело вас в Росид?

Рука повелителя оказалась заметно грязной, и при мысли о необходимости облобызать этот кишащий микробами объект Хассельборга чуть не передернуло. Все же он сумел проделать требуемое без заметной дрожи и сказал:

— Я действительно обладаю некоторым искусством портретиста и смею надеяться применить свои умения при вашем дворе, дабы порадовать Вашу Высокость.

— Хм-м-м. Вы владеете новым землусским стилем?

— Да, я неплохо знаком с художественными методами землума.

— Хорошо. Возможно, у меня будет для вас заказ. Пока же не стесняйтесь бывать во дворце. Кстати, а как у вас с искусством охотника?

— Тут мой опыт невелик.

— Превосходно! Мои придворные жаждут развлечений, и на завтрашнее утро назначена охота. Если вы и впрямь неважный охотник, то тем лучше: мы все отлично позабавимся. Жду вас у охотничьего домика за час до восхода. Рад был познакомиться.

Виктор подобающе раскланялся и попятился к выходу. В этот момент барабанщик выбил пятикратную дробь, трубач загудел в рог, а глашатай возвестил:

— Послание от Его Высочайшей Грозности, доура Гозаштанда!

Хассельборг посторонился, пропуская вестника, и отправился на поиски Харона, доставившего его сюда. Он шел не торопясь, желая, во-первых, выглядеть непринужденно, а во-вторых, понаблюдать за поведением окружающих. Существовал также слабенький шанс наткнуться на Фаллона и Джульнар, поэтому следовало держать ушки на макушке…

Какое-то время он блуждал по роскошным палатам. В одном зале две дамы с обнаженными грудями играли в местные шашки, а вокруг них толпились непрошеные советчицы. В другом группа придворных репетировала какую-то пьесу. Наконец Виктор попал в помещение, где кришняне лакомились а-ля фуршет. Он рискнул попробовать кое-что из яств, хотя исходивший от присутствующих густой запах духов порядком обуздывал его аппетит.

— Отведайте вот это блюдо, — посоветовал сосед, облаченный в белый атлас. — Вы ведь приезжий портретист, не так ли?

— Да, зер, но откуда вы знаете?

— Дворцовые сплетни. В настоящий момент гражданский долг не зовет ни в армию, ни в присяжные, так чем еще убить время, дорогой зер? — ответил придворный, и вскоре они уже по-приятельски болтали на общие темы.

— Я — Йеман, — с гордой непринужденностью представился новый знакомый, словно всем полагалось знать прилагающиеся к его имени отчество и титулы. — Вот этот мордоворот справа от меня — зер Арчман бад-Гаввек, чемпион-планерист. Советую не браться за его портрет, а то ваши краски свернутся, как свернулись воды моря Мараге в мифе про соляных демонов. Вам следовало бы послушать поэму Саккиза на эту тему — исключительных достоинств произведение в старинном эпическом стиле.

Когда Хассельборгу удалось вставить слово в этот речевой поток, он поинтересовался:

— А кто вон та дама в прозрачном голубом наряде и волосами в тон к нему?

— Вон та? Да это же Фория баб-Вазид, кто же еще, племянница старого Хасте. Неужели не видно по западному стилю ее прически? А вот с какой целью она здесь — слухи ходят разные. Одни говорят, что девица влюблена в нашего доброго дашта, другие — что она распространяет религиозные воззрения дядюшки, а третьи вообще считают ее шпионкой доура. Но вы сами вскоре узнаете все местные сплетни. Вы будете на предстоящей охоте? У нас должен выйти хороший завал, не то, что в прошлый раз, когда поле пересекало плес и барабан гнал кашу вверх по дымоходу.

Поскольку речь собеседника внезапно сделалась невразумительной, а вопрос об охоте напомнил о необходимости подготовиться, Виктор извинился и отправился на поиски мажордома.

Как оказалось, тот обитал в неком подобии сторожевой будки у главного входа, откуда отлично просматривались ворота. Детектив отблагодарил дворцового Харона парой серебряных кардов за своевременное содействие и сказал:

— Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. Дашт только что пригласил меня на охоту, а я новичок в этом деле. Расскажите, какое снаряжение мне понадобится, где этот охотничий домик и на какого зверя идут?

— Его Высокость, вероятно, собирается ловить екиев, поскольку пара, предназначенная для игр, совсем недавно сдохла. Вам потребуется охотничий костюм, который вы сможете заказать у любого хорошего портного, хотя тому и придется поспешить. Что касается…

Записывая дальнейшие указания, Виктор думал, что тому, кто охотился на самую опасную дичь — человека, глупо насаживать на копье какое-нибудь несчастное животное. Однако приказ есть приказ.

Остаток дня он посвятил покупкам соответствующего наряда для себя и седла с уздечкой для Фаруна, а также переезду в более респектабельную гостиницу. Готовый охотничий костюм был приобретен в «Росидо». В этом же шикарном заведении Хассельборгу попытались всучить еще кучу дополнительного снаряжения: короткий охотничий меч, баклагу и так далее, — от чего он напрочь отказался. Ему вполне хватило костюма из крикливого желтого атласа с до неприличия обтягивающими бриджами[26]: в нем Виктор чувствовал себя тореадором из оперы «Кармен».

В сумерках раннего утра детектив подъехал к назначенному месту, расположенному в десяти ходдах от города. Шум оттуда разносился далеко по окрестностям. Дворяне попивали квад, не сходя со своих рогатых скакунов, и говорили все сразу. Словарь энтузиастов охоты — темный лес для непосвященных, в этом Виктор уже имел случай убедиться и потому особо не прислушивался. Кто-то сунул ему в руки кружку квада, которую Хассельборг опорожнил наполовину, прежде чем понял, что остаток вызовет неудержимую рвоту.

Мимо рысцой проехал дашт и бросил:

— Я буду приглядывать за вами, господин художник! Ведите гребя достойно, а не то я всегда могу скормить вас екию, ха-ха-ха!

Господин художник почтительно улыбнулся.

Слуги в красных одеждах с трудом удерживали своры шестиногих эшунов — зверюг величиной с крупных собак, но куда более уродливых. Другие возились с огромной сетью и набором шестов. Еще двое волокли подставку, откуда торчала пара дюжин длинных кавалерийских копий. «В Рузе, должно быть, импортируют лес для подобных забав, — подумал Хассельборг, — так как приличных деревьев я в этих краях не видел».

Слуги установили подставку перед охотничьим домиком, и всадники начали разбирать копья. Подъехав за своим, Виктор услышал за спиной крик Джама бад-Коне:

— Если я узнаю, что какой-то негодяй без необходимости убил дичь, то я разделаюсь с ним так же, как некогда с зером Давираном.

Протрубил рог, звучавший так, будто весь заполнен слюной. Хаотичная масса людей и животных выстроилась и потянулась к дороге в строгом порядке: сперва эшуны со своими проводниками, за ними всадники на айях, замыкали кавалькаду слуги с сетями, гонгами, факелами и прочим снаряжением.

Вскоре эшуны вырвались вперед, оставив остальную часть отряда растягиваться по дороге. Хассельборг молча ехал рысью, меч колотился о его ногу. Казалось, прошел уже целый час, хотя солнце еще не встало.

— Хороший сбор, — произнес полузнакомый голос.

Виктор повернулся: рядом следовал Йеман, вчерашний сотрапезник.

— Будем надеяться, что шар схватится не в бороде.

— Будем надеяться, — поддакнул детектив, не имея ни малейшего представления, о чем говорит собеседник.

Постепенно говорливые охотники приутихли. Теперь можно было услышать только дробный стук копыт, бряцание снаряжения, да изредка доносилось мяуканье бежавших впереди эшунов. Хассельборг, так и не привыкший к верховой езде на айях, находил всю эту затею утомительной.

Когда взошло ослепительное кришнянское солнце, отряд свернул с дороги в неглубокую долину, и Виктор сполна вкусил удовольствие от скачки по пересеченной местности. Ему приходилось полностью сосредоточиться на айе, чтобы просто удержаться в седле и не отстать от остальных.

Охотничий кортеж продвигался со склона на склон, пересекал возделываемые поля, от которых теперь владельцам будет мало пользы, продирался сквозь кусты. Через внезапно возникшую невысокую каменную стену изящно перелетели все айи, кроме Фаруна. Тот, не приученный к прыжкам, преодолевать препятствие отказался, чуть не скинув при этом седока. И только, когда кавалькада уже ушла далеко вперед, айя Хассельборга понесся галопом вдогонку, огибая по широкой дуге конец стены. Виктор только мысленно чертыхался.

В следующий раз ему пришлось объезжать кругом забор, через который, естественно, перепрыгнули все остальные. Все это начинало уже сильно раздражать Хассельборга, хоть он и допускал, что его Фарун проявляет большее здравомыслие, чем другие айи.

Впереди пронзительно затрубил рог, и эшуны залились странным воем. Детектив мог поклясться, что они выли каждый свою партию. Все охотники перешли на галоп, и Виктор безнадежно отстал. Очередной обход стены переместил его в хвост отряда, среди замыкающих слуг.

У следующего препятствия он пришпорил своего скакуна, направляя его прямо к ограде. Вспомнив все, чему его учили, незадачливый наездник крепко сжал поводья, чтобы не дать Фаруну свернуть, и отпустил только в последнюю секунду. Тот заколебался, но все-таки прыгнул. Пока Хассельборг взлетал вместе с ним, все обстояло отлично, но приземление привело к катастрофическим результатам: Виктор не удержался и полетел в мох.

Сперва перед глазами появились красивые искры, затем они уступили место копытам айев, мелькавшим в опасной близости. По счастью, животные не задели его, и, когда вселенная перестала кружиться, детектив с трудом поднялся на ноги.

Чувствовал он себя весьма и весьма неважно. Язык прикушен, острый камень оставил синяк на бедре, на правом колене лопнули бриджи, а поясная портупея каким-то непостижимым образом сместилась в район груди.

Слуги уже исчезли за следующим взгорком, а звуки рога и странный вой эшунов замерли вдали.

— Нет, я предпочитаю автомобиль, — пробормотал Хассельборг, подбирая копье и ковыляя к Фаруну. Однако айя собирался отдохнуть и спокойно попастись. Когда Виктор приблизился к нему, он оторвался от еды, негодующе посмотрел на хозяина и рысью отбежал к пригорку.

— Сюда, Фарун!

Тот отбежал чуть подальше.

— Сюда!!! — заорал Хассельборг, мысленно внушая: «Я говорю это очень громко и отчетливо. Подхожу и кричу прямо в ухо». Скакун не обратил ни малейшего внимания. У детектива возникло сильное желание запустить в упрямое создание камнем, но он воздержался, опасаясь отогнать Фаруна еще дальше.

Виктор попытался незаметно подкрасться к животному. Нулевой результат, так как айя, пощипывая мох, не забывал сохранять безопасное расстояние между собой и своим владельцем. Очевидно, придется преследовать Фаруна, пока тот не наестся.

Прошел час, а Хассельборг все еще занимался безнадежной погоней. Внезапно из небольшой, заросшей кустами впадины выпрыгнула какая-то зверюга и с пугающим рыком бросилась в атаку. Охотник еле-еле успел выставить острие копья, после чего зверь развернулся и завалил праздношатающегося Фаруна. Виктор вспомнил, что именно таким ему описывали екия — предмет их охоты. Плотоядное животное с бурым мехом, размером с тигра, но видом похожее на норку-переростка, только с шестью ногами.

Прикончив бедного айю, екий перевел взгляд на Хассельборга и издал гортанный звук. После секундного размышления зверь решил получить новую добычу и гибко заскользил к человеку.

Виктор подавил порыв убежать, зная, что в этом случае животное через пару секунд вцепится ему в спину. Больше всего на свете детектив хотел бы сейчас держать в руке пистолет. За неимением оного, Хассельборг сжал обеими руками копье и шагнул к екию с криком:

— Вон отсюда!

Зверь шел вперед, рыча все громче. Они двигались друг другу навстречу, пока острие копья не оказалось у самой морды мохнатой твари. Виктор целил в глаз, но екий поднялся на четыре задние лапы и ударил передними по острию. Хассельборг ткнул копьем в одну лапу, отчего зверь, яростно рыкнув, отскочил на шаг. Хассельборг последовал за ним, держа оружие наготове. Сколько он еще может продержаться? Шанс убить животное в одиночку невелик.

С холмов донесся спасительный вой эшунов: охотники находились поблизости.

— Эй! — крикнул Виктор. — Я его поймал!

Конечно, можно было еще поспорить: кто кого поймал, но главное — его, похоже, не услышали.

— Сюда! — завопил он во всю глотку. — У-лю-лю, ату и все такое прочее!

Кто-то показался на гребне взгорка, потом еще, и, наконец, вся кавалькада с грохотом устремилась вниз. Экий хотел бежать, но эшуны взяли его в кольцо. Кришнянские собаки выли подобно баньши, но не осмеливались приблизиться, а зверь бросался на них с пеной у рта.

Четверо слуг, по-прежнему верхом, развернули сеть и подняли ее за углы на шестах, как балдахин. Их айи рванули, и пару мгновений спустя добыча оказалась в ловушке. С неистовой яростью екий пытался вырваться, действуя одновременно зубами и когтями.

— Отличная работа! — проревел дашт, с такой силой хлопнув детектива по спине, что чуть не сшиб его с ног. — Игры все-таки состоятся! Твой скакун убит? Я дарю тебе нового. Эй! — крикнул он одному из слуг. — Отдай своего айю господину Кавиру. А ты, — обратился он к Виктору, — прими его с моими поздравлениями за мужество, проявленное на охоте.

Хассельборг чувствовал себя настолько паршиво после падения, что не стал беспокоиться о том, как же вернется домой безлошадный слуга. Он снял с погибшего Фаруна седло, сел на подаренного айю и отправился вместе со всеми в город. В ответ на похвалу окружающих Виктор лишь молча улыбался: на большее не было сил. По дороге они обогнали влекомый биштаром фургон, в котором, очевидно, слуги дашта везли пойманного зверя.

На пути в Росид Джам сказал:

— Нынче вечером, в третьем часу после заката, у меня состоится ужин для узкого круга. Придут, знаешь, лишь несколько близких друзей. Актриса Намаксария, астролог Чинишк, еще кое-кто. Заходи и ты, потолкуем о портрете.

— Спасибо, Ваша Высокость, — поблагодарил Хассельборг.

В городе он решил побродить по торговым рядам. Конечно, излишнее имущество обременительно, но богатый Батруни предоставил неограниченный счет, и Виктор не смог побороть искушение. Результатом прогулки стали зонтик с диковинной ручкой, небольшая подзорная труба, карта Гозаштандской империи и уродливый божок из кости, явно уроженец самой отсталой части планеты.

В поисках своей респектабельной гостиницы он заплутал и потратил еще час на блуждание по каким-то кривым переулкам. Добравшись наконец до номера, Хассельборг почувствовал себя неимоверно грязным и липким от пота. Он не принимал ванну со времени выезда из Новуресифи и догадывался, что разит от него преизрядно.

На вопрос о ванне хозяин гостиницы посоветовал сходить в общественную баню неподалеку. Виктор узнал заведение по прикрепленной над дверью морской раковине, достаточно большой, чтобы служить лоханью. Оплатив вход, он пришел в некоторое смятение: оказалось, что банные обычаи в Рузе сродни бытующим в Японии. Но даже не это остановило бывалого детектива. Дело в том, что у кришнянских мужчин напрочь отсутствовали пупки, и, раздевшись, он неизбежно выдал бы свое земное происхождение.

Вернувшись в гостиницу, Виктор сказал хозяину:

— Сожалею, приятель, но только что вспомнил, что на меня наложена епитимья: запрет мыться на людях. Не могли бы вы устроить мне в номер лохань с горячей водой?

Хозяин почесал основания антенн и утвердительно кивнул.

— И еще, — добавил Хассельборг, — мне понадобится немного… э-э-э… (как будет на гозаштандоу «мыло»?). Ладно, это пока неважно.

На гудящих от усталости ногах Виктор поднялся к себе в номер. Заглянув в словарь, он обнаружил, что на гозаштандоу такого слова не существует. Очевидно, этот немаловажный предмет туалета пока не изобретен. Не удивительно, что кришняне так налегают на духи!

Через несколько минут прибыли посудомойки с лоханью, мочалками, полотенцами и ведрами горячей воды. Женщины не выказали никакого любопытства по поводу эксцентричности постояльца и даже предложили потереть ему спину, в связи с чем их пришлось довольно резко выставить вон.

Итак, чтобы удалить грязь и смертельных микробов, придется полагаться только на длительное сидение в воде и последующие энергичные действия мочалки. Виктор зарекся вылетать в межпланетные экспедиции без мыла. Всё, только с этим кусочком объединенных жиров и щелочей, даже если придется протаскивать его контрабандой мимо бдительных таможенников «Виажейш»!

Когда вода поостыла до терпимой температуры, Хассельборг погрузился в нее как можно глубже и со вздохом облегчения откинул голову на одну из ручек лохани. Ох, как же хорошо стало его натруженным ногам. Бросив взгляд на дверь, чтобы убедиться, что та закрыта на засов, он затянул песню:

Коперник целый век трудился,

Чтоб доказать Земли вращенье…

Внезапно в дверь громко постучали.

— Кто там? — отозвался Виктор.

— Именем закона, откройте!

— Минутку, — пробормотал он, вылезая из ванны и вытираясь. Во имя Ахурамазды, во что это он влип?

— Открывайте немедленно, иначе выломаем дверь!

Хассельборг внутренне застонал, завернулся в полотенце и отодвинул засов. Вошел некий человек в черном, а за ним двое стражей порядка в доспехах.

— Вы арестованы, — заявил первый. — Следуйте за нами.

Глава 6

— За что? — спросил детектив, приняв невинный вид, как у плюшевого мишки.

— Там узнаете. Меч оставьте здесь! Не мечтайте, что мы позволим арестованному разгуливать с оружием.

— Но его могут украсть.

— Не беспокойтесь: мы наложим на дверь номера печать дашта. Если вас оправдают, найдете свое добро в целости и сохранности. Но вас не оправдают. А теперь — поторопитесь.

Хассельборг решил, что Джам бад-Коне каким-то образом прознал о подделке рекомендательного письма. Однако времени на размышления не было. Стражи порядка усадили его на айю и понеслись сломя голову по улицам, расчищая себе дорогу криками: «Баянт-хао!».

Тюрьма находилась в квартале от дворца дашта и выглядела весьма мрачно, а ее начальник оказался морщинистым субъектом с одной антенной. Принимая арестанта, он воскликнул:

— О, ручаюсь, что благородный господин из Новуресифи! Вы ведь пожелаете лучшую камеру, не так ли? Оттуда прекрасный вид на загородный дом господина Рау, а наши расценки не выше, чем в некоторых более благородных заведениях, хе-хе. Что скажете, мой любезный?

Виктор догадался, что здешний «люкс» — просто-напросто отдельная камера, а если он не заплатит, то его бросят в общую кутузку со всяким сбродом. Слегка поторговавшись, он купил право на одиночество.

Покуда начальник и человек в черном возились с бумагами, тюремщик отвел Хассельборга в его камеру на втором этаже. Тут имелся стул, а это уже кое-что, из небольшого зарешеченного окошка падал свет. Но главное, здесь оказалось достаточно чисто, хотя Виктор многое отдал бы, чтобы узнать, не болел ли предыдущий жилец чем-нибудь заразным.

— Как зовут вашего начальника? — спросил он.

— Ешрам бад-Ешрам, — ответил тюремщик.

— Передайте ему, пожалуйста, что я хотел бы познакомиться с ним поближе, когда ему будет удобно.

Начальник прибыл с ошеломляющей быстротой и сразу же затянул свою песню:

— Поймите меня правильно, любезный господин Кавир. Я ведь не чудовище какое-нибудь, радующееся страданиям своих подопечных, как великан Дамган в легенде, но и филантропией заниматься не могу. Если заключенные в силах заплатить за дополнительные удобства, чтобы облегчить себе последние часы жизни, то почему бы мне не помочь им? Сам шерг Хардикасп, ожидая своего обезглавливания, целых тридцать десятиночий находился на моем попечении. Когда его уводили на казнь, он сказал: «Ешрам, ты превратил мое пребывание в тюрьме чуть ли не в удовольствие!» Вот так, господин Кавир, подумайте об этом! Если вы играете со мной по правилам, то есть не пытаетесь сбежать, не подстрекаете других заключенных к бунту и за все платите, то вам будет почти не на что жаловаться, хе-хе.

— Я понял вас, — кивнул Хассельборг. — В настоящее время больше всего я нуждаюсь в информации. Почему я вообще здесь оказался?

— Я не знаком с подробностями, но в вердикте о привлечении вас к уголовной ответственности написано: «Измена».

— И когда будет слушанье моего дела? Предоставляются ли адвокаты?

— Ну, что касается суда, то разве вы не в курсе, что он состоится сегодня вечером?

— Где? Когда именно?

— В палатах правосудия. А когда именно — точно не знаю, но полагаю, что процесс уже начался.

— Вы хотите сказать, что в Рузе не присутствуют на собственном суде?

— Конечно. Какой с того прок? Всё, что ни скажет заключенный в свою защиту, будет ложью, так зачем его спрашивать?

— В таком случае, когда процесс закончится, не могли бы вы сообщить мне решение?

— За вознаграждение — могу.

Оставшись один, Виктор задумался. Не сбросить ли ему кришнянскую маску и признаться в инопланетном происхождении? По крайней мере, с ним тогда будут обращаться помягче. Или не будут? В Новуресифи его специально предупреждали не рассчитывать на свой земной статус. Тем более, что Межпланетный Совет установил политику строгого невмешательства в дела Кришны, и туземные государства могли поступать с попавшими к ним землума по своему усмотрению. Иной раз местные правители проявляли любезность, иной — рассматривали чужеземцев как законную добычу. А на протесты по поводу жестокого обращения Совет вежливо отвечал, что землян никто не заставлял лететь на чужую планету.

Кроме того, саморазоблачение Хассельборга подвергало опасности успех его миссии. В общем, он решил пока по-прежнему играть роль кришнянского художника, а там видно будет.

Через некоторое время появился Ешрам и сообщил:

— Похоже, вы заявились сюда с каким-то письмом от землу из Новуресифи, представляющим вас как портретиста или кого-то в этом роде. И все бы шло отлично, да только нынче утром, пока вы охотились вместе с даштом, приехал посланец от того самого землу. Бумаги, которые он привез, помимо всего прочего содержат весьма неприятную для вас вещь. Там написано: «Прибыл ли уже тот микардандский шпион, против которого я предостерегал вас в письме?» Это вызывает у Джама бад-Коне подозрения, и он велит принести привезенную вами рекомендацию. Внимательнейшим образом изучив ее, он обнаруживает подделку: некоторые слова стерты и на их место вписаны другие. Це-це-це, вы, шпионы, должно быть, считаете нашего, дашта простачком!

— И что же произошло на суде? — спросил Виктор.

— Ну, Джам представил свои доказательства, и адвокат заявил, что не может найти каких-либо аргументов в вашу защиту. В результате суд приговорил вас к участию в послезавтрашних играх, то есть к съедению зверем.

— Вы хотите сказать, что меня сунут на арену с тем самым екием, которого я помог поймать?

— Да-да, именно! Отличную шутку придумал дашт, хе-хе. Я-то против вас ничего не имею, господин Кавир, но, похоже, что боги прилагают руку к тому, чтобы подорвать человека на его же фейерверке, не правда ли? Советую сильно не расстраиваться, юноша, все мы сгинем, когда догорит наша свеча. Однако я искренне сожалею, что вскоре потеряю такого прекрасного постояльца.

«Мне так вас жаль», — заплакал Морж и вытащил платок, — с иронией вспомнил Хассельборг, а вслух сказал:

— Ладно, неважно. Как проходят эти игры?

— Сперва парад с фейерверком, потом собственно представление на арене. Скачки, кулачные бои, ваше съедение екием, а в финале — щекочущая нервы схватка хвостатых колофтян с вооруженными преступниками. Поверьте, это великолепное зрелище! Печально, что вы не сможете его увидеть.

Хотя Виктор не был тщеславен, его все же слегка задело, что не он явится гвоздем программы.

— А в честь чего назначены игры?

— М-м-м… по случаю какого-то благоприятного сближения небесных тел — не помню точно. Эти сближения происходят регулярно, через несколько десятиночий. Простонародье верит во все эти астрологические глупости, подмастерья бросают работу и выходят побуянить на улицы, а дашт устраивает для них развлечения. Во дворце также большой праздник.

— Мне дадут оружие для драки с этой тварью?

— О нет, клянусь честью! Вы же можете ранить зверя или даже убить его! В былые времена жертве давали деревянный меч, чтобы позабавить народ. Но однажды приговоренный (это к тому же был землу) ранил в глаз любимого екия дашта. За этим последовал строжайший приказ о запрете любого оружия. Жертвы сражаются голыми руками — прелестно, столько крови!

Хассельборг внимательно подался вперед:

— Так вы говорите: на одной игре был съеден землу?

— Да, а что в этом особенного? Правда, потом некоторые сомневались: стоило ли убивать инопланетянина. Ходят слухи, что у землу есть оружие небывалой мощи, будто один их фейерверк может стереть Росид с лица Кришны. Но дашт не обращает на подобные толки внимания. Он предпочитает придерживаться старых добрых порядков: знать пользуется преимуществом перед простолюдинами, а те — перед рабами. При таком положении дел каждый знает, на что имеет право. А начнешь делать для кого-то исключения — где тогда окажется правосудие? Я, конечно, не профессор, но, по-моему, Джам справедлив.

Виктор задумчиво разглядывал потолок. Очевидно, если узнают, что он землянин, это лишь повредит ему, но никак не поможет.

— Ешрам, а как бы вы распорядились суммой… ну, скажем, полмиллиона кардов?

— Охе! Желаете меня одурачить, господин Кавир? Да за такие деньги самого дашта можно выкупить из плена! При вас нет такой суммы, и мы это выяснили при обыске. Будьте же разумны, юноша, хотя бы то немногое время, какое вам осталось.

— Я серьезно. Что бы вы стали делать?

— Клянусь честью, не знаю! Ну, наверняка брошу этот грязный пост. Приобрету какое-нибудь поместье и попробую пожить дворянином. Потом, вероятно, протолкну своего старшего сыночка в рыцари. Не знаю. Возможности такой огромной суммы неограниченны. Но не надо меня дразнить, я очень этого не люблю.

— Даже если в настоящий момент я не владею нужной суммой, я могу ее заполучить.

— Вот как?! Да вы не только шпион-художник, но и большой сказочник. Сочинитель историй про огнедышащих драконов и невидимые замки.

— Нет, это не фантастическая байка. У меня есть кредитное письмо на депозит в Новуресифи. Если вы вытащите меня отсюда, я готов щедро заплатить.

Начальник тюрьмы призадумался.

— Но где гарантии, что эти деньги существуют?

— Придется вам кого-то послать за ними. Дайте-ка подумать. А, вспомнил, кто с радостью отправится в путь. Солдат из дорожного патруля, Гармсел бад-Маняо. Разыщите его, и он будет скакать круглые сутки с моим чеком.

Ешрам отрицательно покачал головой:

— Предвижу большие трудности, юноша. Во-первых, одному мне вас не вытащить, следовательно, надо подключать к плану других людей и платить им. Во-вторых, как бы быстро ни скакал ваш приятель, он все равно не успеет вернуться из Новуресифи к тому моменту, когда вы попадете в брюхо к екию. И в-третьих, если вы не появитесь на играх, дашт лишит меня головы или, по меньшей мере, должности. Нет, я не могу так рисковать, тем более не имея оговоренной суммы в наличии. А вот получив деньги, я брошу вызов любому, кроме самого дашта.

Некоторое время начальник молчал, обдумывая ситуацию, потом продолжил:

— Есть у меня одна задумка, как помочь вам выжить в игре. Получу деньги — сделаю все, что в моих силах, а если не получится, вам-то золото будет все равно ни к чему, не правда ли?

Недоверчивый Хассельборг выдвинул контрпредложение:

— Давайте-ка так: я выписываю вам чек на четверть миллиона кардов. Это сейчас. И еще четверть миллиона, когда выйду на волю.

— Опять же: где гарантии, что вы вспомните про вторую половину, когда, свободный, будете удирать от лающих эшунов?

— Но у меня тоже нет гарантий, что вы освободите меня после первого взноса! Разве не выгоднее для вас, что жертва попадет в брюхо екия и никому уже не разболтает о маленькой сделке? Не то чтобы я не доверял вам, господин Ешрам, но вы же видите, как обстоит дело. Мы повязаны. Если вы допустите, что меня съедят, то потеряете сказочную возможность устроиться в жизни с баронской роскошью.

Они торговались еще час, прежде чем детектив добился своего. Ешрам желал получить полмиллиона нетто, в то время как Хассельборг настаивал на той же сумме брутто, откуда тюремщику предстояло бы отчислять необходимые взятки подельникам.

Наконец Хассельборг выписал чек и спросил:

— А что за задумка?

— Ну, не хотелось бы говорить заранее, ведь тайна, известная одному, — уже не секрет, как сказано в «Притчах Нехавенда». Просто смело идите навстречу зверю, и вы обнаружите его значительно менее агрессивным, чем когда-либо.

За этим мучительным торгом последовало еще более мучительное испытание для Виктора — двухдневное ожидание игр. Он пытался читать учебник гозаштандского права, которым снабдил его Ешрам, но юрисдикция здесь основывалась на прецедентах, а письменный гозаштандоу давался с трудом, и он мало что понял. Детектив лишь мерил шагами камеру, курил, ел очень мало и часами сентиментально сжимал в руках крошечный платочек Александры. Он также постоянно посылал своего тюремщика узнать о каких-либо новостях от патрульного Гармсела. Зная, что чуда не будет, Хассельборг тем не менее на него надеялся. Утешало его лишь проявленное самообладание: сделка с Ешрамом заключена на меньшую часть суммы, которую действительно давал кредит. А был момент, когда Виктор почти поддался искушению бросить тюремщику все имеющиеся в наличии деньги.

Перед казнью Ешрам появился в камере со словами:

— Вы готовы? Смелей, мой господин. Никаких новостей нет, нет и в сотый раз нет! Чтобы вернуться вовремя, Гармселу понадобился бы планер, запряженный специально обученными акебатами, как у принца Боуруджирда в легенде. Да что вы так трясетесь? Я же рискую не меньше!

Арестанта поместили в своего рода клетку на колесах и повезли через весь город на стадион. Там солдаты отвели его в помещение под трибунами, выпустили и молча стерегли, покуда снаружи просачивался шум развлечений.

Один охранник сказал другому:

— Толпа сегодня в дурном настроении.

— Представление скучное, — отозвался другой. — Говорят, дашт слишком увлечен своей личной жизнью, чтобы заботиться об общественной.

Последовало молчание. Хассельборг закурил и предложил сигары солдатам, те взяли с благодарным хмыканьем.

И опять потянулись минуты ожидания. Наконец к ним заглянул какой-то субъект и объявил:

— Пора!

Охранники кивнули Виктору, и один велел:

— А теперь встаньте и дайте нам обыскать вас. Куртку оставьте здесь.

После этого его провели в один из туннелей, соединяющих раздевалки с ареной, который заканчивался тяжелыми воротами из скрещенных железных прутьев. Ворота со скрипом распахнулись, и Хассельборг оглянулся на своих конвоиров. Те крепко сжали алебарды на случай, если у арестанта возникнет преступная мысль о побеге. Не видя никакой альтернативы, Виктор сунул большие пальцы рук за пояс и с деланной беззаботностью, фланирующей походкой вышел на арену.

Это веселое местечко напоминало те стадионы, где много лет назад, на последнем курсе колледжа, он играл в американский футбол. Правда, здешнее поле было маловато для футбола, оно, скорее, подходило для боя быков. Ряды сидений спускались под крутым углом. Арена же находилась на двадцать футов ниже первого яруса, так что не могло быть и речи о бегстве в толпу зрителей. Хотя… вокруг поля, по специальным невысоким мосткам прохаживались вооруженные охранники. Нельзя ли завладеть чьей-нибудь алебардой и воспользоваться ею как шестом для прыжка? Нет, маловероятно, тем более что в этом виде спорта он никогда не упражнялся.

Небо затянуло тучами, и влажный ветер рвал вымпелы на флагштоках по верхнему краю стадиона. Дашт восседал в кресле, закутавшись в плащ. Его ложа находилась слишком высоко, чтобы разглядеть выражение лица властителя.

Когда ворота за спиной Хассельборга с лязгом закрылись, на противоположном конце арены из подобных железных ворот появился друг-екий. Трибуны взревели.

Виктор вышел на бой со своим собственным Бармаглотом без меча и щита и стоял теперь совершенно неподвижно. Если у Ешрама имелась какая-то светлая мысль, то пусть она сработает немедленно.

Екий мягко и неторопливо выступил вперед, остановился и огляделся. Посмотрел на противника, потом на зрителей и глухо заворчал. Затем зверь сделал еще несколько шагов по кругу, хлопнулся на песок, зевнул и закрыл глаза.

Хассельборг замер.

Толпа возмущенно зашумела. Детектив уловил отдельные фразы, то был местный эквивалент земного «судью на мыло!». На арену со свистом полетели различные предметы: спинка от сиденья, кувшин и тому подобное.

Постепенно на трибунах начало твориться нечто совсем уж невообразимое. Тут парочка нетерпеливых зрителей тузила друг друга, там какой-то дерзкий гозаштандец швырял гнилые помидоры в сторону ложи дашта, еще дальше сталкивали с мостков одного из охранников. Солдат с лязгом приземлился на песок, но тут же ловко вскочил (что поразительно для человека, закованного в латы) и бросился к ближайшему выходу. Причиной его стремительности было недолгое пробуждение екия: тот приоткрыл один глаз и бросил на бедолагу сонный взгляд.

Скандал разрастался. Некоторые охранники колотили разъяренных сограждан по головам древками своих алебард. А высоко на трибунах зрители выдирали деревянные скамейки и поджигали их.

— Господин Кавир, — крикнул чей-то голос, перекрывая гам, — сюда!

Виктор оглянулся и увидел, что зарешеченные двери приоткрыты. Он быстро покинул арену, не став дожидаться завершения скандала. Знакомый тюремщик закрыл за ним ворота и бросил:

— Идемте быстрее, зер.

Хассельборг проследовал за своим проводником по лабиринту туннелей на улицу, где его снова посадили в клетку на колесах. Где-то далеко загрохотал гром, и колеса без рессор вторили ему дробным стуком по булыжной мостовой. Повозка уже почти подкатила к тюрьме, когда начался ливень. Возница нахлестывал своих айев и орал:

— Баянт-хао!

— Ну, у нас все-таки получилось, хе-хе! — торжествующе приветствовал Ешрам своего арестанта.

— Каким образом? — спросил Хассельборг, протягивая через камеру бечевку, чтобы развесить промокшую одежду.

— Полагаю, теперь уже можно раскрыть секрет, поскольку дело сделано. Все было достаточно просто. Я подкупил Ррафуна, смотрителя зверинца. Тот всю ночь не давал екию спать, брызгая в клетку водой, а наутро, как раз перед играми, накормил его до отвала. Поэтому зверя больше интересовал сон, сладкий сон, чем бой с вами. Зачем ему втискивать в свое и так уже переполненное брюхо какого-то микардандского шпиона. Одеял у вас хватает? Мне бы не хотелось, чтоб вы погибли от насморка, не выплатив вторую половину обещанной суммы. Будем надеяться, что Гармсел вернется до того, как дашт заинтересуется странным отсутствием аппетита у своего зверька.

Однако остаток дня и ночь не принесли никаких известий ни от солдата, ни от Джама бад-Коне. Виктор утешал себя мыслью, что до ближайшей игры, то есть до очередного сближения светил, пройдет хотя бы несколько дней. Впрочем, если дашт сильно раздражен, он может велеть казнить арестанта без проволочек.

На следующий вечер, после ужина, начальник тюрьмы ввел в камеру Гармсела, уставшего и промокшего насквозь.

— Вы все еще живы, господин Кавир? — обрадовался последний. — Слава звездам! Я не поверил, когда этот мошенник, мой друг Ешрам, сообщил мне о вашей гибели. Давно известно, что из всех лжецов он — самый главный и самый скользкий. Значит, мне в ближайшее время не придется беспокоиться.

— А почему это вам стоило беспокоиться насчет своего гороскопа? — удивился тюремщик.

— Это наши личные отношения с господином Гармселом, — поспешил вставить Хассельборг, не желая, чтобы скептик Ешрам подорвал веру солдата в астрологию. — Ну, как ты справился?

— Привез, — доложил Гармсел. — До Новуресифи мой добрый шомал доскакал в рекордный срок, но обратный путь длился дольше. Меня порядком замедляла необходимость вести в поводу трех здоровенных айев, навьюченных мешками с золотом. Деньги внизу, в приемной, надеюсь, вы не забудете достойно вознаградить меня за поездку.

— Да когда же это Ешрам забывал своих верных друзей? — возмутился начальник.

— Никогда, потому как никаких друзей у тебя никогда не было. Ну да ладно, заплати мне условленное, и я отправлюсь в казармы пообсохнуть. Фойнцак, что за погода!

Когда Ешрам вернулся в камеру, Виктор сказал:

— Дождь льет во всю. По-моему, это самая подходящая ночь для того, чтобы вытащить меня отсюда.

Тюремщик заколебался. Детектив прочел в его молчании мысль о предательстве. Действительно, часть денег уже у него, стоит ли рисковать положением и личной безопасностью, чтобы удвоить сумму? Не проще ли оставить арестанта сидеть в камере?

Хассельборг взял себя в руки: ни в коем случае нельзя было проявить отчаяние или впасть в ярость.

— Подумайте, друг мой, — задушевно обратился он к Ешраму. — Вы сами предположили, что рано или поздно дашт решит провести расследование неудачной игры. К тому же, как я слышал, он и без того сильно огорчен своими любовными делами. Так вот, когда у него дойдут руки, то не лучше ли будет, чтобы я находился подальше отсюда, устраивая отправку вам еще четверти миллиона кардов? Или вы предпочли бы, чтоб Джам бад-Коне взял меня в свои докрасна раскаленные клещи и вырвал всю правду?

— Да-да, конечно, я и сам подумывал о сегодняшней ночи, — охотно поддержал тюремщик (даже чересчур охотно, как показалось Виктору). — Я лишь прикидывал, как нам провернуть побег. Несомненно, вам понадобятся ваши вещи, не так ли? Где они. Неосмотрительно оставлять их в Росиде, где они могут навести на ваш след агентов Его Высокости.

Детектив дал необходимые указания, и Ешрам продолжил:

— Оденьтесь заранее и постарайтесь перехватить несколько часов сна, мне потребуется время, чтобы все устроить. По какой дороге вы желаете бежать?

— Думаю, что по дороге в Хершид.

— Тогда положитесь на меня. Мы вытащим вас отсюда так же ловко, как вор Габехон умыкнул дочь короля Сабзаварра. А когда, смывшись, вы испытаете законное чувство облегчения, то подумайте: а не заслуживает ли старина Ешрам дополнительного вознаграждения за хлопоты? Хе-хе. Да укажут вам путь звезды.

Хассельборг подумал, что кришняне — самая торгашеская раса в галактике после землян. Он честно постарался заснуть, но организм никак не мог расслабиться. Ночь тянулась бесконечно долго, наконец Виктор почувствовал, что его клонит в вожделенный сон. Едва смежив веки, он был разбужен скрипом двери. В проеме показалась фигура со свечой в одной руке и взведенным арбалетом в другой.

— Следуйте за мной.

Он с готовностью вскочил и накинул плащ. Вошедший был в маске, но детективу показалось, что он узнал глаза одного из тюремщиков. Рост и голос также соответствовали. Однако времени на разгадывание подобных шарад не оставалось.

Внизу еще один человек в маске держал под прицелом арбалета начальника тюрьмы и его помощника. Крепко-накрепко связанные, те лежали на полу с кляпами во рту. Ешрам поймал взгляд Хассельборга и качнул единственной антенной, что у кришнян было эквивалентом подмигивания.

Проводник вывел арестанта под дождь, где еще один сообщник держал наготове трех оседланных айев. Когда похитители сняли маски, Виктор убедился в правильности своей догадки: перед ним стояли его тюремщики. Все трое, не говоря ни слова, вскочили в седла и поскакали легким галопом к восточным воротам.

Хассельборг, практически ослепленный дождем и темнотой, висел на поводьях и каждую секунду ожидал падения на мокрые камни. Он настолько сильно сосредоточился на стараниях удержаться в седле, что не заметил, как они подъехали к заставе. Его айя, следуя примеру собратьев, внезапно остановился, и Виктор действительно чуть не нырнул с него.

Один из тюремщиков закричал на часового:

— Кретин, где он? Кто? Как кто, да арестант, сбежавший из тюрьмы! Он направлялся сюда, и если вы не схватили его, то, значит, он уже смылся из Росида! Прочь, болваны!

Ворота распахнулись, и спутники Хассельборга пришпорили своих рысаков. Как они ухитрялись видеть в этой кромешной тьме, оставалось для сыщика загадкой. Он по мере сил скакал следом, едва различая их во мраке. Ком грязи, вылетевший из-под копыт одного айи, угодил ему в лицо и на несколько минут полностью отрезал от мира. К тому времени, когда Виктор снова обрел способность воспринимать окружающее, фонари заставы уже пропали из виду, а фигуры всадников едва маячили далеко впереди.

Наконец они сбавили скорость и пытка бешеным галопом закончилась. У обочины дороги стояла коляска Хассельборга, рядом какой-то человек держал под уздцы уже запряженного айю.

— Вот и вы, господин Кавир, — произнес незнакомый голос. — Свое снаряжение вы найдете в задке повозки. Мы уложили его как можно лучше. Не теряйте времени и не зажигайте в пути никаких фонарей, так как за вами могут отправить погоню. Да хранят вас звезды!

— Спокойной ночи, ребята, — пожелал в ответ сыщик, отдавая своего скакуна незнакомцу. Тот вскочил в седло, и все трое с хлюпаньем растворились в темноте.

Виктор забрался в коляску, взял поводья и кнут и пустил скакуна с максимальной быстротой, при которой мог править, не слетая с повозки, — то есть медленным шагом.

Глава 7

Светало. Хассельборг дремал, изредка просыпаясь как раз вовремя, чтобы не вывалиться из кабриолета. Одним из немногих преимуществ тяглового животного перед автомобилем было то, что на животное можно переложить заботы о дороге.

Дождь прекратился, хотя небо по-прежнему оставалось затянуто тучами. Седок зевнул, потянулся и почувствовал зверский голод. Жаль, что друзья-тюремщики, вспомнив о многом другом, позабыли нагрузить повозку продовольствием. А вокруг как назло — ни одной деревни. Слава богам, они хотя бы упаковали таблетки и противовоспалительные средства, без которых сыщик ощущал себя недочеловеком!

Он хлестнул своего нового айю по имени Аввау, пуская его ходкой рысью, и несколько часов ровно катил по плоской равнине. Наконец попавшееся на пути ранчо обеспечило его трапезой. Он прикупил еще немного еды в дорогу, проехал несколько миль и притормозил у брода через неглубокую речку. Там Виктор заставил айю войти в воду и протащить коляску вниз по течению за первую излучину, где склоны оврага скрывали их от взглядов со стороны дороги. Здесь можно было передохнуть без особого риска, и Хассельборг забылся беспокойным сном.

Ближе к закату тучи начали рассеиваться. Дорога теперь петляла, огибая горную гряду. Если он правильно помнил карту, это были Кодумские горы. Кругом стояли деревья, похожие на непомерно разросшиеся папоротники с зелеными стволами и ржаво-красными листьями.

Закат с каждой минутой становился все более ярким. Нижние края облаков являли все оттенки цветов от лилового до золотого, а в промежутках между ними виднелось изумрудное небо. Виктор подумал, что если он путешествует как художник, то неплохо бы и вести себя соответственно. Чем занялся бы сейчас настоящий художник? Разумеется, остановил бы коляску на вершине взгорка и, любуясь пейзажем, написал этюд, чтобы на досуге превратить его в законченное произведение.

Аввау как раз рысил к подходящему месту — длинному отрогу, вылезавшему с темных Кодумских гор на плоскую равнину. При подъеме на склон животное перешло на шаг, покуда Хассельборг рылся в своих вещах, извлекая орудия рисования. Почти у самой вершины он натянул поводья и поставил коляску на тормоз. Айя принялся щипать мох, а начинающий художник поволок свой этюдник на гребень взгорка. Но, когда он поднялся и взглянул на расстилающуюся за отрогом равнину, честолюбивые мысли о возможности превзойти Клода Моне мигом вылетели у него из головы.

Там дюжина всадников на айях и шомалах атаковала вереницу повозок. Атакующие проносились мимо, пуская стрелы, а несколько человек из каравана пытались противостоять им. В биштара, влекущего первую колымагу, попала стрела, и он, в бешенстве разбив свою телегу, с трубным воем мчался прочь по равнине.

Виктор уронил этюдник и выхватил маленькую подзорную трубу, купленную в Росиде. Теперь он мог разглядеть подробности. Кто-то из защитников каравана уже валялся на земле у повозок, а один поджигал снаряд, смахивающий на римскую свечу. Хассельборг знал, что в основе кришнянской пиротехники лежит не порох, а споры какого-то растения. Споры эти, хоть и не взрывались, все же давали отличный жар и вспышку. И действительно, снаряд выплюнул несколько шаров пламени, посеявших хаос среди нападавших. У одного из шомалов опалило шерсть, и он ринулся бежать в сторону гор. Тщетно всадник пинал бедное животное и натягивал поводья в попытке повернуть обратно.

Переведя подзорную трубу на караван, детектив увидел в последней повозке что-то выкрикивающую кришнянку. Женщина находилась достаточно далеко, но в меркнущем свете дня он оценил ее соблазнительную фигуру и красивое одеяние.

Конечно, Виктор Хассельборг был человеком закаленным и умевшим держать себя в руках, он редко позволял чувствам одерживать верх над разумом. Но на этот раз вырабатывающие адреналин железы закусили удила и понесли его, не зная удержу. Мозг еще пытался вмешаться, говоря, что следует переждать драку и потом спокойно продолжать путь к Хершиду. А ноги уже бежали обратно к коляске.

В экстренной ситуации детектив, к собственному удивлению, мастерски распряг айю и надел на него седло, припасенное в повозке. Затем он вскочил на Аввау, пришпорил его и ринулся в сечу со всей быстротой, на какую был способен шестиногий скакун. Чувствовал себя Виктор при этом легендарным кришнянским героем Караром, затеявшим перебить выводок драконов.

Всадник, шомал которого несся к горам, сумел наконец обуздать животное и устремился к каравану. При этом разбойник не заметил настигающего его сзади противника и обернулся только в последний момент, когда услышал стук копыт. Он потянулся было за стрелой, но Виктор уже всадил меч ему в спину. «Конечно, это не по-спортивному, — подумал детектив, — но сейчас не время для рыцарства». Клинок вонзился по самую рукоять. К несчастью, Аввау пронесся вперед с такой быстротой, что рукоять вырвало из руки Хассельборга и меч остался в теле жертвы.

Безоружный, Виктор скакал во весь опор к каравану, сопротивление защитников которого было практически подавлено. Разбойники связывали тех, кто пал на колени, и усмиряли тех, кто еще пытался бороться. Один караванщик на айе мчался через равнину, его преследовало двое всадников. А та кришнянка все еще стояла в своей повозке, словно дожидаясь пленения. Детектив направился прямо к ней, крича на ходу:

— Не бойтесь! Я хочу спасти вас!

Вблизи кришнянка оказалась очаровательной девушкой с голубыми волосами уроженки западных племен. Поколебавшись сперва, она позволила подхватить себя и усадить на Аввау. Хассельборг развернул скакуна обратно к горной гряде. Хор воплей, раздавшийся за спиной, сообщил ему, что дерзкая попытка не останется безнаказанной.

Покуда Виктор гадал, как же ему выпутаться из затруднительного положения, в которое он влип благодаря безотчетному порыву, Аввау поравнялся с поверженным разбойником. Тот свалился со своего шомала и теперь на карачках полз по земле, меч торчал из его спины. Детектив, предчувствуя, что в ближайшее время ему, очевидно, весьма понадобится оружие, на ходу извлек свой клинок. «Следовало бы заснять эти каскадерские трюки, — подумал он. — Любой зритель решит, что все действие спланировано».

— За нами еще один! — предупредила девушка.

Хассельборг оглянулся и увидел мчащегося к нему противника.

— Держись! — скомандовал он и круто развернул своего скакуна. «Да эти шестиногие создания, определенно, способны развернуться хоть на пятачке!» — оценил сыщик еще одно достоинство животного.

Разбойник малость притормозил, удивленный тем, что человек, которого он считал безоружным, внезапно атакует его с мечом в руке. Виктор подлетел к нему и с размаху рубанул по голове, в пылу сражения забыв главное правило мечника — противника надо колоть. Уже в момент удара он сообразил, что, скорее всего, сломает клинок о железный шлем этого парня. Но Давия, кришнянская богиня удачи, еще не покинула его: он промахнулся ровно настолько, чтобы отсечь ухо и попасть в плечо. Разбойник с воем выронил булаву.

— Вам лучше поспешить, — посоветовала спутница.

Один беглый взгляд показал, что к ним скачет еще, по меньшей мере, трое. Хассельборг опять развернулся и возобновил бегство. Больше всего на свете он желал бы сейчас иметь какой-то хорошо продуманный, хитроумный план, а не нестись вот так вот, в состоянии некоторой экзальтации и полного замешательства. Надо хотя бы добраться до гор. Там, среди деревьев, он получит преимущество перед преследователями с их длинноногими шомалами и в темноте попытается ускользнуть.

Аввау наконец начал подниматься на склон отрога. Это был один из самых сильных охотничьих айев дашта, но он был отягощен двойной ношей, и разбойники постепенно нагоняли их. Что-то с легким пронзительным свистом пронеслось мимо. Какая-то ночная летучая тварь? Нет. Когда звук повторился, Виктор сообразил, что в них стреляют. Он съехал с дороги и стал править на лесистый гребень гряды, так как двигаться прямиком к коляске не имело смысла. Среди ветвей пролетела еще одна стрела.

— Они настигают? — спросил Хассельборг.

— Пока нет.

— Держитесь крепче!

Сердце детектива, казалось, готово было выскочить из груди, когда Аввау перепрыгивал через упавшие стволы, резко сворачивал, огибая деревья, и уходил куда-то вниз при нырке. Виктор только все сильнее стискивал коленями корпус животного и едва успевал уворачиваться от ветвей, норовивших хлестнуть его по лицу прежде, чем он их заметит. Пару раз айя споткнулся, но выправился, и Хассельборг благословил все шесть его ног. Еще больше он благодарил провидение, что участие в охоте и бегство из Росида подарили ему некоторый опыт скачки по пересеченной местности.

Сзади послышался залп визгливых проклятий.

— Один из шомалов упал, — сообщила девушка.

— Отлично! Надеюсь, всадник сломал себе шею. Когда достаточно стемнеет…

Должно быть, они добрались до основной горной цепи, и Виктор взял направо по неглубокой лощине. Аввау пробивался сквозь густые заросли, царапавшие ноги всадников. А один раз он чуть не скинул их, налетев во тьме на какое-то деревце. Спуски чередовались с подъемами, что также очень изматывало и без того уставших беглецов. Вскоре детектив с ужасом почувствовал, что закрепленное им в спешке седло начинает сползать.

— Думаю, мы оторвались от них, — сказала девушка.

Хассельборг остановил айю и прислушался: не перекрывает ли тяжелое дыхание животного шум погони. Еле-еле донеслись до него отдаленные голоса, но через пару минут пропали. Тогда Виктор спешился, разминая одеревенелые ноги, и помог сойти девушке. Взглянув на нее внимательно, он спросил:

— Мы с вами случайно нигде не встречались?

— Откуда мне знать? Кто вы, странник, спасающий девиц из беды?

— Кавир бад-Матлум, художник, — представился он, поправляя подпругу (похоже, он неправильно застегнул половину ремней).

— Вот как? Я слышала о вас при дворе дашта.

— Так вот где я вас видел! Во дворце мне назвали вас Форией баб-как-то-там.

— Я дочь Вазида.

— Совершенно верно, баб-Вазид. И вы ведь племянница какого-то важного лица, не правда ли?

— Должно быть, вы имеете в виду моего дядю Хасте. Хасте бад-Лаббаде. Ну, знаете, верховный жрец.

Детектив не знал, но решил щегольнуть галантностью манер:

— О, разумеется. Рад был оказать услугу Вашей Светлости, хотя и предпочел бы познакомиться при более благоприятных обстоятельствах. Вы направлялись из Росида домой?

— Да. Я гостила у подруги, шерги Кеи, но дашт повел себя чересчур навязчиво, и я сочла, что пора возвращаться к дяде. Купец Чаррасп как раз собирался доставить в Хершид новый урожай табида (пока не упали цены), и некоторые дворяне решили из соображений безопасности присоединиться к каравану. Вот я и подумала: почему бы не уехать немедля? Надеюсь, что с моей горничной и сопровождавшим нас слугой не случилось особого зла. А что мы будем делать теперь?

— Попробуем вернуться к дороге.

— А потом?

— Если найдем мою коляску, впряжем в нее айю и поедем в Хершид. В противном случае нам придется проделать весь путь верхом.

— И в какой стороне дорога?

— Может, звезды и знают, а я — нет.

Одна из трех лун уже взошла, но небо еще было затянуто тучами, и свет прорывался лишь в виде слабых, мерцающих лучей. Виктор опять прислушался: ни звука, только их дыхание.

— По-моему, — произнес он, размышляя вслух, — мы спустились в эту долину с той гряды слева…

И детектив двинулся вперед по лощине, ведя за собой Форию и Аввау. Он шел очень осторожно, поглядывая кругом и прислушиваясь. Какое-то время он следовал вдоль указанной им гряды, потом по ее отрогу и наконец заподозрил, что видит эту местность впервые.

Глава 8

Час спустя Хассельборг сказал:

— Боюсь, что мы основательно заблудились.

— Что же теперь делать? Дождемся рассвета?

— Можно, конечно, хотя не очень-то мне нравится эта мысль, поскольку тут, того и гляди — наткнешься на какого-нибудь бандита с большой дороги, — заметил Виктор и после некоторого размышления добавил: — Единственное, чего нам не хватает для полного счастья, это быть загнанными на дерево каким-нибудь екием.

Словно в ответ из-за гор донесся низкий рык. Фория обвила руками его шею:

— Мне страшно!

— Ну-ну, — он похлопал ее по спине. — Зверь во многих ходдах от нас.

В столь приятной позе Виктор мог простоять всю ночь, но требовалось заняться более неотложными делами.

— Если бы найти ту длинную гряду, то мы пошли бы прямо по ее гребню. Придумал! Подержите-ка Аввау, чтобы не убежал.

Он отстегнул портупею и полез на высокое дерево. Восхождение оказалось трудным, так как ствол был гладким, а ветви редкими, тем не менее удалось подняться метров на десять.

Кругом по-прежнему виднелись только горы, усеянные зелеными кляксами леса и одиночными деревьями. Мерцающий лунный свет заливал пейзаж. Не в той ли стороне пропавший отрог? Нельзя сказать наверняка…

Тут его внимание привлекла искорка света вдали, похожая на звезду пятой величины. Хассельборг напряг глаза, но вспомнил, что смотреть надо периферийным зрением. Да, все верно, вот этот огонек, мерцающий, словно звезда холодной земной ночью. Очевидно, там горит костер. Разбойники?

Он изучил местность, отметил положение луны и слез с дерева.

— Если мы пойдем в ту сторону, то можем наткнуться на неприятности. С другой стороны, разбойники вряд ли заметят нас в темноте деревьев. Соблюдая достаточную осторожность, мы, по крайней мере, найдем дорогу.

— Как скажет мой герой.

Брови детектива дернулись вверх. Так, значит, уже «её герой»? Они быстро зашагали вперед, время от времени останавливаясь и сверяясь с луной, чтобы убедиться в правильности направления. Примерно через час за деревьями показалось пятно света.

— Нам придется двигаться очень тихо, — прошептал Виктор. — Зато теперь я знаю, где мы находимся. Идемте.

Они обогнули костер по широкой дуге справа и примерно через четверть часа вырулили на вершину крутого склона.

— А вот и дорога.

Притормаживая, они съехали вниз по склону и зашагали по дороге. Хассельборг узнал местность: по этому подъему он не далее как нынче вечером направлял айю, желая нарисовать закат.

Он отпустил Форию и освободившейся рукой придерживал меч, чтобы тот не бряцал. Вскоре они наткнулись на повозку. Никаких признаков того, что ее трогали, не было. Чуть выше по гребню гряды виднелись отсветы костра, и Виктору пришла в голову одна мысль.

— Подержите-ка минутку айю, — попросил он Форию и тихонько, пригнувшись, поднялся по склону. Последние несколько футов он полз на четвереньках, чтобы не напороться ненароком на шайку, и осторожно выглянул из-за гребня.

Вокруг разведенного у дороги костра расположились семеро разбойников. Пятеро из них торопливо глотали еду, а двое раненых, с наспех наложенными повязками, растянулись на земле. Хассельборг расслышал сперва фырканье привязанных поблизости скакунов, а затем и обрывки разговора.

— Почему, во имя звезд, ты не…

— Дурак, откуда ж я знал, что ты убежишь за…

— Ты зефт! Плевать на караван, нам заплатили за девчонку. Надо было всего лишь…

— Хорошенькое дело: четверо наших убиты, двое ранены, один пропал неизвестно куда, а главное — в кармане ни карда! И дашт может не дать золота за…

— Почему вы не перебили караванщиков? Тогда б они не осмелели и не…

— Выкуп, болван…

— …Спешить, чтоб нас не нашли солдаты…

— …Дашт обещал…

— Чувой этот дашт! Я думаю о доуре. Тут почти рядом граница его владений…

Детектив прокрался обратно и прошептал:

— Запряжем потихоньку айю и прорвемся. Вы согласны? Я не думаю, что они рискнут очень далеко гнаться за нами, так как далее владения доура.

— Как скажете.

Животное очень осторожно расседлали, вздрагивая при каждом позвякивании пряжки, и запрягли его в коляску. Дабы избежать шума, Хассельборг двигался со скоростью улитки. По окончании процесса он спросил спутницу:

— Править вы умеете?

— Да, и довольно неплохо.

— Ладно, тогда возьмите поводья. Сам я побегу рядом с повозкой, чтобы та скорее набрала скорость, а потом вспрыгну на борт. Когда я крикну «вперед!», пускайте в ход кнут без всякого стеснения. Готовы? Вперед!

Коляска содрогнулась, заскрипели колеса, а из-под шести копыт возмущенного животного полетели комья земли. Виктор, держась одной рукой за борт, рванул трусцой, потом бегом и, наконец, перемахнул на сиденье. Выхватив меч, он высунулся наружу и крикнул:

— Погоняй!

Они взлетели на гребень взгорка, набрали скорость и вырвались на компанию вокруг костра.

Разбойники услышали шум, повскакали на ноги и потянулись было за оружием, но айя уже налетел на них. Один бедолага, словно уличный регулировщик, поднял руку в попытке остановить беглецов, но в ужасе отпрыгнул, спасая жизнь. Другой выдернул меч, но его удар был отбит, и колесница с грохотом умчалась в темноту.

— Погони нет, — заметил Хассельборг, высовываясь из коляски и глядя назад. — Похоже, они напуганы ничуть не меньше нас. К тому же они не знали: действительно ли в повозке заказанная дама.

— Что вы имеете в виду? — удивилась Фория.

Он рассказал о подслушанном разговоре.

— Грязный унха! — воскликнула девушка. — Мало того, что дашт вынудил меня бежать, так он еще нанимает головорезов похитить меня! Хорошо, я заставлю Джама поплатиться за это, как королева Ниризия заставила ювелира поплатиться за его поступок!

В принципе Хассельборгу хотелось узнать, какую крутую расправу учинила упомянутая королева Ниризия некоему ювелиру, но в данный момент его больше занимали иные вещи.

Повозка миновало место, где произошло нападение на караван. За исключением промелькнувших обломков телеги, разбитой биштаром, и пары непогребенных тел, там ничего не осталось.

— По-моему, я догадываюсь, что произошло, — сказал детектив. — Разбойники думали, что контролируют ситуацию. Так оно и было, пока пара из них не погналась за тем бедолагой на айе, а еще несколько не бросилось за нами. В результате пленников охраняло от силы двое. Караванщики смогли одолеть охрану и бежать. Когда остальные разбойники вернулись после охоты на нас, то не осмелились преследовать добычу, ускользнувшую на территорию доура.

— Тогда, возможно, мои слуги живы! Если это так, то мы нагоним их прежде, чем они доберутся до Хершида, да?

— Сложно сказать. Надо прикинуть по карте, но я не знаю, насколько она точна.

— Хорошо. Не заберете ли вы у меня поводья?

— Минутку.

Когда Хассельборг еще раз оглянулся на костер, тот уже скрылся из вида. Еще через пару миль он предложил:

— Давайте остановимся ненадолго: надо фонари зажечь. Признаюсь, что у меня от этой бешеной гонки а ля Бен Гур — мороз по коже.

— Это ваш национальный герой? О, я уверена, что он проявил ни с чем не сравнимую смелость в той упомянутой вами гонке. И вы достойны его, о могучий муж, ведь без вас я пропала бы.

— Да я вовсе не так уж и крут, — смутился «могучий муж», возясь с фонарями и радуясь, что она не может видеть его сконфуженного лица. — На самом-то деле вся эта затея… — он замялся и перевел разговор: — Вот, теперь мы, по крайней мере, не пропустим поворот и не разобьемся.

Виктор собирался сказать, что вся эта затея с ее спасением была образчиком иррационального безрассудства, на которое он ни за что не пошел бы, успей хоть минутку подумать. Но счел такое замечание бестактным и взялся за поводья.

Поскольку одеяние дамы никак не могло служить должной защитой от ночной прохлады, Хассельборг накинул на нее свой плащ. Фория тут же прильнула к нему, щекоча лицо своими антеннами, и вскоре поцеловала в щеку.

Какой эротичный поцелуй! Как мило, что кришняне переняли у землян это занятие! И как мило, что можно оторвать глаза от дороги, а право выбора пути предоставить айе.

Солнце уже давно встало, когда Фория открыла глаза и потянулась.

— Где мы? — спросила она.

— Где-то на пути к Хершиду.

— Это я знаю, муж малого ума! Но где именно?

— Могу лишь предположить, что мы прибудем в столицу после полудня.

— Ну, в таком случае остановитесь в ближайшей деревне. Я не откажусь поесть.

Столь резкий и повелительный тон задел Виктора: очевидно, ее преклонение перед «своим героем» уже несколько поумерилось. Детектив бросил на спутницу безмолвно удивленный взгляд. Та тут же выказала самое искреннее раскаяние:

— О, я обидела моего героя? Простираюсь у его ног! Молю о прощении! Какая же я злонравная и эгоистичная ведьма! — она принялась осыпать поцелуями его руку. — Ты разрываешь мою печень! Я не вынесу твоего укора! Скажи, что я прощена, или я брошусь из твоей повозки навстречу гибели!

— Да пустяки, шерга Фория, — принялся он успокаивать девушку, не желая смотреть подобный спектакль по такому ничтожному поводу. Жизнь достаточно сложна и без чрезмерной театральности. И пока Виктор трепал ее по плечу, целовал и ободрял, разум его уже обдумывал планы прибытия в Хершид.

Вскоре спутница заметила:

— Мы, должно быть, уже давно на земле доура. Разве мы не пересекли ночью границу его владений?

— Вы имеете в виду то место с воротами поперек дороги и сторожкой? Мы действительно проехали его, когда вы спали.

— А как же часовые? Они вас пропустили?

— Вообще-то они тоже спали, поэтому я просто вылез и сам открыл ворота. Будить этих бедняг показалось мне постыдным.

Показалась деревушка, где путешественники остановились перекусить. Во время завтрака Хассельборг спросил:

— Какая гостиница в Хершиде имеет репутацию поприличнее? В Росиде я угодил в настоящий воровской притон и не хотел бы повторить ошибку.

— О! Кавир, но вы же не будете останавливаться в какой-то там гостинице! За кого вы меня принимаете? Вам предоставят лучшие покои в дядином замке, где я смогу каждый день видеться с вами!

Последние слова явно показывали, что приглашение вызвано не только простой благодарностью. Хассельборг подавил улыбку, запротестовав:

— Я не могу принять такого незаслуженного гостеприимства! В конце концов, я никто, даже не рыцарь, да и ваш дядюшка отнюдь не знает меня со времен Адама, то есть со времен Карара.

— Не знаю, кто такой этот Адам, но вас дядя примет. Хасте бад-Лаббаде встретит спасителя своей племянницы с распростертыми объятиями. В ином случае я бы заставила его пожалеть, что он вообще вылупился на свет.

Виктор не сомневался, что она вполне способна на это.

— Ну… если вы настаиваете…

Фория настаивала, и он согласился, скрывая радость. Хотя подобный интерес девушки таил в себе угрозу будущих осложнений, но сейчас давал ему бесплатное и наверняка роскошное жилье. Хассельборг, конечно, мог, несмотря на свой страх перед микробами, в случае необходимости стерпеть и самый захудалый постоялый двор, но предпочитал брать от жизни лучшее.

Остаток пути прошел без приключений. Караван они не догнали, очевидно, тот развил приличную скорость, спеша убраться подальше от опасных Кодумских гор.

Хершид, как и подобало столице империи, был куда больше и красивее Росида. У ворот путешественников, естественно, остановили часовые, но узнали племянницу верховного жреца прежде, чем та успела сказать хоть пару слов. Стражники вытянулись в струнку, взяв алебарды на караул, и махнули коляске проезжать.

Девушка показывала Хассельборгу город, пока они не остановились перед замком. Ворота украшались различными архитектурными изысками, в которых детектив узнал кришнянские астрологические символы.

Вышел неизбежный привратник.

— Госпожа Фория! — воскликнул он и с криком побежал через двор. Из дверей хлынула целая орава народу и столпилась вокруг коляски. Вся челядь дружно пыталась поцеловать хозяйские ручки.

Затем появился высокий мужчина в длинной голубой мантии, и толпа раздалась, пропуская его. Они с Форией обнялись.

— Дядя, это мой спаситель, доблестный господин Кавир…

Хассельборгу пожали руку (еще один позаимствованный у землян обычай) и на какое-то время забыли о нем в суете встречи. Он лишь старался не потерять нить разговора, так как тараторили все одновременно.

— Что с вами случилось?

— Саиду, беги в казармы и скажи командиру не отправлять эскадрон…

— Караван прибыл всего несколько минут назад и привез это горестное известие…

— Что же стряслось с вашей светлостью? У вас такой вид, словно вы попали под копыта диких скакунов!

Сравнение показалось Виктору преувеличенным, хотя тонкий наряд Фории и впрямь выглядел несколько потрепанным вследствие прогулки по Кодумским горам в темноте. Когда же детектива проводили в предоставленные ему покои, он обнаружил, что если кто и нуждался в услугах камердинера, так это он сам. Костюм порван и заляпан грязью, на подбородке пробивается щетина, а от ветки, хлестнувшей его во время лихой скачки, на лице горит полоса. В первую очередь предстояло побриться, иначе вскоре станет очевидным, что борода у него рыжевато-каштановая, а не зеленая, как у кришнян. (Можно, конечно, последовать примеру одного джентльмена, который

…Придумал план простой —

Покрасить в зелень баки,

А веер брать всегда такой,

Чтоб увидал не всякий.

Но и в этом случае его борода привлечет внимание необычной пышностью.)

Обо всем вышеперечисленном позаботилась челядь Хасте, действовавшая с несвойственной здешним жителям сноровкой.

Час спустя гость оказался побрит, вымыт и даже надушен чем-то, что ему пришлось стерпеть ради пущей достоверности. Немного вздремнув, он оделся в приготовленный для него чистый костюм и спустился на встречу с хозяином дома.

Внешность Хасте бад-Лаббаде была нетипична для кришнянина. Он утратил большую часть своих волос, а оставшиеся поседели. Черты лица, обтянутого морщинистой пергаментной кожей, выглядели более резкими, чем у большинства представителей его расы. Фактически, он мог бы сойти за землянина, если бы не торчащие над бровями антенны.

Верховный жрец ожидал гостя, держа в руках нечто, напоминающее шейкер.

— Сын мой, — начал Хасте, наливая бокал, — не нахожу слов, чтобы выразить вам свою благодарность. Я ваш вечный должник и прошу об одном: не стесняйтесь обращаться ко мне в любое время за всем, что я могу для вас сделать.

— Спасибо, Ваше Преподобие, — поблагодарил Хассельборг, настороженно глядя на предложенный ему напиток. Однако тот был смешан столь умело, что алкоголя почти не чувствовалось, и Виктор выпил без обычной негативной реакции. Хотя все равно необходимо соблюдать меру и вести счет опрокинутым рюмкам, растягивая их как можно дольше.

Когда появилась Фория, Хасте попросил поведать «об этом необыкновенном подвиге со спасением». После рассказа она спросила у дяди:

— Как ты думаешь, доур возбудит по твоему настоянию дело против Джама?

— Сложно сказать, — натянуто улыбнулся тот, — ты же знаешь, насколько малым влиянием я ныне пользуюсь при дворе.

— Это только потому, что у тебя недостает смелости осадить этого старого акебата! — отрезала племянница. — Я сама могла бы лучше договориться с ним.

— Да, наверное, ведь король благоволит к тебе, смотря на тебя как на дочь.

— Не в благоволении дело! Доур — человек жесткий и умный, добившийся всего в борьбе, и требует от своего окружения равной жесткости и ума. Ты всегда уступаешь ему, и он втаптывает тебя в грязь! Превзойди его — он станет уважать тебя! Эх, будь я мужчиной!..

Хассельборг почувствовал, что в отношениях двух родственников присутствует подавляемое напряжение. Причем слишком сильное, чтоб объяснить его простым несогласием во мнениях о том, как управиться с королем. Вероятно, к этому факту стоило присмотреться.

— Ваше Преподобие, я никогда не бывал в Хершиде и поэтому не знаком с местным положением дел. Не могли бы вы… э… — обратился он к Хасте.

Тот бросил на него острый взгляд и ответил:

— Моя племянница не умеет лицемерить. Даже под угрозой смертного приговора она высказала бы неправедному судье все, что о нем думает.

— А как насчет расхождений между вами и доуром?

— Это долгая история, сын мой. Она уходит глубоко в прошлое и затрагивает первоосновы человеческого бытия. Не знаю, как в вашей стране, но здесь, в Гозаштанде, люди всегда по-разному объясняли ход вещей.

Понимаете, старая вера утверждала, что все зависит от воли богов. Однако с ростом знаний появлялись вопросы, на которые эта вера не могла дать ответов. Почему боги допускают беспорядок в созданном ими мире? Или почему вообще интересуются нами, смертными? Некоторые святотатцы (но этих быстро усмирили) во всеуслышанье утверждали, что богов не существует.

Потом, лет триста назад, наши теологи доказали, что боги вовсе не орава похотливых и драчливых варваров, ведущих разгульную жизнь на высях горы Мешак, как думали наши простоватые предки. Это также не «высший разум», не «дух любви» и не прочие неосязаемые абстракции, недоступные пониманию. На самом же деле судьбами людей управляют небесные светила: солнце, луны, планеты и звезды. Они, вращаясь вокруг нашего мира, оказывают на него таинственное влияние. Как вы помните, примерно в это же время открыли, что мир, оказывается, круглый.

Итак, мы обрадовались, что получили наконец истинно научную религию, которой надлежит исполнять все положенные религии обязанности: объяснять человека и вселенную, предсказывать будущее, утешать скорбящих и насаждать в душах молодых здоровую нравственность. Астрология обрела официальный статус в Гозаштанде и соседних странах, и любое отклонение заслуженно наказывалось.

Позже, если захотите, я покажу вам одну из старых камер в подземелье моего замка, где содержали еретиков. Теперь мы ничего подобного делать не можем, хотя доур иногда использует обвинение в ереси для устранения политически неудобных лиц.

И что же произошло дальше? В местечке, называющемся теперь Новуресифи, приземлились космические корабли. Прилетевшие землума привезли с собой весть о других солнцах и множестве миров, вращающихся вокруг них. Они же сообщили нам, что и наш мир движется вокруг солнца, а не наоборот. И что, например, Кондиор[27] — вовсе никакой не бог войны, а планета, родственная нашей.

Как вы понимаете, любезный господин Кавир, из-за этого многие отпали от истинной веры. Церковь теперь не имеет права карать отступников, а должна молча глядеть, как по стране моровым поветрием распространяются тысячи ложных религий. Некоторые культы завезли к нам те же землума. Все это подрывает духовную силу Церкви и перехватывает наши доходы. И в то время как наше могущество идет на спад, могущество доура прибывает. Вот отчего отношения между нами менее сердечные, чем бывало.

Немного пораженный такой откровенностью, Хассельборг спросил:

— Ваше Преподобие, а что думаете вы сами по поводу богов, планет и тому подобного?

Хасте чуть улыбнулся:

— Поскольку я глава Церкви, мои официальные взгляды безусловно совпадают с принятыми на Совете в Мише сорок шесть лет назад. Как частное лицо я несколько озадачен информацией, полученной от землума, но предпочитаю не распространяться об этом. Ну а теперь давайте поужинаем.

Фория надела еще одну из своих ошеломляюще разнообразных масок (приняла официально-степенный вид) и сообщила дяде:

— Господин Кавир приехал в Хершид в качестве художника-портретиста. Не могли бы мы помочь ему получить выгодные заказы? Это малая толика благодарности за его героизм.

— Разумеется, могли бы. Дай-ка подумать. Я и сам заказал бы портрет, да с меня уже писали в этом году. Но все равно, если прочее не удастся, закажу. Что же касается двора, то я не совсем представляю, как… Моя звезда в данный момент находится не в сильной позиции.

— Полно, дядя! Почему б тебе не попробовать уговорить самого короля?

— Короля?! Но ты же знаешь, какой с той стороны ветер дует…

— Да проснись же, безвольный старик! — внезапно воскликнула девушка, вмиг утратив свою степенную манеру. — Вечные отговорки! Заседание тайного совета назначено на завтра, не так ли?

— Разумеется, дитя мое, но…

— Никаких но! Возьми господина Кавира с собой и представь Его Грозности как величайшего портретиста в мире. Если, — зловеще добавила она, — ты не хочешь повздорить со своей любимой племянницей.

— Звезды помилуй, конечно, нет! Я возьму его! То есть при условии, что он пойдет. Вы согласны с этим планом, сын мой?

— Разумеется, — подтвердил Хассельборг, пробормотав вдобавок, что несказанно благодарен.

— Этого-то я и боялся, — подытожил Хасте.

Позже, за сигарами, детектив поднял интересующую его тему:

— Ваше Преподобие, я разыскиваю некоего молодого человека, который приобрел у меня портрет и скрылся, не заплатив. С ним еще была девушка.

— И?

— Нет ли в Хершиде какой-либо службы, которая регистрирует приезжих?

— Дайте-ка подумать… У доура хорошая сыскная служба, но я сомневаюсь, что они отслеживают каждого путешественника. Хершид ведь все-таки перекресток империи. Как выглядели эти беглецы?

Хассельборг достал свои наброски. Хасте нахмуренно посмотрел на них, а затем засмеялся:

— Сколько он вам должен?

— Пятьсот кардов.

Хозяин позвонил в колокольчик и, когда на зов явился молодой человек в голубом жреческом балахоне, распорядился:

— Возьмите пятьсот кардов из моего личного запаса и выдайте их господину Кавиру.

— Да хранят меня звезды! — воскликнул Виктор. — Я вовсе не собирался просить деньги у Вашего Преподобия…

— Все в порядке, сын мой, и не пересчитывайте зубы дареному шомалу, как поступал Карар в своих сделках с ведьмой моря Ваандао. Во-первых, это всего лишь средство как-то отплатить вам за спасение моей племянницы. Во-вторых, время, приносящее всё, принесет мне возможность получить деньги с вашего должника.

— Вы его знаете?

— Немного.

— Кто он?

— Неужели вы так недавно в здешних краях? На портрете — новый доур Замбы, истинное чудо и образец политических достоинств. А эта девушка — его доурия.

— Король и королева Замбы? — ошарашено переспросил детектив. — С каких пор? И что такое Замба?

Тут в комнату снова проскользнул молодой жрец с тяжелым парусиновым мешком. Негромко позвякивая, ноша опустилась у ног Хассельборга.

— Принеси-ка карту Гозаштанда и прилегающих земель, Гаддал, — попросил Хаете своего помощника. — Для бывалого путешественника, господин Кавир, ваши знания… э… достаточно отрывочные. Откуда вы родом?

— Из Малайера на дальнем юге, — соврал Виктор.

— Это объясняет дело. Знайте же тогда, что Замба — остров в море Садабао, расположенный рядом с полуостровом Харгайн на востоке Гозаштанда. Жителей Замбы долгие годы сотрясали бунты, в итоге простонародье вообще свергло аристократию и перебило всех, кто не успел сбежать. После этого, не имея больше общего врага, голытьба продолжала биться вожак против вожака.

Кончилось все это тем, что несколько десятиночий назад ваш знакомец Энтане (его ведь так зовут, не правда ли?) высадился на острове с шайкой громил, которых он набрал звезды знают откуда. Через пару дней он уже был хозяином Замбы! О, проделано все было весьма ловко, и он добился многих перемен. К примеру, создал, понимаете ли, новую аристократию из тех вожаков, кто перешел на его сторону. Новую аристократию со всеми титулами и причиндалами старой. Однако эти привилегии не передаются по наследству и близки к фикции: тот, кто перестает удовлетворять требованиям Энтане, лишается их. На острове теперь никто не имеет права пребывать в грехе праздности!

Хассельборг подумал, что или действительно таким образом сложилась обстановка на Замбе, или Фаллон хорошо усвоил биографию Наполеона. Ему хотелось услышать подробности, а жрец предпочитал говорить на глобальные темы (вроде прогресса в противовес стабильности или свободы воли в противовес предопределению). Все же Виктору удалось кое-что вытянуть из старика.

— Ходят слухи, что король вовсе не кришнянин, а замаскировавшийся землу. Для меня, правда, это не имеет особого значения. Не один год я убеждаю свою паству, что судить о людях следует по их личным качествам, а не расовой принадлежности. Однако я очень сомневаюсь, что Энтане — с планеты Земля, поскольку там проповедуется странная доктрина равенства. А наш юный образец достоинств не установил в своем островном королевстве ничего похожего на подобную систему.

Кстати, сын мой, во время своего пребывания в Новуресифи вы вращались среди землума. Просветите меня, старика, в этих вопросах. Что подразумевает эта доктрина и в самом ли деле все земляне придерживаются ее?

— Собственно говоря, — начал было Хассельборг блестящую десятиминутную речь на заданную тему, но тут ему пришло в голову, что кришнянский художник вряд ли мог разбираться в политической теории Земли. Не пытается ли старикан подстроить ему ловушку? И детектив осторожно продолжил: — Собственно говоря, Ваше Преподобие, я мало что знаю. Так, слышал кое-что от своих друзей-землу. Как я понимаю, ныне идея всеобщего равенства популярна среди землян, хотя так было не всегда и, возможно, не всегда будет. Но имеется в виду не буквальное равенство всех людей, а юридическое. Равенство перед законом в правах, обязанностях и прочем.

Мне говорили, что при построении государства на такой основе есть две большие трудности. Во-первых, чисто биологически люди изначально отличаются друг от друга по своим способностям. Во-вторых, для управления любым обществом, не считая первобытного, необходима какая-то верховная структура. А пришедшие к власти испытывают естественную склонность законодательно упрочить свое превосходство над остальным народом. И этим занимаются все, независимо от того, как они себя называют: курфюрстами, капиталистами или комиссарами…

Позже детективу подумалось, что во время этой идейной пикировки Хасте выказывал довольно незаурядное знание земных институтов.

Фория сохраняла свою степенность весь вечер, пока не пришло время прощаться. Протягивая Хассельборгу руку для поцелуя, она взглянула в сторону удаляющейся дядиной спины, наклонилась вперед и прошептала:

— Вы женаты, мой герой?

Он поднял брови:

— Нет.

— Превосходно! — она быстро поцеловала его и ушла.

Виктор мысленно присвистнул: ой-ой-ой, тут не нужно рентгеновских лучей, чтобы увидеть, куда она клонит! Теперь, когда он знает, где Фаллон, лучше побыстрее убраться из Хершида. Может, улизнуть сегодня же ночью под предлогом, что хочет покататься на коляске при лунном свете? Нет, до Замбы далеко, к тому же карта показывала отсутствие дорог на скалистом полуострове Харгайн, значит, придется плыть на корабле из Маджбура.

Более того, а желательно ли ему столь скоропалительно отправляться на Замбу? Ну, начнет он убеждать Джульнар вернуться к папочке, а разгневанный король Фаллон тут же прикажет казнить шпиона. Вероятно, несмотря на матримониальную угрозу со стороны прекрасной фурии, следует еще несколько дней поболтаться в столице и разработать какой-нибудь план.

Хассельборг, попав на аудиенцию у доура, был очень удивлен. Из-за замечаний Фории он ожидал увидеть кого-то физически внушительного, вроде дашта Руза. А король Экрар бад-Кавитар напоминал, скорее, земного мышонка.

— Да, да, да, — быстро пропищал могущественный монарх, протягивая верховному жрецу ручонку для поцелуя. — Портрет. Хм-м-м. Хм-м-м. Отличная мысль. Превосходное предложение. Рад, что ваша племянница подсказала вам его: она умеет угодить. Ха, обладай вы ее умом, то стали б немаловажной силой в стране. Итак, господин Кавир, — обратился он к Виктору, — сколько вам потребуется сеансов?

— Наверное, с дюжину, Ваша Грозность.

— Верно, верно, верно. Первый состоится сегодня после полудня. За час до ужина. В западном крыле дворца. Лакеи проведут вас. И приносите все свое снаряжение. Решительно все. Ничто так не раздражает меня, как мастер, являющийся оказать какую-то услугу, а потом вынужденный возвращаться домой за забытыми инструментами. Учтите это.

— Слушаю и повинуюсь, — отозвался детектив. Экрар, очевидно, принадлежал к людям, верящим в известное изречение: «то, что трижды сказал, то и есть».

— Хорошо, хорошо, хорошо. Приказываю вам не покидать Хершида, пока не закончите портрет. Королевский распорядок дня чрезвычайно насыщен, и мне придется втискивать сеансы позирования между более важными делами. А сейчас вам дозволяется удалиться.

Сохраняя внешнее подобострастие, Хассельборг мысленно выругался. Теперь он застрял в столице бог знает насколько, особенно если доур имеет привычку отменять назначенные встречи. Наплевать на приказ и сбежать? Стража поймает его прежде, чем он доберется до границы, и приволочет обратно. И какова тогда будет реакция могущественного и нервного монарха? В лучшем случае, подозрительный художник окажется в опале.

В замке Виктор спросил у Фории, как добраться до Маджбура. Та в тревоге воскликнула:

— Как! Вы скоро уезжаете?

— Нет, король оставляет меня на неопределенное время. И все же мне хотелось бы знать.

— Из южных ворот к Маджбуру ведет хороший тракт, можно доехать на коляске. Или же воспользуйтесь железной дорогой.

— Железной дорогой?

— Конечно! Разве вы не в курсе, что Хершид расположен на конце линии, тянущейся до самого Джазмуриана?

Детектив воздержался от дальнейших расспросов, опасаясь обнаружить перед девушкой полнейшее невежество. Но такое чудо, как железная дорога на Кришне, решил увидеть и предложил прогуляться перед обедом до вокзала.

Фория, разумеется, согласилась, и они отправились к южной границе города.

На расстоянии метра друг от друга шли рельсы, по которым следовали четырехколесные вагончики, напоминающие кареты. Локомотивами же служили слоноподобные биштары. Пара таких животных тянула состав, а на их могучих загривках сидели махауты[28], направляя движение и дудками подавая предупреждающие сигналы.

— Увы, мой герой, — огорчилась девушка, — мы приехали слишком поздно, чтобы увидеть отправление ежедневного поезда в Кадар. Оттуда же состав прибывает за полночь.

— А где находится Кадар?

— Это пригород Маджбура, располагающийся с нашего, левого берега реки Пичиде. Река слишком широка, чтобы перекинуть через нее мост, поэтому железнодорожный путь прерывается. Пассажиры переправляются на пароме и вновь садятся в поезд до Джазмуриана.

Они еще какое-то время понаблюдали за жизнью вокзала, а затем Фория проникновенно сказала:

— Кавир, я чувствую глубокое духовное родство между нами. Я тоже с детства любила, повиснув на ограде вагонного парка, смотреть на составление поездов. И если ты действительно затеял поездку в Маджбур, я способна убедить доура отпустить тебя. Лестью я из него веревки вью. Скажу, что мой будущий муж желает попутешествовать…

Хассельборг внутренне содрогнулся. Ощущение было как от пореза грязным ножом, когда к тому же нечем продезинфицировать рану. Он незаметно сменил тему, переведя разговор на Замбу и новоиспеченного короля. Правда, «будущая жена» мало что могла добавить к рассказу своего дяди.

Экрар бад-Кавитар оказался трудной моделью для портретиста, так как все время ерзал, чесался и вытирал рукавом заостренный нос. Еще больше осложняли дело многочисленные визитеры, что-то шептавшие королю на ухо и протягивавшие бумаги на подпись. Хассельборг и так заранее сомневался в своих способностях живописца, а на первом сеансе вовсе впал в отчаяние, граничащее с безумием.

— Ваша Грозность! Если б вы хоть пять минут посидели спокойно, не меняя позы… — пожаловался он.

— Что ты хочешь этим сказать, негодяй? — закричал доур. — Я битый час сижу в этой позе, не сдвигаясь ни на волосок! Как ты смеешь утверждать обратное! Вон отсюда! Зачем я только позволил тебе писать мой портрет. Убирайся… Нет, нет, нет, я не это имел в виду. Я прощаю тебя, только запомни: больше никаких непочтительных критических замечаний! Я человек очень занятой, и если отвлекусь от своих королевских обязанностей хотя бы на минуту, произойдет катастрофа. Ты хороший парень, приступай же к своей работе, не стой разинув рот, теряя время.

Виктор вздохнул и стоически вернулся к наброску. Тут вошел очередной придворный и возвестил:

— Да порадует это Вашу Грозность! Только что неожиданно прибыл дашт Руза с пятьюдесятью ратниками. Он разыскивает своего сбежавшего заключенного!

Глава 9

На секунду застыв с открытым ртом, доур разгневанно вскочил:

— Он бесцеремонный идиот! Это как раз в его духе ввалиться ко мне, не предупредив хотя бы за час до приезда! И безо всякого приглашения, разрешения или приказа. Охе! — Экрар метнул пронзительный взгляд на Хассельборга, замершего у мольберта. — Вы, господин художник, прибыли сегодняшним утром, сопровождаемый прекрасной историей о спасении племянницы Хасте от разбойников во владениях Джама. А сегодняшним вечером является сам Джам, идущий по горячему следу якобы беглого преступника. Исключительное совпадение, вам не кажется?

— Да, Ваша Грозность.

Король велел придворному впустить дашта Руза и принялся расхаживать взад-вперед, бормоча:

— Не сомневаюсь, что вы действительно спасли Форию, так как мои люди подробно допросили уцелевших из того злосчастного каравана. И все-таки здесь есть какая-то тайна, есть какая-то тайна, есть какая-то тай… А, мой любезный вассал Джам!

Дашт стремительно вошел в залу, сделал вид, будто припадает на колено перед сюзереном, и с рычанием бросился на Хассельборга, выхватывая меч.

— Ах ты зефт! Я тебе покажу, как подкупать моих тюремщиков и сбегать из моей тюрьмы!

Детектив начинал уже понемногу уставать от постоянного пребывания на волосок от смерти. Он лихорадочно закрутил головой в поисках какого-либо оружия, поскольку его собственное было изъято на время аудиенции.

Однако о его спасении на сей раз позаботился Экрар. Поднеся ко рту один из перстней, унизывавших его пальцы, он издал резкий, пронзительный свист. В стене мигом распахнулась пара потайных дверей, и из каждой выскочило по двое гвардейцев с взведенными арбалетами.

— Стоять или станешь мертвым вассалом! — взвизгнул король.

Джам неохотно убрал меч в ножны.

— Ваша Грозность, приношу свои униженные извинения за столь непочтительное вторжение. Но, клянусь Кондиором и Хоей, не могу вынести, что это дерьмо, именующее себя художником, пачкает дворец своим отвратительным присутствием!

— Что он сделал?

— Я вам все расскажу. Он является ко мне, представляется портретистом, и его принимают как доброго друга. И что же? Спустя день я узнаю, что он вовсе не художник, а шпион из Микарданда, посланный убить меня. Естественно, я бросаю эту мразь за решетку, чтобы пустить в расход на игрищах. Своим черным колдовством он зачаровывает екия так, что зверь не желает его жрать, а потом исчезает. Вероятно, он подкупил кого-то из тюремщиков, иначе побег не прошел бы настолько гладко. Эти злодеи дружно клянутся в своей невиновности, а я, к сожалению, не могу повесить их всех в надежде казнить нужного.

— А как стало известно, что он шпион? — спросил доур.

— Пришло послание от моего друга из Новуресифи, Жулиу Гоиша. Вот оно, а вот и другое, подделанное этим багганом!

Хассельборг почувствовал, что необходимо вмешаться:

— Да позволит мне Ваша Грозность объясниться. Во-первых, я вовсе не микардандума и это можно проверить, наведя соответствующие справки. Микарданд — плохое место для художника, поэтому в Мише я остановился лишь на ночлег, а направлялся в Новуресифи. Там я познакомился с Гоишем, и он дал мне рекомендательное письмо к дашту Руза. И во-вторых. Я догадываюсь, почему так рассержен Джам бад-Коне. Дело в том, что я сорвал его попытку похитить шергу Форию.

— Что такое? Что такое? Что такое? — затараторил Экрар.

— Разумеется, именно он заплатил разбойникам, напавшим на караван. Шерга Фория сама говорила мне, что он преследовал ее своими домогательствами и поэтому она уехала из Росида. А Джам решил перехватить ее. Думаю, она требовалась ему не как партнерша для игры в шашки.

— Что скажете, маншерг? — обратился король к дашту.

— Абсолютное вранье, — заявил тот. — У него нет доказательств.

— Я подслушал, как разбойники обсуждали это, сидя у бивачного костра, — опять вмешался Виктор. — Допросите любого.

— Где они сейчас? — спросил Экрар.

— Повешены, все до одного, — выкрикнул Джам. — Во время погони за этим ублюдком я случайно наткнулся на них и свершил справедливый суд на месте.

«Шел я садом однажды и вдруг увидал, как делили коврижку Сова и Шакал», — прокомментировал Хассельборг про себя, а вслух добавил:

— У вас было целых две причины убить их: за то, что они не смогли выполнить ваш приказ и похитить девушку, или чтобы навечно заткнуть им рты.

Дашт разразился площадной бранью, и король успокаивающе произнес:

— Успокойтесь, успокойтесь, успокойтесь оба. Итак, здесь настоящая головоломка. Вы, Джам, говорите, что господин Кавир шпион. Но в доказательство предъявляете лишь слова землу, которые ничего не стоят с точки зрения гозаштандского законодательства. В ответ вы, зер художник, обвиняете моего верного вассала в подстрекательстве к похищению племянницы верховного жреца господствующей Церкви. Более того, вы приписываете ему самые гнусные намерения. Впрочем, низость подобных намерений несколько извиняется чрезвычайной красотой девицы, способной пробудить мысли о любви в печени святого отшельника. И все же данная цыпочка — моя любимица, поскольку у меня нет своих дочерей. И посему я отнесся бы к такому делу весьма сурово, подкрепи вы свое обвинение фактами. Однако единственное ваше доказательство — это речи отребья, чье слово имело бы мало веса, будь они живы, и не имеет вообще никакого, раз они покойники.

Конечно, я мог бы допросить вас обоих с применением раскаленных щипцов, — доур неприятно улыбнулся, а Хассельборг и Джам почтительно потупились. — Такое обращение зачастую благодетельно для жертвы и всегда поучительно для зрителей. Но опыт говорит мне, что этот способ практически не приносит того, к чему мы стремимся, а именно — правды.

Сделав значительную паузу, Экрар посмотрел на дашта:

— А что бы вы сделали с этим человеком, шерг Джам?

— Уволок бы его обратно в Руз, Ваша Грозность. И милостиво заменил бы приговор «смерть-от-зубов-зверя» на «смерть-путем-обезглавливания», хотя ублюдок вряд ли оценит это. А если его колдовство сможет приклеить отрубленную голову к телу, то я подарю подлецу его никчемную жизнь.

— Но, — воскликнул король, — кто тогда завершит мой портрет? По сделанному наброску я вижу, что картина станет лучшей из когда-либо писанных с меня. Следовательно, шпион он там или нет, перед нами действительно настоящий художник. Нельзя, нельзя, нельзя, Джам, умерщвлять его, пока он не закончит свой великий труд. Мы обязаны пойти на это ради процветания империи!

Дашт пожевал губу и предложил:

— Может, оставить его во дворце под охраной стражников на время, необходимое для завершения картины, а потом убить, как он того заслуживает?

— Но, Ваша Грозность, — решительно встрял Виктор, — вы же понимаете, что истинный художник обладает тонкой натурой. Сможет ли он отдать все силы искусству, помня о висящем над ним смертном приговоре?

— Да, да, я принимаю ваш довод, зер Кавир. Более того, существует ведь еще и ваше обвинение против Джама…

— Вы ведь не верите в эти фантастические небылицы? — возмутился дашт.

— Будьте любезны не перебивать своего сюзерена! Так вот, выдвигать ничем не подкрепленное обвинение против моего вассала, зер Кавир, — очень и очень серьезное дело. Но и его слова против вас бездоказательны. А теперь вы оба выслушаете мой вердикт.

Вы, Кавир бад-Матлум, завершите начатую работу. После вы имеете право остаться под защитой Хершида, но, если дашт соберет бесспорные доказательства вашей вины, я выдам вас ему. Либо вы можете бежать в другие земли на свой страх и риск, потому что там Джам имеет право преследовать вас.

Вы, Джам бад-Коне, обязаны соблюдать эти условия. Пока господин Кавир находится на моей территории, не вздумайте посылать какого-нибудь головореза убить его. Если подобное произойдет, я знаю, где искать виновного. По-моему, мой вердикт абсолютно беспристрастен.

— Тогда, — прорычал Джам, — мне остается только один выход! Кавир бад-Матлум, или как тебя там, я вызываю тебя на поединок! Ты шпион, негодяй, вор, трус и ублюдок, попытайся опровергнуть это своим оружием! — с этими словами дашт сорвал перчатку и бросил ее в Хассельборга.

Король вздохнул:

— Я-то думал, что все улажено. Между прочим, я сомневаюсь в том, что дворянин с вашим высоким титулом имеет право опуститься до поединка с человеком такого низкого социального статуса, как господин Кавир.

— В таком случае вспомните дуэль Ездана с Киштаспанду, которая состоялась в прошлом году, — парировал Джам. — Художник считается выше простолюдина и может быть вызван на бой.

— Эй-эй, — остановил спор Хассельборг. — У нас в Малайере так дела не делаются. Объясните кто-нибудь. Дашт хочет со мной драться, верно?

— Еще как!

— А если у меня нет такого желания?

Джам издевательски рассмеялся:

— Разве я не говорил, что ублюдок слаб печенью! Он уже готов удирать! Ну, уважаемый зер, тогда вы получите пяток увечий в качестве клейма своей трусости. Я начну с ушей, потом…

— Можете не продолжать. Выбор оружия предоставляется мне?

— Разумеется. Любое оружие из утвержденного законом: копье, пика, кинжал, секира, булава, алебарда, гизарма[29], цеп, дротик, лук, арбалет, праща или метательный нож. Со щитом или без него, в доспехах или нет, пешим или верхом. Я согласен на любое названное тобой оружие, ведь ты будешь двенадцатым из пытавшихся выстоять против меня. А двенадцать — мое счастливое число.

Догадываясь, что случилось с предыдущими одиннадцатью, Виктор вынул кастет и показал его королю:

— Это дозволено?

— Нет, нет, нет! Мы не дикари с Колофтских болот, чтобы молотить друг друга кулаками.

— Тогда арбалеты, без доспехов, пешими, — решил Хассельборг, прикинув, что мастер стрельбы из винтовки получает наилучший шанс именно с этим оружием. — Вам придется дать мне пару дней на тренировку.

— Принято, — согласился Джам. — Это будет отличная схватка, так как я главный охотник с арбалетом в Рузе. Видел мою коллекцию голов?

— Вы имеете в виду те, что на кольях над городскими воротами? Я счел их довольно пошлым выставлением напоказ своих достижений.

— Нет, дурак, голов убитых мной зверей! Ваша Грозность, позвольте мне настоять, чтобы вы приставили к этому мерзавцу стражу, дабы он не скрылся в ночи.

— Это справедливо, — ответил король. — Господин Кавир, слушайте мой приказ: перевезти все свое снаряжение в королевский дворец. Я пришлю людей, чтобы помочь вам.

А Виктор мысленно добавил: чтобы помешать сделать рывок к свободе.

Глаза Фории расширились от ужаса, когда ее герой рассказал о предстоящем бое. А Хасте посетовал:

— Какое безрассудство эти поединки! Совет в Мише недвусмысленно осудил их. Мы, священнослужители, долго старались убедить знать, что дуэль не что иное, как греховная глупость. Но дворяне бросали нам в лицо нашу же собственную астрологию, говоря: разве звезды не даруют победу тому, чье торжество предопределено? Признаюсь, этот довод действовал обескураживающе.

Хассельборг отправился к себе собираться, и Фория последовала за ним, властно велев паре приставленных к нему стражников:

— Оставайтесь за дверью, смерды! Приказываю!

Стражники то ли знали, что перед ними привилегированная особа, то ли сочли, что с такой деспотичной юной леди лучше не спорить.

Войдя в покои, она бросилась Виктору на шею и воскликнула:

— Мой герой! Любовь моя! Могу ли я что-нибудь сделать для твоего спасения?

— Вообще-то, да, — сказал он. — Ты не пришьешь пару подушечек в рукава моей старой куртки?

— Пришить подушечки? Что ты имеешь в виду?

Он терпеливо вывернул куртку наизнанку и объяснил, что именно требуется.

— А, теперь я понимаю, — догадалась она. — Швея я никудышная, но все равно не позволила бы сделать это никому другому. Когда ты наденешь свою куртку, оккультная сила моей любви проникнет в твою кровь и придаст тебе мощи и мужества для великих подвигов.

— Это было бы неплохо, — только и ответил Виктор, укладывая вещи.

— Так и произойдет. Смертью этого грязного мерзавца ты отомстишь за мои унижения.

Некоторое время Фория молчала, неловко работая иглой, затем оторвалась от шитья и спросила:

— Кавир, почему ты так холоден со мной? Ты холоднее, чем большая статуя Карара в Мише!

— В самом деле?

— Да, в самом деле. Разве я не давала тебе понять о своем желании всеми способами, дозволенными порядочной девушке? И даже не очень дозволенными? Послушай, дядя может сегодня же вечером соединить нас навеки обрядом, тогда даже доур не в праве запретить мне сопровождать тебя во дворец и остаться там с тобой. Ты станешь моим мужем, и, какая бы судьба ни ожидала нас, нам будет, что унести с собой в могилу. Смерть все равно придет, рано или поздно, давай же, не упусти свое счастье.

Хассельборг уже начал беспокоиться, что своей настойчивостью она вынудит его сказать «да». Александра была далеко, и когда он смотрел на эту очаровательную фурию, то собирал в кулак всю силу воли, чтобы не ответить согласием на столь заманчивое предложение. Скорее всего, он бы так и поступил, но тогда пришлось бы признаться, что он — землу.

Виктор взял себя в руки:

— Фория, я благодарен тебе за заботу, но брак — дело серьезное, а не пролог к поединку. К тому же я не ожидаю ранней смерти, во всяком случае — не в этот раз.

— Тогда сами заканчивайте свое шитье. Надеюсь, вы исколете свои пальцы! — она бросила куртку ему в лицо и стремительно вышла, хлопнув дверью.

Виктор усмехнулся, и в этой кривой улыбке отразились смешанные чувства: ирония над собой, жалость к ней и досада на обстоятельства, поставившие его в такое неловкое положение. Он поднял куртку, надел очки и начал исполнять приказ Форин. Оказавшись между любвеобильной и взбалмошной девушкой и вспыльчивым даштом Руза, Хассельборг хорошо понял состояние Одиссея, когда тот пытался проплыть между Сциллой и Харибдой.

Вечер во дворце прошел уныло. Приставленные к Хассельборгу стражники, получили, очевидно, королевский приказ прицепиться как репейник. Он хотел было поболтать с придворными о Замбе и ее новом короле, но те оказались неожиданно невосприимчивыми к его включенному на всю мощь обаянию. Виктор решил, что их стесняет присутствие мрачных стражей, но один из придворных указал на другую причину:

— Не то чтоб мы вас не уважали, господин Кавир, но мы опасаемся общаться запанибрата с обреченным, ведь вы погибнете в предстоящей схватке. Невезение — та же болезнь, а мы не хотим заразиться.

Хассельборг мрачно удалился в свои новые покои. Хасте и Фория какое-то время составляли ему компанию. Девушка играла в саму любезность, а жрец был по обыкновению разговорчив и казался расстроенным.

— Как вы понимаете, — сказал он, — господствующая Церковь официально не одобряет магию. Но как частное лицо я мог бы связаться с одной из местных ведьм, которая наложит чары на арбалет дашта…

— Валяйте, — разрешил Хассельборг.

— Я не очень-то верю во все эти заклинания, но нельзя отрицать, что в мире случаются-таки странные вещи, не объясненные существующей религией. Как говорит принц в пьесе Харлана…

Наконец многоречивый жрец ушел, так как подошло время еженощных астрономических наблюдений. Фория не слишком охотно последовала за ним.

Оставшись один, если не считать вездесущих стражников, Виктор попробовал почитать витиеватую гозаштандскую книгу, но вскоре сдался. Он не очень хорошо улавливал смысл фраз, а пользоваться словарем значило выдать себя. Кроме того, этот стихотворный рыцарский роман казался нескончаемым продолжением эпических поэм Ариосто и Веги Каприо.

Пленник попытался разговорить стражников, те пошли на контакт, но вести беседу ему приходилось самому. Он обронил несколько намеков насчет своего побега из росидской тюрьмы:

— …Мне повезло в одной передряге: я нашел сподвижников и был в состоянии щедро отплатить им. Друг, который помог мне в Росиде, никогда больше ни в чем не будет нуждаться…

— Это очень интересно, зер, но во дворце такое невозможно, — отреагировал один.

— Да?

— Да. Доур прекрасно разбирается в людях и с предельной тщательностью отбирал в личную стражу тех, кого невозможно подкупить или чем-либо прельстить.

Виктор обратился к другому:

— Ты согласен с этим, приятель?

— Целиком и полностью, зер.

«Либо он такой же честный, — подумал детектив, — либо боится говорить при товарище. Остаться бы с ним наедине…» Но этому желанию не суждено было сбыться, так как стражники явно получили приказ следить не только за пленником, но и друг за другом. Уразумев безнадежность ситуации, Виктор преисполнился отвращения к жизни и отправился в постель. Там он начал обдумывать совсем уж фантастические планы спасения, типа уговорить стражников смотреть в другую сторону, когда он будет сбегать. Он все еще думал об этом, когда заснул.

На следующее утро Хассельборг спустился в королевский арсенал позаимствовать арбалет. Оружие должно подходить к длине его руки, а тетива — быть достаточно упругой. Выбрав, он отправился поупражняться на плац, где на следующее утро и состоится бой.

Но на плацу к нему тут же подбежал какой-то придворный:

— Господин Кавир, вам сейчас нельзя появляться здесь с оружием.

— Это еще почему?

— Таковы правила. С тех пор, как во время тренировки зер Гвастен «случайно» проткнул своего будущего противника, пандра Лушта, стрелой, доур запретил двум вызванным на бой дворянам упражняться здесь одновременно.

Хассельборг обратил внимание на толпу придворных неподалеку. Будучи ростом повыше большинства стоящих в ней, он вскоре разобрал, что они наблюдают за воинским искусством Джама бад-Коне.

— Хорошо, подержите мой арбалет, пока дашт не закончит стрелять, — смирился Виктор, отдавая оружие.

— Да, но я не могу позволить вам прогуливаться здесь, пока он вооружен, вы ведь понимаете, не так ли?

— О, я буду осторожен и не приближусь к нему.

В сопровождении своих стражей Хассельборг подошел чуть ближе к толпе и некоторое время тихо наблюдал за Джамом. Вскоре его присутствие заметили зрители и сам дашт, последний одарил его презрительной усмешкой через плечо и снова переключился на свою мишень.

Система тренировки требовала, чтобы дуэлянт стоял с невзведенным арбалетом в руках спиной к цели. По сигналу свистка он должен выхватить из-за пояса стрелу, взвести арбалет, резко повернуться и выстрелить. Мишень была выполнена в форме человеческой фигуры. Очередная стрела дашта пронзила ее в области сердца (то есть в центре груди, где находится сердце у кришнян), добавив к зловещему скоплению дырок в этом месте еще одну. Джам не преувеличивал, называя себя отменным стрелком.

Хассельборг очень внимательно следил за действиями противника, пытаясь найти слабые места. Ему вспомнилось, как много лет назад, еще в Юридической школе Гарварда, он читал о неком прецеденте на тему устаревших законов. Примерно в 1817 году один англичанин, проигрывая судебный процесс, вызвал своего оппонента на поединок, называемый «божьим судом». На турнирной арене он появился в рыцарских доспехах с головы до пят, с мечом и копьем. Его противник манкировал боем, и англичанин заявил, что выиграл процесс. Юристы лихорадочно засуетились и обнаружили, что этот умник и впрямь-таки выиграл дело. На следующей же сессии парламент в срочном порядке отменил судебные поединки.

Через час-другой дашт закончил и промаршировал прочь, сопровождаемый ратниками, захваченными из Росида. Некоторые из местных дворян задержались, желая посмотреть на выступление Хассельборга.

Однако тот не собирался ставить себя в дурацкое положение на глазах честной компании. Он лениво сидел на скамейке, пытаясь разговорить своих стражей на предмет техники арбалетной стрельбы.

— У нас в Малайере порядки немного иные, но, наверно, у вас, местных, идеи получше…

Неподкупный стражник, которого Виктор безуспешно прощупывал прошлым вечером, оказался энтузиастом, требовалось только подкидывать ему очередной вопрос, и рассказ мог длиться бесконечно. Заскучавшие зрители вскоре разошлись кто куда.

— Теперь и я немного попробую, — сказал Хассельборг, которому распорядитель после ухода Джама отдал арбалет. — Не забудьте, что в моей стране пользуются арбалетами иного типа, и поэтому сперва возможны промахи.

Он таки отправил несколько стрел в молоко. Вся беда с этой штукой состояла в том, что у нее отсутствовал прицел, но это поправимо.

— Где можно найти пару булавок примерно такой длины и с такими круглыми головками? — он изобразил что-то типа корсажной булавки.

— Я достану, — вызвался энтузиаст, — моя подружка служит горничной у шерги Мандат. Я не имею права вас оставить, но пошлю слугу.

Через полчаса Хассельборг получил свои булавки. Он всадил одну в деревянное ложе арбалета неподалеку от дульного конца, рядом с желобом для стрелы, а вторую в соответствующую точку сзади. Совместив линию, проведенную через головки булавок, с мишенью, он сделал несколько тренировочных выстрелов, каждый раз корректируя положение прицела. Наконец Виктор добился стопроцентного попадания.

— Клянусь всеми богами! — воскликнул знаток воинских искусств. — Что же это такое придумал наш любезный господин Кавир? Клянусь носом Тайязана, эта новейшая выдумка наверняка смертельна!

— О, там, откуда я родом, эта выдумка далеко не нова, — заверил его Хассельборг.

Итак, проблема попадания в цель снята, осталось подумать, как помешать цели попасть в него. Вспомнив, что Джам стрелял исключительно из положения стоя, детектив спросил:

— Есть правила, требующие от участников поединка стрелять стоя?

— А из какого же еще положения стрелять? — удивился энтузиаст.

— Я видел, как стреляли с колена, — возразил другой стражник. — Бывший инструктор доура учил припадать на колено для стрельбы из-за стены или другого препятствия. Это было еще до тебя, Ардебил.

— Так как насчет правил? — повторил вопрос Хассельборг.

— В правилах нет конкретных указаний, следовательно, они позволяют стрелять из любого положения, — ответил Ардебил. — Насколько я понимаю, вполне законно даже просто треснуть своего противника прикладом.

Хассельборг взвел арбалет и перешел в положение для стрельбы лежа, радуясь подушечкам на локтях куртки. Смущало лишь то, что каменные плиты на учебном плацу могли быть и почище. Стрелял он, несмотря на это, настолько точно, что охранники восхищенно присвистнули.

— Следуя кодексу рыцарской чести, стоило бы предупредить дашта о том, с чем он столкнется, — заметил один из них.

— Но вы ведь не хотели бы испортить такой сюрприз, не так ли? — отозвался Виктор.

На следующее утро Хассельборг стоял на тех же каменных плитах внутреннего двора и слушал речитатив гофмаршала, который зачитывал правила состязания:

— …И на концах плаца вам вручат ваши арбалеты. Вы будете стоять лицом к стене, не делая до свистка ни единого движения. После сигнала вы можете драться, как вам заблагорассудится, и да даруют звезды победу правому.

Гофмаршал находился за небольшой деревянной стенкой, примерно в метр длиной и высотой по грудь, за ней он мог спрятаться, если бой станет слишком жарким. Во дворе кроме него и дуэлянтов никого больше не было, но из окон дворца за поединком следило множество глаз. Король Экрар, верховный жрец Хасте, Фория…

— Станьте спина к спине, — велел распорядитель, — и начинайте расходиться. Раз-два, раз-два… Вы готовы?

Хассельборг уткнулся взглядом в каменную кладку, ощущая, как его спина, куда он в любой миг ожидал получить от вероломного Джама железную стрелу, покрывается испариной. Он находил, что узаконенная дуэль действует ему на нервы сильнее, чем он ожидал. Бой — другое дело. Ему доводилось побывать в нескольких еще на Земле, и тогда все закончилось фатально для его противников. В первом своем бою он почувствовал тошноту, но потом стал воспринимать подобное испытание как нечто само собой разумеющееся. Теперь же к нему вернулось то неприятное, дрожащее ощущение. Стоишь тут как дурак и намеренно рискуешь жизнью на глазах у зрителей.

Пронзительно заверещал свисток. Внутренне напрягшись, Виктор уронил нос арбалета наземь, сунул носок сапога в стремя на конце оружия и с усилием натянул тетиву. Та с легким звуком пошла назад, войдя в паз. Выдернув из-за пояса стрелу, он резко повернулся, бросился на землю и вложил стрелу в желобок.

Джам бад-Коне прицеливался, когда Хассельборг навел головки булавок на одну линию с самой блестящей из медалей на груди дашта. Тот, секундно заколебавшись, поднял глаза на упавшего без выстрела противника и снова опустил их к прицелу.

Виктор нажал на спуск. Приклад резко дернулся при отдаче, а стрела с гудением унеслась, подымаясь и опускаясь на несколько сантиметров в своей настильной траектории.

А затем в голове у Хассельборга что-то взорвалось, и свет погас.

Глава 10

Чьи-то руки пытались перевернуть его. Виктор очнулся и открыл глаза, голова страшно болела. Кто-то молвил:

— Он жив.

— Чего не скажешь о другом, — заметил другой голос. Эта болтовня создавала в голове у Хассельборга глухой рев.

С огромным усилием он сел и ощупал макушку. Рука вымазалась в крови, но, по крайней мере, осколки черепа не терлись друг о друга, словно льдины в арктический шторм. Значит, стрела дашта лишь чиркнула по его скальпу и снесла не голову, а шляпу, лежавшую сейчас на камнях у стены.

— Со мной все в порядке, — заверил он собеседников, — не беспокойтесь.

Ему совсем не хотелось, чтобы пальцы какого-нибудь кришнянина, обследуя его черепушку, шарили среди приклеенных антенн.

— Слушай! — произнес чей-то голос. — Это ж новый способ целиться из арбалета, клянусь звездами! Будь у нас такой в битве под Меозидом…

— …Не по-рыцарски, клянусь Кондиором, ему следовало предупредить Джама…

Внезапно Хассельборг сообразил, что на него смотрит король. Пошатываясь, детектив поднялся на ноги и, обретя равновесие, обратился к монарху:

— Государь?

— Господин Кавир, — ответил Экрар, — вы лишили меня доброго вассала, бравого воина. Но в живых мог остаться только один из вас, и я не так уж недоволен, что это оказались вы. Да, Джам был сильной и верной правой рукой, но нельзя отрицать, что и хлопот с ним хватало. Да-да, хлопот. Похищать дворянок — это никуда не годится. Полагаю, придется присутствовать на его торжественных похоронах. Варварские штучки эти похороны! А вы, господин живописец, отправляйтесь-ка к лекарю, пусть он заштопает вам макушку, и возвращайтесь к рисованию. И портрету лучше оказаться теперь очень и очень хорошим: за него заплачено жизнью моего вассала.

— Спасибо, Ваша Грозность, но боюсь голова у меня сейчас в таком состоянии, что картина будет выглядеть весьма ужасно. Не могли бы мы отложить следующий сеанс по крайней мере на день?

— Нет, ничтожный! Когда я говорю, что желаю сегодня… Хотя, наверно, вы и правы. Не хотелось бы, чтоб из-за вашего плохого самочувствия мой нос на портрете гулял по моему лицу, словно река Пичиде по Гозаштандской равнине. Заштопайте себе голову, отдохните хорошенько и потом приступайте к работе. Однако не покидайте пределов столицы.

— Полагаю, стражники мне больше не потребуются?

— Да-да, они свободны.

— И вы не против, если…

— Если что? Если что?

— Ничего, Ваша Грозность. Вы и так уже оказали мне достаточно милостей, — покачнувшись, Виктор отвесил поклон. Он собирался попросить дозволения переехать обратно в замок Хасте, где было гораздо удобнее, но вовремя сообразил, что тем опять поощрит матримониальные замыслы Фории.

Семенящим шагом король удалился. Детектив принимал сдержанные поздравления верховного жреца и бурные восторги его племянницы по поводу своей чудесной победы. Внезапно к нему обратился некий господин неотесанного вида:

— Господин Кавир, могу я с вами поговорить? Я — Ферзао бад-Ке, капитан личной гвардии покойного дашта.

Отведя Хассельборга в сторонку, капитан продолжил:

— Теперь, когда смерть дашта отменила нашу присягу ему, мы с ребятами думаем: а что же дальше? Джам был хорошим парнем, хоть и легкомысленным с деньгами, так что мы не всегда вовремя получали содержание. Титул наследует его старший сын, но он пока мал, и потому вдова станет регентшей. Эта кислая дамочка настолько же скупа, насколько расточителен был ее муж. Несомненно, она начнет с того, что рассчитает половину из нас и урежет плату остальным. Вот мы и гадаем: не захотите ли вы, в соответствии со старинным обычаем, взять нас к себе на службу? Бойцы мы бравые, свирепые и дерзкие, только прикажите — живо захватим какой-нибудь островок в море Садабао. И вы в момент станете королем, как тот парень на Замбе! Что скажете?

«Вот новая проблема на мою голову!» — подумал Виктор, а вслух спросил:

— Сколько вам платил дашт?

— Ну, по-разному, учитывалось звание, продолжительность службы и тому подобное. Примерно выходило кардов до сорока за десятиночье.

Это было весьма неплохо для обычной вооруженной банды, причем Хассельборг не сомневался, что, согласись он, появится уйма дополнительных выплат. Возможно, эти ребятки ему и пригодятся, а деньги, данные жрецом, оплатят их службу на какое-то время вперед.

— Я согласен, — сказал он.

Но далеко не все ратники Джама захотели служить у господина Кавира. Кто-то отказался сразу, другие отложили решение, сказав, что обдумают этот вопрос в Росиде после похорон бывшего хозяина. Tant mieux[30]: денег хватит на более долгий срок. Всего под началом Хассельборга оказалось двадцать девять головорезов.

Закрывшись у себя в покоях, Виктор принял таблетки от головной боли и попытался изучить свою рану. К несчастью, та находилась на самой макушке и разглядеть ее с помощью одного зеркала не представлялось возможным. Провозившись с полчаса, он приспособил второе зеркало так, что смог смотреть на себя сверху вниз.

Он смыл запекшуюся на волосах вокруг раны кровь, состриг часть волос миниатюрными ножницами из своего швейного набора, обработал рану противовоспалительным средством и заклеил кусочком бактерицидного пластыря. Работа непрофессиональная, но должно сойти.

Занимаюсь всем этим, Виктор обратил внимание, что корни волос выдают их природный каштановый цвет. Он мысленно поблагодарил новуресифийского парикмахера, продавшего ему специальную краску для волос на этот случай, и кисточкой нанес раствор. Антенны держались вполне надежно, а вот один из заостренных кончиков ушей начинал отставать, и его пришлось подклеить.

Большую часть дня он продремал, а затем отправился на ужин в замок Хаете, как то было обещано, чтобы отпраздновать победу. На сей раз у него имелся законный предлог отвергнуть хозяйские коктейли, сославшись на раненую голову. Это было тем более удачно, что сии алкогольные напитки уже начинали нравиться детективу.

За ужином он попросил жреца:

— Расскажите мне о Замбе и ее новом правителе.

Тот поднял антенны:

— Почему вы этим интересуетесь, сын мой? Я полагал, что вас интерес к новоиспеченному королю ограничивается получением с него денег за прошлый портрет.

— Да нет, я просто хотел понять, как это Энтане достиг столь многого за столь короткий срок. Когда я писал его портрет, он не произвел на меня впечатления неординарной личности. Интересно, что он собирается делать, будучи королем.

— Все во власти звезд.

Знакомый молодой жрец, прислуживающий Хасте, вошел и шепнул что-то хозяину.

— Астрологу не спокойнее, чем врачу, — пожаловался верховный жрец. — Сейчас я должен проверить появление Райорда на ночном небе. Фория, прикажи, пожалуйста, повару немного обождать с ужином.

После его ухода девушка внимательно посмотрела на Хассельборга бездонно-зелеными раскосыми глазами.

— А я могла бы сообщить новости о Замбе. Куча знакомых сплетниц из королевского дворца все уши мне прожужжали, болтая о них.

— Что за новости?

— Я лишь сказала, что могла бы сообщить, — улыбнулась она.

— Что вы имеете в виду? — спросил Виктор, уже догадываясь о ее намерениях. Ох, мама, снова — здорово!

— Что могла бы стать ценной помощницей герою, но не собираюсь запросто одаривать милостями того, кто лишь поблагодарит да и уедет восвояси, забыв обо мне.

— Придворные сплетни действительно настолько ценны?

— Придется поверить мне на слово: есть важные новости о короле Энтане.

— Боюсь, что не могу купить кота в мешке, — покачал головой детектив и, увидев страдание на лице Фории, добавил: — Конечно, вы понимаете, как я привязан к вам, а если слухи будут в тему, то это станет весомым вкладом…

— Хорошо! Не будем больше фехтовать деревянными мечами. Обещай мне, что если новости и правда окажутся важными, то ты женишься на мне тут же!

— Нет.

— О, ты несносен! Выходит, я должна отдать все, что мне известно, а ты еще будешь раздумывать, делать ли мне одолжение! Я что — так уродлива?

— Нет.

— Что же тогда?

— Дело принципа.

— Принципа! Будь прокляты твои принципы! — в волнении она принялась расхаживать взад-вперед, бушуя гневом. — Мне следовало бы нанять какого-нибудь головореза всадить сталь тебе в глотку, дабы увидеть: потечет ли из раны кровь или всего лишь чернила! Ничтожество! Никогда не встречала я подобного мужчины! Можно подумать, что ты…

Происходящее все больше и больше переставало нравиться Хассельборгу, так как искушало его либо принять домогательства Фории, либо окончательно порвать эти двусмысленные отношения.

— Ну? — вопросила жреческая племянница.

— Я уже объяснил! Мне очень хотелось бы услышать ваши новости, и чем больше вы мне поможете, тем больше я буду вам благодарен. Но я решительно не стану обещать жениться на вас. Во всяком случае, на данном этапе.

Она перевела дух и решилась:

— Хорошо. Я расскажу вам, что слышала, а вы потом поступайте, как хотите! Уезжайте куда глаза глядят, швыряйтесь мной, браните и бейте, как вам будет угодно! Я ничего не требую взамен, кроме как поверить, что я действительно люблю вас и желаю добра.

— Я верю этому. И, может быть, когда-нибудь смогу ответить взаимностью. Итак, что за информацию вы хотели сообщить?

— Король Энтане и его королева готовятся отплыть с Замбы в Маджбур.

Хассельборг резко выпрямился в кресле:

— Зачем?

— Этого не знаем ни я, ни тот, кто поведал мне новость. Очевидно, чтобы купить что-то или для торговых переговоров с синдиками вольного города. Но разве в этом суть! Разве вы не понимаете, в чем ценность моей информации?

— В чем же?

— У вас имеется какое-то таинственное дело к новоиспеченному королю. Не исключено, что он откажет вам в аудиенции. Пока Энтане на острове — вам к нему не подобраться, так как галеры Замбы занимают в море Садабао господствующее положение. А вот когда он окажется на материке… Теперь понимаете?

— Да, и большое спасибо. Но как мне теперь уехать из Хершида, не вызвав раздражения короля Экрара? Ведь в противном случае он бросит за мной в погоню свою армию.

Фория на миг задумалась и предложила:

— Наверное, я могла бы попробовать убедить его. Этот старый багган сильно ко мне привязан, хотя порядком недолюбливает моего дядю. Не знаю, прислушается ли он к моим словам. Если я уговорю его, вы женитесь на мне?

— Нет, милая, — улыбнулся Виктор. — А вы крайне настойчивая юная особа, не правда ли?

— Шутки тут неуместны! Разве вы не видите, что в клочья разрываете мне печень? О Кавир, я всегда мечтала о таком мужчине… — воскликнула девушка и расплакалась.

Хассельборг принялся успокаивать ее, но безуспешно, тогда он изменил тактику и приказал:

— Возьмите себя в руки. По-моему, я слышу, как возвращается ваш дядя.

Спустя мгновение Фория вновь стала степенно-вежливой хозяйкой дома. А детектив подумал, что тому мужчине, с которым она свяжет свою судьбу, скучать не придется никогда.

На следующее утро Хассельборг явился к королю со словами:

— Да порадует это Вашу Грозность: голова у меня больше не болит…

— Вот как? Хорошо! Превосходно! Тогда возобновим наши сеансы. У меня есть свободный часок сегодня вечером…

— Минутку, государь! Я не договорил. Рана не беспокоит меня, но впечатлительная натура художника потрясена поединком. Я никак не смогу хорошо работать, пока не успокою нервы.

— И когда же это произойдет?

— Сложно сказать, ведь это моя первая дуэль.

— Правда? А держались вы неплохо.

— Спасибо. Осмелюсь предположить, что к концу ближайшего десятиночья буду готов продолжить портрет.

— Хм-м-м. Придется позволить вам некоторое время поболтаться по дворцу в праздности, флиртуя с дамами, пока не приведете в порядок свою впечатлительную натуру. Непредсказуемый народ эти художники! На вас нельзя положиться: вы, как старик Хасте, обещаете и никогда не выполняете.

— Сожалею, повелитель, что испытываю ваше терпение, но талант живописца — тот же божий дар и требует бережного обращения. В любом случае, вы ведь все равно отправляетесь на похороны Джама бад-Коне?

— Это правда, меня несколько дней не будет в столице.

— Вот и отлично. Не разрешите ли вы мне тоже отлучиться из Хершида?

— Куда это? — подозрительно спросил Экрар.

— Хотелось бы провести день-другой в Маджбуре. Смена обстановки — лучший отдых, знаете ли.

— Нет, не знаю! Вы, художники, действительно нестерпимы! Вам даден выгодный заказ, любой согласится, что я великолепная модель. Один престиж написать портрет доура вполне окупит ваше время, навсегда подарив вам репутацию придворного живописца. Кроме того, я простил вас, когда вы убили моего верного вассала. И где благодарность?! Сплошные отговорки, задержки, благовидные предлоги! Я не потерплю этого! Смерд, считай себя… Нет, погодите. Вы желаете отдохнуть — вот и отправляйтесь со мной в Росид, а по пути можно и портретом заняться.

— О государь! Во-первых, церемония похорон окончательно расстроит мои нервы. А во-вторых, люди покойного Джама вряд ли сочтут меня желанным гостем.

— Верно, верно. Но ведь ваша поездка в вольный город Маджбур может оказаться лишь предлогом для выхода из-под моей юрисдикции. Вы сбежите, оставив мне за все мои хлопоты карандашный набросок.

— Ваши сомнения легко опровергнуть, повелитель. В Хершиде я оставляю приличную денежную сумму и нанятый мною отряд ратников. К тому же существует такая мелочь, как будущий гонорар за картину, заказанную вами. Не думаете же вы, что я способен бросить все это?

— Полагаю, что нет. Тогда отправляйтесь в свое дурацкое путешествие, и да помогут вам боги, если вы не вернетесь, как обещали!

— Не могли бы вы дать мне рекомендацию к кому-либо в Маджбуре? Скажем, к вашему послу.

— Хорошо, у меня есть там постоянный представитель, господин Горбоваст. Наэн, составь необходимую бумагу прямо сейчас, и я подпишу.

На сей раз Хассельборг очень внимательно отнесся к составлению рекомендательного письма. Он встал перед секретарским столом, пытаясь прочесть текст, что оказалось весьма трудным делом. Витиеватые буквы гозаштандоу и так-то тяжело разбирать, а сейчас письмо лежало вверх ногами. Все же никаких смертоносных слов типа «шпион» Виктор не увидел.

Только-только настал полдень, а он уже мчался по дороге на Маджбур. Детектив даже не попрощался с Форией, ограничившись устным посланием через вестового, так как опасался очередной сцены или требования взять девушку с собой. Возникало, правда, искушение захватить с собой кого-нибудь из нанятых громил, но Виктор подавил это желание. Во время совместного путешествия кришнянин почти наверняка догадался бы о земном происхождении Хассельборга.

Проезжая мимо железной дороги, Виктор обогнал ежедневный поезд из Хершида в Кадар, влекомый биштаром. Пара юных туземцев весело помахала ему из окошка, точь-в-точь как ребятишки на Земле. Он вскинул руку в ответном жесте и одновременно впервые на этой планете ощутил тоску по дому. У детектива перехватило дыхание, когда он достал платочек милой Александры и просто взглянул на него.

В предместье Кадар путешественник прибыл поздно вечером второго дня пути. На последний паром в Маджбур он опоздал, но провел ночь без происшествий, а наутро воспользовался первым же судном. Большая баржа приводилась в движение дюжиной гребцов на больших веслах, которым помогал западный ветер, надувавший два треугольных латинских паруса. Низкие берега устья Пичиде открывали вид на море Садабао, сверкавшее под лучами восходящего солнца.

Военная галера с катапультами на носу прошла мимо, грохоча веслами в уключинах. Тяжелое купеческое судно пыталось пробиться в порт против ветра, но у него это плохо получалось. В конце каждого галса его поворачивали через фордевинд, словно судно с прямым парусным вооружением, вместо того чтобы лечь на другой галс, опуская в то же время верхние концы латинских рей и подымая нижние для разворота желтых парусов. В ходе этого сложного процесса корабль, дрейфуя вниз по течению, терял набранное раньше расстояние. «Почему наши не показали им, как оснастить настоящий косой парус?» — удивился Хассельборг, но вспомнил декларацию Межпланетного Совета.

Начинающийся скандал отвлек детектива от наблюдений. Оказалось, что его айя слопал один из фруктов, которые некий кришнянин вез на продажу. Чтобы умиротворить этого скандалиста, пришлось купить всю корзину.

Горбоваст был полезен в таких существенных вещах, как рекомендация мест, где Хассельборг мог бы остановиться и поразвлечься. Вообще, хотя представитель доура не сказал этого прямо, создавалось впечатление, что многие развлечения в знаменитом морском порту носили весьма низкопробный характер, как увеселения в Шанхае или Марселе.

К сожалению, Виктор не мог спросить в лоб про ожидаемый визит короля Замбы. Предполагалось, что господин Кавир приехал сюда не за этим, и столь неподобающее любопытство вызвало бы немедленный донос королю Экрару.

Пришлось собраться с духом и прибегнуть к старому, испытанному способу — пройтись по портовым пивнушкам. (Надо отметить, что у кришнян, в отличие от большинства разумных инопланетян, имелась высокоразвитая сеть ресторанов и различных питейных заведений.) На Земле он часто добывал информацию таким методом: идешь в первую попавшуюся забегаловку, заказываешь стаканчик и завязываешь разговор с соседом. Даже если собутыльник производит впечатление человека с двумя мозговыми клетками, треп с ним может что-то дать. Если же он оказывается пустышкой, переходишь к следующему.

В небольших городках благодаря этому способу Хассельборгу почти стопроцентно удавалось получить нужную наводку, хоть иногда на это требовался не один день. Минусом было то, что данная тактика всегда переполняла его болезненными страхами подцепить инфекцию и тяжело сказывалась на его закодированном организме.

Итак, уже вечерело, а Виктор все еще бродил по маджбурскому порту в поисках двадцать второго болвана-собеседника. Голова и пищеварительная система сыщика чувствовали себя весьма скверно. Какие-то подозрительные типы оценивающе приглядывались к нему, но пока могучее телосложение Хассельборга и его бросающийся в глаза меч охлаждали какие-либо враждебные поползновения.

Новая жертва, матрос с далекого острова Сотаспе, обещала оказаться очередной пустышкой. Этот малый со странным именем Отврат, пьянеющий от двух стаканов, уже исчерпал свою норму и теперь горланил песни далекой юности. Его диалект был понятен лишь на половину, а подробности в песнях звучали такие, что сделали бы честь любому психоаналитику. Виктор стал озираться в поисках спасения.

На другом конце скамьи беседовали двое. Один, сидевший лицом к Хассельборгу, походил на крестьянина и говорил медленно, с нажимом. Лица второго не было видно, но вот он обернулся позвать трактирного слугу, и детектив от удивления расплескал свой напиток.

Это был Чжуэнь Ляо-цзы.

Глава 11

— Извини, приятель, но я вижу старого друга, — бросил Виктор собутыльнику, обошел стол и мягко опустил руку на плечо Чжуэня со словами:

— Ни хо бу хо?

Тот повернул голову, слегка улыбаясь без всяких признаков удивления.

— Во хо, — ответил он по-китайски, а затем переключился на гозаштандоу: — Странно встретить тебя здесь! Санандадж, — обратился он к собеседнику, — это мой старый друг… э… мой старый друг…

— Кавир бад-Матлум, — представился Хассельборг.

— Конечно. Познакомься с господином Санандаджем, сейчас он крайне увлекательно повествует мне об альманахах, — Чжуань подмигнул старому знакомому. — А я все гадал, сколько тебе понадобится времени, чтобы заметить меня? Но ты бросил своего приятеля-морехода.

— Он занят пением.

— В самом деле? Тогда мы должны их познакомить. Господин Санандадж расскажет парню об альманахах, а тот ему споет. Самая развеселая комбинация.

— Идет. Эй, Отврат!

Детектив приволок сопротивляющегося матроса и усадил его услаждать слух Санандаджа, который продолжал талдычить про альманахи, пытаясь перекричать нового знакомого. Под прикрытием возникшего в результате шума Хассельборг спросил Чжуэня:

— Под каким именем вы разгуливаете?

— Ли-яо. По-другому аборигенам не произнести первую часть моего имени. Фамилию же они и вовсе не выговаривают, у них получается Чувон или что-то вроде этого. А теперь расскажите мне о своих приключениях.

— Рановато. Лучше расскажите о своих. Вы избрали странное место для исследования экономических условий планеты с целью организации высококачественного импорта и экспорта, не правда ли?

— Да, возможно, несколько странное.

— Вы такой же экономист, как я лавочник! Признайтесь, что вы полицейский.

— Ши бу ши?[31] — улыбнулся Чжуэнь.

— Перфейтаменте[32]. Я думаю: мы сможем принести друг другу больше пользы, работая вместе.

— Вот как? И что же вы предлагаете?

— Обоим выложить карты на стол. Вы следите за моей мыслью?

— Очень интересная мысль.

— Вот вы сейчас гадаете: как нам убедиться в честности друг друга. Скажите, вам известно о моем задании?

— Нет.

— Отлично. Я откроюсь вам, а там уж сами решайте, стоит ли вам тратить время на взаимную откровенность. Вряд ли вам понадобится вставлять мне палки в колеса, надеюсь, что и мне не придется перейти вам дорогу.

И Хассельборг поведал о своей погоне за сбежавшей из дому Джульнар.

Когда он закончил свое повествование, Чжуэнь выглядел действительно удивленным.

— Вы хотите сказать, что некий Юсуф Батруни, исходя только из своих мелких личных мотивов, отправил вас в столь опасное, долгое и дорогое путешествие?

— Ну, если вы называете желание отца вернуть дочь мелким личным мотивом, то да.

— Какая романтическая история! Я-то думал, что вы вовлечены в какие-то глубокие дебри межпланетных интриг, во что-то, связанное с государственной политикой и межзвездными отношениями! А оказывается: вы всего-навсего гоняетесь за сбежавшей девушкой!

— Ладно, теперь как насчет вас? Мне понадобится помощь, но я не могу обратиться к туземцам по понятным вам причинам. А насколько сложна ваша задача здесь?

После некоторого размышления Чжуэнь сказал:

— Ваше предложение открыть карты мне подходит. Итак, я агент китайского правительства с особым поручением от Всемирной Федерации. Дело в следующем: некоторое время тому назад груз из пятидесяти пулеметов был отправлен с одной детройтской фабрики в Китай и предназначался нашей полиции госбезопасности. В путь-то этот груз отправился, но к месту назначения так и не прибыл. Разумеется, для большого, экономически развитого государства пятьдесят пулеметов — ничто. Однако ж согласитесь: никому не понравится, что похищенное оружие где-то гуляет, стремясь в руки преступных элементов.

Так к этому делу подключили меня. След привел сперва к тяньцзиньским гангстерам, но те забрали себе только двадцать шесть пулеметов и передали остальные некоему сотруднику «Виажейш Интерпланетариаш». Ситуация вышла за рамки национальных масштабов, и мое правительство выбило мне у В. Ф. особые полномочия. Я обнаружил, что груз доставлен на Кришну и контрабандно вывезен из Новуресифи для передачи какому-то местному властелину, собравшемуся завоевать планету или, по крайней мере, какую-то ее часть.

— А кто вывозил пулеметы из Новуресифи?

— Не знаю. Кто-то из доверенных лиц.

Детектив кивнул.

— Но кто же заказал подобную посылку? Впрочем, не отвечайте, я сам угадаю. Энтони Фаллон, верно?

— Совершенно.

Хассельборг закурил сигару, предварительно предложив ее Чжуэню, и продолжил:

— Не удивительно, что я наткнулся здесь на вас. Это было бы слишком удачным для простого совпадения. Но вы шли по следу пулеметов Тони, я — следовал за его девушкой, естественно, наши пути должны были рано или поздно пересечься. А где теперь оружие?

— Желал бы я знать, — пожал плечами китаец. — Ходили слухи, что какой-то таинственный ящик спрятали в Колофтском болоте, где скрываются разбойники. Но болото огромно, к тому же полно всяких гнусных тварей помимо разбойников. Я не стал туда соваться, так как уверен, что скоро груз переправят в Маджбур. Поэтому я здесь. Уже несколько дней осматриваю все суда и сплавляемый по реке лес, а также толкаюсь по барам в надежде ухватить какую-нибудь ниточку информации.

— Ну, кой-какую информацию подброшу вам я, — заметил детектив и передал слух о готовящемся визите Фаллона в вольный город. — Как я понимаю, экспедитор доставит груз как раз к этому времени.

— Согласен с вами. Есть ли у вас какие-нибудь связи в Маджбуре?

— Король Экрар рекомендовал меня своему посланнику Горбовасту.

— Вы сможете узнать у него, когда ожидают Фаллона?

— Не хотелось бы. Я приехал сюда под предлогом необходимости сменить обстановку и отдохнуть, с какой стати я буду интересоваться планами короля Замбы? Полагаю, старина Экрар приглядывает за мной через Горбоваста. А вы сможете?

— Постараюсь. Я дружу с верховным синдиком, который, возможно, знает точную дату. А если нет, то он знаком с гозаштандским посланником.

На следующий вечер Чжуэнь разыскал Хассельборга на самом большом пирсе, тот сидел на вершине штабеля и убедительно изображал прирожденного бездельника.

— Синдик говорит, что Фаллон должен приплыть завтрашней ночью или утром следующего дня, — сообщил китаец. — Следовательно, пулеметы прибудут вот-вот. Вы уверены, что сегодня их еще не было?

— В порт прибуксировали лодку с двумя пассажирами и без всякого груза. Еще пригнали плот леса с дальних верховьев реки, на котором не было ничего, кроме переносной печки и палатки для сплавщиков. Таматеш, мы забыли про Кадар! Там есть какие-нибудь причалы?

— Да, но они используются только для рыбачьих лодок и всего подобного. А крупные коммерческие грузы идут через Маджбур.

— Разве наши таинственные друзья не могли именно поэтому высадиться в Кадаре?

— Раньше я об этом не подумал, но такое предположение кажется вполне возможным. Что же нам в связи с этим предпринять?

— Вы останетесь караулить здесь, а я переправлюсь через реку и понаблюдаю там.

— Ладно.

Как выяснилось, паром уже вышел и вернется лишь через час. Чтобы убить время, детектив прогулялся по причалам и ближайшим улицам, зашел в пивнушку, поговорил там с очередным идиотом — еще одна пустышка. К счастью, нетерпение было не самым выдающимся из пороков Хассельборга.

Когда он вернулся к причалу, паром разгружался. Толпа следила за усилиями железнодорожников, пытавшихся успокоить своего биштара. Зрители смотрели со смесью любопытства и страха, готовые к бегству, если огромное животное сделается неуправляемым.

Наконец последний вагон с громыханием съехал с парома, паруса переставили, и шкипер дал сигнал подыматься на борт. Кое-кто из пассажиров передумал ехать, опасаясь соседства с недовольным биштаром. Другие поднялись-таки, но теснились по углам судна, оставляя для этого чудища как можно больше свободного пространства.

Понукаемый погонщиками, биштар осторожно попробовал ногой палубу. Очевидно, ощущение зыбкости ему не понравилось, и он шарахнулся назад. Железнодорожники орали, колотили животное палками и тянули за стрекала, крючья которых вонзались в толстую шкуру. Зверь сердито визжал и вращал безобразными глазками туда-сюда, но в конце концов позволил загнать себя на борт. Паром заметно осел, приняв его тяжесть.

Матросы отдали концы и оттолкнулись шестами от причала. Гребцы высунули длинные весла и, покрякивая, приступили к своей работе, разворачивая это похожее на шаланду судно в сторону Кадара. Когда паром отплыл, матросы с сильным хлопком распустили паруса, и это вспугнуло биштара. Он замотал головой, переступая с ноги на ногу, издал зловещий визг и захлестал по воздуху своими короткими хоботами.

Хассельборг стоял на вельсе, держась за штаг: отсюда можно в последнюю минуту сигануть на берег, если животное взбесится. Внезапно он вспомнил, что в кармане до сих пор лежит один из фруктов, купленных на пароме днем раньше. Некоторые он съел, некоторые скормил Аввау, а остальные рассовал сегодня утром по карманам — на обед. Теперь остался один плод, с виду похожий на мандарин, но совершенно иной на вкус.

Держа фрукт в вытянутой руке, Виктор приблизился к биштару и окликнул сидевшего на шее животного махаута:

— Эй! Он будет это есть?

— Да, зер, она это любит.

Детектив осторожно протянул фрукт, доверясь судьбе и наполовину ожидая, что вот-вот зверюга схватит его хоботом за руку и разобьет о ближайшую мачту. Однако биштариха, бросив на его лицо настороженный взгляд, деликатно взяла хоботом угощение и отправила его в рот. Хрум-хрум. После этого она успокоилась и лишь мирно прядала ушами, тем более что наполненные ветром паруса больше не хлопали.

— Спасибо, зер, — поблагодарил махаут.

— Пустяки. А для чего ее перевозят-то?

— Не знаю. Говорят, завтра или послезавтра в Хершид пойдет поезд на двойной тяге.

— Ожидается такой тяжелый состав?

— Думаю, да. Желаете узнать подробности — обратитесь к начальнику станции в Кадаре.

Эта информация навела Хассельборга на новые размышления. Они с Чжуэнем исходили из того, что Фаллон, если его не остановят, загрузит свой корабль в Маджбуре контрабандными пулеметами и уплывет обратно на Замбу. Но не планирует ли он вместо этого молниеносный десант на Хершид с целью покорения всей Гозаштандской империи? Конечно, немного странно захватывать столицу, прибывая ежедневным поездом, но ведь головорезы короля Энтане — моряки. Моряку неприлично скакать на айе или шомале, это столь же неуместно, как коню гарцевать на крыше. Кроме того, такой неожиданный ход Фаллона застанет доура врасплох.

Острый рыбный запах ударил в нос и возвестил о приближении Кадара. Когда паром причалил к пирсу, Хассельборг проследил за тем, куда железнодорожники поведут биштариху. Та с видимым облегчением проследовала по сходням и грузно затопала по главной улице, сопровождаемая воем ручных эшунов, которые при виде ее не смогли усидеть спокойно в покосившихся сараях.

Виктор отправился за животным, с чавканьем вытягивая сапоги из непролазной грязи, попутно здороваясь с бездельничающими портовыми пограничниками. На вокзале детектив, покуривая сигару, слонялся с видом пассажира до тех пор, пока не стал привычным зрелищем. Теперь его любопытство будет воспринято не как назойливое или подозрительное, а лишь как попытка убить время. Подойдя к начальнику станции, он заметил:

— Биштариха, которую ваши ребята перевезли сегодня днем, напугала всех чуть не до полусмерти. Не любит она паромов.

— Действительно, эти животные боятся плавать, — согласился начальник. — Но река здесь так широка, что мост не построить, поэтому для переправы биштаров и подвижного состава приходится пользоваться паромом.

— Планируете пустить вскоре какой-то большой поезд?

— Очевидно. Некто едет в Хершид с большой свитой: вчера его представитель заранее оплатил двадцать шесть мест. Не знаю уж, кто этот таинственный «некто», но платит он золотом, следовательно, мы должны выполнить заказ.

Они еще болтали о разных пустяках, когда с парома донесся сигнал колокола, предупреждающий об отправке. Это был последний рейс на сегодня, поэтому Виктор пустился бегом и едва поспел. Матросы уже отдавали концы, Хассельборг перепрыгнул двухметровое пространство между баржей и причалом и плюхнулся на скамью отдышаться. О пулеметах он разнюхать не успел, но информация о двадцати шести билетах до столицы представлялась более важной.

Чжуэнь, похоже, придерживался того же мнения. У него самого новостей не имелось: за день прибыло лишь одно грузовое судно, но ничего, похожего на оружие, там не было.

— А нет ли иного пути от Колофтского болота до Маджбура? — поинтересовался детектив.

— Есть две дороги до Мише. Одна идет прямо на юг из Новуресифи, другая — из деревни Коу, что на краю болота. В принципе возможно доставить пулеметы в Мише, а оттуда по большаку переправить в Маджбур. Но это маловероятно. Во-первых, путь больно кружной. Во-вторых, в республике Микарданд строго следит за порядком орден Карара и вряд ли пропустит контрабанду, — ответил китаец.

Пришло время очередного ошеломляюще-прекрасного кришнянского заката.

— Пора ужинать, — вспомнил Виктор.

— Идите в трактир — я послежу за рекой, а потом вы меня смените.

— Ладно… Посмотрите-ка, что это?

Вниз по реке плыла лодка, приближаясь к причалу, одинокий латинский парус тихо розовел в лучах закатного солнца. Взглянув на нее, Чжуэнь предупреждающе сжал запястье коллеги и прошептал:

— Лодками такого типа пользуются в районе Коу.

Ботик подплыл поближе — десять весел по каждому борту.

— Лучше нам малость отойти назад и не бросаться в глаза, — тихо сказал Хассельборг.

— Ши. Разделимся: вы контролируете этот пирс, я — следующий, — отозвался Чжуэнь. — И будьте любезны одолжить сигару, а то у меня кончились.

Виктор зевнул, потянулся и двинулся фланирующей походкой обратно к берегу, где пристроился у стены пакгауза, старательно изображая бездельника. Китаец отправился к пирсу выше по реке.

Внешне никак не проявляя своего интереса, сыщик следил за ботом. Течение, ветер и усилия гребцов быстро делали свое дело, и судно вскоре подошло к порту. Детектив разглядел экипаж, сплошь состоящий из дюжих ребят, и массивный ящик на корме. Матросы спустили парус и только на веслах причалили к пирсу, за которым вызвался наблюдать Чжуэнь. Хассельборг направился в ту сторону.

Команда подготавливала груз к транспортировке: ящик обвязали канатом, оставив петли, в которые продели шесты. Попарно встав у их концов, ребята дружно крякнули и подняли груз на плечи, на специальные подушечки. Восемь носильщиков проворно двинулись к началу пирса в сопровождении рулевого и еще одного матроса, остальные остались сторожить бот, уселись и закурили.

Китаец направился за береговой группой, Виктор — за ним. Миновав пару поворотов по узким улицам, матросы остановились у дверей большого здания с высоко расположенными окнами. Чжуэнь проследовал мимо, а детектив внезапно чрезвычайно заинтересовался витринами магазина напротив. В этом заведении явно продавали дары моря, и из-за неровного и мутноватого кришнянского стекла образцы товара выглядели еще более диковинными, чем были на самом деле.

Рулевой привел в действие железный дверной молоток, и вскоре им открыли. Со своего места Хассельборг не расслышал разговора, но носильщики подняли свой груз и промаршировали в дом. Хлоп!

Через некоторое время девять из десяти вошедших вернулись. Виктор опять вперил взор в дары моря, точнее, в один дар: эта тварь соединяла в себе самые привлекательные черты омара, осьминога и многоножки. Когда матросы удалились, так и не попытавшись пырнуть его ножом в спину, сыщик с облегчением перевел дух.

Из переулка вынырнул Чжуэнь и сообщил:

— Я осмотрел здание с обратной стороны. Никаких окон на нижнем этаже.

— Как же мы туда проникнем?

— Есть одно, расположенное не очень высоко — около двух с половиной метров над землей. Было бы, на что встать…

— И будь у нас лестница и фомка…

— Фомка? Какой Фомка?

— Конечно, не Фома неверующий! Я имею в виду небольшой ломик.

— А! Такая железная штука с крюком на конце?

— Угу. Не знаю, как это называется на гозаштандоу.

— Я тоже, но с помощью языка жестов можно договориться с продавцом. Один из нас должен сходить купить, а другой постережет.

— Хм-м-м, — промычал Хассельборг, — даже если в порту и есть скобяные лавки, все уже закрыто.

— В Маджбуре торгуют допоздна. Надо попытаться.

— Ладно. Я отправлюсь на поиски: у меня ноги длиннее ваших, а вы оставайтесь.

— Нет, лучше вы постерегите, пока я ищу. У вас есть меч, и вы, в отличие от меня, умеете им орудовать.

Виктор не стал спорить, и китаец на своих и в правду коротких ножках засеменил прочь. Детектив занял боевой пост. Закатные огни в небе давно поблекли, и три луны отбрасывали по узким вонючим улочкам пирамидальные тени. Время от времени появлялись одинокие прохожие. Из опекаемого здания вышел незнакомый субъект (явно не один из гребцов) и быстро укатил прочь на самокате. Хассельборг как раз размышлял, затянуться ли ему еще разок уже второй по счету сигарой или погасить ее, когда перед ним возник Чжуэнь с небольшой лестницей.

— Вот, — китаец протянул ломик с загнутым концом.

Оглядевшись и никого на данный момент не обнаружив, они шмыгнули в переулок, ведущий к задней стороне здания.

Искомое окошко выходило во дворик, огороженный солидной стеной с идущими поверху кольями. Но эта преграда благодаря приобретенной лесенке лишь ненадолго задержала компаньонов. Наконец лестницу водрузили под окно пакгауза.

Первым поднялся Хассельборг и атаковал окно — створного типа, со множеством маленьких ромбовидных стекол — с ломиком в руках. По долгу службы он изрядно поднаторел по части взлома, поэтому рама вскоре поддалась с легким хрустом расщепленного дерева. Сыщик просунул голову внутрь.

В свете косо падающих из высоких окон лунных лучей можно было разглядеть что-то, смахивающее на многие акры тюков, упаковочных клетей и ящиков. И ни единого движения, ни единого звука.

— Думаю, мы спустимся в помещение, не втаскивая сюда лесенку, — прошептал Виктор Чжуэню. — Я намерен спрыгнуть вниз и поразведать. Если все в порядке, залезете и вы. Мой меч у вас? Ладно, я пошел.

И он соскользнул с подоконника в пакгаузную темноту.

Глава 12

Когда детектив приземлился на ближайший ящик, то возблагодарил местных богов за кришнянские сапоги из мягкой кожи, позволившие избежать шума. Подоконник находился примерно на уровне его подбородка, так что вылезти отсюда не составит особого труда. Помимо лунного света здесь присутствовал еще трепетный отголосок свечи, находившийся где-то в другом крыле здания. С кошачьей ловкостью он прокрался по тюкам, осматривая помещение и прикидывая дальнейший маршрут. Давия (так, кажется, зовут местную богиню удачи?) по-прежнему не покинула его и показала ему путь вниз по ступеням из ящиков и мешков.

— Чжуэнь! — тихо позвал Виктор. — Все в порядке, можете не брать лесенку и захватите мой меч.

Силуэт дородной фигуры появился в окне, на мгновение заслонив луну. С удивительной для такого телосложения бесшумностью китаец спрыгнул. По штабелям товаров они спустились на пол и крадучись двинулись к свету свечи. Дважды они ухитрились заблудиться в лабиринте проходов между ящиками, но наконец вышли к нужному месту.

Хассельборг осторожно выглянул из-за горы тюков. Свеча освещала небольшое расчищенное пространство с письменным столом и стулом. Как раз за границей этого пространства и стоял ящик, за которым они охотились. Но в углу спал, прислонившись к стене и вытянув ноги, один из гребцов с барки.

Желая получше рассмотреть его, сыщик неосторожно переместился, и его ножны стукнулись о какой-то ящик с товаром, издав негромкое бряк. Глаза спящего мгновенно открылись. Две секунды понадобилось матросу, чтобы обнаружить незваных гостей. Он мгновенно вскочил на ноги, схватив лежащий рядом шамшер, и бросился на взломщиков. Виктор выхватил меч, но гребец ринулся на Чжуэня. Кривой клинок со свистом рассек воздух и лязгнул о ломик.

Хассельборг кинулся на помощь, но его удар пришелся в пустоту, так как противник успел отскочить. И налетел на детектива, рубя направо и налево. Виктор парировал по мере сил, жалея о своем малом опыте владения мечом… Лязг, дзинь, бац! Никак не удавалось зацепить ловкого матроса. Но вот китаец зашел сзади и просто тюкнул его ломиком по башке. Сабля с лязгом упала на пол, и боец последовал за ней, опустившись на четвереньки. Он помотал головой, очухиваясь, и потянулся было за шамшером.

— А вот этого делать не стоит! — от волнения Хассельборг перешел на английский, но смысл слов дошел до противника, так как детектив плашмя опустил меч на его руку.

— Ао! — воскликнул матрос.

— Заткнись! — рявкнул Виктор, вспомнив наконец гозаштандоу.

Бедолага подчинился, а китаец навалился на него всей тяжестью своего грузного тела и выкрутил его руки за спину.

— Амиго[33], — обратился Чжуэнь к компаньону, — срежь-ка где-нибудь кусок веревки и дай мне.

Хассельборг выполнил его просьбу, одновременно гадая: не пора ли отыскать какой-то менее опасный способ зарабатывать на жизнь. В пылу сражения времени на страх не оставалось, но потом возникало тошнотворное послевкусие.

Когда запястья и голени матроса оказались надежно связанными, они перевернули его и привалили спиной к стене.

— Жить хочешь? — без обиняков спросил Виктор, держа острие меча у шеи поверженного противника.

— Конечно. Вы кто, воры? Я лишь временный охранник, пока…

— Засохни. Отвечай только на вопросы, и тихо, не то пожалеешь. Ты с ботика, что прибыл из Колофта, верно?

— Да.

— Погоди, — встрял Чжуэнь. — А где постоянный сторож?

— Отправился повеселиться. Есть тут неподалеку одно милое заведение. Он давно мечтал туда зайти, беда в том, что оба работают ночью. А сегодня парню повезло: мне все равно тут сидеть до утра, вот я и отпустил его.

Китаец взглянул на Хассельборга, тот утвердительно кивнул и добавил:

— Я видел, как он уходил. Где остальная команда бота?

— Гуляют в городе, как и сторож, да поглотит Дупулан его душу!

— Когда вы отчаливаете?

— Завтра на рассвете. Настолько рано, насколько это позволят ночные забавы.

— Ты в курсе, кому предназначен этот груз?

— Говорят, доуру Замбы.

— Ты знаешь его? Видел когда-нибудь?

— Нет.

— Когда он должен прибыть в Маджбур?

— Завтра до заката.

— А от кого вы получили этот ящик? — опять вмешался в допрос Чжуэнь.

— От землянина в Новуресифи.

— Какого землянина?

— Я… э… не помню его имени, какое-то непроизносимое земло…

— Лучше постарайся вспомнить, — посоветовал сыщик, покалывая острием меча кожу пленника.

— Знаю! Вспомнил! Господин Жулиу Гоиш!

— Ого! Неудивительно, что он пытался ликвидировать меня! — присвистнул Хассельборг.

— Конечно! — догадался Чжуэнь. — Он не поверил вашему рассказу про мисс Батруни и решил, что вы разыскиваете пулеметы. Я и сам не поверил бы в мелодраму о сбежавшей девушке.

— Но почему Гоиш вообще ввязался в это дело? Что он имеет с подобной контрабанды?

— Думаю, деньги его мало интересуют. Он… э… фанатик по части прогресса.

— Вот почему он сказал на прощанье о своем уважении, «что бы ни случилось». Я действительно был по-человечески симпатичен этому прохвосту, но он видел во мне угрозу своим планам переустройства Кришны и решил устранить препятствие.

— Несомненно, — подытожил китаец и, повернувшись к пленнику для продолжения допроса, вновь переключился на гозаштандоу.

Однако новые подробности сути дела уже не меняли.

— Полагаю, мы выжали этого малого досуха, — заметил наконец Виктор. — Давайте-ка посмотрим на груз.

С помощью ломика они вскоре вскрыли ящик. Там, на оружейной стойке, в два ряда покоились двадцать четыре легких пулемета калибра 6,5 миллиметра. Отделение на самом дне ящика хранило несколько тысяч патронов.

Хассельборг вынул один пулемет и прикинул на руке вес:

— Килограмма четыре потянет. И только гляньте на этих красавцев! Они устанавливаются на любой разумный темп автоматического и одиночного огня, из них можно строчить очередями от двух до десяти выстрелов. Да с одной такой штуковиной и достаточным запасом патронов я готов справиться с целой кришнянскои армией!

— Именно так и задумал дружище Фаллон. А что мы теперь будем делать со всем этим скарбом?

— Ничего особенного не приходит в голову. Ну, утопим в реке.

— Это сорвет планы Энтони, но уничтожит улики против него и всей шайки, — возразил Чжуэнь. — Честно говоря, судьба короля Энтане меня мало волнует. Но по Кришне бродит еще достаточно подобных авантюристов-землян, поэтому главное — перекрыть контрабандный канал, идущий через «Виажейш Интерпланетариаш».

— Вы правы, к этому надо подойти серьезно. Кстати, куда девать этого идиота? — Виктор кивнул в сторону матроса. — Отпускать его не с руки, но и убивать бы не хотелось.

— А почему бы и нет? О, извините, забыл, что вы англосакс. Но что же тогда?

Хассельборг пошарил по карманам.

— Есть у меня хорошее средство. Найдется тут вода? — и детектив заглянул в медный кувшин. — Найдется. У меня есть таблетки, временно затемняющие сознание, одна вырубит бедолагу на пару недель.

— Как же власти Новуресифи позволили вам провести сюда такое?

— Тогда это милое лекарство проходило под именем обыкновенного лонговита, продлевающего жизнь. И заметьте: действительно, благодаря применению данной таблетки я получу возможность прожить подольше.

— Ваши планы?

— Усыпим нашего пленника и спрячем его в этих ящиках. Устроим потайное убежище с достаточным количеством воздуха для поддержания жизни. Его в этом складском лабиринте и за месяц никто не найдет.

— Да, но вернется сторож… И как все же быть с оружием?

Виктор поиграл с пулеметом, щелкая затвором и прищуриваясь в прицел. Дуло он, правда, старательно отводил в потолок.

— Когда-то я разбирал и собирал такие с завязанными глазами, — заявил он, отвинчивая гайку-барашек и извлекая механизм затвора. — Какие шуточки любили вытворять с нами в Отделе Расследований! Коронным номером было подождать, пока мы не выложим все части на стол, а потом спереть ударник. А ты вслепую честно пытаешься собрать пулемет без него. Вот и сейчас бы…

— Извлечь ударники?.. — догадался Чжуэнь.

— И позволить Фаллону спокойно взять свое оружие.

— Великолепный план!

И оба компаньона с энтузиазмом хлопнули друг друга по плечу. Затем детектив продолжил:

— А я рвану обратно в Хершид и подготовлю свою боевую дружину к захвату короля Замбы. Осталось решить проблему со сторожем. Когда он вернется и никого не застанет…

— То решит, что морячок тоже отправился поразвлечься. Наша задача — убедить его в этом. Итак, мы разбираемся с пулеметами, вновь заколачиваем ящик и усыпляем нашего пленника. С его шляпой и саблей я сойду за одного из членов экипажа ботика (я больше вашего похож на кришнянина) и скажу сторожу пакгауза, что прислан сменить приятеля. Утром я якобы возвращаюсь на судно, а на деле болтаюсь поблизости с целью проследить, получит ли Фаллон свое оружие. Вы тем временем скачете обратно в столицу.

— Но ведь команда ботика обнаружит отсутствие своего товарища.

— Надеюсь, они решат, что он просто загулял, и уплывут без него, — пожал плечами китаец. — Если же все-таки отправятся его искать, я тихонько улизну.

Хассельборг, сузив глаза, рассматривал пулемет.

— Послушайте, Чжуэнь, насколько сильно вам необходим Фаллон?

— Да так, средне. Мне главное — взять Гоиша и других заговорщиков с «Виажейш». Но, так как Энтони собирался нарушить закон, полагаю, следует захватить и его. А что?

— Да мне он тоже нужен. Ведь я обязан вернуть мисс Батруни отцу. А едва она ступит на борт космического корабля, как окажется под юрисдикцией Земли. Я не имею права действовать насилием.

— И?

— Скажите, что будет с Фаллоном, когда вы доставите его в Новуресифи?

— Состоится предварительное слушание его дела, на котором я предоставлю все улики председателю суда Кешавачандре. Если суд признает нашего молодца виновным, он сядет в тюрьму. Вот и все.

— Так его будут судить на Кришне? — удивился Виктор.

— Да.

— А как насчет апелляций?

— Об этом заботится Межзвездный Апелляционный суд, который раз в два года наведывается сюда. Но к чему вы клоните?

— Гадаю, нет ли способа сделать так, чтобы процесс по его делу шел на Земле. Тогда влюбленная Джульнар помчится туда безо всяких понуканий с моей стороны. Улавливаете мою мысль?

— Нет шансов: все преступления Фаллона совершены на Кришне.

— Тогда, приятель, мне он нужнее, чем вам. Этот дерзкий молодой человек — мой единственный рычаг для воздействия на мисс Батруни.

— Но разве вы не опасаетесь неприятностей с земным законодательством? Вас могут обвинить в соучастии.

— Нет. На Кришне не существует закона о выдаче преступников, поскольку здешние жители еще не имеют представления о «Habeas corpus»[34] и тому подобных вещах.

— Понимаю. Но, компаньеро[35], возможен и следующий вариант развития событий. Фаллон оказывается в новуресифийской тюрьме, и беспомощная мисс Батруни в растерянности возвращается под отцовское крылышко.

— Это как сказать. А если она так сильно влюблена, что останется торчать под стенами тюрьмы? Или отплывет на Замбу и обратится к подданным: «Ваш король в каталажке, и я, ваша королева, возьму правление в свои руки, пока он не выйдет на волю»? Женщины на троне довольно обычны в этой части Кришны. Нет, Энтони нужен мне.

— Каков ваш план?

— Он пока в зачаточном состоянии, но кое-какие идеи есть. Мне потребуется ваша помощь.

С минуту компаньоны молчали, пристально вглядываясь друг другу в глаза при тусклом свете свечи. Хассельборг очень надеялся, что Чжуэнь уступит без спора и не придется прибегать к угрозам. К тому же ему импонировала сила характера китайского агента. Этот человек был великолепным партнером, но мог стать и опасным противником.

Наконец Ляо-цзы сказал:

— Заключим сделку. Я помогаю вам поймать Фаллона. И оставляю его в вашем распоряжении, если он под присягой дает мне письменные показания против Гоиша. Возможно, власти Новуресифи захотят поближе познакомиться с «королем Энтане». В таком случае я постараюсь разубедить их. Скажу, что для его поимки понадобится целая армия, что все равно он теперь стал государственным свидетелем[36] и тому подобное. Но, если суд будет настаивать, чтобы я привел его, мне придется попытаться это сделать. Вы меня понимаете?

Виктор в свою очередь немного подумал и ответил:

— Хорошо. А теперь — за работу.

Пока детектив впихивал в рот сопротивляющемуся пленнику свою таблетку, Чжуэнь подобрал с пола шамшер.

— Вот уж не думал, что когда-нибудь воспользуюсь подобной штукой. Но я отразил ее рубящий удар какой-то фомкой! Возможно, способности фехтовальщика просто дремали во мне до поры до времени. Как там говорилось в английских средневековых пьесах? Трепещи, злодей! — и китаец свистнул в воздухе кривым клинком.

Глава 13

С тех пор как Виктор покинул Маджбур, дождь лил не переставая. Пару-тройку раз чихнув, он испугался этого вестника грядущей простуды больше, чем сражения со всеми кришнянскими армиями. Стража городских ворот Хершида узнала в Хассельборге спасителя шерги Фории и тут же пропустила, не спрашивая сопровождающих бумаг. Больше всего на свете ему хотелось свернуться калачиком в постели, наглотавшись своих таблеток, и тихо лежать, пока не исчезнет угроза болезни. Однако в замок Хасте он ворвался подобно вихрю.

— Ваше Преподобие, когда-то вы называли себя моим должником за ту небольшую услугу, что я оказал вашей племяннице, и обещали исполнить любую мою просьбу.

— Да, сын мой.

— В таком случае, — Виктор обезоруживающе улыбнулся, — моя просьба готова. Она не слишком сложна и ничего не будет стоить Церкви. Во-первых, соблаговолите послать гонца в королевский дворец к Ферзао бад-Ке, капитану моих ратников. Пусть вся дружина живенько прискачет сюда в полной боевой готовности, захватив еще пару запасных айев.

— Господин Кавир, доур уже несколько раз спрашивал о вас. Не лучше ли вам сперва лично засвидетельствовать ему свое уважение? Он в нетерпении…

— В том-то и дело! Король не должен знать о моем приезде. В противном случае он потребует, чтобы я закончил его портрет, а у меня есть более срочные занятия. Во-вторых, отправьте какого-нибудь лакея купить мне несколько шутих для фейерверка, что выстреливают разноцветными огненными шарами.

— Это сделают, сын мой.

— И, наконец, не выделите ли вы одну из камер вашего подземелья для незваного гостя?

— Господин Кавир! Что вы затеваете? Надеюсь, вы не хотите в качестве благодарности вынудить меня на греховные поступки?

«Старик пошел на попятный», — подумал Хассельборг. Он вспомнил замечание короля Экрара о привычке жреца много чего обещать, но ничего не выполнять и решил держаться напористо.

— Ваше Преподобие, в моей просьбе нет ничего идущего вразрез с высшими интересами Гозаштанда, и вы сами в этом убедитесь. А обещанная вами благодарность мне сейчас совершенно необходима.

Вошла Фория и подчеркнуто официально поздоровалась с Виктором. Но, когда Хасте начал отдавать распоряжения слугам, она сбросила маску и прошептала:

— Когда я смогу увидеться с моим героем наедине? Я вся горю от тоски по нему! Не могу уснуть…

В следующие полчаса, ожидая прибытия ратников, Хассельборг занимал девушку остроумным, но ни к чему не обязывающим разговором. Перед уходом он попросил:

— Если доур будет справляться обо мне, скажите, что я отправился со своей дружиной на охоту. К тому же это чистая правда.

Они мчались по дороге на Маджбур. Солнце уже садилось, но Виктор надеялся встретить отряд Фаллона до заката. Поезд с захватчиками грозил появиться в любую минуту. Могучие биштары, уступая айям на спринтерской дистанции, в дальних забегах были непобедимы.

Своего бедного Аввау Хассельборг загнал чуть ли не до смерти, еще когда спешил в Хершид, и теперь скакал на одном из запасных айев. Вскоре с ним поравнялся Ферзао бад-Ке и сбавил ход перейдя на рысь

— Господин Кавир, по-моему, далеко впереди что-то виднеется, вон на том пути!

Действительно на проложенной слева от большака железнодорожной колее маячило еле различимое пятнышко. По мере приближения оно разрасталось, пока не превратилось в пару биштаров, тандемом впряженных в дюжину вагончиков.

— Приказ вы знаете, — сказал Виктор. — Выполняйте.

Ферзао остановил своих всадников и развернул их. Один из ратников вручил капитану «римскую свечу», которую тот поджег с помощью кремня и кресала. Загоревшийся фитиль зашипел, и Ферзао понесся галопом к поезду, держа шутиху перед собой, словно кавалерийское копье. Остальные двадцать восемь воинов подняли страшный шум, крича во всю глотку и колотя оружием по медным щитам.

«Римская свеча» плюнула по головному биштару огненными шарами. Огонь не причинил особого вреда толстой серой шкуре, но нужный эффект произвел. Махаут в ужасе заорал, а само животное с визгом затопало прочь по мшистой равнине, волоча за собой собрата. Вслед за ними с рельсов сошел и первый вагончик, а следующий закачался и повалился на бок.

Из поезда с дружными воплями и пулеметами «Кольт-Томпсон» выскочило две дюжины молодцев в матросской форме. Надо отдать должное, действовали они дисциплинированно: отбежали от поезда и легли на мох, развернувшись в стрелковую цепь.

Ратники Хассельборга галопом поскакали к противнику, вооруженные пиками и луками. Стволы пулеметов вскинулись на них.

— Паззой! — скомандовал чей-то голос из поезда. Послышалось пустое щелканье.

— Сдавайтесь! Эти штуки не сработают! — крикнул Ферзао и остановился в нескольких футах от вражеской цепи. Несколько матросов вторично клацнули затворами, но с тем же успехом. Остальные перед лицом пик и натянутых луков побросали пулеметы и поднялись на колени, вытянув руки вверх в знак капитуляции.

— Что все это значит?.. — заорал тот же голос, и из вагончика выскочил его обладатель — ярко разодетый субъект, в котором детектив узнал красавца-сердцееда с фотографии. Разумеется, он был загримирован под кришнянина. За ним по мху следовала роскошного вида темноволосая девушка, а позади нее виднелась дородная фигура Чжуэня Ляо-цзы.

Энтони продолжал возмущаться.

— Хэлло, Фаллон, — прервал поток его восклицаний Виктор, уже спешившийся и подошедший к своей маленькой армии.

— Вы говорите по-английски?! Так вы…

— Осторожней на поворотах, приятель! Если ты меня выдашь, я окажу ту же любезность тебе. Официально я — Кавир бад-Матлум, художник-портретист при дворе Его Грозности короля Экрара Гозаштандского. А неофициально — Виктор Хассельборг из Лондона.

— О, в самом деле? А что вы делаете…

— Узнаете позже. А пока ведите себя тихо, так как преимущество на моей стороне. Это мисс Батруни, не так ли?

— Это наша жена! — прорычал Фаллон. — Ее Великолепие королева Джульнар Замбийская, с вашего позволения!

— По-моему, у вас уже есть одна жена в Лондоне, не так ли? Вам от нее привет.

— Но вы ведь не для того прилетели с самой Земли, чтобы его передать? В любом случае, это не совсем соответствует истине. Мы уже не женаты на Александре.

— ?

— Да, мы развелись с ней и женились на Джульнар согласно замбийскому праву.

— Ах, как удобно! «Я и суд, я и следствие», — Цап-царап ей ответствует. Очень рад с вами познакомиться, королева. Мистер Батруни отправил меня выяснить, что с вами сталось.

— О, неужели? — отозвалась девушка. — Ну, теперь вы это узнали. Так почему бы вам не вернуться на Землю сообщить старичку приятную новость и не совать больше нос в наши дела?

— Дело в том, что он поручил мне привезти вас домой.

— Ты ничтожество! — закричал Фаллон и схватился за меч.

— Взять его! — скомандовал Хассельборг.

Двое его ратников набросились на короля, выкрутили ему руки за спину и отобрали оружие.

— Ай-ай-ай, какой озорник, — попенял Виктор. — А теперь давайте продолжим разговор в более спокойном тоне. Мисс Батруни (ах, простите, мистер Фаллон!), Ваше Великолепие королева Джульнар! Как я уже сказал, ваш отец одинок и хотел бы свидеться с вами.

— Ну, я… конечно, люблю старика, но не бросать же мне мужа из-за него. Глупо так же ехать навестить его на выходные за полдюжины световых лет. Пожалуйста, отпустите нас. А отцу я обязательно напишу.

— Этого недостаточно, — покачал головой Хассельборг. — Король Энтане, не будете ли вы любезны сесть на этого айю? Мой человек поведет его в поводу, и не пытайтесь бежать. Чжуэнь, а вот этот для вас…

— О, — произнес китаец, с опаской глядя на рогатого скакуна. — А как-нибудь по-другому нельзя?

— Нет. В свою коляску я приглашаю юную леди.

— Как? Вы знакомы с этим парнем? — Энтони недоуменно перевел взгляд с Виктора на Чжуэня. — Я думал, это просто пассажир.

— Отнюдь. Господин Ли-яо расследует некое таинственное исчезновение огнестрельного оружия… Вы улавливаете, к чему я клоню, мистер король? — усмехнулся детектив и опять повернулся к приятелю: — Как вы оказались с этой компанией?

— Купил билет, наплел начальнику вокзала, что в Хершиде у меня умирает старый дядюшка, и мне разрешили сесть на спецпоезд. Как вы думаете поступить с вашими замбийцами?

— Отправлю обратно на остров. Эй! — обратился Виктор к махаутам, которые успокаивали своих подопечных. — Спецрейс отменяется. Разделите поезд, одного из биштаров впрягите на место, а второго — в хвостовой вагон. Составы пойдут в разных направлениях.

Отдав распоряжение, Хассельборг направился к угрюмой толпе перешептывающихся матросов.

— Вы осознаете, что незаконно вторглись в Гозаштанд с оружием в руках?

Те кивнули.

— Вы осознаете, что с вами будет, если я сдам вас доуру?

— А разве вы не на него работаете, господин? — спросил один моряк.

— Нет, хотя мы с ним добрые друзья. Вам хотелось бы замять эту некрасивую историю и вернуться в Кадар?

— Конечно, зер! — воскликнули несколько матросов с внезапно пробудившимся интересом.

— Отлично. Ферзао, вели своим людям водрузить сошедшие вагоны на рельсы и отправь пару ратников проводить этих ребят до Кадара. Предоставь айю королю Энтане и поручи лучникам следить за ним: при попытке бегства пусть стреляют. Часовым на въезде в столицу мы скажем, что вернулись с охоты. Надеюсь, они не станут нас пересчитывать. И последнее: пусть кто-нибудь приберет эти пулеметы в мою коляску.

— Послушайте, — обратился к нему Фаллон, — а почему все-таки пулеметы не выстрелили? Нам утверждали, что доставили их на Кришну в полном порядке.

— Секрет фирмы, как-нибудь расскажу, — пообещал Хассельборг. — Королева Джульнар, не окажете ли вы мне честь сесть в мою коляску? А вам, Чжуэнь, не надо так пугаться айю.

— Да, но до земли-то далеко, — пожаловался бывший компаньон, глядя вниз с тряского седла.

— Ну, не так далеко, как кажется. А вспомните ваши подшучивания над моими страхами перед микробами.

— Куда вы нас везете? — потребовал объяснений Фаллон. — К королю Экрару?

— Нет. Пока нет, если будете вести себя хорошо. Хао! — Виктор щелкнул кнутом и направил свою повозку к столице вслед за заходящим солнцем.

Хасте погладил длинными пальцами подлокотник кресла.

— Нет. Покуда дело официально не будет улажено, я не буду даже смотреть на этого человека. Я даже не подозреваю о его присутствии, — заявил он.

Хассельборг попытался скрыть раздражение:

— Но Ваше Преподобие исполнит обещанное?

— Не знаю, господин Кавир. Не знаю. Я и правда обещал, но с тех пор много воды утекло. Да, я ваш должник, но изменилась ситуация. Теперь выполнить ваше прошение станет потяжелее Шести Подвигов Карара. Подумайте сами: эти матросы прибудут обратно в Маджбур, и уж ничто на Кришне не помешает им трепать языками. Разговоры дойдут до ушей Горбоваста, а тот сразу доложит королю Экрару. И Экрар захочет узнать, где главари сей странной интервенции. И тут же выяснит, что одного захватили вы и привезли в мой замок. Понимаете, что последует за этим? Доур немедленно явится сюда в сопровождении вооруженных ратников, найдет Энтане заключенным в подземелье, и мне придется держать ответ.

— Думаю, мы сможем его обмануть, — сказал Хассельборг. — Скажите ему, что я забрал Энтане с собой в Новуресифи. Надеюсь, он не сможет поймать меня и разоблачить.

— Вы, конечно, во всем видите светлую сторону. И все же… не знаю…

— Итак, если вы хотите выполнить свое обещание… — начал Виктор, в душе все больше и больше разделявший мнение короля об этом нерешительном верховном жреце.

— Я выполню его при одном условии.

— Каком именно?

— От вашего внимания не ускользнуло, что моя племянница питает к вам более сильное чувство, чем простое уважение?

— Угу.

— Ну, в таком случае вы женитесь на ней по обрядам нашей святейшей Церкви, а я возьмусь держать у себя вашего пленника, пока вы не распорядитесь его дальнейшей судьбой.

Ни Хасте, ни Фория не знали, что он с Земли и намерен ввернуться туда, коль скоро устроит свои дела здесь. Юридически какой брак не будет иметь большого значения. Покинув Гозаштанд, Хассельборг аннулирует его или просто забудет о нем, как поступил со своим браком Фаллон. И все же ему не хотелось обманывать Форию, ведь для девушки замужество — очень серьезная вещь.

— Ну? — прервал ход его мыслей Хасте.

Теперь уже детектив стоял перед необходимостью выбора, как прежде верховный жрец Хершида. Может, на данном этапе стоит плюнуть на все, бросить игру, сдать пленника королю Экрару или Чжуэню и доложить Батруни о неудаче? Это сильно упростило бы и дела с Александрой.

Но нет. Он уже так близок к успеху, что не позволит остановить себя.

— Ладно, — согласился Виктор. — Я отвезу королеву Замбы на ее остров и обвенчаюсь с вашей племянницей.

— Нет, вы должны сделать это до отъезда. Сегодня вечером.

Вот и накрылся его шанс улизнуть.

— Хорошо, как скажете.

Хасте расплылся в усталой улыбке:

— Я давно мечтал об этом великолепном событии. Конечно, мне следовало бы вычислить самый благоприятный день свадьбы по древним астрологическим архивам, но Фория настаивает на немедленной церемонии. Я даже не успею составить ваши гороскопы, — жрец посмотрел на отмеряющую время полосатую свечу. — Настало время ужина. Предлагаю провести обряд прямо сейчас, как только все мы приведем себя подобающий вид. А потом и поужинаем.

Так, это ставит Хассельборга в весьма пикантное положение, если только он не найдет повода смыться перед брачной ночью. Хотя на данной стадии игры не имеет большого значения, выяснит ли Фория, что он землянин.

— Отлично, — дружелюбно улыбнулся он, — но боюсь, мне придется жениться в том виде, в каком есть, поскольку моя парадная одежда в хижине Экрара.

И Виктор удалился в свою комнату, побрился, умылся и немного вздремнул. Отдохнув, он отправился к покоям Джульнар и постучал.

— Да?

— Королева Джульнар? Это суа-дизан[37] Кавир бад-Матлум.

— Что вам угодно? — она открыла дверь.

— Я подумал, что вам, возможно, захочется побывать на свадьбе.

— На свадьбе? Чьей? Где? Когда? Как замечательно! Очень хотела бы!

— Похоже, что минут через пятнадцать меня и племянницу Хасте Форию окрутят в личной часовне Его Преподобия.

— Правда? Но как же вы можете, ведь вы зем…

— Ши! Дело это решенное, и не надо упоминать о подробностях. Просто скажите: вы придете на церемонию?

— С удовольствием! Но…

— Но что? — спросил Хассельборг.

— Я не уверена, что могу принять приглашение и веселиться, в то время как мой муж заключен в отвратительную, тесную камеру. Это было бы неправильно.

— Сожалею, но…

— Почему бы вам не выпустить его на один вечер? Тони парень что надо и, уверена, будет вести себя прилично.

— Посмотрим.

Виктор спустился в подземелье и нашел бывшего короля удобно устроившимся за столом и играющим с Ферзао в кришнянские шашки.

— Тони, — обратился он к своему пленнику, — нынче вечером я женюсь на племяннице Хасте, и ваша… э… жена сказала, что желала бы присутствовать на церемонии вместе с вами. Вы хотели бы?

— Мы определенно хотели бы! — сказал Фаллон с таким нажимом, что Хассельборг встревожено предупредил:

— О побеге и не помышляй, приятель, тебя будут хорошо охранять.

— Ну, вас мы не побеспокоим. Слово чести и все такое.

— Ладно. Ферзао, через несколько минут вы с Гумом проведете короля Энтане в личную часовню верховного жреца. Не отходите от него ни на шаг и стерегите его.

И детектив отправился в часовню, где застал Форию со своей горничной, Чжуэня и Джульнар. Невеста посмотрела на него с голодным выражением лица, напоминающим о тех земных паучихах, что поедают своих самцов. Джульнар выглядела чересчур впечатлительной, но, впрочем, нормальной здоровой девушкой. Ее чудесную фигуру выгодно подчеркивало кришнянское вечернее платье, оставлявшее грудь обнаженной.

В сопровождении ратников появился верховный жрец и еще раз напомнил брачующимся правила предстоящего обряда:

— Вы стоите здесь, а Фория тут. Вы берете ее за руку, вот так, а я говорю… Кто это?! Уведите этого человека!

Хассельборг обернулся и увидел Фаллона с двумя охранниками. Энтони вырывался из их рук и кричал:

— Хасте, предатель, двурушник!

— Молчать! Я запрещаю тебе говорить! — завопил жрец.

Пленник не обратил внимания на его слова, продолжая кричать:

— Ах ты, вероломный зефт! Мы позаботимся, чтоб ты получил заслуженное… Охе, остановите его!

Детектив взглянул на Хасте: тот взводил маленький, пистолетного типа арбалет, направляя его в сторону бывшего короля Замбы. Фаллон и двое его охранников в ужасе пытались увернуться. Паника охватила всех, за исключением Чжуэня и самого Виктора.

Пока китаец озирался в поисках какого-либо оружия, Хассельборг, стоявший поближе к Хасте, вскинул правую ногу в великолепном ударе по его руке. Звон тетивы слился с глухим звуком удара, маленький арбалет взлетел высоко в воздух, а стрела со свистом врезалась в потолок.

Детектив бросился на жреца, проводя футбольную блокировку. Хасте в своем тяжелом и пышном облачении прямо-таки рухнул на пол. Один из его ратников ахнул при виде такого святотатства.

— Ну в самом деле, сын мой, — произнес старец, когда к нему вернулось дыхание, — не будьте столь грубы с тем, кто уже не молод!

— Сожалею, — извинился Хассельборг, поднимаясь с пола, куда полетел вслед за жертвой. — Мне показалось, что вы собираетесь совершить убийство. Я не мог допустить, чтобы вы ввергли себя в подобный грех. К тому же, кто вам сказал, что вы имеете право пристрелить Энтане? Он мой пленник, понимаете?

Крякнув, Виктор встал на ноги с таким ощущением, словно вывихнул бедренный сустав. «Да, староват ты для таких футбольных упражнений, приятель», — подумал он и перевел взгляд на жреца:

— Ого!

— Что случилось? — спросил тот.

— А вот что! — и, протянув руку, Хассельборг сорвал ту из антенн Хасте, которая сама уже частично отделилась от его лба в ходе свалки. — Да вы землянин!

Старец ощупал лоб. Когда через несколько секунд значение происшедшего дошло до него, он так и подпрыгнул. Довольно глупое выражение его лица сменилось откровенным ужасом. Жрец взмолился:

— Ник-кому не говорите об эт-том, с-с-сын мой! Ум-моляю вас! Последствия будут страшными! Меня убьют, господствующая Церковь будет низвергнута, основы нравственности и справедливости — уничтожены! Возьмите все, что у меня есть, только не выдавайте эт-той ст-т-трашной т-тайны!

— Ого, так вот, значит, в чем дело? Вы причастны к этой контрабандной операции, да? И пытались убить Фаллона, потому что он собирался вас выдать?

— Нельзя столь грубо и примитивно толковать мои действия. Я… я м-могу все объяснить, хотя повесть выйдет длинная…

— Ха. Неудивительно, что вы с самого начала не желали его видеть. Ну, это упрощает дело. Извини, Фория, свадьба отменяется.

— Нет! Нет! Ведь я люблю тебя!

Хассельборг проигнорировал ее крики, хотя и не без некоторых угрызений совести. Он думал об Александре и надеялся вскоре увидеть ее.

— Итак, Хасте, я сегодня же отправляюсь в путь с королевой Джульнар. Вы же посадите Фаллона обратно в камеру, окружите его там всевозможным комфортом и под страхом разоблачения будете выполнять любые инструкции касательно его, какие я пришлю. Так же вам стоит назначить Ферзао и Гуму пенсию, чтобы они держали язык за зубами. Улавливаете мою мысль?

— Да. Скажите мне одно, сын мой. Подозреваю, что и вы принадлежите к земной расе. Я прав или…

— А вот это вас абсолютно не касается. Джульнар, тебе тоже придется слушаться меня, в противном случае я отдам Хасте распоряжение положить конец страданиям твоего дружка.

— Понятно, шайтан.

— Тебе, Чжуэнь, понадобится еще поторчать на Кришне, не так ли?

— Так. Мне надо собрать кой-какие дополнительные улики и записать свидетельские показания.

— Хорошо.

— Но, — воскликнула Джульнар, — если я вернусь с вами к отцу, то по кришнянскому времени пройдут целые годы, прежде чем я снова смогу увидеть Тони. На Земле же это будет всего несколько недель.

— Это я улажу, — пообещал Виктор, выуживая из кармана свои драгоценные таблетки. — Тони, это средство для погружения в каталептический транс. Знаешь о таком?

— Определенно знаем, — мрачно ответил Фаллон.

— Вот и прекрасно. Хасте, прежде чем уехать, я хочу позаимствовать у вас ту сумму, какую оставил в своих покоях в королевском дворце. Я дам вам расписку, и после моего отъезда вы можете забрать у короля мои деньги при условии, конечно, что доур почувствует желание проявить честность. Ферзао, посади нашего пленника обратно в камеру, а потом отбери половину ратников сопровождать меня в Новуресифи. Другую половину я передаю в распоряжение господина Ли-яо вместе с деньгами для оплаты их службы. Подготовь так же мою коляску и обеспечь нас запасами продовольствия для долгого путешествия. А сейчас, пожалуй, по чашке горячего шураба для королевы Джульнар и меня.

Путешественники уже порядком отъехали от Хершида, и айя проворно рысил при свете лун, когда Джульнар спросила:

— Разве это не дорога на Маджбур?

— Угу.

— Ну а разве это не кружной путь для попадания в Новуресифи?

— Да. Но короткий маршрут пролегает через Росид, а в Рузе я в данный момент, мягко скажем, непопулярен. Поэтому мы с вами отправимся вверх по Пичиде на лодке.

Девушка замкнулась в мрачном молчании. Позади цокал копытами конвой, Внезапно Хассельборг хлопнул себя по лбу».

— Таматеш! Только теперь пришло в голову! Раз Хасте — землянин, то Фория не может быть его племянницей, если, конечно, она на самом деле кришнянка. Слушайте, вы что-нибудь знаете об их прошлом?

— Нет, — ответила Джульнар, — а если б и знала, то все равно не сказала бы вам, разрушитель!

Разрушитель семейных очагов умолк. Да, многое в этой истории оставалось загадкой. Так, надо еще не забыть отправить Ешраму бад-Ешраму, начальнику росидской тюрьмы, оставшуюся половину взятки. Виктор усмехнулся при мысли о том, насколько легче проявлять щепетильность в денежных делах за счет господина Батруни, чем за свой собственный.

Наконец Хассельборг и мисс Батруни спустились по трапу корабля в космическом порту Барселоны. Чемодан девушки вместе с багажом остальных пассажиров шел по скату, а свой Виктор предпочел нести собственноручно, опасаясь рисковать профессиональным снаряжением и лекарствами. В другой руке он крутил резной гозаштандский зонтик, имевший совсем неуместный вид в этот солнечный день.

— Что теперь? — спросила Джульнар, когда они встали в очередь к паспортному столу.

— Сперва я собираюсь связаться с вашим отцом в Алеппо, потом должен встретиться с одной… с одним моим другом в Лондоне. И надо найти врача для полного физического обследования.

— Но ведь вы здоровы. Вас только что обследовал врач «Виажейш Интерпланетариаш».

— Обследовал, — серьезно ответил Хассельборг, — но лишняя осторожность не повредит. А еще в ближайшее время мы немного окунемся в светскую жизнь Барселоны. Хотя она тут по большей части эстинкаменти[38], я знаю несколько неплохих заведений на Монтжуйке[39].

— Это просто божественно! Ты необыкновенный человек, Виктор, — восхитилась девушка.

— Вот как?

— Ты разбил мне жизнь, но я чувствую, что не в состоянии ненавидеть тебя.

— Все дело в моем коварном обаянии. Берегитесь его, — и, отвернувшись от Джульнар, детектив протянул таможеннику паспорт.

Они прошли контроль, и Виктор только успел отправить телеграммы, как кто-то обратился к нему по-испански:

— Извините, вы случайно не Виктор Хассельборг?

— Си, сой Хассельборг[40].

Обратившийся был в форме полицейского Иберийской Федерации, рядом с ним стояли два сотрудника «Виажейш».

— Ло сьенто мучо[41], — поклонился, оправдываясь, испанец, — но я должен арестовать вас.

— За что?!

— Вот у этих господ есть ордер. Сеньор Ндомбу, объясните, пожалуйста, суть дела.

Темнокожий сотрудник компании лихо отбарабанил:

— Нарушение Положения № 368 правил Межпланетного Совета, раздел четвертый, подраздел двадцать шестой, пятнадцатый параграф.

— Это еще что? — присвистнул Хассельборг.

— Пятнадцатый параграф относится к внедрению механических устройств или изобретений на планете Кришна.

— Да я никогда…

— Кепра[42], сеньор, на меня-то зачем нападать из-за этого! Мне известно лишь то, что сказано в ордере. Вы оснастили арбалет прицелом.

— Здорово. Джульнар, — повернулся Виктор к спутнице: — вот кой-какие деньги, возьмите такси и поезжайте в отель «Кристобаль». Оттуда позвоните в фирму «Монтехо и Дуррути» и попросите их внести за меня залог для освобождения из калабосо [43], хорошо?

И арестованный отправился следом за этими деятелями из «Виажейш Интерпланетариаш».

То ли Джульнар воспользовалась случаем поквитаться с ним, то ли у его каталонских коллег случился приступ маньяны [44], но наступил вечер, а детектив все еще сидел в камере. Дело принимало серьезный оборот. Пара корсажных булавок послужит уликой. Зрители тогда взяли их на заметку, а этот народ склонен к подражанию, и, несомненно, прицельное устройство уже распространилось по всей планете. Вряд ли оно сильно изменит эволюцию Кришны, ведь забитый до смерти простой дубиной умирает точно так же, как и взорванный плутониевой бомбой.

Будет предварительное слушанье, на котором местный магистрат либо прекратит дело, либо обязует Хассельборга явиться в суд и поручит вести его процесс суду первой инстанции. Так, чьему же суду подлежит это дело? Преступление совершено землянином на Кришне, нарушены правила Межпланетного Совета, проводимые в жизнь силами безопасности «Виажейш Интерпланетариаш». Арестован преступник на Земле, в Иберии. Значит, Низшая Инстанция, Всемирный Суд Земли для Третьего Международного Судебного Округа, который заседает… хм-м-м… в Париже, не так ли? С апелляцией в… Надо будет порыться в старых учебниках права, когда он вернется в Лондон. Этот юридический лабиринт был настолько запутан, что дела большей частью вообще не доходили до суда, а фигуранты проживали свою долгую жизнь выпущенными под залог.

Нет, если он вернется в Лондон. Все могло закончиться суровым приговором. А вдруг Чжуэнь именно сейчас устраивает компании «Виажейш» огромный скандал? Тогда сверху вполне могут спустить указание завинтить гайки и сделать кого-нибудь козлом отпущения. И будет мало проку уходить в каталептический транс при помощи контрабандно прихваченных с собой таблеток. Пенитенциарные системы Земли знали об этой уловке и просто добавляли проведенное во сне время к назначенному приговором сроку.

Итак, Хассельборг должен выступать в роли своего собственного адвоката, а клиент-то у него — дурак! И ему лучше муй пронто[45] получить советы опытного юриста. Конечно, он сам юрист по образованию, но знания его слишком заржавели, чтобы в одиночку справиться с проблемой. Да, надо было спокойно заниматься правом, а не лезть в следователи. Флер романтики сходит с работы детектива очень быстро…

«Монтехо и Дуррути» звонить явно не собирались, каковой бы ни была причина. Тюремщики позволили ему воспользоваться телефоном, но их контора не отвечала, а домашних номеров он не знал. В телефонном же справочнике числилось столько всяких Монтехо и Дуррути, что ночи не хватит обзвонить их всех.

Виктор попытался дозвониться в отель «Кристобаль». Нет, никакой мисс Батруни у них нет. И сеньора Фаллон тоже не останавливалась. Проживает ли у них королева Замбы? Полно, сеньор, вы смеетесь над нами… о, минуточку. У нас числится некая Хулнар де Тамба, не она ли это?

Номер Джульнар не отвечал, и, разочарованный, Хассельборг улегся спать. По крайней мере, барселонская муниципальная тюрьма в санитарном отношении была довольно приличным учреждением. Кто бы мог подумать, что иберийцы проявят бдительность по отношению к микробам?

На следующее утро Виктор снова висел на телефоне, когда вошедший надзиратель объявил:

— К вам пришла сеньорита Гаршина.

Нетвердой рукой Хассельборг повесил трубку, дважды промахнувшись мимо рычага, и последовал за надзирателем в помещение для свиданий. Девушка уже ждала его там и выглядела точь-в-точь такой, какой он представлял ее себе, только еще более миловидной.

— Александра! Я… ты… ты теперь мисс Гаршина?

— Да. Ой, Виктор, твои волосы!

— Зеленые, да?

— Ты хочешь сказать, что знаешь это? А я уж подумала, что у меня галлюцинации.

— Зеленые лишь концы волос, и те исчезнут при ближайшей стрижке. А ты ничуть не изменилась — ни на день старше.

— Большую часть времени я пробыла в каталептическом трансе, потому и выгляжу так.

— Правда?

— Да.

— Но… я не привез с собой твоего мужа.

— А я пошла на это вовсе не из-за Тони. Он меня больше нисколько не волнует.

— Тогда… э… из-за кого?

— Неужели не догадываешься?

— Ты хочешь сказать, что ты… э… ты…

Александра кивнула. Виктор раскрыл объятия, и надзиратель, всегда считавший англосаксов бесчувственными людьми, получил сюрприз, способствующий его просвещению.

Детектив достал из кармана кришнянского божка, которого хранил в ожидании именно этой минуты, и подарил его девушке. А потом они сели, держась за руки, и Хассельборг обнаружил, что внезапный паралич его голосовых связок исчез. Они взахлеб говорили о своем прошлом, настоящем и будущем. Наконец арестованный взглянул на часы и воскликнул:

— Слушай, я совсем забыл, что у меня еще нет даже адвоката! Подожди минутку, хорошо, дорогая?

Он бросился к телефону и на этот раз дозвонился до «Монтехо и Дуррути», которые обещали немедленно отправить к нему юриста. Тот как раз организовывал освобождение под залог, когда надзиратель объявил о новых посетителях — сеньоре Батруни с дамой.

В порыве благодарности бывший клиент практически обслюнявил Хассельборга. Наконец детективу удалось вывернуться из объятий эмоционального левантинца и представить вошедшим Александру, назвав ее просто: «Моя невеста, мисс Гаршина». Затем он спросил у Джульнар:

— По-моему, вчера я просил вас срочно позвонить в «Монтехо и Дуррути»?

— Я бы позвонила, Виктор, только…

— Только что?

— Этот глупый таксист неправильно меня понял и отвез не туда, поэтому у нас вышел спор. Я не говорю ни по-испански, ни по-каталонски, а он — ни по-английски, ни по-французски, ни по-арабски, и все обернулось просто ужасно. К тому времени как я добралась до «Кристобаля», я напрочь забыла название твоей юридической конторы!

— Так почему же вы не позвонили мне в тюрьму и не выяснили?

— Не догадалась.

— А где вы были вчера вечером и сегодня утром, когда я вам звонил?

— Вечером я пошла в кино, а когда вернулась в номер, позвонил из Алеппо папа и сказал, что заказывает чартерный рейс на специальном скоростном самолете. Утром я отправилась в аэропорт встречать его.

Хассельборг вздохнул: милая девушка, но слишком уж легкомысленная, с его точки зрения.

— Папа уже сообщил вам новость? — продолжала она. — Конечно, нет, он же только что вошел. Скажи ему, папа.

— Я собираюсь вернуться на Кришну вместе с Джульнар, — сообщил мистер Батруни.

— Зачем? — удивился Виктор

— Дело в том, что за время вашего отсутствия правительство социалистов национализировало мои фабрики. Они заплатили мне компенсацию, так что голодать не придется, но жизнь перестала приносить радость. Я даже предлагал поработать управляющим, но мне отказали. Не верят, что подлый капиталист будет управлять фабриками, не саботируя производство. Жить на Земле стало неинтересно: все слишком упорядоченно, распланированно и отрегулированно. Метра не пройдешь, не споткнувшись о какой-нибудь бюрократический барьер.

Напишите письмо вашему Хасте, чтобы он отпустил Энтони на свободу. Тогда я отправлюсь на Кришну и буду жить со своим непредсказуемым зятем в его островном королевстве. Там я стану настоящим принцем, которым нельзя стать на Земле, если ты не скандинав.

— Ну, разве это не божественно? — радостно взвизгнула Джульнар. — Теперь я действительно благодарна тебе за свое похищение!

— Шикарно, — вежливо порадовался за них Хассельборг. — Надеюсь, вы удовлетворены тем, как я выполнил ваше поручение, мистер Батруни?

— Более чем. Фактически я настолько доволен, что хотел бы сделать вам одно предложение.

— Новая работа? — с легкой тревогой спросил Виктор.

— Да, но не в том смысле, в каком вы думаете. Вдобавок к положенному гонорару я предлагаю вам читать лекции в Бейрутском университете, где являюсь одним из попечителей.

Хассельборг помолчал, давая этому предложению полностью дойти до сознания.

— Лекции по какому предмету?

— По англосаксонскому праву.

— Вот это да! Надо будет подумать, но все равно примите мою самую искреннюю благодарность. Даже если удастся отбиться от выдвинутых против меня обвинений, мне придется еще стряхнуть пыль со своих правовых знаний и со своего арабского. А теперь как насчет того, чтоб посмотреть достопримечательности Барселоны? Я как раз обещал Джульнар увеселительную прогулку, когда меня замели в кутузку. Пойдемте, ведь это же большая честь пообедать и выпить чаю с Черной Королевой, Белой Королевой и мной!

Слушанье дела проходило на следующее утро. В первом ряду, словно Алиса между двух Королев, сидел мистер Батруни с дочерью и Александрой по бокам. Лицо его являло все признаки похмелья. Магистрат только-только объявил о начале заседания, когда в проходе появился дородный житель Восточной Азии.

— Чжуэнь! — воскликнул Хассельборг, а затем быстро сказал своему адвокату: — Сеньор Агуэзар, вот тот, кто нам нужен!

Китаец тепло пожал руку бывшего компаньона и сказал:

— Я только что прибыл и узнал, что вы в тюрьме. Вылетел через несколько дней после вас, но более скоростным кораблем.

— Вечно мне достается старое корыто, — посетовал Виктор и поведал о причинах своего затруднительного положения.

Как только Ндомбу, темнокожий сотрудник «Виажейш», объяснил причины выдачи ордера на арест, Агуэзар вызвал в свидетели Чжуэня. Китаец через переводчика рассказал о событиях на Кришне. Он особо подчеркнул тот факт, что благодаря незначительному нарушению запрета на внедрение изобретений Хассельборг уцелел и помог предотвратить тяжкое преступление.

— Дело прекращено, — объявил магистрат.

После благополучного окончания слушания Виктор спросил у Чжуаня:

— Вы не могли бы задержаться здесь на два дня и быть моим шафером? — и в ответ на вопросительный взгляд приятеля добавил: — Мы с мисс Гаршиной решили пожениться. Разрешение мы получили еще вчера, но в Иберии по закону полагается выждать три дня.

— Я очень сожалею, но мой рейс сегодня вечером. Если я пропущу его, то ближайший самолет в Китай — только через неделю.

— Печально. И когда вам выезжать?

Китаец посмотрел на часы:

— Следовало бы уже сейчас.

— Я поеду с вами. Дорогие, родные, любимые, вы разрешите мне отлучиться на часок?

Уже в такси Чжуэнь спросил:

— Рады, что вернулись к цивилизации?

— Чрезвычайно! А что вы делали после моего отъезда?

— Несколько дней собирал улики, пришлось потрудиться. Достал, например, те письма Гоиша дашту Руза.

— И что же сталось с Гоишем?

— Он получил десять лет. Еще парочка его сообщников отделалась сроком поменьше.

— Абреу участвовал в этой афере?

— Нет, он чист. Сперва даже не хотел верить, что его помощник — плут, но, когда я убедил его, сильно мне помог. Да, пока я находился в Хершиде, со мной случилось самое ужасное, что только могло случиться.

— Что?

— Фория заставила меня жениться на ней под угрозой разоблачить меня как земного шпиона! Крайне неловкое положение, особенно ввиду того, что у меня уже есть в Гуэйлине жена и восемь детей.

— А что это за ерунда насчет того, что Фория — племянница Хасте? Она была его любовницей?

— Да что вы! Жрец — старый аскет.

— А она действительно кришнянка?

— Самая настоящая, — подтвердил Чжуэнь.

— Как же тогда…

— Когда-то Хасте дезертировал с одного из самых первых кораблей, прибывших на Кришну. Он ведь очень стар, старше двухсот лет. Заделался святым отшельником, жил в пещере, стал немалой силой в гозаштандской Церкви. А несколько лет назад, во время выборов верховного жреца, оба кандидата оказались равными по силам, и в качестве компромисса выбрали третьего — нашего Хасте. Он в принципе неплохой человек, но для такой работы мелковат. Думаю, именно из-за его слабого руководства Церковь и начала утрачивать свои позиции, что, в общем-то, и к лучшему. Мы ведь с вами не верим во всю эту астрологическую чушь.

— А Фория?

— Она была девчонкой из полунищего народа гавехонов — бродячего племени вроде наших цыган. Познакомилась со святым отшельником и ушла к нему жить. Не знаю уж, что тут стало основным мотивом: религия или регулярное питание. Когда же он стал верховным жрецом, она обосновалась в замке вместе с ним в качестве племянницы. Теперь Хасте — глубокий старик, и Фория подсознательно ищет себе новое теплое местечко. Влюбляется в вас (думаю, искренне) и вынуждает «дядю» сотрудничать, угрожая открыть его земное происхождение. Тем временем жрец чувствует, что его господствующая Церковь теряет влияние, и поэтому вступает в сговор с Фаллоном. Хасте намеревался, когда авантюрист возьмет Хершид, провозгласить его мессией или кем-то подобным. Но мы разрушили все замыслы.

Когда вы сбежали, мысль о замужестве превратилась у бедной Фории в идею фикс. Хасте явно не мог жениться на ней, и поэтому она выбрала меня: на безрыбье и рак рыба. Возможно, она надеялась, что я влюблюсь в нее и останусь. Что происходит в голове у женщины — определить довольно трудно, все равно: землянка она или нет.

Хассельборг в свою очередь ввел друга в курс текущих дел, добавив:

— Я не сказал Батруни, что Александра была прежней женой Фаллона, потому как это привело бы лишь к общему смущению. Как там дела у Тони?

— В полном порядке. Перед моим отъездом собирался уйти в длительный сон.

— Это правильно, ведь Батруни прилетят на Кришну, когда там пройдут годы и годы объективного времени. Однако это их забота. Кстати, знаете, меня иногда беспокоит мысль, что Гоиш и его шайка были правы, а мы и Межпланетный Совет — нет.

— Может быть, но нас это не касается. Мы делали свою работу. И коли речь зашла о работе: вы возьметесь за предложенное преподавание?

— Думаю, да.

— Кажется скучноватым.

— А вам нравится ловить преступников?

— Конечно. Почему же еще, по-вашему, я работаю полицейским?

— Ну а с меня хватит. До последнего приключения я был вполне доволен своим положением. Но на Кришне я искушал судьбу насколько возможно: в меня стреляли из арбалетов, рубили мечами, кололи ножами, я чуть не угодил в пасть екия, — разволновавшийся Виктор утратил привычную сдержанность и нервно затянулся сигарой. — Помню, я читал в «Государстве» Платона, как одного деятеля по имени Эр оглушили в сражении. Его душа отправляется в Аид, но после возвращается в тело, и Эр приходит в себя. Он рассказывает об увиденном в царстве мертвых. Души выбирают свое новое воплощение, Аякс, например, предпочел полную опасностей жизнь льва. Но Одиссей — не такой дурак. Он считает, что настрадался уже вполне достаточно, и потому избирает судьбу незаметного, частного гражданина, ведущего мирную жизнь. Подобное желание теперь испытываю и я.

Ну а вы, когда вас ни занесет в Бейрут, заходите повидать профессора Виктора Хассельборга, и миссис Хассельборг, и всех маленьких Хассельборгов. Мы до смерти наскучим вам мирной домашней жизнью.

Чжуэнь поднялся по трапу в самолет и обернулся помахать рукой приятелю, тот махнул в ответ.

«Отличный парень, — подумал Виктор. — Однако надеюсь, что лично я никогда больше не буду иметь отношения к сыскному делу. Хорошенького понемножку».

Некий молодой человек пронесся мимо, задел бывшего детектива плечом, метнул на него быстрый взгляд и взбежал по трапу в закрывающийся уже люк самолета. И хотя Хассельборг лишь мельком видел лицо юноши, этого хватило.

В самолет сел тот самый молодой гозаштандский жрец, правая рука Хасте. Он замаскировался под землянина с помощью парика, волосы которого свисали на лоб, скрывая антенны. Должно быть, Фория отправила его на Землю выследить своего беглого мужа-двоеженца!

ВЕЧНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ

— Синьор! Дорогой мой! — воскликнул Абреу. — Дьявол вас побери! Где вы только все это взяли?! Половину земных ломбардов обчистили? — Он наклонился поближе, чтобы хорошенько рассмотреть награды на груди Феликса Бореля. — Знак отличия Тевтонского ордена! Знак Чести Французского иностранного легиона! Медаль участника Третьей мировой войны! Североамериканская медаль «За заслуги перед обществом»! Орден 4-й степени Рыцарей Св. Стефана! Датский Орден Слона! Что-то такое-этакое из Японии. Первенство по баскетболу среди университетов. Соревнования по стрельбе в полиции Рио-де-Жанейро… Боже, ну и коллекция!

Борель снисходительно улыбнулся толстячку:

— Вы меня еще не знаете! Чуть не стал чемпионом по баскетболу!

— Ну и что вы собираетесь со всем этим делать? — не унимался сотрудник службы безопасности. — Втюхаете несчастным кришнанцам? Они в наших наградах разбираются, как свинья в апельсинах.

— Может, и втюхаю, если поистрачусь. Да и просто пыль в глаза пустить не мешает. Чтобы знали, с кем имеют дело. Тогда и будут как шелковые.

— Хм-м-м. Да уж, в такой-то униформе, и со всеми этими медальками-орденами… Точно, они придут в благоговейный ужас!

Абреу не мог скрыть досады, а Борель в душе порадовался, на него глядючи. Пусть чинуша-таможенник поломает голову, как задержать его в Новоресифе. Руки коротки! Слава Богу, в их галактике разные бюрократы еще не всю власть захапали. Всегда можно разок-другой обвести их вокруг пальца, если только у человека есть голова на плечах. Да и вообще, больно эти бразильцы задирают нос! Подумаешь — их нация выбилась на первые роли среди всех земных… Сам-то Абреу в этом точно не виноват, но все же пусть знает свое место.

— Вы будете поражены, — усмехнулся Борель, — как всякие-разные побрякушки мне помогают. Эти лакеи в космопортах думают, будто я возглавляю администрацию Всемирной Федерации, не меньше. Только и слышу от них: «Не сочтите за труд пройти сюда, синьор», «Пожалуйста, к этой стойке, вас обслужат вне очереди». Как в цирке, не то слово.

— Что ж, не вижу причин вас задерживать. — Абреу вздохнул. — Хотя продолжаю считать, что вам следовало одеться в соответствии с кришнанскими обычаями. Больше было бы шансов остаться в живых.

— И носить эти зеленые парики? Всякие рожки-да-ножки искусственные ко лбу наприделывать? Нет уж, спасибочки.

— Вас хоронить будут, не меня. Однако не забывайте о 368-й статье Свода законов Межпланетного Совета. Знаете, о чем там идет речь?

— Конечно. «Запрещается передавать любым местным жителям планеты Кришна любые устройства, приборы, механизмы, инструменты, оружие или патенты на изобретения, которые могли бы содействовать повышению уже имеющегося на данной планете уровня науки и техники…». Продолжить?

— Нау[46], вижу, что вы ее знаете. Помните, что после выхода из Новоресифе вы останетесь один, но компания «Вигенс Интерпланетарис» продолжит наблюдение за вами. И любое нарушение вами этого закона будет немедленно пресечено. Даже если для этого придется лишить вас полагающихся вам доз эликсира долгожительства.

— Да ладно, — зевнул Борель. — Все ясно. Там какой-то ваш хмырь мой багаж рентгеном просвечивал. Закончил он? Тогда я отваливаю. Как сейчас лучше добираться до Миши?

— Если напрямую — то надо двигать через Колофтские болота. Только тамошние дикари иногда путешественников убивают, с целью поживиться их товарами. Лучше найти плот и плыть на нем по Пичиде, до Кву. Дальше по дороге на юго-запад, к Миши.

— Obrigado[47]. В республике Микарданд по-прежнему за все рассчитываются золотом?

— Pois sim[48].

— Ну и почем в Новоресифе золотишко? Сколько отвешивают за доллар Всемирной Федерации?

— О, Deus meu[49]! без высшей математики не обойтись. Смотря какой объем сделки, какие берет проценты посредник, активный ли баланс внешней торговли…

— Хоть приблизительно, навскидку?

— Насколько я помню, за грамм просят немного меньше двух долларов.

Борель поднялся и характерным жестом зачесал назад свои рыжие волосы. Потом собрал документы и попрощался:

— Adeus[50], синьор Кристовао. Чрезвычайно полезную информацию от вас получил.

При этих словах он широко улыбнулся, потому что Абреу не столько помочь ему хотел, сколько из кожи вон лез, лишь бы воспрепятствовать вторжению Бореля на Кришну. Только на этот раз обломчик ему вышел!

На следующий день Борель уже спускался на деревянном плоту вниз по течению Пичиде. Высоко над головой по зеленоватому небу Кришны плыли облака. Рядом с землянином примостился его слуга из племени колофту, которого он нанял в Новоресифе, — высокий и страшноватый на вид туземец.

Брызнул короткий дождик. Борель встал и стряхнул со своего плаща капли воды. Большое желтое солнце уже слепило глаза. Слуга Йереватс тоже отряхнулся и пробубнил на ломаном гозаштандском:

— Если господин делать, как я сказал, если бы он надел одежду бедных людей, то можно было тянуть лодку веревкой вдоль берега … Тогда если пришел дождь, могли бы сделать навес из парусины. Не были бы мокрые, не боялись бы разбойников.

— Твое дело сопливое, сиди и помалкивай, — отрезал Борель, еще раз отряхиваясь. Он посмотрел направо, где за покрытыми камышом островками виднелись низкие берега Пичиде. — Что это?

— Колофтские болота, — объяснил Йереватс.

— Тут твои соплеменники обитаются?

— Нет, не у реки. Дальше от берега. А у реки — разбойники, уджеро.

Он назвал так на своем языке местных обитателей. Они походили на людей, и большинство землян именовали их просто кришнанцами, потому что эти существа заняли на планете господствующее положение.

Борель посмотрел на темную полоску камышей между небом и водой. Сердце его кольнула тревога. Может, и правда стоило прислушаться к одному из множества советов Йереватса и обзавестись хорошими латами? Или хотя бы нарядом привилегированных стражников, местного эквивалента земных особ дворянского сословия, — гармов? Сам слуга, судя по всему, давно лелеял надежду облачиться в прочный боевой костюм. Но Борель отверг эту идею на корню: дорого, да и тяжеловаты такие кольчуги. А если начнется заварушка, и кто-нибудь рухнет с плота в воду во всем этом дурацком железе? Нет, средневековые кришнанские доспехи никуда не годятся. Так все земляне считают, и правильно. Одной хорошей бомбочки хватит, чтобы стереть в порошок любой местный городишко. А с пистолетом в руках можно рассеять целую армию дикарей.

Рассуждая так, Борель подзабыл, что ни бомбы, ни пистолета ему в здешних местах взять неоткуда. А потому разные «можно бы» да «если бы» не имеют смысла.

Он проверил оружие, которое все-таки купил: себе — саблю — больше для понта, чем для реальной защиты, Йереватсу — дешевенькую булаву с деревянной рукояткой и пупырчатым железным набалдашником, и обоим — по простому кинжалу в ножнах. Наконец, арбалет. В глубине души Борель, сам отнюдь не задира, надеялся, что, случись какая-никакая заварушка, ему удастся уладить проблему, не доводя дело до рукопашной. Конечно, лучшим аргументом является пушка, но, как говорится, на безрыбье и рак — рыба. В магазине снаряжения в Новоресифе был и хороший большой лук, но он оказался слишком непослушным в неумелых руках Бореля, а набираться опыта времени не оставалось.

Борель снял плащ, сложил его и сунул в ранец. Потом он решил еще раз обмозговать, что делать дальше. Ничего другого ему не оставалось, как только попытаться, после прибытия в Миши, как-то проникнуть в Орден Кварара. Будь у него друзья среди членов братства — обстряпал бы это дельце в два счета. Судя по всему, микардандцы были простофилями изрядными. Но с чего начать? Как сделать первый шаг? Наверное, не обойтись без импровизации. Ну да сначала надо хотя бы добраться до места.

Необходимо только любыми средствами преодолеть этот первый барьер, а дальше — дело за малым. Все-таки он дока в таких делах. Уж в вытягивании денег из простаков он поднаторел изрядно. А потом можно будет всласть посмеяться над старым Абреу. Пусть скрипит зубами от досады — все равно ничего с ним поделать не сможет. Борель вообще считал честность первым признаком глупости, а Абреу на дурака никак не походил. Значит, только прикидывается лопухом, а на самом деле — такой же хапуга и проныра, как все остальные чинуши, и все его высокие моральные принципы и красивые слова — показуха, лицемерие и пустозвонство.

Размышления Бореля прервал один из его гребцов:

— Охе-е!

Кришнанец показал на правый берег. Там из-за островов показалась лодка.

Йереватс вскочил как ужаленный и прикрыл волосатой рукой глаза от солнца.

— Разбойники! — закричал он.

— А ты откуда знаешь? Далеко ведь? — спросил Борель. Но от страха и у него екнуло сердце.

— Сейчас-сейчас. Сами видеть, — залепетал колофтунец, а его хвост беспокойно задрожал. Он с испугом и надеждой посмотрел на Бореля: — Смелый господин убить разбойников? Не даст им сделать нам больно?

— К-конечно, — пробормотал Борель. Он наполовину вытащил из ножен саблю, посмотрел на лезвие и сунул ее обратно, да таким нервным движением, какого раньше за собой не замечал.

— Охе! — воскликнул один из гребцов. — Думать ты побеждать разбойников?

— Полагаю, что так, — изрек Борель.

— Нет, не драться с ними! Если мы не быть драться, они убить только ты, потому что мы простые бедняки.

— Разве так? — переспросил Борель. У него внутри все сжалось, но выброс адреналина в кровь словно подстегнул его, и он крикнул что есть мочи: — Вы что, думаете, я подставлю свою шею ради вас? Что покорно дам перерезать себе глотку, а вы останетесь целехоньки-невредимы? Багхана ползучая! Сейчас я тебе покажу! — Сабля со свистом вылетела из ножен, и от удара ею плашмя по голове гребец повалился на бок. — Будем драться, нравится вам или нет! Первому же предателю собственными руками кишки выпущу! — Борель прикрикнул на трех гребцов, которые испуганно жались друг к другу: — Тащите багаж сюда! Сделайте из него укрытие! — Он нависал над ними, со свистом рассекая воздух саблей, пока они не сложили багаж по краям плота, чтобы за ним можно было спрятаться от стрел и копий.

Только после этого Борель немного успокоился:

— А теперь беритесь за весла и без приказа не высовывайтесь. Ты тоже, Йереватс. Попробую отогнать их арбалетом. Если они все равно на нас полезут, по моему сигналу выпрыгивайте и бросайтесь на них. Поняли?

Лодка продолжала двигаться от берега к плоту. Борель выглянул из-за своего укрытия и посмотрел на разбойников. Один сидел на носу, другой на корме, а остальные гребли — всего их было примерно двадцать.

— Время есть стрелять из лука, — пробормотал Йереватс.

Остальные слуги беспокойно озирались, словно раздумывая, не лучше ли просто броситься в воду, чем участвовать в схватке.

— Не советую вам вплавь добираться до берега, — угадал их мысли Борель. Сами знаете, какие тут в воде чудища водятся.

После этих слов вид у гребцов сделался еще более несчастным.

Борель прижал ногой изогнутую пружину арбалета, двумя руками натянул тетиву и, кряхтя, зацепил ее за спусковой крючок. Потом он открыл колчан, который купил вместе с арбалетом, и взял из него одну из стрел — железный стержень длиной девять-десять дюймов с небольшим оперением и острым, немного витым для вращения в воздухе наконечником. Он положил стрелу в желобок.

Лодка приближалась. Над водой разнесся крик стоящего на носу туземца:

— Сдавайтесь!

— Сидите и не рыпайтесь! — тихо приказал Борель своей команде. Он уже был настолько на взводе, что даже испытывал удовольствие, предвкушая стычку.

Туземец на лодке снова крикнул:

— Сдавайтесь, и вам ничего не будет! Все у вас заберем, и только!

И вновь с плота никакого ответа не последовало.

— Кому говорю, бросайте оружие, не то всех перебьем! Последний раз спрашиваю!

Борель навел арбалет на туземца. Проклятье, почему эти кретины не приделывают на свои штуковины хорошие прицелы? Накануне отплытия он немного попрактиковался в стрельбе. Мишенью был клочок бумаги, и попасть в него оказалось несложно. Теперь, однако, его цель словно съежилась до размеров комара, а плот ходил ходуном под ногами, мешая прицелиться.

У туземца на носу лодки появилось в руке что-то наподобие якоря с множеством лап, привязанного к концу веревки. Гребцы, громко кряхтя, налегали на весла, и лодка быстро приближалась к плоту. Наконец туземец поднял свой якорь над головой и стал им размахивать, готовясь к броску.

Борель закрыл глаза и нажал на спусковой крючок. Тетива громко хлопнула, а приклад больно ударил его по плечу. Один из слуг на плоту издал радостный вопль.

Когда Борель снова открыл глаза, туземец на носу лодки больше якорем не размахивал. Вместо этого он смотрел назад, на поверженного рулевого. Гребцы бросили свои весла и возбужденно переговаривались.

— Великий господин попал в капитана разбойников! — обрадовался Йереватс. — Снова заряжать лук надо.

Борель именно этим и собирался заняться. Очевидно, он промахнулся по туземцу на носу и вместо этого попал в рулевого. Но слуга свято верил в меткость своего господина. Так зачем его разубеждать?

На лодке заменили рулевого, и гребцы снова взялись за весла. Теперь на носу стояли два кришнанца: один с абордажным якорем, другой с большим луком.

— Пригните головы! — скомандовал Борель и выстрелил в лучника. Но на этот раз удача от него отвернулась — стрела пролетела высоко над головой туземца. Борель начал было перезаряжать арбалет, но сообразил, что являет собой прекрасную мишень. А нельзя ли натянуть эту несчастную тетиву сидя? Туземец снова поднял лук, и через мгновение его стрела с пугающим свистом пролетела у самого уха Бореля. Он сел и начал в таком положении неуклюже заряжать арбалет. Следующая стрела с лодки воткнулась в сундук на краю плота.

Борель сбросил свою высокую шляпу, в которую было слишком удобно целиться, и снова выстрелил по лодке. И опять промахнулся, а разбойники подплыли совсем близко. Лучник успевал сделать три выстрела в ответ на один с плота, хотя Борель догадывался, что туземец так сыпет стрелами, надеясь скорее напугать врагов, чем в кого-то попасть.

Борель снова спустил курок, и на этот раз его стрела со звоном воткнулась в корпус лодки. Туземец на носу опять начал размахивать якорем, и еще одна арбалетная стрела пролетела мимо цели.

— Эй ты, — окликнул Борель одного из своих слуг, — ты, с топором! Когда якорь зацепится за плот, прыгай и руби веревку. А вы двое, приготовьтесь отталкивать лодку веслами.

— Но они стреляют… — испуганно проблеял носитель топора.

— Я об этом позабочусь, — сказал Борель, но в его голосе было гораздо больше уверенности, чем он сам чувствовал.

Лучник приготовил еще одну стрелу, но не спешил отпускать тетиву. Как только лодка подошла достаточно близко, второй туземец размахнулся и бросил якорь. Он со стуком упал на плот. Потом туземец стал быстро-быстро перебирать руками веревку, пока якорь не зацепился за какую-то деревяшку.

Надо было срочно найти на плоту что-то, что могло бы стать мишенью для лучника. Потому что иначе первого же поднявшегося из-за укрытия смельчака немедленно подстрелили бы как сидящую утку. Борель схватил свою шляпу и поднял ее над сундуками. Вжик! И еще одна стрела просвистела рядом.

— Руби веревку! — истошно крикнул Борель и прицелился в лучника. Его слуги застыли в нерешительности. Лучник потянулся за еще одной стрелой, а Борель, затаив дыхание, направил поточнее арбалет на фигуру туземца и выстрелил.

Лучник издал громкий животный крик, захрипел и согнулся пополам.

— А ну вылезайте! — снова заорал Борель и поднял арбалет, как бы для удара. Слуги пришли в себя и зашевелились. Один отрубил топориком веревку якоря, а двое других уперлись в лодку веслами.

Оставшийся на носу лодки туземец бросил веревку, что-то громко крикнул своим гребцам и нагнулся за багром. Борель выстрелил в него, но от волнения промахнулся, хотя дистанция была совсем небольшой. Туземец зацепил багром бревно плота и стал подтягивать к нему лодку, в то время как несколько гребцов бросили весла и сгрудились рядом со своим вожаком, в ожидании приказа сжимая в руках оружие.

Борель в отчаянии бросил арбалет, схватил крюк багра, вытащил его из бревна и сильно дернул на себя. Туземец на лодке не успел вовремя отпустить багор и рухнул в воду, все еще сжимая древко. Борель стал давить на багор от себя, чтобы не подпустить туземца ближе и затолкать его поглубже в воду. Но кришнанец удержался на поверхности и уцепился за край плота с намерением на него забраться. В это время слуги Бореля снова начали отталкивать веслами лодку, а туземцы на ней, уже было приготовившиеся прыгать на плот, сочли за благо от этой идеи отказаться.

Бах!

Йереватс опустил свою булаву на голову туземца в воде, и копна зеленых волос скрылась в глубине. На плоту раздались триумфальные крики. Однако один из туземцев на лодке поднял со дна лук и начал прилаживать стрелу. Борель зарядил арбалет, очень тщательно прицелился и выстрелил на мгновение раньше разбойника. Стрела стремительно полетела вперед, и лучник исчез, чтобы через мгновение с воплем подпрыгнуть, держась за пробитое плечо.

Борель уже с большей сноровкой перезарядил арбалет и прицелился в другого туземца на лодке. Однако на этот раз он не стал стрелять, а просто направлял стрелу то на одного, то на другого противника. И каждый из них при этом пригибался, стараясь спрятаться за бортом, так что грести стало невозможно.

— Ну что, довольно? — крикнул Борель.

Разбойники посовещались, и наконец один из них сказал:

— Ладно, не стреляйте, мы уходим.

Гребцы заработали веслами в обычном ритме, и лодка стала удаляться по направлению к берегу. Когда она отошла подальше, некоторые туземцы начали выкрикивать угрозы и оскорбления, но Борель на таком расстоянии уже не разбирал слов.

Слуги на плоту радостно хлопали друг друга по спинам и вопили:

— Мы взять верх!

— Что я говорил?! Мы и сто разбойников побить!

Йереватс, захлебываясь, кричал, какой у него замечательный господин.

Борель вдруг почувствовал тошноту, и у него стали подкашиваться ноги. Если бы в этот момент мышка, или то, что на Кришне примерно походит на мышь, забралась на борт плота и пискнула на него, он тут же от страха свалился бы в мутные воды Пичиде. Однако показывать свою слабость землянину не пристало. Дрожащими пальцами он вставил сигарету в длинный роскошно украшенный мундштук и закурил. Потом по-хозяйски проговорил:

— Йереватс, похоже, мои проклятые сапоги запачкались. Давай наведи на них блеск. Слышишь?

Вечером они пришвартовались в Кву с намерением там переночевать. Феликс Борель рассчитался с гребцами, которые, как он успел услышать до того как отправился на боковую, красочно расписали свои приключения хозяину гостиницы. Оказывается, они — с небольшой помощью землянина — отогнали сотню речных пиратов и многих из них лишили жизни. Утром он с гребцами попрощался, и те отправились вниз по течению Пичиде к Маджбуру, где собирались выгодно продать свои бревна и найти лодку для возвращения домой.

А теперь Борель уже четыре долгих кришнанских дня мерил шагами плоскую крышу гостиницы в Миши. Столица республики Микарданд оказалась гораздо больше, чем можно было ожидать. В середине высилась крутая, со столообразной вершиной гора, увенчанная большой крепостью Ордена Кварара. Эта цитадель хмуро взирала на Бореля сверху вниз, а он отвечал ей тем же, разрабатывая и тут же отвергая планы не столько попасть в саму крепость, сколько проникнуть в закрытую касту, которая всем там заправляет.

— Йереватс! — крикнул он.

— Да, господин.

— А как здесь насчет гармов Кварарума? Ходят по улицам стражники?

— По городу? Нет, сэр! Они далеко, по всей стране, защищают простых людей от врагов и друг от друга. Разве этого мало?

— Достаточно, наверное. Но меня не это интересует. А кто этих рыцарей содержит?

— Для этого с простых людей собирают налоги.

— Так и думал. А кто их собирает?

— Посланцы Ордена. Они работают у казначея Ордена.

— Что за казначей?

— Это самый уважаемый гарм Кубанан.

— А где мне найти этого уважаемого сэра Кубанана?

— Если он в крепости, то его никак не увидеть. А если в своем казначействе, то можно.

— Ну а казначейство где?

Йереватс неопределенно махнул рукой:

— Там. Господин хочет туда ехать?

— Именно так. Давай сюда нашу коляску.

Йереватс исчез, и скоро они со стуком ехали к казначейству в своей дребезжащей четырехколесной, запряженной одной айей коляске, которую Борель недавно купил в Кву. Борелю подумалось, что лучше бы ему прогарцевать по улицам в образе разодетого доблестного рыцаря, который пришпоривает своего взмыленного коня, чем спокойно ехать в повозке. Однако, подумав о том, как удобно восседать на мягком сиденье, и какой Йереватс неплохой кучер, он решил на этот раз никому пыль в глаза не пускать.

Казначейство располагалось в одном из больших неуклюжих зданий из грубого камня, какие Кварарум обычно использовал для своих чиновных заведений. По бокам от входных дверей вздыбились каменные йеки — самые сильные хищники этой части планеты, напоминавшие шестиногих норок размером с тигра. У Бореля мурашки по спине пробежали, когда он по пути от Кву услышал рев одной из этих кошечек.

Борель поправил саблю, вышел из коляски, принял надменный вид и спросил привратника:

— Как мне увидеть сборщика налогов, уважаемый?

Кришнанец объяснил что и как, и Борель прошел в зал, где за окошком в стене сидел клерк в неприметной одежонке простолюдинов Микарданда.

— Мне хотелось бы узнать, должен ли я платить какие-то налоги в казну республики Микарданд, — заявил Борель. — Хотя с вами я обсуждать этот вопрос не собираюсь, позовите своего начальника.

Клерк, с обиженным и испуганным лицом, скользнул прочь. Скоро в окошке показалось другое лицо и другая фигура — заметно более представительная. Одета она была в нарядный мундир Ордена Кварара, однако, судя по скромным эмблемам на груди, это был местный сквайр или еще кто-то рангом ниже настоящего гарма.

— О, мне нужны не вы, — возмутился Борель. — Где главный казначей?

Сквайр нахмурился, и усики-антенны его бровей пересеклись.

— Ну а кто вы, в любом случае? За получение налогов отвечаю я. Если вы хотите внести какую-то сумму…

— Дорогой мой, не сочтите за неуважение к вам, но как бывшему Великому Магистру Земного Ордена и члену многих других мне не к лицу что-то обсуждать с мелкими сошками. Поэтому возьмите на себя труд передать главе вашего учреждения, что с ним хочет побеседовать гарм Феликс Борель.

Кришнанец несколько секунд очумело смотрел на посетителя, потом убежал. Через минуту из коридора с протянутой вперед рукой выплыл другой чиновник, со знаками отличия настоящего рыцаря.

— Мой дорогой! — воскликнул он. — Позвольте пригласить вас в мой кабинет! Это есть такая необыкновенная радость — встретить настоящего земного рыцаря! Совершенно не ожидал вас увидеть: все земляне, гостившие в Микарданде, вели себя крайне неподобающим образом. Они все поголовно исповедуют гнусные теории демократии и всеобщего равенства, причем даже особы высокопоставленные, вроде сэра Эрика Коскелайнена. Но настоящего рыцаря, как вы, нельзя не узнать с первого взгляда!

— Благодарю вас. Я был уверен, что гарм Кварарума сразу почувствует нашу с ним духовную близость, хотя я и принадлежу к другой расе.

Кришнанец поклонился:

— Теперь что касается вашего желания заплатить налоги… Если честно, я сначала не поверил собственным ушам: история нашей Республики не знает случая, чтобы землянин сам, по собственному желанию предложил заплатить налоги.

Борель улыбнулся:

— Я не говорил о том, что хочу заплатить налоги. Но я здесь недавно и хотел бы узнать свои права и обязанности. Вот и все. Ведь лучше с самого начала быть в курсе дела, не так ли?

— Да… но… не вы ли тот человек, который только что прибыл из Кву?

— Да, это я.

— Так это вы разогнали банду уширианцев-уджеро, этих речных пиратов, и убили их главаря в сражении на Пичиде?

Борель вальяжно взмахнул рукой:

— О, это такие пустяки. Этих мерзавцев нельзя отпускать безнаказанными, сами знаете. Большую часть я уничтожил, но, к сожалению, некоторым удалось скрыться. Преследовать их на плоту не было никакой возможности.

Кварарец подскочил на месте:

— Тогда вас ждет награда!

— Награда?

— Как, разве вам ничего не известно? За голову главаря ушарианцев назначена награда в десять тысяч карда! Уже много лет! Мне необходимо только проверить ваши слова…

Борель, быстро оценив ситуацию, перебил:

— Не беспокойтесь. Никакая награда мне не нужна.

— Не нужна? — опешил кварарец.

— Нет. Я всего лишь исполнил свой долг джентльмена, и не нуждаюсь в вознаграждении.

— Но… но деньги находятся здесь… их можно получить сей же час…

— Дайте их тем, кто в них больше нуждается. В Миши есть благотворительные организации?

Кварарец наконец пришел в себя:

— Невероятно! Вы должны познакомиться с самим главным казначеем. Что касается налогов… Позвольте заметить, есть налог для проживающих здесь иноземцев, хотя с другой стороны, мы заключили договор с Гозаштандом и ряд других соглашений о взаимном освобождении от пошлин наших граждан. К вам они не относятся, но с учетом вашего отказа от награды, вопрос об уплате вами налогов наверняка будет решен самым благоприятным образом. Не подождете минутку?

— Конечно. Можно мне закурить?

— Разумеется. Могу предложить вот эти. — И рыцарь-кварарец достал из ящика своего стола коробку кришнанских сигар.

Через несколько минут чиновник вернулся и предложил Борелю пройти в другой кабинет, где представил землянина главному казначею Ордена. Сэр Кубанан отличался редким среди кришнанцев коренастым телосложением и слегка напоминал Санта-Клауса, только без бороды.

Беседа стала почти полным повторением диалога с его подчиненным, с той только разницей, что атмосфера напоминала встречу старых друзей, а главный казначей оказался весьма говорливым. На него, судя по всему, ордена и медали Бореля произвели сильное впечатление.

— Эта? — спросил Борель, показывая на баскетбольную медаль. — О, это знак второй степени Секретного Ордена Призраков. Тайного и очень влиятельного. В него принимают только тех, кто был оправдан в деле по обвинению в убийстве.

— Великолепно! Изумительно! — наконец обрел дар речи Кубанан. — Сэр Феликс! Дорогой мой, мы непременно изыщем способ решить эту проблему с налогами, не извольте беспокоиться. И не думайте, что столь достойного джентльмена, как вы, обяжут платить налоги наравне с обычными простолюдинами, хотя Орден и испытывает крайнюю нужду в средствах.

Именно этой лазейки Борель и ждал. Он незамедлительно пошел в атаку:

— Ордену нужны дополнительные источники доходов?

— Как же, конечно. Все мы не вылезаем из нищеты и только и заняты поиском средств к существованию. — При этом он задумчиво посмотрел на свои унизанные сияющими кольцами пальцы. — Расходы на оборону ложатся на плечи всех нас тяжкой ношей. В равной степени страдают все, даже женщины и дети.

— А вы не думали о государственной лотерее?

— Что это такое?

Борель объяснил, причем о некоторых деталях говорил настолько бегло и поверхностно, насколько ему позволило владение местным языком.

— Замечательно! — воскликнул Кубанан. — Хотя боюсь, что не все сумел понять — вы говорите с сильным акцентом. Не могли бы вы изложить все это для нас письменно?

— Разумеется. Но можно придумать и кое-что получше.

— Что вы имеете в виду?

— Приведу один пример. Намного легче объяснить, как ездить на айе, чем на самом деле сесть в седло. Так?

— Да.

— Так и рассказать, как работает лотерея, довольно легко, но без практического опыта здесь ничего не получится.

— Но как же нам преодолеть этот барьер?

— Я могу организовать и провести первую лотерею.

— Сэр Феликс, у меня буквально перехватило дыхание. Не могли бы вы обозначить суммы, которые будут фигурировать в этом деле?

Борель указал, сколько приблизительно средств надо вложить, и какая в городе размера Миши ожидается прибыль. От внимания Кубанана не ускользнула одна деталь. Он нахмурился:

— А что это за десять процентов для директора-распорядителя?

— Премиальные. Если вы намереваетесь проводить лотереи на бизнес-основе после моего отъезда, дело нужно поставить правильно. А эти премиальные потом будет получать кто-то другой. — Борель выразительно посмотрел на казначея. — Естественно, в первый раз директором-распорядителем мог бы стать я.

— Понимаю. Резонно. Но членам Ордена не позволяется иметь какие-то личные средства, кроме небольших сумм на карманные расходы. Откуда же нам взять деньги для выплаты премиальных?

Борель деланно пожал плечами:

— Это уж вам решать. Можете и нанять для организации какого-нибудь местного жителя. Среди них ведь есть торговцы и ростовщики, не так ли?

— Да-да… Все это совершенно ошеломляюще. Нам надо обсудить детали. Вы позволите пригласить вас отужинать со мной сегодня вечером? Я покажу вам крепость.

Борель, с трудом скрывая торжествующую усмешку, проговорил:

— Я в свою очередь ошеломлен!

Птица удачи была в его руках!

В назначенный час Борель предъявил пропуск у ворот крепости, и в сопровождении охранника прошел внутрь. В стенах Миши стояли неказистые каменные дома, в которых жили, словно пчелы в улье, члены Ордена. Борель прошел мимо спортивных площадок и плацев, а в попадавшихся на его пути зданиях узнавал жилые помещения, арсеналы, канцелярии и разные другие заведения. Он старался получше запоминать все детали на случай экстренного бегства. Однажды ему уже пришлось на шесть месяцев дольше, чем ему хотелось бы, провести во Французской Республике — и только потому, что он пренебрег этой предосторожностью. По дороге ему встретилось несколько сот увешанных оружием гармов обоих полов. Некоторые пронзали землянина взглядами, но никто не пытался его остановить.

Апартаменты главного казначея якобы изнывающего от нищеты ордена поражали роскошью. Кубанан сердечно представил Бореля молодой микардандке, при виде которой у землянина перехватило дыхание. Если не обращать внимания на зеленые волосы, перистые усики-антенны и плоское восточное лицо, то никого красивее Борель не видел, по крайней мере, со времени отлета с Земли, особенно с учетом ее так называемого вечернего платья, больше напоминавшего мини-юбку.

— Сэр Феликс, это моя личная секретарша, леди Зердай. — Кубанан конфиденциальным голосом добавил: — Думаю, она моя собственная дочь, хотя утверждать это определенно невозможно.

— Значит, родственные чувства свойственны рыцарям? — спросил Борель.

— Боюсь, что так. Постыдная слабость, но тем не менее очень приятная. Ох-хо-хо, иногда я завидую простолюдинам. А Зердай как-то дала взятку заведующей инкубатором, чтобы та показала ей ее собственное яйцо.

— Я была там сегодня, — сверкнула глазами Зердай, — и служительницы инкубатора сказали мне, что детеныш вылупится из яйца через пятнадцать дней!

— Гм! — хмыкнул Борель. — Не будет ли невежливым, если я спрошу, кто отец? Извините, если задел вас за живое, я еще не вполне ориентируюсь в здешних нравах.

Кубанан его успокоил:

— Ничего страшного. Это сэр Сарду, предшественник сэра Шургеза, не так ли, Зердай?

— Да, — подтвердила она. — Но галактическому путешественнику вроде сэра Феликса наше отношение к детям может показаться странным. Расскажите нам о Земле! Я так мечтаю там побывать! Все на свете отдала бы, только чтобы собственными глазами увидеть нью-йоркскую биржу, Большой театр в Москве, шанхайские ночные клубы. А автомобили! Как замечательно было бы на них покататься! Поговорить с кем-нибудь на расстоянии в несколько миль! А все эти изумительные технические изобретения, птицефабрики…

Кубанан посуровел:

— Мне иногда кажется, что леди Зердай демонстрирует недостаточную гордость своим Орденом. Хотя она еще слишком молода… Вернемся к нашей лотерее. Видимо, все надлежащие документы необходимо напечатать?

— Вне всякого сомнения. У вас здесь есть типографское оборудование?

— Да, нам его передали земляне. Мы бы предпочли получить немного хорошего оружия, чтобы нанести удар по нашим врагам. Но нет, нам позволили взять лишь это устройство, которое только добавило нам головной боли. А что, если жители нашей страны научатся читать? Какие сумасбродные идеи могут они почерпнуть из книжек? Что способно породить их воспаленное воображение?

Борель старался произвести самое благоприятное впечатление, мысленно благодаря судьбу за то, что ужин состоит из самых лучших кришнанских блюд. Обычно на этой планете потчуют чем-нибудь вроде гигантских пауков.

После еды все трое закурили сигары и, потягивая ликер, продолжили беседу.

— Сэр Феликс, — сказал Кубанан, — вы человек опытный и знаете, что слова землян часто имеют двойной смысл. Они говорят совсем не то, что на самом деле думают. Ваши соплеменники объяснили мне, что не допускают нас к своим научным достижениям потому, что наша цивилизация недостаточно развита — они имели в виду бои гладиаторов, разрешение судебных споров путем боевой схватки, непримиримую вражду с соседями, социальное неравенство и тому подобное. Правда, нельзя утверждать, будто во всем этом нет доли истины, и я был бы только рад, если бы они никогда не передавали нам этого проклятого печатного станка. Но вот какой у меня вопрос: каковы истинные причины такой политики по отношению к нам?

Борель наморщил лоб, пытаясь найти подходящий ответ. Он был искателем приключений, а отнюдь не интеллектуалом, и никогда не заморачивал себе голову отвлеченными вопросами. Наконец он выдвинул предположение:

— Возможно, земляне боятся воинственных традиций кришнанцев. Вдруг вы узнаете, как строить космические корабли и атакуете соседние планеты?

— Фантастика. Это всего лишь пустая болтовня, пока мы не знаем, обитаемы ли эти планеты. Церковь уверяет нас, что там живут одни боги, а тех, кто утверждает обратное, называет еретиками. Неудивительно, что первые увиденные нами существа с Земли и других планет вашей системы показались нам богами!

Борель пробормотал что-то вежливо-согласное, а в про себя подумал: правильно члены первой земной экспедиции не разубеждали туземцев, что они боги. Значит, не совсем дураки были. Это потом сюда разных ретивых благодетелей понаехало, вот и результаты налицо…

Кубанан продолжил:

— Микарданду необходимо безотлагательно решить кое-какие проблемы. Мы окружены врагами. На другом берегу Пичиде лежит Гозаштанд, чей правитель, как и его предшественник, проводит по отношению к нам крайне враждебную политику, а в Маджбуре постоянно плетутся заговоры против нас. Будь у нас хоть один… э-э… револьвер, который наши мастера-кузнецы сразу бы скопировали, Орден бы не пожалел ничего для того, кто…

«Так вот почему этот старый хрен так стелется перед простым чужеземцем», — догадался Борель. Он прервал излияния Кубанана:

— Ваше превосходительство, я все понял. Но вы понимаете, чем рискуете?

— Кто не рискует, тот не пьет магистерского ликера.

— Совершенно верно, но дело это непростое. Я дам вам знать, когда хорошо все обдумаю.

— Понимаю-понимаю. — Кубанан встал и неожиданно для Бореля произнес: — Я вас покидаю, а то Кури решит, что я совсем о ней забыл. Вы ведь останетесь у нас переночевать?

— Я? О, благодарю вас, ваше превосходительство. Мне только надо послать записку моему слуге.

— Да-да. Я дам вам бумагу. А тем временем леди Зердай составит вам компанию, а если захотите почитать, на полках много книг. Располагайтесь во второй комнате слева по коридору.

Борель пробормотал слова благодарности, и казначей удалился, волоча по полу свою отделанную мехом мантию. Не испытывая интереса к книгам из библиотеки Кубанана, Борель расположился рядом с Зердай.

Взволнованно поблескивая глазками, она затараторила:

— О финансах мы говорить не будем, поэтому расскажите мне о Земле. Как там живут люди? То есть какие между ними личные отношения? Живут ли они семьями в домах, как простолюдины, или все вместе, как наши рыцари?

Борель все объяснил, и девица вздохнула. Мечтательно глядя вдаль, она промолвила:

— Как бы я хотела туда попасть! Не могу представить ничего более романтичного, чем быть домохозяйкой на Земле, жить в своем доме, с собственным мужем и детьми! И — телефон!

Борель подумал, что некоторые земные жены поют совсем другие песни. Но вслух он мягко спросил:

— А вы не могли бы покинуть Орден?

— Теоретически — да, но это вряд ли когда-либо случится. Это все равно что шагнуть в другой мир, и кому я в нем нужна? Не покажется ли простолюдинам, что я важничаю? А пренебрежительные лица рыцарей Ордена… Нет, вряд ли. Разве что… Будь у меня возможность вообще покинуть этот мир, перелетев на Землю…

— Может быть, и это удастся устроить, — многозначительно изрек Борель. Он был не прочь наобещать ей с три короба, а потом бросить за ненадобностью, а поэтому отнюдь не собирался сразу раскрывать перед ней все свои карты.

— Правда? — Она бросила на него пламенный взгляд. — Ничего бы не пожалела …

Борель подумал, что все так говорят: ничего бы не пожалел или не пожалела, если бы он сделал то, что им нужно.

— Возможно, для одного моего дела здесь мне понадобится помощь. Вы готовы мне ее оказать?

— Всем моим сердцем!

— Хорошо. Я постараюсь, чтобы вы об этом не пожалели. У нас будет замечательная команда, как вам кажется? С вашей красотой и моим опытом мы сметем любые преграды. Представьте: мы вдвоем путешествуем по всей галактике и производим фурор!

Она наклонилась к нему и проникновенным голосом сказала:

— Вы великолепны!

— Ничуть, — улыбнулся он. — Это вы бесподобны.

— Нет, вы.

— Нет, вы. У вас есть красота, ум, выдержка… Впрочем, у меня еще будет много возможностей вам об этом сказать. Когда я организую эту лотерею.

— О! — Она словно опустилась с небес на землю своей Кришны. Зердай взглянула на свечу-часы, притушила свою сигару и добавила: — Великие звезды, и не думала, как уже поздно! Мне надо идти спать, сэр Феликс Золотой. Вы не проводите меня в опочивальню?

За завтраком сэр Кубанан сообщил:

— Слава звездам, Великий Совет собирается сегодня утром. Я доложу о вашей лотерее, и если это предложение будет одобрено, можно будет приступить к работе немедленно. Почему бы вам прямо сейчас не заняться подготовкой?

— Великолепная идея, ваше превосходительство, — согласился Борель и начал работать. После завтрака он занялся дизайном лотерейных билетов и рекламных объявлений. Зердай вертелась рядом, то и дело предлагала свою помощь, старалась как бы невзначай его коснуться и подталкивала руку с пером. Кришнанка смотрела на него с таким обожанием, что даже он, обычно невозмутимый, как носорог, под ее взглядами чувствовал себя не в своей тарелке.

Однако он решил извлечь пользу из этой ситуации — в деле, которое обещало ему, Феликсу Этьену Борелю, солидный куш.

Днем вернулся ликующий Кубанан:

— Они одобрили! Сначала Великий Магистр Джувайн возражал, но потом изменил свое мнение. Он не любит, когда кого-то не из членов Ордена посвящают в наши дела. Говорит: что это за секретный Орден, если его тайны всем известны? Он немного испугался, но мне удалось его переубедить. Как там наши дела?

Борель показал ему образцы билетов и рекламных объявлений.

Казначей пришел в восторг:

— Замечательно! Великолепно! Продолжайте, мой мальчик, и обращайтесь ко мне, если вам что-нибудь понадобится.

— Непременно. Сегодня я приготовлю все для печати. Затем нам понадобится киоск. Как насчет того, чтобы установить его в конце переулка у входа в крепость? И надо будет обучить двух кришнанцев, чтобы они продавали билеты, и еще нескольких для охраны денег.

— Все будет сделано. Дорогой мой, почему бы вам не перебраться сюда из ваших нынешних апартаментов? У меня есть хорошая комната, а вы сбережете время, и удобства вам добавится. Убьете одной стрелой двух анхасов.

— Переезжайте, — поддержала Зердай.

— О'кей. А где мне держать свою айю и куда поселить моего слугу?

Кубанан все объяснил.

После обеда Борель готовился к печатанию билетов. В Миши имелось только два печатных станка, оба с ручным прессом, и на всю работу требовалось по крайней мере двадцать дней.

За ужином Борель изложил эти соображения Кубанану и добавил:

— Вы не дадите мне полторы тысячи карда из казначейства Ордена на начальные расходы? — (Это было больше половины стоимости упомянутых печатных станков, но Кубанан беспрекословно согласился.) — А теперь, — продолжил Борель, — давайте обсудим еще кое-что. Так как Зердай — ваша личная секретарша, думаю, вы не будете возражать против ее присутствия.

— Ничуть. Вы что-то придумали в связи с технологической блокадой?

— И да, и нет. Могу вас заверить, нет никакого смысла мне ехать в Новоресифе и пытаться контрабандой привезти оттуда револьвер или его чертежи. Там на пропускном пункте есть специальные устройства, которые просвечивают человека насквозь, а пока этот контроль не пройдешь, выехать оттуда нельзя.

— А как же частная жизнь? Им что, на нее наплевать?

— В данной ситуации — да. Кроме того, даже если найти какую-то лазейку, они пошлют агента, чтобы вернуть нарушителя, живым или мертвым.

— Слышал я об этих агентах. — Кубанан слегка содрогнулся.

— Вдобавок я ничего не смыслю в технике — учился разве что торговле, — поэтому запомнить устройство револьвера и потом рассказать вашим мастерам не в силах. Это оружие слишком сложное.

— Что же тогда?

— Думаю, есть только один способ. Надо предложить им какую-то настолько ценную для них штуковину, чтобы они в обмен ослабили блокаду.

— Да, но что у нас есть? Ничего им от нас не нужно. Говорят, на Земле ценится золото, но оно тяжелое, и доставка за много миллиардов миль обойдется очень дорого. А почти все, что мы производим, делают и они, только быстрее и дешевле. Я уже обсуждал этот вопрос с представителями компании «Вигенс» в Новоресифе. Хоть я и рыцарь, мне приходится заниматься презренными коммерческими вопросами.

Борель достал сигару и заметил:

— Земляне очень изобретательны, и все время что-то выдумывают и будут выдумывать дальше.

Кубанан поежился:

— Ужасное, должно быть, место — ваша Земля. Никакой стабильности.

— Так-то оно так, но если у вас есть какое-то изобретение, которого у них нет, они возжелают узнать секрет. И с ними можно заключить выгодную сделку. Понимаете?

— Но что мы можем им предложить? У нас здесь никаких изобретений нет. Никто техникой не интересуется, должно быть, нашим гражданам недостает на это мозгов.

Борель улыбнулся:

— Предположим, что такой секрет есть у меня?

— Это меняет дело. А что за секрет?

— Его мне поведал один старик перед смертью. Земляне осыпбли этого человека насмешками и говорили, что его устройство противоречит природе вещей. Тем не менее оно действует. Говорю с уверенностью, потому что он показал мне модель…

— Но что это? — воскликнул Кубанан.

— …Не только земляне дадут за него высокую цену, но и весь Микарданд благодаря нему возвысится над другими народами Кришны.

— Перестаньте нас мучить, сэр Феликс, — взмолилась Зердай.

— Это — вечный двигатель.

— Что за двигатель? — переспросил Кубанан.

— Машина, которая работает вечно. Во всяком случае, пока не износятся ее детали.

Кубанан нахмурился и задвигал своими усиками-антеннами:

— Не могу сказать, что вполне вас понял. У нас есть водяные колеса для мельниц, которые тоже работают, пока не износятся.

— Не совсем одно и то же. — Борель сосредоточился, пытаясь облечь в слова техническую концепцию. Но далось это ему с трудом, потому что он в суть вопроса никогда не вникал и не собирался это делать. — Я хочу сказать, что этот двигатель будет давать больше энергии, чем он потребляет.

— Ну а в чем же здесь выгода?

— Как в чем? Земляне ценят энергию превыше всего. Она движет космические корабли и моторные коляски, на ней работают их средства связи и заводы. Энергия освещает их дома и насыщает их коров… О, я забыл, что вы не имеет представления о коровах. А где на Земле берут эту самую энергию? Из каменного угля, урана и тому подобных полезных ископаемых. Из минералов. Часть энергии дают Солнце и морские приливы, но недостаточно, поэтому есть опасение, что запасы всех ресурсов скоро истощатся. А мой двигатель берет энергию из гравитации, которая является фундаментальным свойством материи. — Он настолько воодушевился, что не мог усидеть на месте и начал расхаживать туда-сюда по комнате. — Рано или поздно Кришну ждет научно-техническая революция наподобие земной. Ни вы, ни «Вигенс Интерпланетарис» не смогут ей воспрепятствовать. И когда…

— Надеюсь, мне не суждено ее увидеть, — бросил Кубанан.

— …Когда она произойдет, Микарданд станет лидером на планете. Разве вы этого не хотите? Конечно, хотите! И вам не понадобится менять вашу общественную систему. Право, если мы все сделаем как следует, это не только позволит сохранить власть Ордена, но и поможет распространить его влияние на всю Кришну!

Кубанан начал понемногу заражаться воодушевлением Бореля:

— А как вы предлагаете все это сделать?

— Слышали когда-нибудь о корпорациях?

— Дайте подумать… это не какая-то принятая на Земле простейшая форма торговли и производства?

— Примерно так, но не такая уж она простейшая. Благодаря корпорации для любой вашей деятельности открывается безграничный простор. Корпорацией является компания «Вигенс», хотя всеми ее акциями владеет правительство… — Борель рассказал о финансовой организации корпорации, не преминув заметить: — Конечно, промоутер корпорации получает пятьдесят один процент акций за свои услуги.

— А кто будет промоутером в нашем случае?

— Естественно, я. Нам следует организовать корпорацию для обеспечения работ по этому двигателю. Первоначально финансировать их может сам Орден, а позже ее участники могут оставить у себя акции, или…

— Погодите-погодите. Как участники могут покупать акции, если у них нет собственных денег?

— Уф-ф. В двух словах и не скажешь. Полагаю, заботу о приумножении капитала возьмет на себя казначейство. Можно будет получать прибыль от аренды наших машин или продавать акции с выгодой для себя…

— Сэр Феликс, — вздохнул Кубанан, — у меня от всего этого голова кругом идет. И как бы она вообще не разлетелась надвое, словно дыня, которую ударили о колоду. Как бы все это заманчиво ни звучало, есть одно непреодолимое препятствие.

— Да?

— Великий Магистр и другие важные чины никогда не позволят — вы только не обижайтесь, — никогда не позволят чужеземцу вроде вас приобрести такую власть над Орденом. Я могу лишь довести до их сведения ваш план устройства лотереи, да и то это будет слишком, словно второй нос на лице.

— Хорошо, давайте пока остановимся на этом. А теперь ваша очередь. Расскажите мне, пожалуйста, об Ордене Кварара.

Кубанан принялся перечислять героические деяния Кварара, легендарного основателя Ордена, который положил в боях несметное количество разных великанов и чудовищ. Борель слушал и одновременно обдумывал создавшееся положение. Он сомневался, что Орден Кварара примет пришельца с другой планеты как равного, но даже если примет, ничего не получится из-за местных законов, запрещающих частную собственность.

— А как микардандцы становятся членами Ордена? — спросил Борель. — Потому что их родители… о-о… если они появляются на свет в официальном инкубаторе?

— Не всегда. Каждый ребенок из инкубатора несколько раз в детстве проверяется. Если он хоть одну проверку не выдерживает, его отдают в хорошую семью простых жителей города. С другой стороны, когда членов Ордена становится маловато, мы устраиваем проверку детям горожан и тех, кто показывает хорошие способности, берет под свою опеку Орден.

Казначей продолжал рассказывать об Ордене и его иерархии, пока у Бореля не начали слипаться глаза и он не испросил дозволения удалиться.

Через пару дней Борель спросил Зердай:

— Любишь меня?

— Ты знаешь, что люблю, мой повелитель!

— Тогда сделай для меня одну вещь.

— Все что угодно, дорогой мой господин.

— Я хочу получить почетное членство в Ордене.

— Но сэр Феликс, им удостаивают только самых важных аристократов, вроде короля Гозаштанда! Не представляю, что тут можно сделать…

— Предложи это Кубанану. Что тебе стоит? И не отставай от него, пока он не согласится. Тебе он доверяет.

— Постараюсь, драгоценный мой. И я надеюсь, что Шургез никогда не вернется.

Это странное замечание осталось без внимания поглощенного в свои думы Бореля, хотя в любом другом случае он непременно бы призадумался. — Еще один вопрос. Есть в Миши хорошие кузнецы? Которые умеют обращаться с металлом? Мне нужен мастер, который бы сделал действующую модель двигателя.

— Я найду его для тебя, мой рыцарь.

Зердай направила Бореля к некоему Хенджаре бад-Кавао, коротышке микардандцу, которого представительный землянин сначала ослепил блеском своих наград, а потом взял с него клятву под страхом смерти никому ничего не рассказывать.

Борель поведал мастеру о придуманном им колесе с чередой выступающих наружу спиц с грузиками на их концах, прикрепленных к ободу так, чтобы они могли свободно поворачиваться в плоскости вращения самого колеса. Когда спица, вместе с колесом, оказывалась в верхней позиции, она падала назад и становилась торчком к ободу. Поэтому казалось, что в любой момент времени грузики на спицах с одной стороны колеса находятся дальше от оси и сильнее тянут обод вниз, а поэтому он должен постоянно вращаться.

Борель достаточно разбирался в технике, чтобы понимать абсурдность этой идеи, хотя и не знал точно, почему колесо вращаться не будет. С другой стороны, здешние туземцы во всем этом понимали еще меньше него, а поэтому можно было втюхать им такую машину, ничего не опасаясь.

Вечером Кубанан заявил:

— Сэр Феликс, мне в голову пришла блестящая идея. Не согласитесь ли вы стать почетным членом нашего достопочтенного Ордена? Право, благодаря этому вы получите большие преимущества — причем не только живя в Микарданде, но и повсюду на нашей планете.

Борель изобразил крайнее удивление:

— Я? Премного благодарен, ваше превосходительство, но вправе ли чужеземец вроде меня рассчитывать на такую честь? — А про себя он при этом подумал: «Ну и умница эта Зердай! Если бы я только мог быть ее женихом…» На мгновение он даже заколебался — стоит ли ему от нее избавляться, когда она исполнит предназначенную ей роль.

— Чепуха, мой дорогой, конечно, вы вправе. Больше того, я предложил для вас полное членство, но Совет указал, что наша конституция разрешает получать его только родившимся в Микарданде нашим соплеменникам. В то же время звание почетного члена Ордена даст вам почти все привилегии, а обязанностей у вас будет несравненно меньше.

— Я вам так признателен! Просто переполнен чувствами!

— Конечно, будет небольшая процедура инициации.

— Что? — Борель постарался сохранить невозмутимый вид.

— Без нее никак не обойтись, исключение может быть сделано только для правителя страны. Но вам нечего опасаться: вас ждет всего лишь продолжительная церемония и ночное бдение. Я познакомлю вас с этим ритуалом. И вам надо будет обзавестись церемониальными одеждами, я дам вам их список.

Борель пожалел, что не запросил в полтора раза больше денег на печатание лотерейных билетов.

Инициация оказалась процедурой не только дорогой, но и чрезвычайно занудной. Братья в фантастических балахонах и причудливых масках то и дело бормотали какие-то мистические распевы. Борель стоял перед Великим Магистром Ордена, высоким кришнанцем с вытянутым лицом, которое казалось деревянным, какое бы выражение владелец ему ни придавал. Борель отвечал на бесконечные вопросы, а так как обращались к нему на древнем диалекте гозаштандского языка, сам он большей частью не понимал, с чем соглашается. Ему поведали о славной истории Ордена, его могуществе и блестящем будущем. Землянина также обязали защищать Орден и верно служить его интересам. Буде же он нарушит свои клятвы, на его голову обрушатся все мыслимые и немыслимые кары.

— А теперь, — подытожил Великий Магистр, — ты готов для ночной службы. Посему повелеваю тебе: сними свои одежды!

Борель подчинился. Его снедала тревога: что же будет дальше?

— Следуй за мной! — распорядился Великий Магистр сэр Джувайн.

Бореля повели вниз по лестнице, которая с каждым ступенькой делалась все более узкой, темной и неприятной. Двое одетых в капюшоны братьев несли факелы, которые почти не помогали что-либо разглядеть. Бореля бил озноб, и он чувствовал себя все неуютнее. Он ступал по камням ногами в одних носках и думал, что они уже спустились ниже уровня земли в крепости. И только когда процессия спустилась, казалось, уже в самый центр планеты, они остановились. Великий Магистр изрек:

— Здесь тебе предстоит провести ночь, о соискатель. Множество опасностей угрожают тебе, и ты должен достойно их встретить.

Один из братьев взял длинную свечу и, отмерив определенную часть, отрезал солидный кусок, а остаток поставил в небольшую нишу, выдолбленную в каменной стене. Другой брат протянул Борелю охотничье копье с длинным широким наконечником.

И они ушли.

Борель решил, что больше ему делать нечего, так как все это дешевая инсценировка и выдумки. Ничего серьезного с ним произойти не может. Но когда шаги братьев стихли вдали, от его уверенности не осталось и следа. Проклятая свеча еле горела, и в паре метров от нее ничего не было видно. И впереди, и сзади в тоннеле стояла кромешная тьма.

Что-то зашуршало, и у Бореля волосы на голове встали дыбом. Он взял наизготовку копье, и издававшее шум существо, вроде крысы, скользнуло прочь. Борель начал ходить взад-вперед. Ох и остолоп же этот Абреу! Даже часов ему не оставил! Иначе можно было хотя бы следить за ходом времени. Ему казалось, что он уже провел в этой темнице не меньше половины ночи, но это было только иллюзией.

Борель почувствовал под своими одетыми в носки ногами что-то странное и нагнулся, чтобы ощупать пол пальцами. Действительно, он обнаружил два желобка в два-три сантиметра глубиной. Они тянулись по всему туннелю. Он прошел вдоль них в обоих направлениях несколько шагов, но вынужден был остановиться из-за темноты. Что же это за желобки на полу? Словно чьи-то следы…

Он ходил взад-вперед, пока ноги не заболели от усталости, а потом попытался сесть спиной к стене. Когда у него стали закрываться глаза, он вскочил, чтобы братья не нашли его утром спящим. Свеча медленно горела еще некоторое время, ее пламя стояло прямо, но через несколько минут начало слегка колебаться, словно от легкого дуновения ветра. Стояла тишина, и вокруг по-прежнему было темно.

Скоро свеча должна догореть. И что тогда? Они что, хотят, чтобы он сидел тут в кромешной тьме?

Какой-то звук заставил Бореля резко вскочить. Он не мог понять, что это такое: просто легкий шум откуда-то снизу тоннеля. Скоро звук повторился вновь.

Потом его волосы по-настоящему встали дыбом от низкого утробного звука, наподобие того, что издают хищники в зоопарке перед кормлением. Что-то вроде глухого мурлыканья огромной кошки, которым она предваряет рев атаки. Звук повторился снова, и стал громче.

Свеча догорала, и Борель с ужасом увидел, как что-то быстро подкрадывается к нему по тоннелю. Это в полумраке приближалась с ужасающим ревом огромная йеки со сверкающими глазами и выпущенными когтями.

Примерно секунду — которая самому ему казалась часом — Феликс Борель, раскрыв рот, беспомощно сжимал копье. В эту секунду, однако, его сознание работало со скоростью захлопывающейся мышеловки. В движениях йеки было что-то странное, а желобки в полу дали ответ: хищник был муляжом, который катился на тележке с колесиками.

Борель нагнулся и положил копье на пол, под косым углом к стене. Потом шагнул назад. Когда хитроумная тележка наскочила на копье, она с грохотом скользнула в сторону, опрокинулась, и муляж зверя ткнулся носом в стену.

Борель поднял копье и внимательно осмотрел сошедшую с рельсов йеки. Это было заслуженное чучело, со множеством швов на голове и шее на месте пробитых оружием дыр. Похоже, оно использовалось для обрядов инициации уже давно, и претенденты усердно тыкали в него копьями. Другие, несомненно, обращались в бегство и тем самым не выдерживали испытания.

Из тоннеля послышались шаги, и скачками приближался свет факелов. Свеча уже окончательно погасла. Великий Магистр и братья в капюшонах окружили Бореля, и в руке одного из них был рожок, с помощью которого он имитировал рев йеки. Они похлопали землянина по спине, сообщили ему, какой он смелый, и поднялись с ним по множеству лестничных пролетов в главный зал. Там ему позволили снова облачиться в церемониальные одежды. Великий Магистр надел ему на шею украшенную драгоценными каменьями эмблему и приветствовал его напыщенной речью в старом стиле:

— О сэр Феликс, с сего момента ты принят в члены самого достойного, самого древнего, самого честного, самого секретного, самого могущественного, самого праведного, самого рыцарственного и самого братского Ордена, и посему тебе дарованы все права, привилегии, чины, неприкосновенность, положение в обществе, обязанности и знаки отличия рыцаря этого самого достойного, самого древнего, самого честного…

Прошли уже две трети долгой кришнанской ночи, когда с пожиманием рук и тостами было закончено. Борель и Кубанан, обнимая друг друга за шеи и качаясь, поднялись в покои казначея, причем землянин в это время распевал песни родной планеты, которые смог вспомнить, — о короле Англии и королеве Испании, пока Кубанан его не остановил:

— Да будет тебе известно, что вся эта поэзия в Микарданде запрещена.

— А я и не знал. Почему?

— Орден решил, что она подрывает… ик… наш боевой дух. Кроме того, эти проклятые поэты слишком много врут. Какой там следующий куплет?

Утром сэр Феликс, немного придя в себя, решил поплотнее заняться своим вечным двигателем. Днем он получил возможность поговорить с Великим Магистром Джувайном и изложить ему суть дела. Сэр Джувайн, казалось, был всем этим несколько озадачен, и понадобилась помощь Кубанана.

Наконец Джувайн изрек:

— Отлично, брат Феликс. Скажете мне, когда все приготовления будут закончены, и я соберу у себя в резиденции всех членов Ордена, чтобы они утвердили ваше предложение.

Пока работающая модель вечного двигателя была не готова, Борелю в течение двух дней не оставалось ничего другого, как только дышать в затылок Хенджаре бад-Кавао и следить за возведением киоска по продаже билетов, которые к тому времени уже были напечатаны.

От нечего делать он попросил Йереватса научить его управляться с коляской. После двух часов занятий ему уже удалось освоить трудное искусство подавать назад и разворачиваться на небольшой площадке.

— Пусть коляска после обеда будет наготове, — распорядился он.

— Господин куда-то собирается поехать?

— Да. Но ты мне не нужен. Я сам буду ей управлять.

— Ох-хо-хо. Это не есть хорошо. Господин попадет в беду.

— Не твоего ума дело.

— Поспорить могу, что господин перевернется. Плохо так кататься.

— Держи язык за зубами! — прикрикнул Борель и замахнулся на Йереватса, который пригнулся и заковылял прочь. Теперь, подумал Борель, Йереватс начнет выкобениваться, и целого дня не хватит, чтобы вернуть ему хорошее настроение, а до того от него никакого толку не добьешься. Проклятье! Почему у них нет слуг-роботов, безо всяких там чувств, которые надо все время принимать во внимание? Впрочем, на Земле такого слугу пытались сделать, но он вышел из-под контроля и спутал своего хозяина с вязанкой дров…

Днем Борель катался в коляске по главной улице Миши, а Зердай сидела рядом с ним и смотрела на него с обожанием. А он никак не мог привыкнуть к странному перестуку шести копыт запряженной в коляску айи.

Борель осведомился:

— А кто получает преимущество на перекрестке, если к нему одновременно подъезжают две коляски?

— Конечно, ты, Феликс! Ты же член Ордена, хотя и не настоящий рыцарь!

— О! — Хотя у Бореля и было гражданской совести некое минимально возможное для мыслящего существа количество, он все же достаточно долго жил на Земле, с ее демократическими традициями, и такие социальные контрасты показались ему ужасными. — Выходит, если я теперь почетный рыцарь, то могу скакать по городу галопом с криками «оле-оп», и если кто-то попадется на моем пути, то ему же самому и будет хуже?

— Естественно. А что тебя беспокоит? О, я забыла, что ты из другого мира. И у тебя не только очаровательная и необычная инопланетная внешность, но ты еще и гораздо более чуток и добр, чем жители этой страны.

Борель в душе усмехнулся. Его по-всякому именовали: и вором, и мошенником, и мерзким двуличным мерзавцем, но никогда не называли чутким и добрым. Может, это и есть та самая теория относительности, о которой так любят рассуждать всякие патлатые ученые…

— Куда мы с тобой прокатимся? — спросил он.

— На Землю! — решительно заявила она и положила голову ему на плечо. На какое-то мгновение он расслабился и решил отказаться от своих планов расставания с ней. Но затем безграничное себялюбие, которое всегда помогает искателям приключений спастись, взяло верх, и он вспомнил о неминуемом экстренном бегстве. И тогда, чем меньше у него будет багажа, тем лучше. Поматросить и бросить. И в любом случае, не лучше ли им расстаться, пока она еще не узнала его истинную сущность?

— Давай-ка посмотрим на поединок за северными воротами, — добавила она. — Сегодня будут биться сэр Вольхай и сэр Шусп.

— Что за поединок? Ничего об этом не слышал.

— Сэр Шусп послал бросил вызов сэру Вольхаю — обычная ссора из-за дамы. Шусп уже убил трех рыцарей на таких поединках.

— Если у вас здесь все общее, как когда-то у коммуняк на Земле, непонятно, что может вызвать у рыцаря ревность. Разве не могли они оба пользоваться ее благосклонностью?

— Здесь так не принято. Дама должна расстаться с одним до того, как сойдется с другим. Иначе это считается дурным тоном.

Через северные ворота они выехали из города. Борель поинтересовался:

— А куда ведет эта дорога?

— Разве ты не знаешь? В Колофт и Новоресифе.

За последними домами, где начались возделанные поля, справа от дороги находилась площадка для дуэлей. Она напомнила Борелю североамериканские школьные футбольные поля: такие же небольшие деревянные трибуны и палатки на месте ворот, в которые забиваются голы. Посередине одной из трибун высилась крытая коробка для высокопоставленных персон Ордена. В толпе бродили торговцы, и один из них кричал:

— Цветы! Кому цветы?! Покупайте букеты цвета вашего рыцаря! Красные для Вольхая, белые для Шуспа. Цветы! Кому цветы?!

Трибуны уже почти заполнились, и, судя по цветам на шляпах, большая часть зрителей болела за Шуспа. Борель не внял предложению Зердай согнать одного из простолюдинов и занять его место и повел ее к краю поля, где собрались опоздавшие зрители. Он немножко досадовал на себя за то, что не прибыл вовремя и не сделал несколько ставок. Зрелище было поувлекательнее скачек на Земле, а если не зарываться и делать ставки на обоих противников, можно было занять выгодную позицию и получить прибыль в случае победы любого из этих олухов.

Когда все заняли свои места, раздался сигнальный звук трубы. Рядом с собой Борель увидел всадника в доспехах мавританского стиля, в небольшой кольчужной юбочке, на голове его был остроконечный шлем с забралом. Он восседал на упитанной айе, также закрытой кое-где доспехами. Этот кварарец выехал из своей палатки на середину поля. По красной отделке седла и снаряжения Борель узнал сэра Вольхая. Именно его вызвали на поединок, а потому ему стал симпатизировать Борель, несмотря на все свое природное отвращение к насилию. Разве не мог соперник этого рыцаря остаться простым приятелем для его подружки? Борель сам неоднократно сталкивался в жизни с такими типчиками, и никого хуже не мог себе представить.

С противоположного конца поля приблизился другой всадник, в точно таких же доспехах, только с белой отделкой. Двое дуэлянтов встретились в середине поля, потом направились к Великому Магистру и подскакали к нему вплотную. Великий Магистр Ордена Кварара произнес речь, которую Борель не расслышал, а всадники после этого разъехались на противоположные концы поля. Рядом с Борелем сквайры Вольхая, или его помощники, или кто-то еще передали ему пику и небольшой круглый щит.

Снова прозвучала труба, и соперники поскакали по направлению друг к другу. Когда они с треском встретились на середине поля, Борель закрыл глаза. А когда открыл их, то увидел, что красный дуэлянт выбит из седла и катится по траве. Его айя продолжала двигаться вперед без него, а белый рыцарь замедлил ход и повернул обратно.

Вольхай тем временем с трудом поднялся в своих железных латах и заковылял к тому месту, где лежала его пика. Он поднял ее, и когда к нему устремился Шусп, упер толстый конец древка в землю и выставил острие вперед на уровне груди айи, где не было доспехов. Борель не видел, как пика пронзила животное, но понял это по дикому реву. Всадник вылетел из седла, а раненая айя забилась в конвульсиях. Борель не переносил жестокости по отношению к животным и с негодованием решил, что надо добиться решения межпланетного Общества защиты животных о запрещении таких зрелищ.

Толпа пришла в возбуждение, раздавались взволнованные крики, и Борелю пришлось ненадолго отвлечься от поединка, чтобы локтями освободить место для Зердай. Когда он снова посмотрел на поле, рыцари стояли на ногах и с громким звоном орудовали: Шусп большим двуручным мечом, а Вольхай щитом и мечом поменьше.

Они кружили друг вокруг друга, сходились и расходились, медленно приближаясь к тому концу поля, где стоял Борель, пока он не смог хорошо видеть выбоины на их доспехах и тоненькую струйку крови, стекавшую по подбородку сэра Вольхая. К этому моменту оба они настолько вымотались, что их схватка больше походила на соревнования по борьбе: после нескольких ударов они останавливались, чтобы отдышаться, и некоторое время просто сверлили друг друга глазами.

Затем в середине одного обмена ударами меч сэра Вольхая взлетел вверх, несколько раз перевернулся в воздухе и упал прямо к ногам его противника. Сэр Шусп немедленно наступил на него ногой и взмахами своего длинного меча вынудил сэра Вольхая отступить. Потом он поднял меч противника и отшвырнул его как можно дальше.

— Эй, разве так можно? — воскликнул Борель.

— Думаю, что нет, — сказала Зердай. — Хотя тут немного правил, но наверняка так делать нельзя.

Теперь Шусп быстро наступал на Вольхая, у которого остались только щит и кинжал. Рыцарь отступал, по мере сил отражая удары.

— Почему этот болван не бросит драться и не побежит? — подумал вслух Борель.

Зердай удивленно на него посмотрела:

— Разве ты не знаешь, что с рыцаря Ордена за малодушие заживо сдирают кожу?

Вольхай, отступая, приблизился к зрителям, которые начали нервно расступаться. Вольхай шатался, к разочарованию Бореля, который с отвращением смотрел на приближающийся конец его фаворита.

Повинуясь внезапному импульсу, Борель выдернул из ножен свой меч и крикнул:

— Эй, Вольхай, не оборачивайся, но тут кое-что для тебя есть!

С этими словами Борель бросил словно дротик свой меч, и он воткнулся острием в землю рядом с Вольхаем. Тот бросил свой кинжал, схватил меч и яростно ударил им Шуспа — откуда только силы взялись!

Шусп со звоном упал на землю. Вольхай встал над ним, нашел проем в доспехах на горле, вставил туда острие и обеими руками надавил на рукоятку…

Когда Борель снова открыл глаза, ноги Шуспа дернулись в последний раз. Раздались крики «Браво!», и начались расчеты по ставкам на победителя.

Вольхай приблизился к Борелю и сказал:

— Сэр Феликс Золотой, это вы меня спасли.

— Как вы узнали?

— По вашим пустым ножнам, дружище. Примите свой меч вместе с моей благодарностью. Не думаю, что судья сочтет ваш поступок противоправным, потому что главный обвинитель не сможет присутствовать на разбирательстве. Готов всегда прийти вам на помощь.

Он крепко пожал Борелю руку и усталой походкой ушел в свою палатку.

— Как вы смело поступили, сэр Феликс, — восхитилась Зердай, крепко сжимая локоть Бореля, когда они шли сквозь толпу к своей коляске.

— Не вижу в этом ничего особенного, — задумчиво промолвил Борель.

— Отчего же, если бы сэр Шусп победил, он бы вызвал вас на поединок!

— Бульк! — вырвалось у Бореля, который думал совсем о другом.

— В чем дело, мой дорогой?

— Что-то попало мне в горло. Поехали домой обедать, пока толпа не разошлась, а? Вперед, сэр Галахад[51]!

Однако после обеда Зердай почувствовала сильную усталость и сказала, что не выйдет к ужину, — от волнения у нее разболелась голова.

Кубанан удивился:

— Что-то странное, потому что после отъезда сэра Шургеза и вашего прибытия у нее всегда было хорошее настроение.

— Вы хотите сказать, что она тосковала о своем дружке, пока не появился я и ее не развеселил? — Борель пожалел, что старине Кубанану во всей этой пьесе уготована роль козла отпущения. Но бизнес есть бизнес.

— Да. О, Феликс, как жаль, что вы существо другой расы, и она никогда не снесет вам яйцо! Потому что Ордену пригодились бы унаследованные вашими потомками качества. Даже я, старый сентиментальный дурак, частенько думаю, как хорошо было бы вам стать моим зятем, чтобы яйца Зердай были моими собственными внуками, а сам я был простолюдином с семьей.

— А что с этим Шургезом? — сменил тему Борель. — Что с ним случилось?

— Великий Магистр отправил его выполнить одно поручение.

— Что за поручение?

— Доставить нам бороду короля Балхиба.

— И зачем Ордену нужна борода короля? Вы собираетесь заняться драпировочными работами?

— Нет, конечно, — рассмеялся Кубанан. — Король Балхиба давно позволял себе насмешки над нами, а недавно сильно нас оскорбил. Надо преподать ему урок.

— А почему послали Шургеза?

— Потому что он недостойным образом убил сэра Замрана.

— А почему он убил Замрана?

— Ну, вы знаете эту историю… хотя я забыл, что вы здесь человек новый. Именно сэр Замран убил даму Шургеза.

— Я думал, что это Зердай его подруга.

— Да, но стала ею позже. Давайте я начну с самого начала. Когда-то сэр Замран и леди Февзи были любовниками, и все шло хорошо, в соответствии с обычаями Ордена. Потом по какой-то причине леди Февзи бросила Замрана, на что имела полное право, и остановила свой выбор на сэре Шургезе. Это привело сэра Замрана в ярость, и вместо того, чтобы отнестись к утрате философски, как и надлежит истинному рыцарю, он подкрался к леди Февзи сзади на праздновании сближения планет Вишну и Ганеша и отсек ей голову мечом как раз в тот момент, когда она подносила приготовленный ею домашний пирог Великому Магистру!

— Вау! — воскликнул Борель и весь содрогнулся.

— Это и правда было не по-рыцарски, особенно прямо перед Великим Магистром, не говоря уже о том, как трудно было отмывать ковер. Если уж так необходимо было ее убить, то надо было хотя бы сначала вывести ее наружу. Великий Магистр вышел из себя и собирался жестоко наказать Замрана за такую неучтивость, но не успел он сказать и двух слов, как в поисках своей возлюбленной вошел Шургез, все увидел и пронзил Замрана кинжалом до того, как его успели остановить. После этого у нас на ковре образовалось уже два больших пятна, которые надо было отмыть, а Великий Магистр пришел в сильнейшую ярость. В конце концов он послал Шургеза с этим поручением, чтобы научить его облекать свое негодование в надлежащую форму и не втыкать ножи в ребра всем, кто вызывает его недовольство. Несомненно, Великий Магистр надеялся, что Шургез сам при этом погибнет, потому что короля Балхиба голыми руками не возьмешь.

После этого рассказа Борель решил, что его никакими коврижками не заманишь жить среди местных дикарей.

— А когда Шургез находил время для… э-э… дружбы с Зердай?

— Ну, он не мог отправиться в путь, пока звезды не заняли благоприятное положение. А ждать пришлось двадцать один день, и все это время он наслаждался обществом моей секретарши. Ее всегда привлекали дальние края, и думаю, она бы отправилась вместе с ним, если бы он мог ее взять.

— А что сейчас слышно о Шургезе?

— Отвечу одним словом: ничего. Если бы он тронулся в обратный путь, мои осведомители тут же мне об этом сообщили бы, еще до его прибытия сюда.

Борель осознал, что клацающий звук, который он все время слышал, был стуком его собственных зубов. Он решил на следующий день сделать выволочку Хенджаре бад-Кавао, чтобы тот поскорее закончил модель двигателя.

— Еще один вопрос, — сказал он. — А что стало с пирогом леди Февзи?

Однако на этот раз Кубанан оказался бессилен что-то рассказать.

Наконец, модель двигателя была закончена, и Борель попросил Великого Магистра устроить на следующий день смотрины. Он ждал, что рыцарей соберут вечером, после ужина, когда на сытый желудок у них будет благодушное настроение. Однако ввиду большой занятости Великого Магистра удобное время нашлось только утром.

— Конечно, брат Феликс, — предложил сэр Джувайн, — если хотите, можно перенести встречу на несколько дней.

— Нет, о самый великий и могущественный. — Борель подумал о возвращении Шургеза. — Чем раньше — тем лучше. И для вас, и для меня, и для Ордена.

Таким образом, общее собрание рыцарей было созвано на следующее утро, после завтрака. Феликс Борель стоял на возвышении, лицом к лицу с несколькими тысячами рыцарей Ордена Кварара. Рядом с ним, на небольшом столике, поблескивала медью новенькая модель вечного двигателя. Само колесо, незаметно для зала, было подсоединено к небольшой катушке, обмотанной тонкой, но очень прочной нитью из хвостового волоса шомала. Эта нить тянулась за кулисы, где спряталась Зердай. Борелю пришлось призвать на помощь все свое обаяние, чтобы уговорить ее сыграть эту роль.

Сначала он произнес речь:

— Какие цели и задачи у нашего достойного Ордена? Могущество! А на чем зиждется могущество? Во-первых, на силе нашего собственного оружия. Во-вторых, на богатстве Ордена, которое, в свою очередь, умножается благодаря поступлениям от простолюдинов. Поэтому все, что способствует их благополучию, увеличивает и наше могущество. Разве не так?

Позвольте привести один пример. Насколько мне известно, от Маджбура до Джазмуриана по побережью проложена железная дорога, и биштары толкают небольшие составы вагончиков. А теперь представьте, что одно из моих колес будет установлено на тележку и подсоединено ремнем к колесам. И двигатель заработает. Тогда эта тележка сможет толкать гораздо больше вагонов, чем биштары, и к тому же она никогда не состарится и не умрет, как животные, никогда не закапризничает и не начнет крушить все вокруг, а если ее не использовать, она будет тихо-смирно стоять в сторонке, не нуждаясь в пище. Мы сможем построить железную дорогу от Миши до Маджбура и в другую сторону до Джазмуриана. И по этим дорогам наши товары будут доставляться быстрее, чем сейчас. Эти перевозки станут источником постоянного дохода, и Орден всегда будет получать свою долю.

Наша военная мощь тоже может сильно вырасти. Не могу посвятить вас во все детали, потому что это секретные сведения, но у меня есть достоверные данные, что за секрет этого двигателя некоторые люди готовы передать оружие, которое находится под контролем Межпланетного совета. Вы понимаете, что это значит. Подумайте как следует.

А пока вы думаете, я покажу вам, как этот двигатель работает. Модель, которую вы видите, не настоящее рабочее колесо, просто игрушка, имитация, благодаря которой вы получите представление о истинном колесе, которое будет намного больше. У этого же небольшого двигателя мощность недостаточна, чтобы он мог приносить реальную пользу. Почему? Все дело в трении. Великие ученые моей родной планеты еще много веков назад установили, что чем меньше машина, тем сильнее мешает ее работе трение. Поэтому то, что это небольшое колесо не может развить полезную мощность, только доказывает, что большое колесо такую мощность развить обязательно сможет. Однако и это небольшое колесо способно двигаться без посторонней помощи.

Смотрите внимательно, братья! Видите? Я отпускаю тормоз, который препятствовал вращению колеса. Задержите дыхание, господа! О, оно движется! Многие века люди бились над этим секретом, и вот он раскрыт, на ваших глазах!

Борель незаметно подал знак Зердай, которая начала потихоньку тянуть за нить, намотанную на катушку. Колесо медленно поворачивалось, и медные ножки-лучи со стуком падали назад, когда оказывались в верхней позиции.

— Смотрите внимательно! — завопил Борель. — Оно движется! Орден получил несметное богатство и безграничное могущество!

После того, как колесо повертелось минуту или около того, Борель заключил:

— Братья, что нам нужно сделать, чтобы довести работу над этим замечательным изобретением до конца? Прежде всего, нужны средства, чтобы построить нужное количество больших колес, которые будут приводить в движение различные устройства: корабли и тележки на колесах, мельницы и станки в мастерских. Когда какая-то машина только создается, то сначала у нее могут быть недостатки, которые приходится устранять. Далее, нам нужна организация для эксплуатации колес: заключать договора с другими странами и сдавать наши двигатели им в аренду, защищать наши исключительные права на использование колес в этих странах, вести переговоры с влиятельными землянами об обмене секрета этого колеса на… думаю, продолжать нет необходимости!

На Земле для таких целей создаются организации, которые называют корпорациями… — И он рассказал рыцарям то, что накануне поведал Кубанану и Джувайну.

— А сейчас, — развил свою мысль Борель, — что нам нужно для корпорации? Первые лица Ордена согласились со мной, что для начала казначейство выделит сумму в 245 тысяч карда, за которые Орден получит сорок девять процентов акций нашей компании. Оставшийся пятьдесят один процент, естественно, остается у промоутера и директора компании. Именно такая организация дела принята на Земле и приводит к успеху. Однако, до того как столь солидные средства будут вложены в это великое предприятие, мы должны, в соответствии с конституцией, проголосовать. Для начала я остановлю наше небольшое колесо, чтобы его шум вас не отвлекал.

Борель положил руку на обод, и щелчки прекратились. Зердай рывком сдернула нить с катушки, вытянула ее к себе и спрятала в укромное местечко.

Борель продолжил:

— А теперь я передаю бразды правления нашему другу и защитнику, вождю и благодетелю, Великому Магистру сэру Джувайну.

Великий Магистр провел голосование, и предложение было одобрено подавляющим большинством голосов. Раздались одобрительные возгласы, и Кубанан вывел на сцену вереницу пажей, сгибавшихся под тяжестью сумок с монетами, которые они сложили в кучу в центре помоста.

Борель с трудом добился тишины и провозгласил:

— Благодарю всех вас и каждого в отдельности. Если кто-то захочет осмотреть колесо лично, он может подойти и убедиться, что никакого обмана здесь нет.

Гармы Кварарума толпой полезли на помост, чтобы поздравить Бореля. Наш искатель приключений, стараясь не пожирать глазами деньги, говорил себе, что как только сделает ноги с этой добычей, немедленно обменяет ее на доллары Всемирной Федерации, вернется на Землю и вложит их куда понадежнее, чтобы до конца жизни о деньгах не беспокоиться. Конечно, такие обещания он всегда давал себе в подобных случаях, но потом деньги куда-то таинственным образом исчезали раньше, чем он успевал их во что-то инвестировать.

Тут к нему пробился через толпу сэр Вольхай и отвлек от приятных мыслей:

— Сэр Феликс, можно мне вас на два слова?

— Конечно. В чем дело?

— Как вы себя чувствуете?

— Отлично. Как никогда.

— Вот и хорошо, потому что в Миши, выполнив поручение, возвращается Шургез.

— Как? — воскликнул стоявший рядом Кубанан. — Шургез возвращается, а мои осведомители ничего мне не сообщили?

— Именно так, мой господин.

— Ай-яй-яй, — запричитал казначей. — Если он пошлет вам вызов, сэр Феликс, вам, как рыцарю, придется его немедленно принять. Каким оружием вы владеете кроме меча?

— Ик! — вырвалось у Бореля. — Н-никаким. А разве получивший вызов не вправе выбирать оружие? — В голове у него возникла смутная идея — что-то насчет боксерских перчаток.

— Согласно законам Ордена, — сказал сэр Вольхай, — каждый дуэлянт может использовать любое оружие по его усмотрению. Шургез наверняка вооружится всем чем только можно: пика, меч и булава или топор в запасе, а также хорошие латы. Что касается вас, то мы с вами почти одного размера, и вы можете не стесняясь взять у меня на время все, что вам нужно.

Не успел Борель что-то ответить, как послышались удивленные голоса, и все головы повернулись в одну сторону. Толпа раздалась, и из нее вышел коренастый рыцарь, похожий лицом на монгола.

— Это вас зовут сэр Феликс Золотой? — осведомился вновь прибывший.

— Д-да, — пробормотал Борель, и внутри у него все заледенело от испуга.

— А я — сэр Шургез. Мне стало известно, что в мое отсутствие вы проводили время с леди Зердай. Поэтому я считаю вас мерзким предателем, жалким мошенником, подлым негодяем, ничтожным ремесленником и вонючим иноземцем. Сразу после обеда я жду вас на поле для поединков, чтобы доказать эти свои утверждения вашему уродливому, гнилому телу. Получай, ничтожество!

И сэр Шургез сорвал с руки перчатку и швырнул ее в лицо Борелю.

— Я тебя убью! — в неожиданном приступе ярости воскликнул Борель. — Багхана! — добавил он на гозаштандском. — Мерзавец!

Изрыгнув еще несколько ругательств, он швырнул перчатку обратно Шургезу, который поймал ее, коротко рассмеялся и повернулся к нему спиной.

— Ну и ладно, — промолвил Кубанан, когда Шургез вышел. — Ни капли не сомневаюсь, что такой доблестный и опытный рыцарь, как вы, сделает из этого хвастуна фарш для начинки пирога. Приказать ли мне пажам отнести это золото в ваши покои, пока мы обедаем?

— Не хочу я обедать, — брякнул Борель, но, немного подумав, он решил, что это ему невыгодно. Борель преодолел первоначальный испуг, парализовавший его сознание, и погрузился в размышления. Прежде всего, ему было жалко самого себя. За что ему такое наказание? Зачем он связался с этим сборищем, где вместо того, чтобы вежливо надувать друг друга, как надлежит делать истинным джентльменам, члены Ордена утверждают свое превосходство жестокими и варварскими способами, дракой и насилием. Он виноват лишь в том, что поддерживал хорошее настроение Зердай в отсутствие этого недоумка…

Потом он взял себя в руки и попытался найти какой-то выход. Что, если просто отказаться от вызова? Но тогда с него заживо сдерут кожу. Вывихнуть себе лодыжку? Возможно, но сейчас, когда его со всех сторон окружают рыцари… Сэр Вольхай действовал из самых лучших побуждений, но почему было не сослаться в разговоре с ним на смертельную болезнь?

И как ему теперь уехать отсюда с золотом? На тележке его не увезешь. Понадобится не меньше двух колясок, запряженных айями, а сию минуту их никто ему не даст. И вообще, как сбежать до поединка? Когда он окружен этими проклятыми друзьями?

Бореля засыпали советами:

— Я знал рыцаря, который начал атаку, держа копье наперевес, а потом размахнулся им и ударил, как дубиной…

— Когда сэр Вардао убил того пришельца из Гозаштанда, он вообще бросил свое копье и ударил его булавой…

— Если сможешь зажать его голову одной рукой, ударь его в живот кинжалом…

На самом деле Борель нуждался лишь в одном совете: как выбраться из этого города и добраться до Новоресифе с одной третью всей казны Ордена. Проглотив последний кусок безвкусной пищи, он сказал:

— Господа, прошу меня извинить. Мне надо побыть наедине с моими близкими.

Зердай рыдала на своей кровати. Он поднял ее и прикоснулся к ней губами. Она ответила жарким поцелуем: кришнанцы охотно переняли этот земной обычай.

— Ну, — вымолвил он, — все не так уж плохо.

Она жадно к нему прильнула:

— Но я люблю только тебя! Не могу без тебя жить! Я так рассчитывала улететь с тобой на дальние планеты…

Остатки самообладания Бореля испарились, и в редком для него приступе откровенности он сказал:

— Слушай, Зердай, как бы ни закончился поединок, для тебя потеря будет невелика. Я вовсе не такой рыцарь без страха и упрека, каким тебе кажусь. На самом деле многие считают меня отъявленным мерзавцем.

— Нет! Нет! Ты добрый и хороший…

— …и даже если я выберусь из всего этого живым, то могу покинуть Орден без тебя.

— Тогда я умру! Никогда больше не буду подругой этого грубияна Шургеза…

Борель подумал, не дать ли ей немного золота, потому что он так или иначе не надеялся забрать с собой все. Но при социалистических устоях здешнего рыцарства она не сможет им воспользоваться, и Орден в любом случае заберет все деньги себе. В конце концов он отцепил несколько своих самых ярких медалей и протянул ей со словами:

— Пусть хоть эти знаки останутся у тебя на память обо мне. — И она совсем обезумела от расстройства.

Борель нашел Йереватса в его комнате и заявил:

— Если вопрос с поединком решится не так, как мне нужно, забирай золота сколько можешь увезти, бери коляску и побыстрее уезжай из города.

— О, мой замечательный господин выиграет бой!

— Это решать звездам. Надеемся на лучшее, но готовимся к худшему.

— Но господин, кто повезет коляску?

— Возьми мою айю. Вольхай одолжил мне одну громадину за ту помощь в его дуэли. И вот что еще: когда мы выедем на поле битвы, держи одну из этих сумок у себя под одеждой.

Через час Йереватс закрепил последнюю пряжку на доспехах, одолженных Борелю сэром Вольхаем. Ратный костюм был смесью разных деталей, скрепленных вместе цепями и шарнирами пластин. Борель нашел, что в этих латах ему было не так неудобно, как он ожидал, особенно с учетом их тяжести, которую он почувствовал до того, как в них облачиться.

Он вышел из палатки на краю поля, где Вольхай держал свою большую айю, с подозрением посмотревшую на латника-дуэлянта из под своих рогов. На другом конце поля Шургез уже был в седле и готов к бою. Борель, внешне спокойный, ругал себя на чем свет стоит за разные упущения. Надо было ему намекнуть, что его оружием может быть пистолет. Надо было купить биштара и сидеть на его высокой слоновьей спине, где Шургез не мог бы его достать, а самому стрелять в противника из арбалета…

Йереватс хлопотал с седлом айи и закрепил рядом с ним сумку, которую взял с собой. Хотя он старался делать это скрытно, звон монет привлек внимание Вольхая. Рыцарь удивился:

— Сумка с золотом у седла? Зачем это, дружище?

— На удачу, — ответил Борель, взявшись за стремена. Его первая попытка закинуть ногу на спину айи закончилась неудачей из-за тяжелых лат, и ему помогли сесть в седло. Йереватс водрузил ему на голову остроконечный шлем и плотно его надвинул. Звуки снаружи сразу же превратились в неясный шум, приглушенный сталью и обивкой шлема. Борель затянул на подбородке ремень.

Послышался звук трубы. Борель видел накануне, как действуют рыцари на поединке, и теперь пришпорил айю и медленно выехал на поле битвы навстречу своему противнику, который двигался к нему. Слава Богу, на Земле он научился управлять лошадью! Но это умение нисколько не ослабляло той тряски, которая неизбежно ждала сидящего на айе всадника, стоило ей перейти на рысь, потому что седло располагалось как раз над средней парой ног.

Борель едва видел Шургеза сквозь забрало шлема и полагал, что его самого тоже почти не видно. Они безмолвно подъехали к краю поля, где в своей кабинке сидел Великий Магистр. Они сидели на своих айях бок о бок, пока сэр Джувайн излагал им правила поединка. Борель подумал, что говорится ужасно много слов, а никакой практической пользы от них нет.

Рядом с Великим Магистром расположился Кубанан. Лицо у казначея окаменело, и лишь на секунду оживилось, когда он подмигнул землянину. Поодаль на трибуне сидела Зердай. Поймав взгляд Бореля, она неистово замахала руками.

Наконец Великий Магистр закончил речь и взмахнул жезлом. Дуэлянты разъехались по разным концам поля к своим палаткам, и Вольхай протянул Борелю его копье и кинжал со словами:

— Держи наконечник на уровне его груди, посматривай за…

Но Борель, поглощенный своими мыслями, ничего не слышал.

— Ну, окрысился! — подбодрил его Вольхай, и трубач дал сигнал к бою.

Борель едва не падал от волнения и сумел только выдавить:

— Прощай, и спасибо.

Айя Шургеза уже колотила копытами по полю, когда Борель взял себя в руки и привел свою клячу в движение. Ему казалось, что он очень долго скачет навстречу маленькой фигурке в седле айи, и совсем к ней не приближается. Но вдруг его соперник увеличился до настоящего своего размера и оказался прямо перед ним.

Так как Шургез начал движение раньше и скакал быстрее, они встретились немного раньше центра поля. Когда его враг устремился к нему, Борель привстал в стременах и метнул в него свое копье и тут же схватился за поводья своей айи, чтобы взять немного вправо.

Шургез согнулся от удара копья, а острие его собственной пики из-за этого вильнуло и прошло мимо цели. Борель слышал, как его копье клацнуло о латы Шургеза. Потом он поскакал к палатке своего соперника в дальнем конце поля. Борель нагнулся и нещадно подгонял свою айю шпорами.

У конца поля он оглянулся. Шургез все еще разворачивал айю. Тогда Борель переключил свою внимание на палатку и стоявших рядом с ней зрителей, стараясь найти прореху в их рядах. Кришнанцы до последней минуты молча смотрели на него, а потом бросились врассыпную, когда айя поскакала прямо через толпу. Раздались громкие крики.

Борель направил свое шестиногое чудище на дорогу, которая вела к Новоресифе. Он привязал поводья к луке седла и стал освобождаться от своего боевого снаряжения. Ярко разукрашенный шлем полетел в сторону первым и со звоном упал на дорогу. За ним последовали меч и боевой топорик. Немного повозиться пришлось с высокими латными рукавицами и кирасой с короткими рукавами из соединенных вместе колец. Железные штаны остались ждать более удобной минуты.

Айя скакала галопом, пока Миши не скрылся из глаз. Когда чудище устало зафыркало, Борель немного замедлил ход. Но скоро он оглянулся назад, и ему показалось, что вдали видны какие-то точки — а вдруг это его преследователи? Поэтому он снова шпорами послал айю в галоп. Когда точки исчезли, он опять замедлил скорость. Галоп — рысь — шаг — рысь — галоп. Так Борель и ехал, если только можно называть этим словом передвижение на шестиногой пародии на лошадь. О, если бы у него был его любимый блестящий «паккард»! Даже в такой пиковой ситуации лучше было оказаться на Земле, где он по крайней мере знал правила игры.

Он презрительно посмотрел на сумку с монетами, позвякивающую рядом с седлом. Именно из-за этого золотишка айя скакала медленнее, а самого его не отпускал страх. Не такой уж плохой улов за столь короткий срок, хватит ему и на жизнь, и на путешествия, чтобы облапошивать новых простаков. Конечно, эта добыча несравнима с той, которая ждала его, если бы не появился откуда ни возьмись этот Шургез. Тогда бы он мог скрыться и с деньгами, которые Орден вложил в дело, и с выручкой от продажи лотерейных билетов…

На следующее утро Борель все еще трясся в седле, пробираясь по топким дорожкам через Колофтские болота. Вокруг жужжали и кусали его насекомые, из темной жижи под ногами подымались и лопались воздушные пузыри. То и дело воду вокруг медленно бороздили какие-то обитатели болот, а иногда глухо хрюкали во время спаривания. Ночью во время дождя Борель промок до нитки, а во влажном воздухе болота его одежде не суждено было высохнуть.

Из кустов с дикими криками выскочили и бросились к Борелю колофтские туземцы: похожие ни Йереватса, с каменными ножами и копьями, волосатые, с хвостами, нагие и страшные на вид. Борель пришпорил айю и пустил ее рысью. Туземцы выскочили на тропу слишком поздно, чтобы его перехватить, а брошенное копье просвистело у него над головой.

Тут было не до свойственной Борелю жалости к животным, и он вонзил шпоры в бока айи. Туземцы бросились вдогонку — обернувшись, он увидел, что они мчатся именно за ним. Борель вздрогнул, а другое копье ударило в луку седла и отлетело в сторону. Оно упало на тропу, а на седло полетели каменные крошки. Следующее копье будет моим, мрачно подумал Борель.

В этот момент его осенило. Если открыть сумку с золотом и бросить пригоршню монет на тропу, дикари могут остановиться и начать их подбирать. Его пальцы потянули за узел завязанной Йереватсом тесемки.

Но двадцатикилограммовая сумка вырвалась из его руки. Хлоп! Золотые монеты брызнули из сумки и завертелись на утоптанной почве дороги. Хвостатые туземцы завопили, бросились их подбирать и забыли о погоне. В первый момент Борель почувствовал безмерную радость, что копья в него больше не летят, но потом задумался над слишком высокой ценой своего спасения. Однако вернуться назад и начать дискуссию о праве собственности на эти монеты было равносильно самоубийству, и поэтому он поскакал дальше.

Он въехал в Новоресифе около полуночи, и у самых ворот его окликнул человек в униформе службы безопасности Абреу:

— Это синьор Феликс Борель?

— А? — Он настолько вымотался и привык даже думать на гозаштандском, что не сразу понял произнесенные на бразильско-португальском космоязыке слова.

— Я говорю: это синьор Феликс Борель?

— Да. Сэр Феликс Борель, чтобы быть совсем точными. Что…

— Меня не заботит, как синьор называет сам себя. Вы арестованы.

— За что?

— За нарушение 368-й статьи Свода законов.

На предварительных слушаниях дела Борель потребовал адвоката, а так как у него не было денег, судья Кешавачандра назначил Мануэля Сандака. Абреу рассказал об обстоятельствах дела.

Борель спросил:

— Синьор Абреу, как вы, дьявол вас побери, так быстро успели все узнать о моем маленьком проекте?

— Обращайтесь, пожалуйста, к суду, — заметил Кешавачандра. — Естественно, у службы безопасности есть свои профессиональные секреты. Можете что-нибудь сказать по сути дела?

Борель пошептался с Сандаком, который встал и сказал:

— Защита настаивает на том, что предъявленные Службой безопасности обвинения prima facie[52] безосновательны, поскольку устройство, о котором идет речь, это колесо, якобы реализующее идею вечного двигателя, что в своей основе невозможно с учетом всем известного закона сохранения энергии. В статье 368 особо отмечено, что «запрещается передавать любым местным жителям планеты Кришна любые устройства, приборы, механизмы, инструменты, оружие или патенты на изобретения, которые могли бы содействовать повышению уже имеющегося на данной планете уровня науки и техники…». Но так как сие приспособление ни при каких вообразимых условиях работать не будет, ни о каком «улучшении» и речи быть не может.

— Вы хотите сказать, — пробормотал Абреу, — что все это мошенничество, обман?

— Конечно. — И Борель добродушно рассмеялся, глядя на сбитого с толку сотрудника службы безопасности.

Абреу заметил:

— По последним данным, вы действительно позавчера демонстрировали свой двигатель в зале собраний Ордена Кварара в Миши. Что вы на это скажете?

— Это был всего лишь ловкий трюк. — И Борель рассказал, как сидящая в укрытии Зердай с помощью нити приводила колесо в действие.

— Так почему же они подумали, что эта штуковина может работать? — недоумевал судья.

Борель объяснил.

Кешавачандра воскликнул:

— Боже мой! Такие якобы вечные двигатели были распространены в Средние века в Европе! Помню, у меня было одно подобное дело, когда я был юристом-патентоведом в Индии. — Он повернулся к Абреу: — Это описание соответствует вашим данным?

— Да, ваше превосходительство. — Он посмотрел на Бореля: — Я знал, что вы жулик, но никогда не ожидал, что и хвастун…

— Не надо переходить на личности, — оборвал его судья Кешавачандра. — Излагайте факты в подтверждение вашего обвинения!

— Чинуша! — крикнул Борель в сторону Абреу.

— Боюсь, я не смогу привлечь его к ответственности, — сообщил судья.

— А как насчет обвинения в мошенничестве? — с надеждой в голосе спросил Абреу.

Сандак вскочил со своего места:

— Возражаю, ваша честь! Дело происходило в Микарданде, и этот суд не полномочен решать такие вопросы.

— А нельзя ли задержать его, пока власти республики не потребуют его выдачи? — предложил Абреу.

— И это невозможно, — парировал Сандак. — У нас нет с Микардандом соглашения об экстрадиции, потому что законодательство этой страны не отвечает минимальным требованиям Межпланетной юридической комиссии. Более того, суды поставлены в известность, что подозреваемый не может быть насильно возвращен под юрисдикцию страны, где он скорее всего будет казнен.

— Боюсь, синьор, что защитник снова прав, — подтвердил судья. — Однако нам предоставлена возможность высылать нежелательных лиц. Подайте мне прошение, и я его подпишу, не успеете вы и глазом моргнуть. Через несколько дней улетают сразу несколько кораблей, и мы может предоставить ему возможность выбора. Не годится наказывать его за то, что не входит в нашу юрисдикцию, но я не знаю, что тут еще можно сделать. — И он добавил с улыбкой: — А то снова возьмется за старое и будет болтаться здесь, как ломаный грош в кармане, а полицейские будут за ним бегать. Сам он вечный двигатель!

Борель, сутулясь, вошел в бар Нова-Иорке и заказал двойной виски. Он вытащил из кармана оставшиеся деньги: четыре с половиной карда. Хватит на пропитание до отлета. Или можно разок хорошо кутнуть. Он выбрал последнее: если хорошенько напиться, долго будет не до еды.

Он мельком взглянул на свое отражение в зеркале: небритый, с глазами такими же красными, как его волосы, в некогда яркой, а теперь поблекшей под ударами ветров и дождей штатской одежде. От его недавней бравады не осталось и следа. В Новоресифе его за решетку не посадили, но все равно теперь повезут Бог знает куда, без гроша в кармане, чтобы начать новое дело. Предоставленная ему до отбытия свобода мало его радовала, потому что он знал, как тоскливо бывает на этих космических кораблях.

И Зердай была безвозвратно для него потеряна, хотя он тешил себя мыслью, что на самом деле собирался взять ее с собой, как обещал. Ему стало бесконечно жаль себя. Может, даже придется пойти работать, хотя одна эта мысль вызывала у него содрогание. (Он всегда решал изменить свою жизнь, когда попадал в такие переделки.) Но кто возьмет его на службу в Новоресифе, если он значится в черном списке Абреу? Возвращаться назад в Микарданд было глупо. Почему он только совсем недавно не догадался поступить немного по-другому…

Борель обратил внимание на коротавшего время за рюмкой виски человека средних лет. На вид он был добродушным увальнем.

— Недавно здесь, синьор? — завязал разговор Борель.

— Да. Только два дня назад прилетел с Земли.

— Добрая старая Земля…

— На доброй старой Земле все хорошо.

— Позвольте мне вас угостить, — предложил Борель.

— Лучше уж я вас угощу.

— Ладно, не буду настаивать. Надолго сюда прибыли?

— Пока не знаю.

— Что вы имеете в виду под «пока не знаю»?

— Сейчас объясню. Когда я прилетел, то хотел все посмотреть на этой планете. И теперь все дела закончил и осмотрел все в Новоресифе. Но съездить куда-то еще не могу, потому что не знаю местных языков. Хотел взять проводника, но, похоже, все здесь слишком заняты собственными делами.

Борель, внезапно забеспокоившись, уточнил:

— А какое путешествие вы планировали?

— О, через империю Гозаштанд, возможно с заездом в свободный город Маджбур и Балхиб на обратном пути.

— Была бы отличная поездка, хотя и немного рискованная. Конечно, пришлось бы проехать по довольно дикой местности и передвигаться на айе. Никаких экипажей там нет.

— Все это ерунда. Я еще мальчишкой научился управляться с лошадью. А что касается риска, то мне уже около двухсот лет, и можно бы немного поразвлечься до наступления настоящей старости.

— Еще по одной? — намекнул Борель. — Знаете, можно этот вопрос обсудить. Я только что закончил одну работу. Между прочим, меня зовут Феликс Борель.

— А я — Семен Трофимов. Так вы и правда хотели бы стать проводником? Судя по вашему виду, вы что-то вроде чиновника…

Но у Бореля словно уши заложило. Семен Трофимов! Самый крутой деятель, который когда-либо ему встречался. Один из директоров «Вигенс Интерпланетарис», член всевозможных общественных советов и комиссий, учредитель и совладелец разных компаний на Земле… По крайней мере, рассчитается такой человек без проблем, да и быстро уломает этих чинуш, которые собрались отослать Бореля отсюда куда-то к черту на рога.

— Конечно, синьор Семен, — сказал Борель вслух. — Я могу устроить вам путешествие, какого не знал ни один землянин. В северном Рузе, например, есть знаменитый водопад, которого земляне почти не видели. А знаете ли вы, как устроена жизнь в королевстве Балхиб? Очень любопытно. На самом деле, я давно думал о том, чтобы пара людей с головой организовала здесь небольшую компанию, вполне легальную и прибыльную. Позже объясню вам, в чем суть дела. Может, нам вместе и удастся запустить это предприятие. Есть у вас меч? А одежда для езды верхом? Я знаю одного честного колофтунца, которого можно взять слугой, если только сумею его найти. И у меня уже есть одна айя. А что касается компании в Балхибе, то это абсолютно надежное дело…

РУКА ЗЕИ

Всей своей нескладной, как у лося, фигурой Дирк Барнвельт навис над машинкой и напечатал:

«В двадцати пяти градусах к северу от экватора на планете Кришна раскинулось море Ваандао — крупнейший водный массив планеты. На просторах этого моря и притаился Сунгар — родина самых невероятных тайн и легенд.

Здесь, под палящими лучами жаркого полуденного солнца, в крепких объятьях обширного, плавающего на воде континента из переплетенных водорослей — терпалы — тихо догнивают таранные галеры Дюра и пузатые джазмурийские парусники. Даже неистовые штормы кришнянских субтропиков способны разве что слегка подернуть рябью поверхность этого необъятного плавучего болота, которую, однако, время от времени вспучивают и вспенивают резвящиеся под водой морские страшилища планеты, такие, как гвам или гарпунер».

Барнвельт откинулся в кресле и задумался. Вот уже почти два года пишет он о местах, которые исследует Игорь Штайн; а сам-то он хоть когда-нибудь их увидит? Вот если б матери его не было в живых… Куда там! При нынешней гериатрии[53] она еще добрый век протянет. У него еще прапрадедушка жив-здоров в Голландии. «А потом, — подумал он виновато, — нехорошо рассуждать так о матери, чьей бы она там ни была». Он вернулся к машинке:

«Ничто, единожды угодив в эту паутину из водорослей, не в состоянии высвободиться оттуда — за исключением разве что акебатов, которые прилетают на своих перепончатых крыльях с материка поохотиться на мелких обитателей Сунгара. Время здесь не значит ровно ничего; ничего не существует, кроме тишины, дымки, зноя и зловония гниющих водорослей».

По крайней мере, подумалось Барнвельту, все это отвлеченное сочинительство все же получше однажды испробованных попыток вколачивать величие английской литературы в явно не расположенные к тому черепа деревенских недорослей, у которых только две вещи на уме: секс и борьба с тяготами системы обязательного среднего образования.

«В самое сердце этого столь отталкивающего края и планирует проникнуть в ходе своей предстоящей экспедиции на Кришну Игорь Штайн, знаменитейший из ныне здравствующих первопроходцев, чтобы раз и навсегда пролить свет на те зловещие слухи, которые долетают из этой не открытой еще страны».

Будто лось, заслышавший призывный рев соперника в брачный сезон, Барнвельт уставился в пространство, выжидая, пока в голове сформируется следующая фраза. Вот будет номер, если Штайн так и не появится, чтобы организовать эту самую экспедицию! Ему, Дирку Барнвельту, никогда не выпустить задуманный рекламный пузырь, пока пропавший исследователь не обнаружится.

«Хорошо, скажете вы, а почему бы Штайну попросту не попросить капитана космического корабля высадить его на побережье, чтобы потом облететь море на вертолете, жужжа камерами и ощетинившись оружием? Да потому, что Кришна принадлежит к планетам класса «X», и согласно правилам, изданным Межпланетным Советом, пришельцам с других планет строжайше запрещается знакомить с современными техническими устройствами и изобретениями ее хоть и яйцекладущих, но вполне человекообразных обитателей, которые представляются, с одной стороны, слишком отсталыми и воинственными, чтобы им можно было доверить подобные вещи, а с другой — достаточно интеллектуально развитыми, чтобы суметь извлечь из них выгоду.

Так что никаких вертолетов, никакого оружия. Доктору Штайну придется осуществлять свой замысел далеко не самым легким путем. Но каким? Ведь по Сунгару нельзя ни пройти пешком, ни проплыть на лодке…»

Тут Барнвельт дернулся, словно сработавшая мышеловка, поскольку над плечом его склонилась миссис Фишман со словами:

— Дирк, начинается собрание.

— Какое еще собрание?

Миссис Фишман, секретарь «Игорь Штайн Лимитед», закатила глаза, как она всегда поступала, когда Барнвельт демонстрировал свою бестолковость.

— Директоров. Вас ждут.

Он проследовал вслед за ней в кабинет правления, заранее готовясь к каким-нибудь неприятным неожиданностям, словно подсудимый, вызванный для ознакомления с приговором военного суда. Присутствовали трое директоров «Игорь Штайн Лимитед»: Стюарт Лайинг, который являлся также вице-президентом и управляющим делами, банкир Олаф Торп и Панагопулос, тоже финансист. Со времени исчезновения Штайна список администрации завершала миссис Фишман, секретарь.

Хоть лично президент фирмы и отсутствовал, с цветной батиграфии на стене на них поглядывал его полный двойник: кирпично-красная, с квадратной челюстью физиономия, изборожденная множеством мелких морщинок, холодно поблескивающие бледно-голубые глаза, короткий ежик тронутых сединой бронзовых волос.

Неофициальную сторону, помимо Барнвельта, представляли коротышка Дионисио Перес, фотограф, смуглый здоровяк Джордж Тангалоа, страновед, и Грант Марлоу, актер, очень похожий на портрет на стене даже без грима, который он обычно накладывал, замещая Штайна во время публичных выступлений.

— Ба, никак литературная тень нашего великого шефа! — ухмыльнулся Тангалоа.

Барнвельт робко улыбнулся и сгорбился на свободном стуле. Хоть он, подобно остальным, тоже являлся держателем акций компании, вклад его был столь ничтожен, что он, карась среди щук, правом голоса тут никаким не пользовался. Однако на сей раз предстояло не обычное собрание директоров или акционеров, а, скорее, нечто вроде встречи обеспокоенных специалистов, объединившихся, дабы представить публичному взору некое синтетическое существо по прозванию «Игорь Штайн», в коем настоящий Штайн являл собой только часть — хотя, пожалуй, и наиболее весомую.

— Ну так что, Стю? — проговорил Марлоу, раскуривая трубку.

— О Старике так ничего и не слыхать, — отозвался Лайинг.

— Чтоб они провалились, все эти детективы! — проскрипела миссис Фишман. — Сотни долларов неделями на них грохаем, и хоть бы чепуху какую раскопали! Я просто-таки уверена, что пока мы их не наняли, они разве что за неверными мужьями подсматривали!

— Нет-нет, — возразил Лайинг. — Отзывы об Уголини просто прекрасные.

— Как бы там ни было, — продолжала она, — если мы немедля не начнем действовать, контракт с «Виаженс Интерпланетариас» станет не дороже прошлогоднего снега.

Лайинг заметил:

— Знаете, а Уголини действительно считает, что Старика забрали на Кришну.

— С чего это он взял? — поинтересовался Марлоу, попыхивая трубкой.

— Игорь рассчитывал прояснить все эти слухи относительно связи между Сунгаром и делишками вокруг янру. Отдел Расследований не имеет возможности послать туда человека — вернее, кого бы они туда ни посылали, никто не вернулся. Так что в МОР решили, что, может, Старик, как частное лицо, чего-нибудь выяснит. Ну а Игорь, благодаря Дирку, получил просто-таки шикарнейшую рекламу этому своему сафари. А теперь давайте предположим, что основные связи Кольца янру находятся на Земле — по той причине, что эффект снадобья нацелен в первую очередь на людей.

(Вид у Переса при этих словах стал такой, будто он вот-вот разрыдается.)

Лайинг продолжал:

— Тогда почему бы Кольцу, прослышав об экспедиции, не поохладить его пыл?

Барнвельт кашлянул, и его длинная лошадиная физиономия приобрела тот смущенно-нерешительный вид, от которого он никогда не мог избавиться при общении с начальством.

— А откуда вы знаете, что они его попросту не убили? Лично я опасаюсь, что это совсем не исключено.

— Мы этого не говорим, но полностью избавиться от тела далеко не просто, а на Земле и следов его нет.

Лайинга перебил низкий, как у органа, голосина Тангалоа:

— Эти ребятки уже не раз проскальзывали прямо перед носом у Межпланетной таможни, а те даже ухом не вели.

— Знаю, — сказал Лайинг. — Однако на поиски Игоря мы задействовали и частную, и государственную, и районную, и городскую, и международную, и межпланетную полицию, и это все, на что мы сейчас способны в этом направлении. Неотложнейшим делом на данный момент для нас является контракт. И единственный выход, который мне сейчас видится, — это что кому-то из нас придется слетать на Кришну и претворить в жизнь планы Игоря. Отснять 50 000 метров пленки — четверть из них на Сунгаре, передать ее в «Виаженс» и выяснить, готова ли эта фирма и дальше иметь с нами дела. Выручить Игоря, если получится.

Острые глаза Лайинга обвели кабинет. Все закивали.

— Итак, — продолжал он, — следующий вопрос: кто?

Большинство присутствующих тут же отвели глаза, приняв независимый вид людей, которые к происходящему не имеют ровно никакого отношения, а так, заглянули на минутку.

Джордж Тангалоа похлопал себя по необъятному пузу.

— Можем мы с Дио.

Перес подскочил:

— Никуда я нэ поеду! Нэ поеду, покуда нэ разбэрусь как слэдует с жэной! Я нэ виноват, что эта баба подсунула мнэ то проклятое снадобье…

— Да, да, — перебил Лайинг, — мы в курсе ваших проблем, Дио, но посылать одного никак нельзя.

Тангалоа зевнул:

— Полагаю, что прекрасно управлюсь и один. Дио мне уже показал, как обращаться с камерой «Хаяши».

— Если мы пошлем одного Джорджа, — встряла миссис Фишман, — то полученной пленки не хватит даже вокруг пальца обмотать. Он обоснуется в первом же месте, где хватает жратвы и пива, и…

— Вот как? — притворно оскорбился Тангалоа. — Уж не хотите ли вы сказать, что я лентяй? Какая низкая инсинуация!

— Ты чертовски прав — еще какой лентяй! — подал голос актер Марлоу. Ты, наверное, самый ленивый и прожорливый выходец с Самоа, какой там был за всю историю. Тебе обязательно нужен кто-нибудь вроде Дирка, чтоб присматривать…

— Эй! — завопил Дирк, который моментально стряхнул с себя всю робость, словно плащ после дождя. — Почему я? А почему не ты? Мало того, что ты похож на Игоря, так ты еще и этот его жуткий русский акцент передразнивать умеешь! Это тибье надо ехать, мой дрюг…

Марлоу отмахнулся:

— Я уже слишком стар и немощен, чтобы расставаться с привычным образом жизни, — просто бурдюк с киселем, и у меня нет абсолютно никакой специальной подготовки к подобным…

— А у меня есть, что ли? Ты же сам недавно говорил, что я непрактичный и мягкотелый интеллигент, так что какой с меня прок в деле заполнения белых пятен и стояния на страже закона?

— Но ты же умеешь обращаться с «Хаяши», и ты яхтсмен, если я не ошибаюсь?

— Да какой там яхтсмен! Катался пару раз с приятелем. Уж не думаете ли вы, что я могу содержать яхту на мою-то зарплату? Конечно, если вы хотите ее увеличить…

Марлоу пожал плечами:

— Учитывается опыт, а не то, как ты его приобрел. К тому же, пожив на ферме, ты познакомился со спартанским образом жизни.

— Но у нас там было электричество и водопро…

— Кроме того, у нас у всех семьи, за исключением вас с Джорджем.

— А у меня мать, — заявил Барнвельт, и без того румяная физиономия которого стала просто багровой. Ссылки на деревенское прошлое всегда его немало смущали, поскольку, даже предпочтя городскую жизнь, он никак не мог избавиться от ощущения, что для всех этих отпрысков каменных джунглей он навечно остался объектом насмешек.

— Чушь! — послышался ядовитый голосок миссис Фишман. — Уж не волнуйтесь — наслышаны о вашей старушке, Дирк. Вам давно уже пора вылезти из-под ее передника.

— Послушайте-ка, что-то я не пойму, какое вам дело…

— Если хотите, можем платить ей жалованье в ваше отсутствие, так что с голоду она не помрет. А если вы справитесь, то дивидендов вам с лихвой хватит, чтоб вылезти из тех долгов, в которые она вас вечно втягивает.

— Хватит даже на то, — подхватил Марлоу, — чтобы позволить себе шикарные двухэтажные апартаменты со слугой-малайцем.

— Послушайте, а вам не кажется, что ему веселей было бы с горничной-француженкой? — встрял Тангалоа.

Барнвельт, красный как рак, прикусил язык. Упоминания о матери никогда не доводили его до добра. С одной стороны, он чувствовал, что обязан встать на ее защиту, а с другой — опасался, что они правы. Если б только его отец, голландец, не умер, когда он был еще мальчишкой…

— К тому же, — продолжал Марлоу, — я прекрасно знаю, на что я способен, и наверняка не добьюсь на месте Игоря большего успеха, чем он на моем тогда, в Нью-Хейвене.

— Это вы о чем? — заинтересовался Торп. — Сомневаюсь, что слышал эту историю.

Лайинг пояснил:

— Как вы знаете, оратора хуже Игоря во всем свете не сыщешь, так что в этой области его место занял Грант, используя его пленки, точно так же, как Дирк пишет за него книги и статьи. На всякий пожарный случай мы приспособили специальный проигрыватель с динамиком в виде цветочка, который вставляется в петлицу, и заготовили записи нескольких лекций, написанных Дирком и начитанных Грантом. Потом мы научили Игоря, как стоять за кафедрой и открывать рот синхронно с речью, доносящейся из динамика.

— Ну и?

— Ну и два года назад Грант заболел, и его заместил Игорь с этим самым приспособлением. Только вот, когда он расположился за кафедрой и запустил проигрыватель, эта штуковина разрегулировалась и принялась без передышки твердить: «…счастлив оказаться здесь… счастлив оказаться здесь… счастлив оказаться здесь…» Короче, заело. Кончилось дело тем, что Игорь исполнил на этом аппарате какую-то дикую пляску, изрыгая русскую матерщину.

Пока Торп хохотал, Лайинг повернулся к Барнвельту:

— Вопрос, конечно, сложный, Дирк, но другого выхода нет. А потом, раз уж вы в некотором роде являетесь тенью Игоря, разве вам не хотелось бы вернуть свое тело?

Тангалоа, ухмыляясь, словно толстый полинезийский божок, пропел:

— Вер-нись, вер-нись, вернись мое тело ко мне, ко мне!

Все, за исключением Барнвельта, рассмеялись.

— Нет, — произнес он с твердостью человека, который почувствовал, что его внутренняя линия обороны в любой момент готова дать трещину. — На Земле я могу прекрасно прожить и без «Игорь Штайн Лимитед», даже получше, чем сейчас…

— Погодите, — перебил его Лайинг. — Есть еще кое-что. Я совсем недавно разговаривал с Цукунгом из Отдела Расследований — так они действительно всерьез обеспокоены всеми этими делишками вокруг янру. Вы в курсе, как это коснулось Дио, и наверняка читали об убийстве Полемуса. Этот экстракт такой крепкий, что сотню доз можно в дырке зуба спрятать. Так вот, потом его сотню раз разводят, и на рынке вдруг появляются духи под названием вроде «Nuit d'amour» или «Moment d'extase».[54] С добавкой янру они действительно действуют так, на что намекают названия. Стоит женщине опрыскаться этим снадобьем, а мужчине разок его нюхнуть, как он превращается в круглого идиота — он у нее через обруч прыгать будет и ни на секунду не засомневается. Эффект почище, чем от осирианского псевдогипноза.

Но и это еще не все. Янру действует исключительно на потребу женщинам против мужчин, и, учитывая способ распространения этой заразы, Цукунг всерьез опасается, что через пару десятилетий женщины обретут полную власть над мужчинами.

— Не так уж это и плохо, — заметила миссис Фишман. — Лично я себя с удовольствием чем-нибудь таким опрыскала.

— Таким образом, — торжественно продолжал Лайинг, — вам предоставляется возможность спасти мужскую половину человечества от участи похуже смерти — или, по крайней мере, той, с которой вы знакомы благодаря своей матушке. Ну что, это уже посерьезней, а?

— Поразмыслите, — встрял Марлоу, — а вы уверены, что его матушка и впрямь не испробовала на нем это зелье?

Барнвельт энергично замотал головой:

— Нет, она на меня просто психологически давит, с самого детства. Да и зачем ей это? Я уже и так, как негр на плантации.

— Вот и удерите от нее, — заключил Лайинг. Вмешался Тангалоа:

— Ты ведь не хочешь, чтобы женщины поработили мужчин так же, как вы тут, на Западе, поработили женщин?

— Это сделает из тебя настоящего мужчину, — сказал Марлоу. — Любому в твоем возрасте, кто не был еще женат, требуется хорошая встряска.

— Вы получите реальные впечатления и опыт для вашего сочинительства, сказала миссис Фишман.

— Такие похождения хороши сейчас, пока ты молод и холост, — сказал Торп. — Мне бы твои годы…

— Мы увеличим вам оклад, — сказал Панагопулос. — При ваших расходах на Кришне вы сможете…

— Ты только подумай, каких невыразимых тварей там насмотришься, сказал Тангалоа. — Ты же сам не свой до всяких диковинных зверей.

— В конце концов, — сказал Лайинг, — мы же не предлагаем вам лететь на Один и жить с кислородной маской на физиономии среди всяких переросших насекомых. Местные жители действительно очень похожи на людей.

— Особливо, женского полу… — прокудахтал Тангалоа, очерчивая в воздухе некие округлые формы.

— Ладно, черт с вами, еду, — вырвалось наконец у Барнвельта, который прекрасно знал, что в конце концов они его все равно уломают. Разве много лет назад, еще мальчишкой, не мечтал он о подобных приключениях, обитая на ферме в округе Чатагуа? Вот и получил, что хотел.

— Джордж, — воззвал Барнвельт, — что мне теперь делать? Увеличить сумму страховки?

— Не переживай — все уже устроено, — откликнулся Тангалоа. — У меня уже забронированы места на «Эратосфен», который вылетает послезавтра.

Барнвельт выпучил глаза:

— Ты хочешь сказать… хочешь сказать, что вы действительно все это обстряпали заранее?

— А то! Мы знали, что все равно тебя уломаем.

Хоть Барнвельт густо покраснел и принялся что-то возмущенно шипеть, Тангалоа холодно добавил:

— Тебе долго собираться?

— Да как сказать… А что мне брать? Затычки для ушей?

— Просто обычные шмотки на пару месяцев. Я возьму камеры и прочее снаряжение, а остальное купим в Новуресифи. Нет смысла платить за перевес багажа, без которого можно прекрасно обойтись.

— А куда летит «Эратосфен»? На Плутон?

— Нет, перевалочная база для цетических планет теперь на Нептуне. А оттуда уже безо всяких посадок на «Амазонке» прямиком до Кришны.

— А что делать с матерью?

— Как что? Да ничего!

— Но если она узнает, то наверняка запретит лететь, а я не смогу с ней спорить. То есть смогу, конечно, да только все равно это без толку.

Тангалоа ухмыльнулся:

— Скажи ей, что собираешься прокатиться на яхте с этим своим приятелем.

— Хорошо. Скажу, что мы навестим прабабку Андерсон в Балтиморе. Тогда лучше сразу позвонить Прескотту: не хватало еще, чтоб все это выплыло в самом начале.

Высвободив из-под рукава наручный телефон, он набрал номер.

— Гарри? Дирк. Можешь оказать мне одну услугу?

Войдя в собственную квартиру, Барнвельт с великим облегчением обнаружил, что матери дома нет. Вне всяких сомнений, она отправилась в центр заниматься своим излюбленным делом — а именно превышением своего банковского кредита. С постыдной поспешностью он уложил чемодан, сердечно распрощался с котом, золотой рыбкой и черепахой и через полчаса на цыпочках прокрался наружу, чувствуя себя, как начинающий взломщик.

Но когда за ним захлопнулась входная дверь, в голове у него словно протрубила сигнальная труба. Ссутуленная спина выпрямилась: в конце концов, мужчина есть мужчина, повелитель собственной судьбы. Если все пойдет хорошо, до отъезда он с матерью не увидится. Он будет, впервые за тридцать один год собственной жизни, действительно сам себе хозяин.

Только вот правильно ли это? Его так и душили сомнения…

Так что, пока на метро и автобусе он добирался до квартиры Тангалоа, две стороны его натуры активно боролись между собой. А когда он вошел в дверь, сторона, вооруженная эдиповым комплексом, стала проявлять явное превосходство.

— Чего это ты как в воду опущенный, приятель? — поинтересовался Тангалоа. — Можно подумать, ты космотеист, у которого только что умер гуру! Ты что, всю жизнь собрался проторчать на Земле?

— Нет, — уныло согласился Барнвельт. — Просто совесть мучает. Хоть и во благо, но мы наврали, и эта ложь сидит теперь на пороге нашего предприятия. Наверное, мне все-таки лучше позвонить…

И он отцепил от зажима специальную иголочку, чтобы набрать номер.

— А вот этого не надо! — неожиданно резко рявкнул Тангалоа, прихлопывая смуглой ручищей запястье Барнвельта с телефоном.

Через несколько секунд Барнвельт опустил глаза.

— Ты прав. Вообще-то, пожалуй, лучше совсем отключить телефон.

Тем концом, на котором была крошечная отвертка, он сунул иголку в гнездо на аппарате и повернул ее с еле слышным щелчком.

— Так-то лучше, — пробасил Тангалоа, возвращаясь к чемоданам. — Ты когда-нибудь общался с психоаналитиком?

— Угу. Оказалось, что у меня эдипов комплекс. Но маманя быстренько все это прекратила. Побоялась, что сработает.

— Тебе следовало бы вырасти в полинезийской семье. Там собрана такая бездна всякого народу, что на личностях никто не концентрируется, и мы и слыхом не слыхивали об этих ваших несчастных комплексах.

Насвистывая какой-то легкомысленный мотивчик, Тангалоа сложил рубашки, чтобы они влезли в чемодан, и принялся раскладывать по соответствующим отсекам специальные материалы и снаряжение. Первым делом на месте оказались лекарства и медицинские препараты, в том числе предназначенные на все случаи жизни капсулы лонговита, без которых ни один человек не мог рассчитывать на как минимум двухсотлетнюю прибавку к своему зрелому возрасту.

За ними последовали шесть одномиллиметровых камер «Хаяши», каждая из которых была упрятана в массивный разукрашенный перстень, надежно ее маскировавший, а также пара ювелирных луп и тонюсенькие отвертки для открывания камер и замены пленки.

Потом — два блокнота Кенига и Даса с титан-иридиевыми страничками, увеличительное стекло для просмотра записей и складной пантограф, служащий для уменьшения букв, начертанных рукой пишущего, до почти микроскопических размеров. Делая записи крошечными буковками и используя диграфический алфавит Эвинга, опытный человек вроде Тангалоа ухитрялся вместить на одну сторону странички размерами шесть на десять сантиметров около двух тысяч слов. Барнвельт поинтересовался:

— А что, служба безопасности перевозок на Кришне действительно позволит нам вынести эти камеры из резервации?

— Да. Если впрямую руководствоваться Положением № 368, это нельзя, но на «Хаяши» они смотрят сквозь пальцы, поскольку кришняне их попросту не замечают. К тому же в каждую встроен аварийный деструктор, и при любой попытке разобрать камеру она разлетается на кусочки. Вот эту катушку с микрофильмом брось к себе в сумку.

— А что это такое?

— Элементарный курс гозаштандоу. В пути можешь заняться, вот звуковое сопровождение, — он вручил Барнвельту диск сантиметра в два толщиной и шести в диаметре. — На кораблях есть проигрыватели. Выше нос, чувак!

Проводить Тангалоа в нью-йоркском аэропорту явились аж сразу четыре дамы: его очередная супруга, две бывшие и потрясная подружка. Тот поприветствовал их в своей обычной разухабистой манере, шумно всех перецеловал и небрежно потопал к автобусу.

Барнвельт, тоже распрощавшись с прекрасным квартетом, последовал за Тангалоа, испытывая к счастливчику вполне обоснованную зависть. Выглянув из окна автобуса, чтобы напоследок помахать девушкам, он вдруг заметил крошечную седовласую фигурку, которая, решительно распихивая толпу, пробиралась вперед.

— О боже! — выдохнул он, торопливо отворачиваясь от окна.

— Что стряслось, приятель? — встрепенулся Тангалоа. — Ты даже побледнел!

— Моя мать!

— Где? А, вон та, маленькая такая? На вид так не очень страшная.

— Ты ее просто не знаешь. Этот болван водитель собирается ехать?

— Не психуй. Ворота закрыты, сюда она не пролезет.

Барнвельт съежился на сиденье. Наконец автобус пришел в движение, и меньше чем через минуту они уже подкатили к кораблю. Трап — высокая и крутая лестница на колесиках — уже стоял на месте. Барнвельт поспешно взлетел наверх. Тангалоа, хрипло сопя и бурча что-то насчет эскалаторов, тяжко втащился следом.

— Надо было тот тортик еще и сиропчиком полить, — заметил ему Дирк.

Теперь, когда из-за расстояния и сгустившихся сумерек он уже не мог различить лица в толпе у ворот, он снова начал чувствовать себя человеком.

Забравшись внутрь фюзеляжа, они спустились к своим креслам, повернутым так, чтобы можно было сидеть прямо, хотя корабль при этом стоял на поле космопорта на хвосте.

Барнвельт заметил:

— А ты довольно спокойно расстался со всеми своими женщинами.

Тангалоа пожал плечами:

— Да если приспичит, в минуту другая будет!

— Когда в следующий раз будешь списывать очередной набор эдаких красоток, не забудь хоть одну мне оставить.

— Если они не будут против — за чем дело стало? Полагаю, ты предпочитаешь бледную, или — как вы тут на Западе выражаетесь — белую расу?

Служащий авиакомпании, обходя круг за кругом и компостируя билеты, спускался вниз по фюзеляжу. При этом он выкликал:

— Имеется ли на борту пассажир по имени Дик Барнвелл?

— Наверное, это я, — встрепенулся Барнвельт. — Дирк Барнвельт.

— Ага. Ваша мать только что вызывала нас по радио с башни управления полетами, просила вас высадить. Вам нужно поставить нас в известность прямо сейчас, пока трап не убрали.

Барнвельт сделал глубокий вздох. Сердце его гулко застучало. Он поймал на себе насмешливый взгляд Тангалоа.

— Скажите ей, — проквакал он, — что я остаюсь!

— Вот и славненько! — гаркнул Тангалоа. Служащий полез обратно наверх.

А потом в ураганном реве реактивных двигателей потонули все остальные звуки, и поле космопорта провалилось вниз. Показался Нью-Йорк, подмигивающий миллионами огоньков, а потом и весь Лонг-Айленд целиком. На западе над горизонтом вновь поднялось солнце, которое село полчаса тому назад. Высоко над головами пассажиров за поворотом коридора с лязгом распахнулась дверь воздушного шлюза. Понатыканные по всей «Амазонке» репродукторы заунывно затянули: «Todos passageiros fora — пассажиров приглашаем на выход — todos passageiros..»

Дирк Барнвельт, стоя рядом с Джорджем Тангалоа в очереди ожидающих высадки пассажиров, машинально продвигался вперед, держась вплотную к человеку, что стоял впереди. Сквозь невидимую открытую дверь в носу корабля доносилось дыхание незнакомого воздуха: влажного, теплого и насыщенного растительными ароматами. Он так отличался от воздуха в космическом корабле, с его запашками озона, машинного масла и немытых человеческих тел. Тут и там вспыхивали огоньки зажигалок — пассажиры торопливо закуривали первые после Нептуна сигареты.

Очередь начала ощутимо продвигаться вперед. Когда они приблизились к шлюзу, Барнвельт услышал посвистывание порывистого ветра и перекрывающий шарканье подошв плеск дождя. Наконец их взорам предстал внешний мир жемчужно-серый прямоугольник на фоне более темных переборок.

Барнвельт пробормотал:

— Я чувствую себя просто как мумия, которая вылезла из саркофага. Никогда не думал, что космическое путешествие — это такая морока.

Подойдя к шлюзу ближе, он увидел, что серая пелена представляет собой брюхо дождевой тучи, проплывающей мимо. Ветер вовсю хлопал тентом, натянутым над трапом, и с боков на него то и дело задувало капли дождя.

Когда Барнвельт, дождавшись своей очереди, перешагнул через порог шлюза, то услышал внизу шлепанье тяжелых сумок и чемоданов, подаваемых ворчащими грузчиками через служебный шлюз под трапом на желоб, и шуршание, с которым те съезжали вниз. Бросив взгляд через поручень, он даже вздрогнул: до земли было далековато.

Ветер на все лады завывал в ажурной конструкции трапа и прижимал пальто Барнвельта к коленям. Спустившись вниз, он обнаружил, что предстоит еще несколько минут шагать до здания таможни. Крытый навесом на тонких стойках переход пересекал чуть ли не все поле — голую земляную плоскость коричневого цвета, усеянную многочисленными лужами. Неподалеку бульдозер и каток выравнивали кратер, оставшийся от последнего запуска. «Амазонка» высилась у Барнвельта за спиной, словно колоссальный винтовочный патрон, поставленный торчмя. Когда они доплелись до таможни, дождь перестал и между громоздящимися скоплениями туч желтым щитом выглянул Рокир.

Человек в униформе службы межпланетных перевозок держал дверь таможни открытой и на межпланетном бразильско-португальском повторял: «Пассажиры, остающиеся на Кришне, — первая дверь направо. Следующие до Ганеши и Вишну…»

Девять из четырнадцати пассажиров толпой устремились в первую дверь направо и выстроились в очередь перед стойкой, за которой восседал крупный неприветливый тип, представленный табличкой как «Афанасий Горчаков, старший таможенный инспектор».

Когда подошла их очередь, Барнвельт с Тангалоа предъявили свои паспорта, которые были тут же проверены, проштампованы и зарегистрированы, пока сами они расписывались и ставили отпечатки больших пальцев в учетную книгу. Двое помощников Горчакова тем временем досматривали багаж.

Добравшись до камер «Хаяши», один из них подозвал Горчакова, который, повертев камеры в руках, спросил:

— Деструкторы есть?

— Есть, — ответил Тангалоа.

— Вы не допустите, чтоб они попали в руки кришнянам?

— Да бог с вами.

— Тогда мы их пропускаем. Это, конечно, не совсем законно, но сделаем исключение, поскольку Кришна все время меняется, и, если снимки старой Кришны не сделать сейчас, их уже не будет никогда.

— А почему она так меняется? — удивился Барнвельт. — Я-то думал, что вы, ребята, тщательно оберегаете кришнян от постороннего влияния.

— Так-то оно так, но они и от нас самих много чему ухитрились научиться. Взять, к примеру, принца Ферриана из Сотаспе. В 2130 году он ввел в своем королевстве патентную систему, и теперь она вовсю начинает давать свои плоды.

— А кто это такой?

— Ох и мошенник! Как-то целую техническую библиотеку пытался на Кришну протащить под видом мумии какого-то предка. Когда мы ее перехватили, он и дал ход этой своей идее с патентами, а позаимствовал он ее во время своего визита на Землю.

— А кто тут советник по делам иностранцев? — вмешался Тангалоа.

— Куштаньозо. Обождите, потом я вас представлю.

Когда все вновь прибывшие прошли медосмотр, Горчаков провел людей Штайна через зал в другой кабинет, занимаемый Геркулио Куштаньозо, помощником инспектора службы безопасности Новуресифи.

Как только Горчаков удалился, Тангалоа поведал тому о целях и задачах предстоящей экспедиции, добавив:

— На юную особу положиться можно? Нам бы очень не хотелось, чтобы наши планы дошли до аборигенов.

При этом он кивнул в сторону симпатичной секретарши Куштаньозо.

— Конечно-конечно! — заверил Куштаньозо, смуглый крошечный человечек.

— Вот и славненько. За несколько последних месяцев через ваши руки не проходил кто-нибудь, похожий на доктора Штайна?

Куштаньозо внимательно изучил протянутую ему батиграфию. Трехмерный образ холодно уставился на него в ответ.

— Не думаю… хотя погодите, вроде был такой на последнем корабле с Земли, а с ним еще двое. Сказали, будто король Бал-хиба нанял их сделать топографическую съемку королевства.

— А как бы это им удалось без нарушения ваших правил?

— Им пришлось бы ограничиться исключительно кришнянскими методами топографии. Но даже в этом случае, как они уверяли, точность замеров будет куда выше, чем у любого кришнянина. Сейчас, по зрелом размышлении, мне эта легенда и впрямь представляется довольно зыбкой, поскольку ни для кого не секрет, что, с тех пор как зер Шургез отрезал королю Киру бороду, у того просто мания против иностранцев. Я пошлю ему запрос. Сеньорита Фоли!

— Sim?[55] — девушка обернулась, широко раскрыв огромные голубые глаза. На Куштаньозо она уставилась с таким нетерпеливым вниманием, будто он собирался, по меньшей мере, поделиться с ней беспроигрышной методикой игры в бридж.

— Письмо, рог favor.[56] От Геркулио Куштаньозо и так далее — Его Несравненной Грозности Киру бад-Баладу, доуру Бал-хиба и Кубьяба, наследному дашту Джешанга, титулованному пандру Чилихага, и прочая, и прочая. Имеем честь поставить Вашу Грозность в известность относительно того, что межпланетная служба безопасности испытывает нужду великую в сведениях, касательство имеющих…

Закончив диктовать, он распорядился:

— Переведите на гозаштандоу и перепишите от руки на местной бумаге.

— Должно быть, смышленая девчонка, — заметил Барнвельт.

— Это уж точно.

Заслышав эту скупую похвалу, девушка зарделась. Геркулио обратился к ней:

— Сеньорита, это наши гости, сеньоры Джордж Тангалоа и Дирк Барнвельт; мисс Элин Фоли.

— Что там за история с бородой короля? — полюбопытствовал Барнвельт. У местной публики, должно быть, недюжинное чувство юмора.

— Вы, гляжу, даже десятой доли всего не знаете. Этот самый Шургез был послан за бородой в порядке епитимьи, потому что убил кого-то в Микарданде. Кир чуть не лопнул со злости, поскольку у кришнян бороды практически не растут и ему всю жизнь пришлось положить, чтоб ее вырастить.

— Вполне представляю, каково ему пришлось, — кивнул Барнвельт, припомнив, как однокашники по педагогическому колледжу однажды насильно избавили его от усов. — А когда это было?

— В 2137 году, после задержания Ферриана с мумией и скандала с Гоишем.

И Куштаньозо поведал им об удивительных приключениях Энтони Фаллона и Виктора Хассельборга, дополнив свой рассказ другими подробностями из новейшей кришнянской истории.

— Запутано почище вопросника для вычисления подоходного налога, заметил Барнвельт. — Что-то не припомню, чтоб я про это где-нибудь читал.

— Вы забываете, сеньор Дирк, что известия об этих событиях еще не достигли Земли до вашего отлета, а путешествовали вы ни много ни мало двенадцать земных лет, по объективному времени.

— А-а, ясно. Что-то мне такое говорили про эффект Фицджеральда. Правда, я не чувствую, что стал на двенадцать лет старше.

— Конечно, потому что физически этого не произошло — вы постарели разве что на три-четыре недели. А с Хассельборгом вы разминулись в пути: он недавно вернулся на Землю.

— Кхе-гм, — вмешался Тангалоа. — Давайте все же вернемся к сути дела, джентльмены. Как бы нам попасть в Сунгар?

Куштаньозо подошел к стене и опустил свернутую в рулон карту.

— Взгляните, сеньоры. Мы находимся вот здесь. Это река Пичиде, которая отделяет империю Гозаштанд на севере от республики Микарданд на юге. Тут пролив Палиндос, который на юге сообщается с морем Ваандао, а вот он и Сунгар.

Как видите, ближайший к Сунгару порт на море Ваандао — Малайер, но в тех краях идет война, и кто-то мне говорил, будто этот Малайер осадили кочевники Каата. Так что вам придется спуститься по Пичиде до Маджбура, потом доехать по железной дороге вдоль побережья до Джазмуриана, а оттуда по обычной дороге добираться до Рулинди, столицы Квириба. Далее, полагаю, лучше двигаться водой, если, конечно, вы не предпочтете посетить Сотаспе, (он ткнул в некую точку на карте вдалеке от моря Садабао), — где можно зафрахтовать один из ракетных планеров Ферриана.

Если вы спросите, как вам действовать после Рулинди, то честно скажу: не знаю, поскольку искренне не представляю, как вы ухитритесь проникнуть на этот континент из sargaco[57] без того, чтоб вам, по меньшей мере, не перерезали глотки. Однако тот же Квириб еще сравнительно не затронут земным влиянием, и я уверен, что вы сочтете его достаточно живописным с точки зрения кинематографии.

Тангалоа помотал головой:

— В контракте сказано Сунгар. А как нам ехать до этого Рулинди?

— В смысле, — уточнил Барнвельт, — в качестве кого нам путешествовать? Открыто, как землянам?

— Лично я не стал бы, хотя некоторым это удается без особых происшествий. Наш парикмахер вполне в состоянии помочь вам с небольшим маскарадом — накладными антеннами, остроконечными ушами и зеленой краской для волос.

— Ох! — простонал Барнвельт.

— Или же, если не хотите красить волосы, что вдобавок сопряжено с необходимостью повсюду таскать с собой запас краски по причине роста волос, можете путешествовать в качестве уроженцев Ньямадзю, где принято брить голову наголо.

— А где находится это самое Нья-как-его-там? — спросил Барнвельт. — Ну и названьице — прямо родной городок Игоря!

— Ньямадзю. Это в районе южного полюса, в тысячах ходдов отсюда, взгляните на глобус. Да, лучше вам действительно стать ньямцами. Они редко добираются до этой части планеты, так что, если будете выдавать себя за них, никого не насторожит ваш акцент и незнание местных обычаев.

— А у вас есть тут какое-нибудь оборудование для интенсивного изучения языков? — поинтересовался Тангалоа.

— Да, есть механический тасовщик карточек со словами и наборы записей, а в разговорном языке вас поднатаскает сеньорита Фоли. В любом случае вам придется потратить несколько дней, чтоб упорядочить свои знания в области кришнянского социального поведения.

Когда они согласились с предложением путешествовать в качестве ньямцев, Куштаньозо объявил:

— Я должен дать вам ньямские имена. Сеньор Джордж, вы будете… гм… Сеньорита, вам не идет на ум парочка достойных ньямских имен?

Девушка наморщила лобик.

— Помню, были два таких знаменитых ньямских авантюриста — Таджди из Вьютра и Сньол из Плешча.

— Годится! Сеньор Джордж, вы будете Таджди из Вьютра. А вы, сеньор Дирк, — Сньол из Плешча. Плешча, две согласные. А теперь вот что: вы умеете ездить верхом и фехтовать? Мало кто из землян умеет.

— Могу и то, и другое, — сказал Барнвельт. — Честно говоря, даже знаю воинственные баллады на шотландском наречии.

Тангалоа застонал:

— Мне пришлось выучиться скакать верхом во время той экспедиции на Тор, хотя какой из меня всадник. Но что же касается всяких там сражений на мечах — это увольте! Повсюду, кроме этих погрязших в невежестве планет класса «X», вы можете спокойно залезть в какой-нибудь летательный аппарат и застрелить кого вам надо из ружья, как подобает цивилизованному человеку.

— Но здесь не совсем цивилизованная планета, — возразил Куштаньозо. К примеру, вот эту самую батиграфию сеньора Штайна вам брать с собой нельзя. Во-первых, это против правил, а во-вторых, любой кришнянин при виде трехмерного изображения сразу решит, что это какое-то колдовство землян. Можете, правда, сделать с нее обычный плоский отпечаток и взять с собой.

— Теперь вот что, — продолжал представитель службы безопасности межпланетных перевозок. — Я дам вам рекомендательное письмо к Горбовасту в Маджбуре, а он, в свою очередь — к королеве Квириба, которая в дальнейшем может оказаться вам полезной. Если ей не следует знать, что вы земляне, какой назовем предлог вашего появления?

— Разве не могут быть у людей какие-нибудь законные дела на море Ваандао? — поинтересовался Барнвельт.

— Могут, конечно. Например, охота на гвамов из-за их камней.

— Гвам — это такая помесь меч-рыбы с гигантской каракатицей? — уточнил Тангалоа.

— Точно. Будете охотниками на гвамов. Камни из их желудков поистине бесценны, поскольку у кришнян существует поверье, будто ни одна женщина не устоит перед мужчиной, у которого есть такой камень.

— То, что тебе надо, Дирк, — хихикнул Тангалоа.

— Да ладно тебе! — отмахнулся Барнвельт. — Я в такие вещи не верю, так что они для меня действительно бесценны — в смысле, никакой цены не имеют. А что сейчас вообще — день, вечер, сеньор Геркулио? Мы так долго проторчали в этом летающем саркофаге, что совершенно потеряли представление об объективном времени.

— Считайте, вечер. Нам уже пора закрываться.

— Ну а чем бы вы посоветовали закрепить это ощущение, что уже пять вечера?

Куштаньозо ухмыльнулся:

— Бар «Нова-Йорк» находится в соседнем здании. Если вы, джентльмены…

Зеленоватое небо уже почти полностью очистилось, заходящее солнце багрянцем и пурпуром подсвечивало снизу редкие оставшиеся облака.

Незатейливые бетонные здания выстроились прямоугольником, образуя замкнутую глухую стену. Все окна и двери выходили только во внутренний дворик.

В баре Куштаньозо посоветовал:

— Попробуйте по кружечке квадра — это основной спиртной напиток на Кришне.

— Надеюсь, — заметил Барнвельт, — его готовят не из того, что пожевали и выплюнули местные женщины, как принято на родине Джорджа.

Куштаньозо скривился. Как только они сделали заказ, где-то рядом вдруг раздался чей-то высокий, скрипучий голос: «Зефт! Зефт! Чувой зу! Зефт!»

Барнвельт выглянул из-за перегородки, которая отделяла их кабинку от соседней, и обнаружил огромного красно-желто-синего какаду, восседающего на жердочке.

— Это Фило, — пояснил Куштаньозо. — Мирза Фатах привез его с собой на последнем корабле — том самом, с которого высадился человек, предположительно являющийся вашим доктором Штайном.

— А почему он оставил попугая здесь? — полюбопытствовал Барнвельт.

— Согласно правилам, птица должна была пройти карантин, а Мирза очень торопился на съезд своей секты в Мише. Так что он отдал попугая Абреу, моему шефу, а шеф передал его мне, когда Фило укусил сеньору Абреу. Кстати, джентльмены, вам не нужен попугай?

Когда исследователи покачали головами, какаду взвизгнул: «Зефт! Багган!»

— Кто-то научил его всем гозаштандским непристойностям, — вздохнул Куштаньозо. — Когда у нас бывают приличные кришняне, мы его прячем.

— А кто такой Мирза Фатах? — спросил Барнвельт. — Похоже на иранское имя.

— Так оно и есть. Он космотеистский миссионер — маленький такой толстячок, который болтается между цетическими планетами, проповедуя свой культ.

— Бывал я в Иране, — заметил Тангалоа. — Подходящая страна.

Куштаньозо продолжал:

— Сеньора Мирзу мы не видели уже несколько лет, поскольку он летал на Землю получать благословение главы культа.

— Это вы про мадам Вон-Зейц? Которая уверяет, будто является перевоплощением Франклина Рузвельта и посредством телепатии черпает вдохновение от некого бессмертного имама, что живет в пещере среди арктических льдов?

— Про нее самую. Как бы там ни было, Мирза обрабатывает этот регион уже почти как век. Забавный тип: совершенно искренне, как мне кажется, верит во всю свою сверхъестественную галиматью, да и человек он добрый, а вот доверять и на грош нельзя. На Вишну его как-то уличили, что он плутует в карты.

— Все эти ханжествующие теоретики вообще, как правило, жулики, заметил Барнвельт.

— Что-что? Вообще-то у него жизнь не сахар, у бедняги. Лет двадцать назад, перед самым отлетом на Землю, он потерял здесь, на Кришне, жену с дочерью.

— А я думал, у космотеистов обет безбрачия.

— Верно, и я сам слышал, как Мирза, заливаясь слезами, которые струились по его пухлой физиономии, твердил, что обрушившаяся на него беда и была следствием нарушения этого табу.

— А как это случилось?

— Они ехали из Маджбура в Джазмуриан (вам это тоже предстоит), и на поезд напала банда грабителей. Жену Мирзы сразу убили стрелой из лука. Сам Мирза, который вообще не отличается отвагой, избежал подобной участи, прикинувшись мертвым, а, когда открыл глаза, обнаружил, что девочка пропала. Грабители наверняка утащили ее с собой, чтобы продать потом в рабство.

В разговор вмешался Тангалоа:

— Потрясающе, но лучше расскажите нам поподробней про Квириб.

— Да о чем речь! Квириб — это королевство, правда, я бы уточнил, королевство от слова «королева», а не «король». Это матриархальное государство в незапамятные времена основала королева Деджаная. И мало того, что страной правят женщины, — есть там один диковатый обычай. Королеве выбирают среди мужчин супруга — консорта, и, после того как он прослужит год, его с великой помпой и церемониями казнят и выбирают следующего.

— В точности, как у некоторых древних земледельческих племен на Земле! Взять, к примеру, первобытный Малабар…

— Не думаю, — заметил Барнвельт, — что на столь рискованную должность очень большой конкурс. Есть, наверное, и более простые способы зарабатывать себе на жизнь, даже на Кришне.

Куштаньозо пожал плечами:

— Мнение этих бедолаг никого не интересует. Их избирают большинством голосов, хотя мне приходилось слышать, что результаты голосования частенько подтасовываются. Существует движение за замену настоящей казни символической, чтобы отставному королю лишь давали шлепка, оставляя отметину. Но консерваторы считают, что подобные перемены разгневают богиню плодородия, в честь которой всякий раз и затевается эта отвратительная церемония.

Барнвельт поинтересовался:

— А не получится ли, что столь высокая честь будет оказана кому-то из нас? Лично меня такая перспектива что-то не прельщает.

— Да нет, что вы, правом избрания обладают только подданные Квириба! Тем не менее вам обязательно следует запастись каким-нибудь презентом для королевы Альванди.

— Хм, — задумался Барнвельт. — Ну что, Джордж, насколько я понимаю, наши командировочные фонды ожидает первый серьезный удар…

— Погоди-ка чуток! — сказал Тангалоа, поглядывая маслеными глазками на попугая. — А как насчет этого какаду, сойдет? Не думаю, чтобы у королевы были какие-нибудь земные птицы, а?

— То, что надо! — одобрил Куштаньозо. — Кстати, это обойдется вам бесплатно: только рад буду избавиться от этой твари.

— Эй! — встревожился Барнвельт. — Я, конечно, люблю животных, но у меня жуткая аллергия на перья!

— Будь спок! — заявил Тангалоа. — Клетку, так и быть, понесу я, а ты все остальное барахло.

А Куштаньозо добавил:

— Обязательно предупредите королеву, чтоб была с Фило поаккуратней.

— Мне кажется, — заметил Барнвельт, — он потому такой злой, что давно не встречал какаду женского пола.

— Возможно, но поскольку ближайший таковой какаду находится в двенадцати световых годах отсюда, придется ему с этим смириться.

— А как насчет его словарного запаса? Королеве может прийтись не по вкусу столь шокирующая лексика.

— Об этом не беспокойтесь. Она, говорят, и сама за словом в карман не лезет.

— Ну, давай поднимайся, — довольно резко объявил Барнвельт на следующее утро. — Нечего тебе тут валяться, весь день переваривая завтрак! Ты почище того борова, что был у моего старика на ферме! Пошли!

И, всячески понукая и подталкивая явно не страдающего избытком трудового энтузиазма Тангалоа, он поволок его в гимнастический зал Новуресифи. Хоть номинально старшим считался Джордж, Дирк понял, что ему следует все больше и больше забирать бразды правления в собственные руки, если они вообще рассчитывают куда-то попасть.

В зале они обнаружили какого-то коренастого лысоватого голубоглазого детину, подтягивающегося на турнике. Детина сообщил, что его зовут Хёггстед.

— Сто зелаете? Массаш? — поинтересовался детина, стоя на голове.

— Нет, пофехтовать, — ответил Барнвельт.

— Сопрались ф путешестфие по стране, очефитно? У меня ест фсе, сто нузно, — заверил Хёггстед, делая глубокие наклоны. Прервался он только затем, чтобы притащить пару защитных масок, жилеты, перчатки и шпаги.

— Спаги потязелей семных, — пояснил он, раскинув руки и делая диагональные наклоны. — Зтоп больсе похотили на криснянские меси. Криснянский месь тязелый, зтоп доспехи пропифал. Фы снакомы с оснофами? добавил он, продолжая безостановочно выполнять всевозможные упражнения.

— Угу, — отозвался Барнвельт, напяливая жилет. — А ну-ка одевайся, Джордж, пока я на твоей шкуре свои инициалы не наколол!

— Я уже поставил тебя в известность, что я полный чайник во всех видах спорта, за исключением разве что крикета, — с несчастным видом простонал Тангалоа.

— Да ладно тебе! Ты плаваешь как рыба.

— А это не спорт, а чисто утилитарный метод преодоления водной преграды при отсутствии моста или лодки. Как полагается держать этот архаичный предмет?

Барнвельт продемонстрировал, пока Хёггстед делал стойку на брусьях.

— Я устал, уже просто наблюдая за мистером Хёггстедом, — пожаловался Тангалоа, вяло выставляя перед собой клинок.

— Шрат нато поменьше, — огрызнулся Хёггстед, стоя на одной руке, пит, курит, спат то полутня! Попати фы ко мне ф руки, я пы стелал ис вас муссину! Наусил пы тействфительно насластаться сиснью!

— Я уже и так насладился настолько, что сомневаюсь, выдержу ли дальше, — пропыхтел Тангалоа. — Ох!

— Ис неко ф сисни не фыйтет фехтофальсик, — заметил Хёггстед, подпрыгивая в воздух, делая сальто и вновь оказываясь на ногах. — У неко нет инстинкта упифать, фот ф сем пета! Он тершит ее, как филку са опетом!

— Конечно, нет, берсерк вы норвежский! — с готовностью согласился Тангалоа. — Я ученый, а не кровожадный гладиатор! Единственный случай, когда я кого-то пришил, был тогда на Торе, когда на нас подумали, будто мы сперли священный пирог, и нам пришлось прорываться со стрельбой.

Тангалоа и вправду не казался многообещающим учеником. Он был слишком медлителен, неуклюж, да и интереса особого не проявлял.

— Давай, жиртрест несчастный! — подбадривал его Барнвельт. — Да выстави ты руку подальше! Что бы подумал д'Артаньян?

— А мне чихать, что бы там подумал какой-то немытый европеец из семнадцатого века. И никакой я не толстый, — с достоинством ответствовал Тангалоа. — Просто в меру упитанный.

Где-то через половину кришнянского часа Барнвельт оставил страдальца в покое и обратился к Хёггстеду:

— Не хотите сразиться?

Этим они и занялись. Тангалоа, обливаясь потом, сидел на брезенте спиной к стене и смотрел.

— Это более подходящая роль для моего созерцательного темперамента, заметил он при этом. — Пока средневековые романтики занимаются своим делом, мое дело — наблюдать.

— Он просто лентяй и пытается скрыть это фысокопарными слофесами! сказал Хёггстед. — А у фас неплохо полузяется, хот на фит фы тофольно неуклюши. Туше![58]

— Все дело в практике, — откликнулся Барнвельт, выполняя отскок с двойным дегаже.[59] — Игра, в которой у Джорджа практики навалом, на Кришне нам не поможет.

— Не такие уш они и мастера, эти крисняне, — успокоил его Хёггстед. У них осен сапутанный метот опусения, осен формальный, по картинкам на полу. Туше!

Барнвельт сделал еще несколько выпадов и вернул Хёггстеду инвентарь.

Тангалоа зевнул:

— Полагаю, что следующим делом надо заглянуть к Куштаньозо и посоветоваться насчет снаряжения.

— Никаких извинений! — воскликнул Куштаньозо. — Это моя работа.

— Можно с вами? — спросила Элин Фоли, бросая робкий взгляд на шефа.

— Конечно! — отозвался тот и, выйдя из кабинета, провел их через внутренний дворик в лавку, торгующую всевозможной экипировкой, где их встретил первый кришнянин, которого Барнвельт сумел рассмотреть вблизи.

Местный молодец просто-таки до чрезвычайности походил на обычного человека, хотя ярко-зеленые волосы, огромные остроконечные уши и антенны, растущие между бровей, придавали ему такой вид, будто он сошел со страниц какой-то земной детской книжки. Когда Барнвельт пригляделся к кришнянину попристальней, то начал подмечать и другие небольшие отличия: в цвете и форме зубов, ногтей, глаз и так далее. По сравнению с Барнвельтом кришнянин был низкорослым, но мускулистым и жилистым. Физиономия его украшалась шрамом, который по диагонали пересекал курносый нос.

— Это Визгаш бад-Мурани, один из наших доверенных кришнян, — сказал Куштаньозо. — Он продаст вам всю необходимую экипировку. Визгаш, эти джентльмены собираются путешествовать в качестве ньямцев.

— У меня есть как раз то, что вам нужно, джентльмены, — с акцентом заверил кришнянин чудным дребезжащим голосом и с редкостным достоинством направился к подставке, увешанной яркими отороченными мехом костюмами, в которые можно было одеть взвод Санта-Клаусов из земных супермаркетов.

— Нет-нет! — вмешался Куштаньозо. — Я не имел в виду, что они собираются в Ньямадзю. Они едут в Квириб, а там они в таких нарядах просто спарятся!

— На мою родину? — проговорил кришнянин. — Но там им не понадобятся костюмы!

— Вы хотите сказать, что они там ходят голые? — забеспокоился Барнвельт, поскольку к нудизму относился отрицательно и вовсе не считал свои голенастые формы образчиком совершенства.

— Да нет, разве когда купаются, — ответил Куштаньозо. — Он имеет в виду, что квирибцы не носят сшитых портным облегающих костюмов, как это принято у нас и жителей Гозаштанда. Они просто обертываются парой кусков ткани, скалывают их булавками и считают себя одетыми с ног до головы. Правда, если вы заберетесь еще дальше на юг, то повстречаете кришнян, которые и вовсе считают ношение одежды излишней роскошью.

— Хотела бы я на вас посмотреть, если б вам под такого пришлось маскироваться! — сказала Элин Фоли Барнвельту.

— Вы были бы разочарованы, — буркнул Барнвельт, заливаясь краской.

— А откуда вы знаете, чего я ожидаю?

— Я просто буду больше обычного похож на лошадь.

«Ну и язва», — подумал при этом Барнвельт. Куштаньозо предостерег:

— Держитесь от таких подальше: с ними вы за своих не сойдете. По-моему, лучше всего остановится на летних гозаштандских костюмах.

— Сорок четвертый размер, третий рост, — добавил Барнвельт.

Визгаш согласно выложил на прилавок обмундирование, состоящее из тесной курточки, штанов, больше похожих на широченные, словно юбка, удлиненные шорты, чего-то вроде старинных панталон, чтоб надевать под них, и вязаной шапочки, завязки которой полагалось обматывать вокруг головы на манер тюрбана.

— Когда доберетесь туда, где потеплее, нижние штаны можете не надевать, — пояснил Визгаш. Уставившись на Тангалоа, он прибавил: — Боюсь, что вашего размера у меня нет. Придется попросить нашего портного…

— А вот вроде что-то просторное, — сказал Барнвельт, роясь в куче одежды.

— Охе, а я и забыл! Один стокилограммовый землянин заказывал, да помер, прежде чем мы успели отправить.

Тангалоа напялил костюм, после чего Барнвельт заметил:

— Твой видок, Джордж, заставил бы покатиться со смеху самого неисправимого мизантропа.

— По крайней мере, у меня коленки не торчат, — огрызнулся страновед.

— Теперь займемся оружием и доспехами, — объявил Куштаньозо.

— Сюда, — пригласил Визгаш. — Если вы мне растолкуете, что задумали…

— Наблюдать людей и обычаи, — поспешно ответил Барнвельт. — Обычное страноведческое исследование.

— Вы собираетесь изучать такие вещи, как кришнянская история и археология?

— Да, а еще экологию, социодинамику и религию.

— Хорошо, а почему бы тогда не начать с посещения руин к западу от Коу? Это совсем недалеко — большие руины с надписями, которые никто не может прочитать. Никто не знает, кто их построил.

— Давайте прямо завтра все вместе поедем туда на пикник, — предложила Элин Фоли. — Это будет воскресенье, и мы сможем взять большую лодку нашей конторы.

Барнвельт с Тангалоа вопросительно переглянулись.

— Хорошая мысль, — сказал Куштаньозо. — Сам я поехать не могу, но для вас обоих это будет прекрасной возможностью потренироваться в кришнянском поведении. Полагаю, что Визгаш отправится с вами в качестве гида.

Барнвельт подозревал, что Куштаньозо попросту пытается вежливо сбыть их с рук, но возражений никаких не видел. Когда все детали предстоящего пикника были утрясены, он с помощью Визгаша выбрал себе нижнюю рубашку из тонкой кольчуги, меч и кинжал. Тангалоа от клинка отказался.

— Ну уж нет! — заявил он при этом. — Я человек цивилизованный и не собираюсь навьючиваться всяким примитивным металлоломом. К тому же там, куда мы направляемся, если я не сумею уладить дело простыми уговорами, оружие нам все равно вряд ли поможет.

— Что-нибудь еще? — поинтересовался Визгаш. — У меня тут есть несколько прелестных… э-э… амулетиков в виде балхибского бога Бакха. Их можно носить везде, кроме Верхней Герры, где это считается государственным преступлением. И всякие кришнянские книги: словари, путеводители…

— А это что такое? — полюбопытствовал Барнвельт, развязывая шнурок, который стягивал две деревянные крышки. Между ними была вложена книга в виде длинной сплошной ленты из местной бумаги, сложенной зигзагом. — Прямо кодекс майя!

— Навигационный справочник, изданный в Маджбуре, — отозвался Визгаш. Здесь есть таблицы, показывающие эволюции всех трех лун, созвездий и приливно-отливных течений, а также указатель счастливых и несчастливых дней.

— Беру.

Они расплатились, договорились с мисс Фоли о времени языкового урока и направились в парикмахерскую приобретать маскарадные личины.

На лодочной станции службы безопасности перевозок дежурил какой-то хвостатый тип с Колофтских болот, весь заросший волосами и страшный, как смертный грех. Элин Фоли вручила ему записку от коменданта Кеннеди и поинтересовалась:

— Ничего в последнее время не слышно о разбойниках на Пичиде, а, Еревац?

— Нет, — ответствовал Еревац. — С та великая битва — нет. Моя там быть. Треснуть разбойник по башка, вот как…

— Он готов рассказывать эту историю любому, только б слушали, шепнула Элин Фоли. — Возьмем вон ту лодку.

Она указала на гребную лодку со вставленными в борта полукруглыми дугами, которые образовывали над корпусом ряд тонких арок.

— А почему не эту? — спросил Тангалоа, поглядывая на моторку.

— Господи, а вдруг она попадет в руки кришнянам? Это только на самый крайний случай.

Барнвельт ступил в лодку и подал руку мисс Фоли. Визгаш влез следом, придерживая ножны. Когда к содержимому лодки добавил свой вес Тангалоа, та ощутимо просела. Еревац подал им корзину с провизией, отвязал конец и отпихнул их от мостков багром.

Как только их вынесло на открытую воду, Тангалоа заметил:

— Я, конечно, в местной метеорологии не спец, но осмелюсь предположить, что вот-вот пойдет до…

Конец фразы заглушил раскат грома, а щелканье первых крупных капель сделало дальнейшие комментарии излишними.

Визгаш вытащил из носового отсека тент, и совместными усилиями они натянули его на дуги.

— Самое сырое лето с тех пор, как я вылупился, — заметил кришнянин.

— Боюсь, что кто сядет на руль, тот здорово вымокнет, — сказал Тангалоа.

— Пускай Визгаш, — предложил Барнвельт, — Он знает, куда плыть.

Недовольно бурча, кришнянин завернулся в плащ и взялся за румпель, пока земляне разбирали весла.

Тангалоа снял с пальца перстень с камерой и сунул его в карман, заметив при этом:

— Все это очень напоминает мне один пикничок, на котором я присутствовал в Австралии.

— Это какая-то местность на вашей планете? — поинтересовался Визгаш.

— Точно. Я там несколько лет прожил — по правде говоря, даже в школу ходил.

— На том пикнике тоже дождь шел?

— Нет, но знаете, какие у них там в Австралии муравьи: вот такие здоровенные, жала на обоих концах…

— А что такое муравей?

Пока земляне растолковывали, что такое муравей, дождь перестал и на зеленоватом небосводе, затянутом низкими тучами, вновь засиял Рокир. Тент опять убрали. Они уже достаточно прилично спустились вниз по Пичиде, и лодочная станция пропала из виду. Вскоре они достигли конца бетонной стены, которая шла вдоль северного берега реки и защищала Новуресифи от всяких неприятных неожиданностей.

Тангалоа попросил:

— Расскажите нам о Квирибе, сеньор Визгаш, раз уж вы оттуда родом.

— Держитесь оттуда подальше, — продребезжал Визгаш. — Э-э… как это говорится — паршивая страна. Правление женщин развалило ее вконец. Я сбежал оттуда много лет назад и возвращаться не собираюсь.

Южный берег меж тем становился все ниже, покуда между водой и небом не осталась лишь темно-зеленая полоска камышей с понатыканными то тут, то там диковинного вида кришнянскими деревьями.

— Это Колофтские болота, где обитают дикие сородичи Ереваца, пояснила Элин Фоли.

Тангалоа оглядел свои руки, словно опасаясь волдырей, и заметил:

— А против течения грести будет уже не так весело.

— Будем возвращаться у самого берега, там течение слабое, — успокоил его кришнянин.

Вдруг острая, словно конек крыши, борозда, образованная неким скользящим под водой существом, стремительно взрезала речную гладь перед самым носом лодки и растаяла вдали.

— Нам до самого Коу грести? — поинтересовался Барнвельт.

— Нет, — откликнулся Визгаш, — стоянка чуток не доезжая Коу, на южном берегу.

Из прибрежных зарослей с пронзительными криками и хлопаньем перепончатых крыльев поднялась пара акебатов, они кругами набрали высоту и улетели к югу. Визгаш то и дело прихлопывал веревками румпеля каких-то мелких летучих тварей.

— Что хорошо, — заметила мисс Фоли, — так это, что насекомые нас не беспокоят. Видно, мы сильно отличаемся по запаху от бедняги Визгаша.

— Наверное, мне надо переехать на вашу планету, чтоб они меня тоже не кусали, — отозвался страдалец. — А вон и стоянка.

Камыши вдоль южного берега реки уступили место пологим бурым откосам в два-три человеческих роста.

— А как бы узнать время? — спросил Барнвельт. — Куштаньозо не разрешил нам взять часы.

Визгаш отстегнул с руки браслет, защелкнул его снова и поднял за длинную тонкую цепочку.

— Сейчас без четверти девять дня: по вашему времени где-то час после полудня. Правда, поскольку наши дни и часы не совпадают, я не уверен в точности такого перевода. Солнце сквозь эту дырочку освещает метки внутри, как сквозь бойницу крепостной башни в романе «Аббек и Данжи». Может, купите такие, когда вернемся в Новуресифи?

— Может, и купим.

Барнвельт уложил весла на борта и неуклюже полез вперед.

В воде у самого берега возвышался простейший причал — частокол из коротких разномастных бревен, засыпанный мелкими камнями. К нему огромными висячими замками были прикованы две лодки явно кришнянской постройки. Через прорытый в обрывистом береге спуск к причалу сбегала узкая грязная дорожка. Как только плавсредство службы безопасности ткнулось носом в сваи, в воду с плеском скользнули две какие-то небольшие чешуйчатые твари.

Когда путешественники вылезли на причал и привязали лодку, Визгаш повел их вверх по дорожке, которая поворачивала влево, в сторону Коу. Вдали вдруг послышалось рычание, и всевозможные попискивания, шорохи и чириканье мелких обитателей придорожной растительности разом смолкли.

— Все в порядке, — приободрил спутников Визгаш. — Они редко подходят близко к деревне.

— Теперь не жалеешь, что не купил меч, а, Джордж? — сказал Барнвельт. — Лично я без своего чувствовал бы себя, как адвокат без портфеля.

— С такими защитниками, как вы с Визгашем, я чувствую себя просто замечательно. Держи-ка корзину.

Барнвельт безропотно подхватил корзину с провизией, в чем-то завидуя нахальству Тангалоа, который всегда без зазрения совести мог переложить тяжелую ношу на плечи кому-нибудь другому. Жара и кочковатая тропа вскоре окончательно отбили у них охоту болтать на ходу.

— За мной! — бросил наконец Визгаш, продираясь сквозь кусты по левой стороне дороги.

Путешественники последовали за ним. Поскольку местность в чем-то походила на открытую саванну, продвигаться было не очень тяжело. Через несколько минут они вышли на свободное пространство, усеянное, словно моренный ландшафт, обломками камней и валунами. Приглядевшись, Барнвельт заметил, что большинство камней имеют неестественную правильную форму и размеры и расположены ровными рядами или полукружьями.

— Наверх, вон туда, — распорядился Визгаш. Они полезли на какую-то коническую груду — остатки круглой башни, которая давно рухнула, рассыпавшись на куски, но по-прежнему позволяла охватить местность одним взглядом. Руины тянулись до самой реки. «Крепость или укрепленный лагерь», — предположил Барнвельт.

— Смотрите, — провозгласил Визгаш, указывая на остатки статуи раза в три побольше натурального человеческого роста. Уцелел только пьедестал с одной ногой, в то время как среди каменных обломков, раскиданных у основания, Барнвельт углядел голову, часть руки и другие детали изваяния. Ему припомнилось:

Рассказывал мне странник, что в пустыне,

В песках, две каменных ноги стоят

Без туловища с давних пор поныне.

У ног — разбитый лик, чей властный взгляд

Исполнен столь насмешливой гордыни,

Что можно восхититься мастерством,

Которое в таких сердцах читало,

Запечатлев живое в неживом.

И письмена взывают с пьедестала.

— Чего это вы там бормочете? — спросила Элин Фоли.

— Простите, — опомнился Барнвельт. — Мне просто пришло на ум…

И он продекламировал сонет целиком.

— А это случайно не этих английских чуваков Келли с Шитсом? — влез в разговор Тангалоа. — В смысле, которые «Микадо» написали?[60]

Прежде чем Барнвельт успел поправить коллегу, вмешался Визгаш:

— Вам обязательно следует ознакомиться с величайшей поэмой нашего стихотворца Калли, посвященной руинам вроде этих. Называется она «Горестные размышления…»

— А как насчет заморить червячка? — встрял Тангалоа. — Гребля пробудила во мне зверский аппетит.

— Называется она, — твердо повторил Визгаш, — «Горестные размышления, порожденные вкушеньем трапезы средь замшелых руин Маринжида, сожженного балхибцами в год Аввала сорок девятого цикла после Карара».

— При столь основательном заглавии, — заметил Тангалоа, — наверняка нет нужды…

Но кришнянин тут же разразился раскатистыми, гортанными гозаштандскими стихами, делая при этом размашистые делсартийские жесты.[61] Барнвельт обнаружил, что способен уловить от силы одно слово из пяти.

Тангалоа обратился к Элин Фоли:

— Вот чего мы добились, отправившись в компании с этой парочкой помешанных на поэзии! Если вы не против немного прогуляться, пока они тут токуют, я наверняка разыщу несколько более гостеприимный…

В этот самый момент Визгаш завершил декламацию со словами:

— Я могу продолжать еще час, но думаю, что вы ухватили основную идею.

После этого он вызвался выступить в качестве шеф-повара и отправился на поиски дров. Сооруженная им кучка веточек выглядела далеко не многообещающе, но вдобавок он сорвал еще и несколько каких-то сорняков со стручками. Стручки он разломал и вытряс на горку щепок мелкую желтую пыльцу.

— Это ясувар. Этот порошок у нас применяют в фейерверках, — пояснил он.

Потом он вытащил какой-то крошечный цилиндрик с поршеньком, который плотно в него вставлялся и был снабжен массивным набалдашником. В цилиндрик Визгаш насыпал щепотку трута из маленькой коробочки, вставил в его открытый конец поршенек и резко ударил ладонью по набалдашнику, загоняя поршенек внутрь.

— Мне это нравится больше механических кремневых зажигалок вроде той, что вы купили, — сказал он. — Реже выходит из строя.

Вытащив поршенек, он высыпал тлеющий трут на костер. Рдеющие крошки подожгли желтый порошок, который тут же с треском вспыхнул и запалил остальное.

Элин Фоли тем временем выкладывала содержимое корзины. Помимо всего прочего, Визгаш сам извлек оттуда какой-то сверток, обернутый вощеной бумагой. Когда бумага была развернута, на свет божий показались четыре суставчатые твари, похожие то ли на рачков, то ли на здоровенных пауков.

— Это, — объявил Визгаш, — очень большой деликатес.

Барнвельт судорожно сглотнул и почувствовал на себе насмешливый взгляд Тангалоа. На Самоа жрут, что ни попадя; но ему, Барнвельту, в жизни не достигнуть той неразборчивости в еде, которая отличает истинного путешественника. Однако ему удалось, по крайней мере, не скривиться и сохранить более-менее отсутствующее выражение лица: может, и почище чего есть придется. Если бы эта особенность исследований чужих планет пришла ему в голову раньше, он бы с куда большим пылом противился уговорам.

— Какая прелесть, — проговорил он с натужной улыбкой. — Их долго готовить?

— Пять-десять минут, — отозвался Визгаш. Жуков он зажал между двумя проволочными решетками и принялся подрумянивать над огнем, отчего те тут же съежились и стали распространять острую вонь.

Где-то в стороне дороги из кустов с хриплыми криками вдруг вырвалось с дюжину каких-то летучих существ. Барнвельт бесцельно проследил, как они улетели прочь, гадая, не спугнул ли их какой-нибудь рыскающий в округе хищник. Звуки, производимые мелкими обитателями кустов и травы, вроде снова примолкли.

— Визгаш, — проговорил он, — а вы уверены, что в округе действительно нет никаких бандитов?

— Уже несколько лет, как нет, — подтвердил кришнянин, переворачивая решетку над огнем и подбрасывая в пламя дополнительные щепочки. — А что такое? — добавил он резко.

Тангалоа, нацеливая «Хаяши» на обломки руин, предложил:

— Давай сходим к реке, Дирк. На том конце вроде древняя кладка сохранилась.

— Скоро уже будет готово! — заявил Визгаш тоном протеста.

— Мы недалеко, — заверил Тангалоа. — Позовите нас, когда почти совсем прожарится.

— Но… — начал было Визгаш в нерешительной манере человека, с трудом облекающего мысли в слова. Но Тангалоа уже устремился к реке. Барнвельт последовал его примеру. Вдоль скал на северной стороне руин они направились к краю нависавшего над водой обрыва. Возле самой крепостной стены стояла здоровенная плита, наполовину ушедшая в землю и пьяно покосившаяся, покрытая спереди полустертыми письменами.

Тангалоа отснял несколько сантиметров пленки, приговаривая:

— Вот через пару часов, когда солнце как следует проявит эти письмена…

Барнвельт обернулся в сторону костра и замер. Визгаш стоял на ногах и махал рукой.

— По-моему, он нас зо… — начал было Барнвельт и тут же понял, что кришнянин, скорее всего, подзывает кого-то с противоположной от дороги стороны.

— Эй! — воскликнул Барнвельт. — Посмотри-ка, Джордж!

— Куда?

— Что это там движется вон в той рощице?

— Вон там? А-а, наверное, какие-нибудь местные дружки нашего…

Группа людей, которая вышла из рощицы, торопливо двигалась к костру. Визгаш им что-то сказал. Барнвельт слышал его голос, но в стремительном потоке кришнянских слов разобраться не сумел.

— Вид у них не очень-то дружелюбный, — заметил Барнвельт. — Похоже, нам придется либо драться, либо удирать.

— Чепуха, малыш. Ты просто неисправимый романтик…

Все пришельцы, а с ними и Визгаш, бегом бросились к двоим землянам, сжимая в руках мечи, кроме одного, который держал лук со стрелами.

— Мамочки! — ахнул Тангалоа. — Похоже, и впрямь запахло жареным!

Он торопливо подобрал пару камней величиной с теннисный мячик.

Барнвельт прислонился спиной к стене и выхватил меч. Хоть клинок и вылетел из ножен с подбадривающим «ф-фить!», Дирку пришло в голову, что чтение исторического приключенческого романа про неустрашимого героя, который с архаичным инвентарем в руках выбирается из самых немыслимых передряг, по всем статьям куда более бодрящее занятие, нежели попытки играть эту роль самолично.

Также его поразило, что во всей этой ситуации было решительно что-то не то. Пока Визгаш вызывал своих друзей из кустов, Элин Фоли стояла с другой стороны костра. Она по-прежнему находилась там, не выказывая ни тревоги, ни удивления, когда они пронеслись мимо, уделив ей не больше внимания, чем один прохожий другому в давке переполненного метро. Потом она неспешной походкой двинулась вслед за ними к реке.

— Брось меч! — крикнул Визгаш. — А ты камни! Тогда вас никто не тронет!

— Это у вас называется пикник? — поинтересовался Барнвельт.

— Бросайте оружие, я сказал! Иначе мы убьем вас!

Восемь кришнян — девять, считая Визгаша, — остановились на безопасном от клинка Барнвельта расстоянии. В конце концов, и он, и его спутник заметно превосходили своей статью местных жителей.

— А если бросим? — мягко промурлыкал Тангалоа.

— Сами увидите. Вам придется пойти с этими людьми, но вреда они вам не причинят.

— Пожалуйста, подчинитесь, — попросила Элин Фоли из-за спин кришнян. Так будет лучше.

— Даю вам последнюю возможность, — пригрозил Визгаш. — Если тут кого-то ранят, в том будет ваша вина.

— Элин, а вы-то какое ко всему этому имеете отношение? — крикнул Барнвельт.

— Я… я…

— Маньой чи! — рявкнул Визгаш своим дребезжащим голосом, переключаясь с португальского на родной гозаштандоу.

Однако вместо того, чтобы наброситься всем скопом, после чего наверняка все бы сразу и закончилось, его спутники нерешительно двинулись вперед, поглядывая друг на друга и словно выжидая, кто нанесет первый удар.

Тангалоа с похвальным проворством запустил в них камнем.

— Мохой раф! — гаркнул Визгаш.

Бац! Камень стукнул лучника по физиономии в тот самый момент, когда он доставал из-за плеча стрелу. Заливаясь кровью, лучник повалился на спину.

Барнвельт, перепуганный, но полный решимости, вспомнил старую банальность относительно лучшего способа обороны и стремительно выбросил руку в неистовом attaque-en-marchant, целясь в ближайшего кришнянина. Элин Фоли истошно завизжала.

Тангалоа швырнул второй камень в Визгаша, которому удалось увернуться, и быстро нагнулся за следующим.

Барнвельт перехватил неприятельский клинок вихревым prise и заставил противника отступить. Кришнянин споткнулся о камень и растянулся во весь рост. Пока он пытался сесть, Барнвельт глубоко воткнул меч ему в туловище.

В этот самый момент Барнвельт почувствовал в левом боку, ближе к спине, жгучую боль и услышал треск рвущейся ткани. Он резко обернулся. Прямо на него наседала целая шеренга неприятелей, один из которых и ткнул его сзади. Следующий тычок Барнвельт парировал и почти сразу же отбил второй клинок, который обрушился на него с другой стороны. Он прекрасно понимал, что даже более опытному фехтовальщику против двоих долго не устоять.

Тангалоа бросил еще один камень и одним махом взлетел на гребень стены. К нему тут же бросились трое кришнян и через пару секунд проткнули бы его насквозь.

— Бежим! — взревел Тангалоа, падая со стены на уходящий вниз склон.

Два кришнянина непосредственно угрожали Барнвельту, а остальные бестолково сгрудились чуть в стороне. Поскольку Элин Фоли, судя по всему, относилась к противоположному лагерю, ее можно было со спокойной совестью бросить. Один кришнянин расположился прямо между Барнвельтом и стеной, другой наседал справа. Барнвельт бросился вперед в corps a corps и в тот самый момент, когда тело противника тесно прижалось к нему, изо всех сил врезал ему кулаком слева, метясь пониже. Как только кришнянин согнулся пополам, Барнвельт отпихнул его вбок и вскочил на гребень стены — как раз в тот самый момент, когда стремительный взмах другого меча сорвал у него с головы шапочку. Тангалоа успел добежать до середины склона, а справа от Барнвельта несколько кришнян уже лезли на стену вдогонку. Барнвельт спрыгнул со стены и гигантскими скачками понесся вниз, глубоко утопая в мягкой земле при каждом шаге. Тангалоа впереди него с треском вломился в прибрежные камыши, топча сапогами хрупкие стебли, и бросился в реку.

Барнвельт понимал, что слишком перегружен амуницией для занятий плаванием, но ведь и кришняне не стали бы стоять и смотреть, как он стаскивает сапоги. Он ткнул мечом в ближайшего, отшвырнул перевязь с ножнами и плюхнулся в воду вслед за коллегой, который уже торопливо выгребал на стремнину, словно вырядившийся в человеческий костюм тюлень.

Ф-фиу — плюм! Что-то вонзилось в воду совсем рядом с Барнвельтом. Торопливый взгляд назад показал, что кто-то из кришнян подобрал лук того типа, которого Тангалоа вырубил первым камнем, и стрелял с гребня стены. Элин Фоли безучастно смотрела на Визгаша, который метался по берегу, размахивая мечом и отдавая распоряжения.

Ф-фиу — плюм! Двое кришнян у самого края воды поспешно сбрасывали с себя куртки, сапоги и вообще все, что могло им помешать.

— Ныряй! — крикнул Барнвельт Тангалоа, и тот незамедлительно исчез под водой.

Барнвельт поступил тем же самым образом. Сквозь толщу воды внизу отчетливо виднелось песчаное дно. Глубина здесь была чуть выше пояса. Под напором течения мягко колыхались водоросли.

Когда Барнвельту стало не хватать воздуха, он снова вынырнул на поверхность, машинально мотая головой, чтобы стряхнуть с глаз несуществующие волосы, и оглянулся. Где-то с полдюжины кришнян или сбрасывали амуницию, или плюхались в воду вслед за ним. Впереди на водной глади возникла башка Тангалоа, который отфыркивался, точно касатка.

Ф-фиу — плюм! Барнвельт сделал глубокий вдох и опять нырнул. Дна теперь было практически не видно: глубина увеличилась до нескольких метров. Где-то над ним в зеркальную гладь воды врезалась еще одна стрела, оставляя за собой пузырящийся хвост, как комета. Скорость она потеряла где-то уже через метр и всплыла обратно на поверхность, покачиваясь наконечником вниз, словно рыболовный поплавок.

Теперь из лука их было не достать. Однако пять-шесть кришнян уже отплыли от берега, продвигаясь сильными, размеренными гребками. Барнвельта с Тангалоа уже порядочно снесло течением вниз по реке. В воде Барнвельт кришнян не очень опасался: плавал он хорошо, а Тангалоа и вовсе отменно. Только вот…

— Джордж! — позвал он. — Если эти поганцы доплывут вслед за нами до северного берега, они нас точно достанут!

Тангалоа выплюнул изо рта воду.

— Можно выждать на мелководье и наброситься, когда они станут вылезать!

— Тогда они рассыплются вдоль берега, и, пока будем возиться с одним, остальные вылезут на берег. Что, если заняться ими прямо здесь?

— Сумеешь проплыть к первому под водой?

— Думаю, что да.

— Договорились — твой номер первый.

Тангалоа по-дельфиньи нырнул — только пятки над водой сверкнули. Барнвельт последовал его примеру и заскользил к ближайшему преследователю. Тангалоа под ним, неистово разгребая воду, вырывался вперед и нацеливался на второго.

Снизу казалось, что у преследователей нет голов. Барнвельт прикидывал, как получше встретить противника. Тот перед заплывом разделся до белья чего-то вроде ночной рубашки, которая колыхалась вокруг него в такт движениям. Из-за кушака, перепоясывающего одеяние кришнянина, торчала рукоять кинжала.

Барнвельт занял внизу вертикальное положение чуть впереди неприятеля и, когда естественная плавучесть стала выталкивать его на поверхность, вытащил собственный кинжал. Он удачно рассчитал сближение и, когда кришнянин оказался прямо у него над головой, по-лягушачьи дернул ногами и вонзил кинжал в живот своему противнику.

Вода тут же потемнела от крови и помутнела от пузырей, поскольку кришнянин бешено забился. В этот самый момент Тангалоа ухватил за лодыжки второго пловца и затащил его под воду.

Барнвельт высунул голову, чтобы отдышаться, и оказался рядом с заколотым кришнянином. Остальные пловцы смотрели на эту сцену с явно обеспокоенными лицами. К тому времени течение снесло их так далеко, что руины пропали из виду.

Заколотый преследователь, недвижимо лежа лицом вниз на поверхности воды, начал медленно погружаться вглубь. Голова Тангалоа вынырнула рядом с тем местом, где он затянул под воду второго, но жертва его так и не показывалась.

— Ну что, еще двоих? — крикнул Тангалоа. Остальные кришняне, однако, все как один развернулись и в тучах брызг зашлепали обратно к берегу, с которого плыли. Барнвельт же с Тангалоа направились к северному. Заплыв был не из коротких, но теперь они могли не торопиться. Верхнюю одежду они сбросили.

— Хорошо еще, что у них лодки под рукой не оказалось, — заметил Барнвельт. — Когда с голым задом барахтаешься в воде, лодка все равно как крейсер.

— Что же за всем этим кроется? — пропыхтел Тангалоа. — А подруга-то, видно, тоже из этой шайки.

Дальше они плыли в молчании, пока под ними вновь не показалось дно, и вскоре вылезли из воды и присели на бревно передохнуть.

— Ого, да тебя тоже порезали! — воскликнул Барнвельт. Тангалоа бросил взгляд на рану на левой руке.

— Царапина! Давай-ка посмотрим, чего там у тебя.

Рана Барнвельта начала уже болезненно пульсировать, а кровь все еще текла, очевидно, из-за воды. Внимательный осмотр, однако, показал, что острие кришнянского меча лишь скользнуло вдоль ребер, а не воткнулось между ними в легкие.

Разрывая рубашку на бинты, Барнвельт заметил:

— Может, в следующий раз все-таки возьмешь меч? Против лома нет приема.

— Может, и возьму. Но, если бы на нас были те кольчуги, мы бы наверняка потонули. Интересно, а что теперь эти ребята будут делать? В Новуресифи-то им возвращаться нельзя: мы ведь можем их опередить и все рассказать.

Барнвельт пожал плечами:

— Если только они заранее не состряпают какую-нибудь фантастическую отмазку вроде того, что мы контрабандисты янру или… Кстати, ты не думаешь, что именно такое и приключилось с Игорем?

— Ничуть не исключено.

— Об этом стоит подумать. А между тем уж клонится к горизонту та туманная звезда, кою именуют тут солнцем, так что лучше бы нам убираться подобру-поздорову, покуда не окутало саваном черным безграничные своды небес.[62]

— Ну и энергии в тебе, живчик чертов! — простонал Тангалоа, с натугой поднимая свою тушу с бревна. — Все у него скорей, скорей, скорей! Мы, полинезийцы, единственный народ, который умеет жить как следует.

— Подождите, мне нужно позвонить на речную заставу, чтоб там подтвердили ваши слова, — сказал охранник.

На речной заставе действительно подтвердили тот факт, что мистеры Барнвельт и Тангалоа, они же Сньол из Плешча и Таджди из Вьютра, миновали утром контрольный пункт, направляясь на пикник вместе с мисс Фоли из офиса службы безопасности и мистером Визгашем из одежной лавки. А как указанные джентльмены выглядят?..

— Проходите, — разрешил в конце концов охранник. — И так всякому ясно, что вы земляне.

— Неужели это так заметно? — подмигнул Тангалоа Барнвельту. — Э, смотри-ка, у тебя антенна отклеилась. Черт бы побрал этого парикмахера!

— Я сейчас больше заинтересован, — отозвался Барнвельт, — чтоб Визгаш на пару с прекрасной Элин надежно сидели за решеткой в темнице сырой.

— Серьезно? Лично я их уже простил. Сейчас вспомнить, так все это было просто весело.

— Весело, как похороны на рождество! Лично я первым делом навещу Куштаньозо.

Барнвельт гордо промаршировал через укрепленные ворота, не обращая внимания на изумленные взгляды, которые привлекал его расхристанный вид, и направился прямиком к соседнему зданию, в котором размещался офис сил безопасности.

Ворвавшись во входную дверь, он сразу зашагал через зал к кабинету Куштаньозо. Дверь была приоткрыта, и он совсем уже собрался величественно вступить внутрь, как вдруг его остановили доносящиеся из-за нее голоса. Он придержал рукой Тангалоа, тяжело топавшего следом.

— …мы их предупреждали, — слышался голос Визгаша, — но нет, они твердили, что не купались с самого отлета с Земли. Так что они быстро сняли одежду и бросились в реку, после чего мы увидели, как один из них закричал и исчез, а потом и второй тоже.

— Это было ужасно! — с неподдельным пафосом и искренностью добавил голос Элин Фоли.

Куштаньозо, насколько было слышно, только сокрушался:

— Пришла беда — отворяй ворота. Эти земляне — очень важные шишки и лично мне были крайне симпатичны. А сколько нам теперь всяких бланков заполнять! Хотя странно, что пропали сразу оба: аввалу обычно хватает одного.

— Если только их в Пичиде не два, — сказал кришнянин.

— Верно, но все это уже не поможет вернуть этих достойных…

Тут Барнвельт и вошел в кабинет со словами:

— Я очень рад, что мы пропали не навсегда, сеньор Геркулио. Пикник пришлось отменить по причине дождя… из стрел. На самом-то деле…

Элин Фоли с визгом подпрыгнула, словно белка-сирена с планеты Вишну. Визгаш тоже вскочил на ноги, изрыгая ругательства и выхватывая меч.

— Уж на сей-то раз ты навсегда пропадешь! — завопил он, бросаясь на застывших в дверях землян.

Барнвельта на мгновенье охватила паника. От кинжала против меча толку мало, до ближайшего стула дотянуться он не успевал, а при попытке отступить неминуемо натолкнулся бы на Джорджа. Нельзя было ни бежать, ни драться. Только что сохранив жизнь с такими колоссальными усилиями, теперь он должен был с ней расстаться из-за самой тривиальной непредусмотрительности. Острие меча было от него уже в каком-то метре, и Барнвельт, как за последнюю надежду, ухватился за нож, когда глухо хлопнул пистолетный выстрел. Меч вылетел из руки кришнянина и с лязгом покатился по полу. Визгаш остался стоять безоружным, с чрезвычайно глупым видом держась за руку.

Куштаньозо с пистолетом, который он выхватил из ящика стола, поднялся.

— Не двигаться, amigo,[63] — приказал он. Зал снаружи неожиданно быстро наполнился людьми — мужчинами и женщинами, землянами и кришнянами, в форме и штатском, — которые испуганно галдели, перебивая друг друга. Визгаш принял вид оскорбленной невинности.

— Любезный мой Куштаньозо, — проговорил он, — прикажите своим людям обращаться со мной с должным почтением. В конце концов, я — это я.

— Это уж точно, — рявкнул Куштаньозо. — Наденьте на него наручники!

Когда Барнвельта с Тангалоа наконец отпустили, долгий кришнянский день уже уступил место вечеру.

— Переоденьтесь, сеньоры, и сходите пообедайте, — посоветовал Куштаньозо. — Мне еще нужно как следует допросить задержанных. Встретимся потом в «Нова-Йорке»?

— Годится, — отозвался Тангалоа. — С удовольствием бы слегка перекусил. Из той корзины нам так ничего и не досталось.

Два с половиной часа спустя оба исследователя, которые успели переодеться в земные костюмы и восстановить угасшие было силы долгожданным обедом, уже сидели в баре. Поначалу Барнвельт мучительно страдал от непроходящего чувства страха, которое вызвал у него недавний эпизод, и был уже на пороге того, чтобы бросить к чертям и экспедицию, и работу. Но Тангалоа жизнерадостно трещал на протяжении всего обеда, не давая ему и рта раскрыть, и теперь это чувство бесследно исчезло. Они увидели вошедшего Куштаньозо, который осмотрелся и направился к их кабинке.

— Она раскололась, — усмехнулся бразилец.

— Надеюсь, вы не были чересчур жестоки с бедняжкой, — заметил Тангалоа.

— Нет-нет, просто задал несколько неприятных вопросов при помощи метаполиграфа. Она и вправду не знает, кто такой этот Визгаш — если его действительно так зовут, в чем лично я сомневаюсь, — но считает, что он из Кольца янру. В наши дни все друг друга подозревают в отношении к контрабанде янру.

Барнвельт согласно буркнул, раскуривая кришнянскую сигару. Вообще-то обычно он курил сигареты или трубку, но здесь ему хотелось поскорей приучиться к местным сигарам.

— А как во все это дело втянули мисс Фоли? — спросил Тангалоа. — Такая прелестная маленькая шейла…[64]

— Это довольно странная история, — отозвался Куштаньозо, со смущенным лицом разглядывая собственные ногти. — Похоже, что она… э-э… влюбилась… гм… причем не в кого-нибудь, а в меня, хоть у нее масса поклонников и она прекрасно знает, что я женат.

— И вы отвергли бесчестье светлое ее любви? — ухмыльнулся Барнвельт.

— Хорошо вам смеяться, любезный мой зер. Этот Визгаш пообещал ей флакон духов с добавкой янру, чтобы использовать на мне. Все, что ей надо было сделать взамен, это поехать на тот пикник, а после того как вас обоих ликвидируют, вернуться в Новуресифи и подтвердить его сказочку про аввала.

— А это еще что такое? — удивился Барнвельт.

— Огромная змееподобная тварь, которая живет в воде. Что-то вроде гигантского, покрытого броней угря или крокодила без ног. В Пичиде один такой водится. Не далее как на прошлой неделе утащил женщину из Коу.

— Уп! Так вы хотите сказать, что мы купались в одной реке с этим?

— Да. Мне следовало бы вас предупредить. Когда Визгаш послал своих людей за вами вдогонку — не думаю, что он говорил им про аввала, — вы заплыли так далеко, что вас уже почти не было видно с берега. А потом те вернулись и сказали, что двое из них и вы оба погибли. Насколько я представляю, они солгали, поскольку опасались, что, если рассказать Визгашу правду, он разозлится и лишит их гонорара. Но, если б они сказали правду, Визгаш с мисс Фоли не приплыли бы обратно в Новуресифи с этой басней про аввала.

— Что же теперь сделают с бедняжкой? — поинтересовался Тангалоа.

— Джордж, — возмутился Барнвельт, — твои попытки выжать слезу в отношении этой юной леди Макбет я нахожу уже несколько утомительными.

— Ты просто очень неотзывчивый, Дирк. Так что?

— Это будет решать судья Кешавачандра, — пожав плечами, сказал Куштаньозо. — А вам пока лучше восстановить потери в экипировке и подыскать себе другого учителя языка.

Они окончательно утрясли детали своего маршрута до Квириба: вниз по реке до Маджбура, по железной дороге до Джазмуриана, а потом в дилижансе до мифического Рулинди.

— С этим проклятым попугаем, от которого я все время чихаю, — добавил Барнвельт. — И тогда мы окажемся над морем сумрачным в стране забвенной?[65]

— Угу, — подтвердил Куштаньозо. — Только вы в этом море не купайтесь, пока не выясните, что там будет за компания. Это для вашей же пользы.

— Кстати, — вспомнил Барнвельт, — а что говорит сам Визгаш?

— Пока не могу сказать. С ним все гораздо сложнее, метаполиграф на кришнян не действует, — сказал бразилец и бросил взгляд на часы. — Мне пора идти допрашивать этого мошенника… Да?

Появившийся тем временем человек в форме службы безопасности что-то прошептал Куштаньозо на ухо.

— Таматеш! — взревел Куштаньозо, вскакивая и хлопая себя ладонью по лбу. — Недопрошенный арестант сбежал из своей камеры! Я пропал!

И он пулей вылетел из бара.

Опять темно-зеленая полоса камышей, окаймлявших Колофтские болота, медленно проплывала мимо Дирка Барнвельта и Джорджа Тангалоа. Но на сей раз они со всеми удобствами расположились на носу речной баржонки под названием «Чальдир», которую тихо влекли вниз по Пичиде сила течения и одинокий парус, поставленный на единственной суковатой мачте в носу. Преобладавший западный ветерок сносил дым их сигар вниз по реке. Что было несколько менее приятно, нес он также ароматы груза невыделанных шкур, а также загнанных под кормовой навес шестиногих шеиханов, которым по окончании рейса предстояло тащить баржу бечевой обратно вверх по реке. Чтобы перебить эту вонь, путешественники беспрерывно курили. Вот показалась стоянка, где они причаливали во время поездки на злополучный пикник неделю назад, а потом руины, все еще хранящие свои непостижимые тайны. Затем на южном берегу открылась деревушка Коу, крошечная и убогая, и, столь же тихо скользя назад, скрылась из виду.

— Зефт! Чувой зу! — рявкнул попугай Фило из своей клетки. Барнвельт, отрабатывая фехтовальные выпады, заметил:

— Я все поражаюсь, до чего эти кришняне похожи на людей!

Тангалоа успокоился на приобретении полуметровой булавы с крепкой деревянной ручкой и утыканным острыми шипами стальным набалдашником. Булаву он заткнул за кушак и, скрестив ноги, словно огромный бронзовый Будда, восседал на палубе спиной к мешку со снаряжением. Дирк подумал, что со своей смуглой кожей и монгольскими чертами лица друг куда больше похож на настоящего кришнянина, нежели он сам.

Тангалоа откашлялся, демонстрируя, что готов прочесть небольшую лекцию, и начал:

— Это вполне объяснимо, Дирк. Цивилизованные разновидности живых существ обязаны обладать определенным набором физических характеристик: скажем, глазами, чтобы видеть, и, по крайней мере, одной рукой или щупальцем для манипулирования предметами. И они не могут быть слишком большими или слишком маленькими. То же самое в равной мере относится и к характеристикам разума. Если какие-то существа чересчур однообразны в своем умственном развитии, им не достичь того разделения труда, которое требуется для создания подлинной культуры. В то же время при слишком большой разнице более смышленые особи легко и просто тиранят остальных, результатом чего также будет застывшее в своем развитии общество. При чрезмерной обособленности и некоммуникабельности они не способны скооперироваться, а при очень уж тесных общественных связях никогда не произведут шизоидных типов вроде тебя, чтоб генерировать новые идеи.

— Спасибо за комплимент, — поклонился Барнвельт. — Намек понял. Как только почувствую пробуждение в себе гения, обязательно поставлю тебя в известность.

— И даже при соблюдении всех этих условий, — продолжал Тангалоа, — все равно среди внеземных цивилизаций существует множество самых разных вариантов, вроде Сириуса-9 с его муравьиной экономикой. Просто так получилось, что все разумные виды кришнян являются человекообразными…

— Хар-имма! Хар-имма! — проскрипел Фило.

— Если это действительно означает то, что я думаю, — заметил Барнвельт, — то королева Альванди должна быть женщиной довольно широких взглядов, чтоб воспринять Фило спокойно.

— Не исключено, что она его попросту не поймет. Понимаешь, квирибский диалект заметно отличается от стандартного гозаштандоу. В нем все еще сохраняется средний залог в глаголах…

Покончив с тренировкой, Барнвельт прошел на корму взглянуть на шеиханов, с которыми успел уже крепко подружиться, и почесать их косматые лбы.

На ночь они стали на якорь на мелководье вдали от жилья. Рокир медленно опускался за низкий горизонт во всем многоцветном великолепии кришнянского заката; жена шкипера приготовила ужин; над водой разносились потрескивания и попискивания всякой мелочи, обитающей в камышах; матросы, выставив на палубу походные алтари, возносили молитвы всевозможным богам, перед тем как отправиться на боковую.

Так и проходили дни, пока они спускались вниз по Пичиде, которая неторопливо извивалась по Гозаштандской равнине до самого моря Садабао. Они прикидывали, что скажут Горбовасту в Маджбуре и королеве Альванди в Рулинди и чем следует запастись, чтобы преодолеть опасности Сунгара. Дирк Барнвельт успел приобрести облупившийся на солнце нос, умение носить на поясе меч так, чтобы он не застревал между ног, беглое владение новыми для себя языками и совершенно твердое и определенное чувство уверенности в себе, которым никогда не мог похвастать на Земле.

Теряясь в догадках, он искренне пытался разобраться, что же родило в нем подобное чувство: то ли долгожданная возможность реализовать романтичность натуры, которая доселе только нещадно подавлялась, то ли шовинистическое ощущение превосходства над кришнянами, а может, и попросту тот факт, что ему наконец удалось удрать от материнского присмотра. Не без облегчения он отметил, что за смертью двух кришнян, которых ему пришлось убить, не последовало никакой бурной психологической реакции — ни тогда, ни после. Однако по ночам его время от времени мучили кошмары, в которых он из последних сил убегал, зовя маму, от роя огромных ос.

При всем этом он прекрасно понимал, что попытка облегчить душу перед Тангалоа ни к чему хорошему не приведет, поскольку тот попросту посмеется над его мягкотелыми рефлексиями.

Сам Джордж, обладая выдающимся умом (он демонстрировал удивительные способности к языкам и с легкостью усваивал всю ту многостороннюю информацию, которая имеет отношение к ремеслу страноведа), имел все же склонность пасовать перед трудностями вроде работы, которая была ему не по душе. Очевидно, так было потому, что некоторые вещи казались ему слишком уж простыми, а может, и просто по причине чересчур вольного полинезийского воспитания. Добрый и отзывчивый в самом общем смысле этого слова, он не отличался особой эмоциональной глубиной и целеустремленностью; зная, вроде бы, все обо всем и умея складно об этом поговорить, был он все же человеком слова, а не человеком дела, способным повести за собой в решающий момент. Барнвельт все больше убеждался, что, хоть Джордж и по возрасту старше, и по должности, вся ответственность за возложенное на них предприятие рано или поздно целиком и полностью ляжет на его собственные костлявые плечи.

Постепенно река стала такой широкой, что с одного берега дома на другом казались не больше спичечных коробков, а люди крошечными, как муравьи. «Чальдир» неторопливо двигался мимо прибрежных вилл маджбурских богачей, чьи отпрыски играли в салки на лужайках или с громким хохотом и визгом спихивали друг друга с мостков в воду. Движение на реке стало заметно оживленнее: то и дело попадались стоящие на якорях лодки с застывшими в них удильщиками, или такая же, как «Чальдир», баржа неуклюже пересекала реку под парусом, чтобы высадить упряжку шейханов на северный берег, вдоль которого пролегала бечевая тропа.

Поскольку приземистый и пузатый «Чальдир» не отличался маневренностью, при каждой встрече с другим судном шкипер заявлял о своем праве на дорогу, колотя в помятый бронзовый гонг. Один раз они чуть было не столкнулись с плотом из бревен, который тихо сплавлялся по течению прямо у них на курсе. Плотовщикам и матросам «Чальдира» пришлось долго распихиваться шестами, изрыгая такие ругательства, что земляне стали опасаться поножовщины, а шейханы на корме взволнованно заревели. Однако баржу удалось обвести вокруг плота и вновь выйти на чистую воду, так что все кончилось относительно благополучно.

Виллы уступили место пригородам, а пригороды — собственно городу, который отличала не увенчанная луковичными куполами роскошь Хершида и не серая крепостная хмурость Мише, а исключительно собственная, неповторимая атмосфера. Это был город бесчисленных изящных арок, изукрашенных замысловатой, фантастической резьбой, зданий в пять и даже в шесть этажей и бьющей через край неуемной уличной толчеи.

На берегу стали появляться причалы и пристани, у которых было пришвартовано множество подобных «Чальдиру» барж и баржонок. За ними Барнвельт углядел лес мачт и снастей морского порта. Шкипер «Чальдира» засек свободное место и направил суденышко к берегу, а двое матросов с кряхтеньем налегли на весла, чтобы преодолеть течение. Какая-то рыболовная посудина, увешанная парусами, словно задний двор в понедельник, нацелилась, судя по всему, на то же самое место и попыталась подрезать барже нос, да, видно, недостаточно проворно. Попугай Фило радостно присоединил свои вопли к проклятьям обоих экипажей.

Когда баржу наконец ошвартовали, начинало уже припекать. Барнвельт и Тангалоа сердечно распрощались со шкипером и его людьми и вылезли на пристань, чтобы отправиться на поиски конторы Горбоваста. Барнвельт шел с некоторым холодком в животе, что с ним обычно приключалось, когда предстояла встреча и достаточно долгое общение с незнакомыми людьми.

Но он зря волновался. На основании письма Куштаньозо Горбоваст принял их, по определению Барнвельта, «с суетливым радушием и елейными учтивостями». Этот гладенький кришнянский джентльмен давно опроверг известный афоризм о погоне за двумя зайцами сразу, поскольку, выступая в качестве особого маджбурского уполномоченного гозаштандского короля Экрара, уже много лет подрабатывал еще и тем, что снабжал информацией службу безопасности межпланетных перевозок в Новуресифи.

— Тот самый Сньол из Плешча? Поохотиться на гвамов в Сунгаре, говорите? — затрещал он, произнося ньямское имя Барнвельта «Эсньол», как, кстати, поступали все говорящие на гозаштандоу кришняне. — Ну что ж, кто не рискует, тот не богач, как гласит присловье мудрого Нехавенда! Знаете вы, наверное, что давно уж стало море Ваандао истинным рассадником беспутнейших пиратов кровожадных, и нет от них избавленья, ибо Дюр в гордыне своей платит им дань, дабы вредили они торговле не столь великой — такой, как в Маджбуре иль Замбе. И мало того — молва просочилась, будто мошенники сии связаны и с торговлею янру, отчего всякий вольный муж мелкой дрожью по ночам содрогается!

Барнвельт без особых подробностей поведал ему о разоблачении Визгаша в Новуресифи.

— Выходит, — покачал головой Горбоваст, — что негодяи и в тех краях орудуют? Не будет вреда, коли замолвить словечко синдику верховному, ибо народ маджбурский смертельно боится, как бы снадобье сие не распространилось промежду них, позволив женщинам заправлять всеми делами. Хоть и не столь подвержены мы ему, как глупцы-земляне, коих даже запашок легкий тут же в покорнейший студень превращает, все ж таки великая неразбериха может быть наслана на нас неуловимым сим препаратом. Что же касаемо письма доурии Квирибской, то получите вы его незамедлительно. Правда, лучше поспешить вам, коли желаете вы вручить его.

— А что, старая людоедка помирает?

— О нет — по той лишь причине, что, как толкуют в тавернах, намеревается она, поскольку супруг ее нынешний обезглавлен быть должен согласно варварскому их и кровавому обычаю, трон в пользу дочери своей Зеи отказать.

У Барнвельта полезли вверх брови, а вместе с ними и приклеенные антенны. Квириб под началом молодой и свежекоронованной монархини начинал выглядеть куда более заманчиво, нежели управляемый старой несговорчивой татаркой вроде Альванди.

— Надо же, я про такое не слышал! Может, господин Горбоваст, вы снабдите нас сразу двумя рекомендательными письмами — к каждой даме в отдельности?

— О чем разговор! Советую вам следить за каждым шагом своим среди дам сих властительных, ибо поговаривают, будто держат они мужей своих в покорности все тем же лекарством…

И он объяснил им все, что полагалось знать о билетах и расписаниях поездов, добавив:

— Показывает стекло, что колесо небесное не повернулось еще к зениту, и до отправленья экспресса южного располагаете вы толикою времени, дабы обозреть город наш драгоценный.

Этим путешественники и занялись, пошатавшись для начала по набережной и снимая на пленку суда — большей частью обыкновенные парусники, вполне сравнимые с земными, но тем не менее довольно впечатляющие своим исключительно местным колоритом. Были здесь массивные высокобортные посудины с прямыми парусами из Дюра, что на море Ваандао, суда с латинским вооружением из Сотаспе и других портов Садабао и даже катамаран с полукруглым парусом из далекого южного Малайера. А среди длинных приземистых боевых галер сразу бросалась в глаза гордость военно-морских сил Маджбура — квинрема «Джунсар», с ее уложенными вдоль бортов здоровенными веслами на пятерых гребцов, высокой позолоченной кормой и остроконечным тараном, торчащим в носу на уровне ватерлинии.

Не сумев устоять перед ароматами припортового рынка, путешественники рискнули отведать одно из кушаний, которые предлагали местные прилавки.

Барнвельт вскоре в полной мере удовлетворил свое любопытство, поскольку то, что поставили перед ним в чашке с супом — некое морское создание вроде огромного слизняка со щупальцами, — обладало удивительной способностью оставаться живым и шевелиться после того, как было сварено. Он успел проглотить пару извивающихся кусочков, пока поднявшийся к горлу комок не прервал этот эксперимент.

— Слабаки вы там, на Западе, — хихикнул Тангалоа, приканчивая своего слизняка и вытирая губы.

— Пошел к черту! — буркнул Барнвельт, упорно продолжая битву, пока морской организм не исчез с тарелки.

После этого они посетили муниципальный зверинец. Барнвельт, припомнив купание в Пичиде, невольно содрогнулся при виде посаженного в огромный чан аввала, не выросшего, кстати, еще и до половины. Но потом его было просто за уши не оторвать от всевозможных тварей в клетках, так что далее Тангалоа, который в жизни никуда не спешил, был вынужден напомнить ему про поезд и выволакивать из зверинца силой.

В парке они наткнулись на открытое представление балетной труппы из храма Дашмока, собственного бога коммерции этого вольного города. Жрец пустил по рукам шляпу, вернее, некий сосуд из чего-то вроде тыквы, дабы публика посодействовала нуждам храма материально. Глядя на подскакивающих в воздух девиц, Барнвельт почувствовал, как в лицо ему бросилась краска. Округ Чатагуа все это никоим образом не напоминало.

Тангалоа сухо заметил:

— Понимаешь, Дирк, различие культур проявляется и в том, что принято скрывать. Лишь немногие, вроде вашей западной, содержат строгое табу на обнаженное тело. Корни запрета кроются в древней сирийской цивилизации, откуда он попал к вам посредством иудаизма и его боковой ветви, христианства…

Танец закончился, и зеваки стали расходиться. Земляне направились к вокзалу, где обнаружили, что поезд до сих пор не составлен и не отправится еще, по меньшей мере, час от времени, указанного в расписании. Поскольку станционный служащий не сделал более вразумительных заявлений, оставалось только сидеть на лавке и курить, чтобы хоть как-то убить время.

Вскоре подошел и пристроился по соседству с землянами какой-то тип в бледно-голубом костюме и с мешком на плече. На голове у него красовался легкий, украшенный строгим орнаментом серебряный шлем, с боков которого торчала пара серебряных же крыльев акебата.

Барнвельт никогда не отличался большим талантом завязывать разговоры с первыми встречными, но развязный Тангалоа вскоре уже вовсю болтал с обладателем шлема,

— Сие означает, — пояснял кришнянин, постукивая пальцем по шлему, что тружусь я в «Межроу Гурардена», разнося посланья всевозможные и посылки. — (Это название можно было грубо перевести, как «Компания по быстрой и надежной доставке»). — Девиз нашего товарищества таков: «Ни буря, ни мрак, ни хищный зверь, ни злой человек не воспрепятствуют курьерам нашим в быстроте отправленья их службы благородной!»

— Замечательный девиз, — согласился Барнвельт. — Честно говоря, звучит довольно знакомо.

— Без сомненья, слово компании нашей достигло уж и далекой Ньямадзю! гордо заметил нарочный. — А когда-нибудь настанет и час, когда и этот край студеный включен будет в сферу наших услуг. О благородные зеры, мог бы поведать я вам такие истории о деяньях сотоварищей моих, что антенны на головах ваших встали бы дыбом от ужаса! Совсем недавно друг мой Гехр пакет доставлял в самое сердце коварного Сунгара и вручил его не кому иному, как самому главарю пиратов, Шиафази ужасному!

Барнвельт с Тангалоа одновременно подались вперед. Последний поинтересовался:

— А какой он из себя, этот Ши… ну, в смысле, пиратский король?

— Что до сего, то друг мой Гехр ведает о том не больше вас самих, ибо Шиафази сей не показывается никому, кроме как своим собственным подданным. Но поскольку Гехр не имел права уйти, покуда грузополучатель не распишется в квитанции, под конец решено было, что архиразбойник оный просунет длань свою сквозь дыру в занавеси, дабы завладеть пером. И Гехр таким манером все ж углядел кое-что. О господа, что за кошмарное то было зрелище! Не рука человечья, но жуткая чешуйчатая лапа с когтями преострыми оставила оную подпись, будто ступня того пудамера ужасного, что кроется в ледниках на родине вашей! Так что Шиафази, как видно, созданье не из нашего честного мира, а с некой распутной и опасной планеты где-то в глубинах космоса вроде той, что Землею зовется и прибежищем служит чародеям коварным да колдунам-душегубам…

— Пун дессой! — объявил привратник.

Курьер поднялся и закинул за плечо посылочный мешок, а земляне подхватили сумку со снаряжением и птичью клетку. «Так значит, Земля опасная и распутная планета», — подумал Барнвельт, посмеиваясь и патриотически негодуя в то же самое время. К несчастью, положение было не совсем то, чтоб размахивать клетчатым флагом Всемирной Федерации.

Поезд состоял из пяти небольших четырехколесных вагончиков: двух платформ, на которые грудами был навален всевозможный товар, и трех пассажирских, больше смахивающих на слегка переделанные кареты, поставленные на рельсы с шириной колеи около метра. Роль локомотива исполнял биштар, впряженный в передний вагон веревочными постромками. Зверь стоял, покачивая двумя огромными бивнями, стегая хвостом и пошевеливая похожими на раструб геликона ушами.

Самый последний вагон оккупировала какая-то шумная семейка, состоящая из крошечного заморенного мужчинки, здоровенной дородной тетки, троицы юнцов и одного портативного инкубатора, в которых у кришнян принято перевозить недосиженные яйца. Дабы избежать женской болтовни, Барнвельт, Тангалоа и их новый знакомый сели в первый вагон.

Когда все ожидавшие пассажиры набились в поезд, сидящий на шее биштара махаут дунул в рожок и огрел зверя остроконечной палкой. Клацнули, натягиваясь, провисшие соединительные цепи, и вагон, в котором расположились земляне, рывком тронулся с места. Застучали колеса на стыках, и они прокатили мимо биштара, который тянул вагоны по соседней колее, причем так близко, что Барнвельт, будь он слегка побезрассудней, вполне мог дотянуться до любой из шести похожих на колонны ножищ.

По полосе отчуждения между застроенными участками они выкатились с привокзальной территории и наконец выехали на одну из главных улиц Маджбура, по середине которой пролегали две колеи. Через некоторое время они разминулись с пригородным составом, который стоял на перекрестке, высаживая пассажиров.

Улицу заполняла разношерстная толпа кришнян. Некоторые неслись куда-то на самокатах, некоторые восседали верхом на приземистых шестиногих айях или высоких четырехногих шомалах, некоторые катили в экипажах. Упряжка из четырех айев тащила некое огромное двухэтажное сооружение, судя по всему, общественный омнибус. На оживленном перекрестке официального вида кришнянин в шлеме регулировал движение при помощи меча, которым размахивал с такой целеустремленностью, что Барнвельт испугался, как бы он не отхватил ухо зазевавшемуся пешеходу.

— Сплелись так тесно новое со старым, будто время ничем здесь не было, — процитировал Барнвельт.

Постепенно уличное движение становилось все более редким, а дома — все меньше и меньше. Колея покинула середину улицы и вновь бежала вдоль полосы отчуждения. Вправо, к реке, от нее отошла боковая ветка. Город сменили пригороды, дома стали перемежаться возделанными огородами. Потом две колеи слились в одну, и путешественники оказались на открытой местности. Первый раз они остановились, чтобы пограничная охрана республики Микарданд — воины в марокканского вида доспехах — произвела досмотр багажа и проверку пассажиров.

Путешествие протекало без особых происшествий, за исключением разве того, что, когда они остановились в какой-то безвестной деревушке, чтобы напоить биштара и дать пассажирам возможность перекусить или каким-то иным образом скрасить тяготы дальнейшего пути, старшенький дитятя из шумного семейства в последнем вагоне каким-то образом ухитрился этот самый вагон отцепить, так что, когда поезд тронулся, вагон остался стоять на месте, а толстуха визжала из него почище Фило. Поезд остановили, и мужской части пассажиров пришлось толкать покинутый вагон, пока его связь с составом не была восстановлена. Кондуктор при этом на все лады взывал к Кондиору, Дашмоку, Бакху и прочим божествам, способным подвергнуть юного правонарушителя тем страшным мукам, которых он, несомненно, заслуживал.

Курьер объяснил, почему вместо билета он предъявил нечто вроде пропуска: оказывается, у «Межроу Гурардена» имелись соглашения со всеми основными транспортными службами, включая железнодорожную, которые возили курьеров в кредит, выставляя потом счета за реальный пробег.

На первую ночевку они остановились в Янтре, где на боковой ветке, пропуская их, уже стоял встречный поезд. Под конец третьего дня они достигли Гала и вновь увидели волны моря Садабао. Климат здесь был заметно теплее, и кое-где стали попадаться люди, одетые по квирибской моде — в запахивающиеся тоги и похожие на одеяла накидки. На следующее утро, когда приятели занимали свои места в поезде, послышался чей-то низкий голос:

— Свободно ли сие место?

Какой-то долговязый молодой кришнянин, одетый почти так же, как они сами, разве что несколько побогаче, влез в вагон. Не дожидаясь ответа, он пинком сбросил сумку землян с сиденья, которое та занимала, и затолкал свой мешок в сетку над окном. Потом он отцепил ножны, прислонил их в углу и плюхнулся напротив землян.

В купе заглянул еще один потенциальный пассажир, выискивающий по вагонам свободное местечко.

— Все занято! — гаркнул новый попутчик, хотя места явно хватало. Пассажир испарился.

Барнвельт ощутил внутри неприятный холодок. Он совсем уже был готов рявкнуть: «Подбери!» — и подкрепить эту команду, если б потребовалось, ухвативши нахала за грудки, когда вдруг прорезался музыкальный голосок Тангалоа:

— Не обманывают ли меня чувства мои, или же и впрямь почтило нас обществом своим лицо, титулом облеченное?

Барнвельт украдкой бросил взгляд на своего напарника, смуглая физиономия которого не выражала в этот момент ничего, кроме неподдельного интереса. Когда дело касалось страноведческих изысканий, Джордж был способен становиться на такую безликую и отстраненную позицию по отношению к кришнянам, словно они были микробами под его микроскопом. И их дружелюбие, и оскорбительное высокомерие являлись для него не более чем научными данными, которые ни в коей мере не затрагивали его человеческих эмоций. В этом отношении, подумалось Барнвельту, Джордж его превосходил, поскольку сам он склонялся к довольно острой эмоциональной реакции на все внешние раздражители.

— А-а, всего лишь гарм, — коротко уточнил юнец, правда, несколько менее воинственным тоном. — Зер Гавао бад-Гарган. А вы кто такие будете?

— Я Таджди из Вьютра, — представился Тангалоа, — а это мой верный компаньон по многим опасным приключеньям, который откликаться изволит на имя Сньол из Плешча.

— Тот самый Сньол из Плешча? — удивился зер Гавао. — Хоть обычно и нету мне дела до иноземцев всяких, о ньямцах немало наслышан я доброго. Вот разве что мыться привыкли они не столь часто, сколь от народа культурного требуется.

— У нас очень холодно, зер, — сказал Тангалоа.

— Может, и так. А что ж до меня, то предстоит мне цельное десятиночье провести средь квирибцев сих феминизированных, что позволяют бабам своим править собою! Вы тоже путь туда держите?

Курьер кивнул.

Барнвельта несколько удивила фраза «тот самый Сньол из Плешча». Вроде как и Горбоваст подобным образом выразился. Когда Куштаньозо даровал его этим nom-de-guerre,[66] он решил, что так прозывался какой-нибудь совсем древний и полузабытый деятель. Если настоящий Сньол по-прежнему существовал, то дальнейшие обстоятельства могли сложиться, мягко говоря, довольно неловким образом.

— Сигару? — предложил он. — А сами вы откуда, позвольте полюбопытствовать?

— Из Балхиба, — бросил зер Гавао.

Взяв протянутую сигару, он с отвращением оглядел ее и тут же выбросил, после чего вытащил изукрашенный драгоценностями портсигар, достал свою собственную, закурил и спрятал портсигар обратно. Барнвельт оскалил зубы, пытаясь перенять отстраненную манеру Тангалоа.

— Из Балхиба, говорите? — промурлыкал Тангалоа, — А не доводилось ли слыхать вам о некой топографической съемке, заказанной вашим королем?

— Знать про такое не знаю.

— Нам тут рассказывали совершенно потрясающую историю про ваши края, продолжал страновед. — Что-то там насчет бороды короля.

— А-а, вон оно что! — на физиономии Гавао, как трещина во льду, прорезалась первая улыбка. — И впрямь довольно пикантную штучку учинил этот зер Как-его-там из Микарданда! Не превосходи нас республика впятеро по численности войска, нешуточная война бы приключилась! Так старому Киру и надо: нечего фамильярничать со всякими иноземцами!

— А как же это зер Шургез сумел так близко подобраться к королю? спросил Барнвельт.

— Хитростью коварною. Представился он курьером вроде нашего друга, здесь присутствующего, и сообщил, что принес пакет для врученья в собственные руки и что подпись на квитанции лишь Его Грозность оставить может.

— Ничего особенного, — прокомментировал курьер. — Вполне рутинная процедура, дабы жалоб избежать на недоставку пакетов.

— И вот что вышло, — продолжал Гавао. — Стоило только королю занести над документом оным кольцо своё с печатью — ибо, истинным воином будучи, ни читать, ни писать не обучен, — как курьер самозванный выхватил из пакета своего ножницы, коими и учинил шутовское постриженье свое. Быстренько отхватил бороду и, прежде чем кто-нибудь успел остановить иль заколоть его, ногами проворными сбежал по ступенькам дворцовым, вскочил на айю своего и был таков!

— До чего ж низкопробная и распутная шуточка! — возмущенно воскликнул нарочный. — Компания моя сразу потребовала принять меры законные супротив Шургеза этого за самозванство. Поскольку форма сия известна повсюду как воплощенье честности и ответственности высокой, нарочные наши возможность имеют ничтоже сумняшеся проникать и туда, куда другой и помыслить не мог бы! Но теперь, когда всякие шутнички самоуверенные начинают играть нашу роль, что же станется с неприкосновенностью нашей?

— А то же станется, что с духом пугала огородного в балете Дараша известном, — молвил Гавао. — А именно — пропадет навсегда. А теперь вы, досточтимые зеры, коли уж в настроенье общительном пребываете, не поведаете ли, куда вы путь держите и зачем?

— Мы задумали экспедицию по охоте на гвамов, — ответил Барнвельт.

— Тогда, полагаю я, направляетесь вы в Малайер?

— Нет, мы думаем все организовать в Рулинди. Малайер ведь вроде как под осадой?

— Он уже пал, — сообщил зер Гавао.

— Правда?

— Угу. Поговаривают, будто этот ренегат Кугирд взял его при помощи коварства подлого, применивши некое изобретенье зловещее для разрушенья стен.

— А что за изобретение?

— О том я не ведаю. По мне, так все эти механизмы новомодные, Дупулан бы их побрал, разрушают лишь старое доброе искусство войны. Я бы всех этих изобретателей казнил принародно! По-моему, основание общества тайного по предотвращенью изобретений в области военной достойным было бы деяньем! Иначе не сегодня-завтра не доблесть да отвага, а всякая механика определять будет суть войны, как промежду землян проклятых! Говорят, будто благородное искусство воинское столь пагубно в технике всякой погрязло, что земляне отменили его совсем — заставили правительство планетное вообще запретить войны! Более мрачной участи и в страшном сне не приснится!

— Следует уничтожать нам нещадно всех переодетых землян, что скрываются промежду нас, покуда окончательно не опутали они народ наш черным своим колдовством! — горячо воскликнул курьер.

— Интересная мысль, — заметил Барнвельт. — Однако мне кажется, что нам все равно лучше отправляться из Рулинди: в Малайере наверняка порядочная неразбериха после осады и разграбления победителями.

Гавао рассмеялся.

— Ну что ж, доброй вам охоты, но только не уговаривайте меня сделать заказ на продукт ваш будущий, ибо никогда не считал я, что без камней гвама нельзя получать маленькие удовольствия от жизни. Да что там далеко ходить перед самым отъездом из Гала я…

И Гавао переключился на предмет, в котором ему в полной мере удалось проявить свое красноречие. Добрых несколько часов без перерыва он потчевал попутчиков байками о подвигах, которые, если, конечно, он нигде не приврал, стяжали ему славу ведущего будуарного атлета планеты. Он оказался настоящим кладезем информации, касающейся интимных обычаев и характеристик особей женского пола различных рас и национальностей Кришны. Барнвельт почувствовал, что находится в обществе великого специалиста. Через некоторое время все это его несколько утомило, но, не выходя за рамки приличии, перекрыть бурный поток амурных анекдотов было просто невозможно.

В остальном все шло достаточно гладко. Остановившись на ночлег в очередной деревушке, на следующий день они покатили вдоль побережья в Джазмуриан.

Немного не доезжая до конечного пункта своего путешествия, они пересекли еще одну границу, которая отделяла Микарданд от Квириба. Когда поезд остановился, Барнвельт обнаружил, что пограничники на квирибской стороне — сплошь женщины, наряженные в какое-то опереточное обмундирование, которое состояло из плиссированных юбочек, медных шлемов и медных же бюстгальтеров. Некоторые гордо потряхивали блестящими щитами и копьями.

— Встаньте у своих вагонов, — на квирибском диалекте распорядился один такой до блеска надраенный экземпляр — очевидно, командирша. — Ага! налетела она на Барнвельта и его спутников. — Сюда, Ная! Опечатай-ка мечи у этих ребяток: у нас в стране не дозволено мужчинам расхаживать при оружии! А что же до этого с дубинкой… — она задумчиво поковырялась щепкой в зубах. — Раз уж ножен нету, мы ее просто потуже примотаем к поясу. Коли вздумаешь пустить в ход эту гадость, останешься без штанов, что ни удаль твою не приукрасит, ни достоинство!

— Это, мадам, смотря, что считать достоинством, — заметил Тангалоа. Амазонка, почесывая в голове, удалилась, а оставшиеся мужчины хихикнули в кулаки.

Девушка по имени Ная со всем необходимым инвентарем приблизилась к ним и несколькими витками крепкой стальной проволоки обмотала рукояти мечей Барнвельта и Гавао, пропустив ее потом через кольца в ножнах. Свободные концы проволоки были затем зажаты в чем-то вроде компостера, который скрепил их свинцовой пломбой вроде тех, какими на Земле опечатывают багажные вагоны.

Таможенница при этом сурово добавила:

— Коли вздумаете взломать сии пломбы, ответ за то держать будете по суду. И оправданья ваши да будут вески, иначе… — она выразительно чиркнула пальцем по горлу. — Становитесь теперь в очередь, дабы уплатить пошлину.

После этого они вновь покатили по направлению к Джазмуриану. Как только пограничный пост скрылся из виду, зер Гавао извлек на свет божий набор каких-то собственных приспособлений. Первым делом он вытянул одну из проволочных петель настолько, чтоб та слегка провисла, после чего перекусил ее небольшими клещами и скрутил концы между собой. Потом из крошечной жестянки извлек пальцем немного какой-то темной воскообразной пасты, которой тщательно замазал соединение, и только при очень тщательном осмотре можно было бы догадаться, что проволока повреждена.

— Ну-с, — объявил он с хитренькой рыбьей ухмылочкой, — случись теперь какая заварушка, только дерну я за рукоять, как проволока распадется, и красавчик мой выскочит из ножен! Так-то спокойней человеку благородному, вынужденному путешествовать по сей вонючей провинции, где за закон почитается… — тут он употребил сугубо анатомический термин для характеристики матриархата.

— А нам нельзя сделать то же самое? — попросил Барнвельт, поскольку Гавао уже прятал свой набор.

— Об чем речь!

Так что вскоре и земляне привели свое оружие в боевое состояние тем же самым способом.

— Спасибо, — поблагодарил Тангалоа. — А что за городок этот Джазмуриан?

— Смердящая дыра, где честные люди страшатся по вечерам выходить на улицу в одиночку! Поскольку находится он под владычеством Квириба, равно как и прочие земли окрест, то давно уж превратился в истинную помойную яму международную, где толчется всякий сброд со всех пяти морей, и воительницы королевы Альванди совладать с ним могут не более чем вы с гвамом, пытаясь выудить его простым крючком рыболовным.

На подъезде к Джазмуриану под конец дня железная дорога отклонилась в глубь материка. Вскоре она уперлась в реку Зигрос, где опять повернула к востоку и следовала извивам реки до самого города. Солнце, садящееся позади поскрипывающих вагонов, багрово полыхало в волнистом местном стекле множества окон. Второй по величине порт на море Садабао на первый взгляд оказался не так уж и плох, как расписывал Гавао, хотя и несколько менее располагал к себе по сравнению с Маджбуром, в котором не было столь бросающихся в глаза бесчисленных трущоб, распивочных и неряшливого вида личностей всех цветов кожи.

— А где вы остановитесь? — спросил Барнвельт у Гавао.

— В гостинице Ангура, напротив вокзала. Единственное место, где от вони, что шибает в антенны, у порядочного джентльмена второй желудок не выворачивается.

Барнвельт с Тангалоа переглянулись. Горбоваст в Маджбуре рекомендовал им именно эту гостиницу для ночевки перед завершающим броском до Рулинди, куда предстояло выехать на следующее утро.

Скрипнув тормозами, поезд остановился. Как только земляне подхватили багаж и выбрались из вагончика на дощатый перрон, послышался чей-то голос:

— Портреты, господа хорошие? Волшебные портреты?

Обладателем голоса оказался потрепанный старикашка с жидкими клочками волос на подбородке и огромным ящиком на треноге.

— Клянусь зелеными глазами Хои! — воскликнул Барнвельт, решив попрактиковаться заодно в кришнянских идиоматических оборотах. — Ты только глянь!

— Что это еще за фиговина? — поинтересовался Тангалоа.

— Фотоаппарат! — Барнвельт сразу узнал в громоздком ящике камеру вроде тех, какими пользовались века назад пионеры фотодела. При этом он не удержался, чтобы украдкой не бросить взгляд на крошечную «Хаяши», надежно упрятанную в перстне. — Интересно, как он собрался снимать при таком освещении?

Он посмотрел на убегавшую вдаль реку, зеркальная гладь которой уже разрезала диск Рокира своим тонким шнуром, и добавил:

— Должно быть, это продукт научно-технической революции принца Ферриана. Нет, спасибо, — отмахнулся он от фотографа и двинулся было своей дорогой, когда обрушившийся сзади неистовый поток брани заставил его буквально замереть на месте.

Мясистая девица, имевшая, судя по всему, отношение к полиции, крепко распекла фотографа за нарушение каких-то правил, выразившееся в назойливом приставании к клиентам на железнодорожной платформе. Закончила она так:

— …А теперь ступай, босяк, и благодари матушку-богиню, что не пришлось ночевать тебе в холодной кутузке!

Барнвельт тоже собрался идти, но был остановлен следующим воплем:

— Стой, тебе говорю! Гляжу, что чужеземец ты, а следовательно, невежа, но нет оправданья невежеству в законах! Знай же, что у нас в Квирибе не положено поминать имя богини Хои всуе! Считается сие серьезным нарушеньем общественного порядка, и меры к сему принимаются самые строгие и решительные. Покажите-ка оружье свое!

Она внимательно осмотрела пломбы на мече Барнвельта и булаве Тангалоа. У Барнвельта сердце ушло в пятки: он был уверен, что она обязательно заметит то место, где Гавао перекусил и срастил проволоку. Но то ли из-за поверхностного характера осмотра, то ли по причине слабеющего закатного освещения ей это не удалось, и она отпустила их на все четыре стороны со следующим напутствием:

— Ступайте по своим законным делам, чужеземцы, да будьте начеку!

Гостиница Ангура была хорошо видна от вокзала. Над входом, дабы обозначить направленность заведения, был приколочен череп какого-то хищника со здоровенными клыками. Трехэтажное здание нависало прямо над тротуаром второй этаж поддерживался рядами арок. Весь первый этаж, за исключением небольшого холла с крошечной конторкой сбоку, был отведен под харчевню.

Путешественники протолкались сквозь толпу на тротуаре, глазевшую на уличного фокусника, который на виду у всех вытаскивал из совершенно пустой шляпы детеныша унхи, и вошли в дверь. На звон в небольшой гонг, подвешенный над кассой, из окошечка выглянула плоская кришнянская физиономия физиономия, украшенная столь необычайно длинными антеннами, что обладатель ее походил на жука.

— Ангур бад-Эххен к вашим услугам, — отрекомендовалась физиономия.

— Багган! — рявкнул Фило из своей клетки.

— Ну… Вообще-то, зеры мои…

— Это не мы, — торопливо сказал Барнвельт и в полном смущении разразился типично кришнянской напыщенной тирадой: — Это не мы, а сей негодный зверь из далеких краев, чьи шутки плоские лишь перепев слов человеческих, значенья коих все равно он не разумеет, равно как вы или я сокровеннейших тайн богов сущих постигнуть не в силах. А посему не обращайте вниманья просвещенного своего. Да взойдет когда-нибудь счастливая звезда ваша! Знайте же, что я — Сньол из Плешча, а это компаньон мой, Таджди из Вьютра.

Он примолк, слегка запыхавшись, но крайне гордый своими достижениями.

Когда они утрясли вопрос с номером, Ангур, вытянув шею, высунулся из окошечка посмотреть на попугая.

— Воистину, зеры, не видывал я существа, облаченного в столь странный и диковинный мех! Откуда взялось оно?

— С высочайших гор Ньямадзю, — ответствовал Барнвельт, отмечая про себя, что перья на этой планете неизвестны, и надеясь, что на его приемной отчизне действительно имеются горы, в которых мог обитать Фило. Отсутствие перьев было только к лучшему: не следовало опасаться и перьевых подушек, которые всегда вызывали у него сенную лихорадку.

— Гар-р-рк! — заявил Фило, приоткрывая крылья.

— Да он еще и летает?! — вскричал Ангур. — И при том не акебат это, и не бижар, и никакой иной зверь летучий знакомых очертаний. Редкостной забавой послужил бы он постояльцам моим, уговори я вас с ним расстаться!

В порядке эксперимента он сунул в клетку палец, но тут же отдернул, как только Фило, разинув клюв, сделал попытку его цапнуть.

— Нет, — ответил Барнвельт, — увы, но с сожаленьем превеликим вынуждены мы отказать вам, ибо в тот час, когда мы… гм… купили сие созданье, один великий астролог предсказал нам, что вся судьба наша зависит отныне лишь от него одного и горем отмечен будет тот день, когда расстанемся мы с ним.

— Какая жалость, — сказал Ангур. — Хотя ясно, как пики дарийские, что и впрямь была у вас причина веская для подобного ответа, как ведьма лесная сказала Карару в предании. Вот вам ключ. Делить вам покои свои придется с другим постояльцем иль же ночевать где-нибудь в другом месте. Но пусть не тревожит вас это слишком, ибо из иного мира он и спит не в кровати. Не желаете ли до трапезы компанию обрести для ублаженья своего?

— Нет-нет, спасибо, — торопливо ответил Барнвельт.

— Но владеем мы лицензией…

— Нет, большое спасибо! — повторил Барнвельт и решительно направился к лестнице.

Тангалоа извиняющимся тоном заметил:

— Понимаете, господин Ангур, мой друг привык вести уединенный образ жизни.

После этого он устремился за Барнвельтом, пыхтя на ходу:

— Батюшки мои! Ну куда ты так несешься! Вообще-то ты неплохо управился с этим малым. Интересно, что за парня он к нам подселил?

— Ангур сказал: он не из этого мира — может, вообще привидение какое-нибудь.

— Ну тогда вы с ним живо договоритесь. Ты ведь тоже в некотором роде привидение — я имею в виду Игоря. А ты уверен, что это действительно «он»? Личные местоимения не всегда точно отражают пол.

— Вообще-то, нет, но посмотрим. Как эта масляная лампа устроена?

Подкрутив лампу, они осмотрели комнату в поисках чего-нибудь более-менее характеризующего природу соседа. В углу валялся небольшой мешок, из которого вперемешку высовывались всякие пожитки. На подоконнике стояли три баночки, закрытые крышками, и одна открытая, из которой торчали какие-то палочки. Барнвельт обнаружил, что это ручки небольших малярных кистей.

Он переглянулся с Тангалоа и пожал плечами. Разложив снаряжение, они умылись и проверили состояние маскировки. Глядя на себя в зеркало, Барнвельт через плечо усмотрел напротив дверей что-то белое. Это было объявление. Путаясь в цветистых гозаштандских оборотах, они с Тангалоа в конце концов его перевели:

ВНИМАНИЕ! ОБРЯДЫ ЛЮБВИ СОВЕРШАТЬ ДОЗВОЛЯЕТСЯ ТОЛЬКО В СТРОГОМ СООТВЕТСТВИИ С ПРАВИЛАМИ, УТВЕРЖДЕННЫМИ СОВЕТОМ КУЛЬТА БОГИНИ ВАРЗАИ, А ИМЕННО: ПРЕДВАРЯТЬСЯ ДОЛЖНЫ ОНИ КОРОТКОЙ МОЛИТВОЮ МАТЕРИ-БОГИНЕ, А ЗАКЛЮЧАТЬСЯ СОКРАЩЕННЫМ ОЧИЩЕНЬЕМ РИТУАЛЬНЫМ. ЦЕНУ ЛЮБВИ В ОДИН КАРД (КВИРИБСКИЙ) В ПОЛЬЗУ МАТЕРИ-БОГИНИ СЛЕДУЕТ УПЛАТИТЬ СОДЕРЖАТЕЛЮ ГОСТИНИЦЫ.

Согласно распоряжению Сехри бад-Гараджи, верховной жрицы.

— Ну и ну! — присвистнул Тангалоа. — Первый раз вижу, чтобы кто-нибудь ухитрился обложить налогом это.

Барнвельт ухмыльнулся:

— Как мы обломали Ангура, а?

— Сборище фанатичных генотеистов,[67] вот кто эти квирибцы. Интересно, как налоговая инспекция все это проверяет?

— Пожалуй, этот обычай из тех, которые похвальнее нарушить, чем блюсти,[68] — откликнулся Барнвельт.

Из таверны доносились звуки какой-то совершенно фантастической музыки. Производил их оркестрик из четырех кришнян — двоих с дудками, одного с барабаном и девушки с чем-то вроде арфы, а в полумраке зала молоденькая кришнянка исполняла танец, в ходе которого заворачивалась в бесконечную полосу полупрозрачной материи, словно гусеница в кокон.

— Похоже на стриптиз задом наперед, — заметил Тангалоа. — Надо было пораньше прийти.

— Честно говоря, я больше ожидал увидеть стриптиз в исполнении квирибца мужского пола под жадными взглядами амазонок, — отозвался Барнвельт.

Зал, пропахший кришнянами, безвестными наркотиками и напитками, окружали скамьи, которые протянулись вдоль стен практически впритык друг к другу. Некоторые посетители, вооружившись похожими на крохотные копья палочками, уже трудились над тарелками. Довольно разношерстная публика, как отметил Барнвельт, хотя преимущественно буржуазного толка: в углу имелась даже парочка в аристократических шелковых полумасках.

В соответствии с местными обычаями земляне сделали заказ через прилавок непосредственно повару, который в поте лица трудился на виду у всех. Потом они бочком протиснулись вдоль стены и устроились на свободных местах. Официант принес им квадр, и они сидели и потягивали его, пока девушка в марле продолжала свои вращательные движения.

Наконец танец закончился. Пока зрители хрустели пальцами, что изображало тут аплодисменты, вошли еще несколько посетителей, а за ними по пятам еще один, который явно выбивался из общей компании, — некое динозавроподобное существо на голову выше человека, которое переваливалось на птичьих лапах, балансируя торчащим сзади огромным хвостом. Вместо одежды тело нового посетителя покрывал замысловатый узор из переплетенных разноцветных полос, намалеванных прямо поверх чешуи.

— Осирианин! — поразился Барнвельт. — И, судя по раскраске, мужского пола. С ума сойти, вот уж не ожидал такого тут встретить!

Тангалоа пожал плечами:

— Их и на Земле довольно немного. Ребята они в целом неплохие, правда, подвержены гипомании — излишне импульсивны и легковозбудимы.

— Я их и раньше видел, но ни с одним лично не знаком. Просто однажды я пригласил одну девушку, которая смертельно боялась змей, посмотреть Ингрид Димитроу в «Вожделении инкорпорейтед», а когда зажгли свет, рядом с ней сидел осирианин, и она хлопнулась в обморок.

— В большинстве своем они совершенно безобидны, — заметил Тангалоа. Но если тебе, паче чаяния, придется завести с таким спор, не давай ему смотреть тебе прямо в глаза, иначе в момент окажешься под псевдогипнозом. Если, конечно, у тебя вместо черепа не серебряный колпак под скальпом.

— Слушай, Джордж, а тебе не кажется, что это и есть наш сосед по номеру?

Барнвельт перехватил взгляд официанта и поманил его поближе. Приблизившись, прислужник вполголоса проворковал:

— Гляжу я, что ньямцы вы, любезные зеры. Не желаете ли случайно жаровню с ньомниджу? Имеем мы альков уединенный для целей…

— Нет, спасибо, — ответил Барнвельт, не имея ни малейшего представления, в какой безвестный порок пытается втянуть их официант. — Кто этот малый с хвостом?

— Это Сишен, что проживает здесь, — ответил официант. — В смысле чаевых клиент весьма выгодный, несмотря на облик свой ужасающий.

— Ну что ж, будем надеяться, что осириане публика честная. Скоро там наша жратва будет готова?

Во всем виде осирианина совершенно ясно читалось, что пропасть, которая отделяет разумных существ с хвостами от разумных существ без таковых, с маху не перескочишь. Пронзительным, присвистывающим голоском сделав заказ, который повар едва разобрал, он съежился в углу лицом к стене, разложив по полу хвост, который торчал внутрь зала, и нервозно поднимал взгляд всякий раз, когда кто-то проходил мимо. Официант принес ему выпивку в особой посудине вроде бидона для горючего.

Барнвельт, глядя в другую сторону, проговорил:

— Ого-го, если тут и есть привидения, то одно я уже вижу. Он что, за нами охотится?

Это был все тот же жидкобородый старец с сундуком-аппаратом, который только что о чем-то беседовал с личностью в маске и теперь направлялся к землянам, надтреснутым голосом приговаривая:

— Портреты, господа хорошие? Волшебные портреты?

— Давай поддержим частную инициативу, — предложил Тангалоа. — Не думаю, что это так уж подкосит наш бюджет.

Он повернулся к фотографу.

— А скоро вы сможете доставить снимки?

— К завтрашнему утру, любезный мой владыка. В труде праведном проведя всю ночь, я…

У Барнвельта возникли было возражения по нескольким поводам сразу. Но он предпочел не вмешиваться, не желая лишний раз оказываться в глазах своего беззаботного и незакомплексованного коллеги в роли эдакого прижимистого перестраховщика. К тому же это была исключительная возможность своими глазами увидеть, с чем приходилось иметь дело земным пионерам фотографии вроде Дагерра и Штейнгейля.

Добрых несколько минут фотограф наводил фокус, двигая то одну стойку треноги, то другую. Потом он вытащил небольшую плоскую чашку с приделанной снизу длинной ручкой и моток бечевки. Отрезав кусок бечевки, он закрепил его концом в зажиме внутри чашки. Затем в его руках появилась склянка, из которой он насыпал в чашку желтый порошок вроде того, что вытряс из стручков Визгаш на неудавшемся пикнике. Склянку он заткнул пробкой и убрал, удерживая чашку с порошком в горизонтальном положении. Потом достал кремневую зажигалку, которой долго щелкал у свисающего конца бечевки, пока та не зашипела и не занялась. Оказывается, это был запал.

— Пожалуйста, не шевелитесь, благородные зеры! — объявил старикашка, подступая к аппарату спереди и щелкая шторкой затвора.

Он отодвинулся в сторону и поднял чашку над головой. Тихо потрескивая, пламя поднялось по шнуру до края чашки и на мгновенье исчезло внутри.

Ф-фумп!

Зал озарила яркая вспышка, и над чашкой мгновенно вырос клубящийся гриб едкого желтого дыма. Не успел фотограф вновь обойти свой ящик и щелкнуть затвором, как послышался грохот, и все обернулись на осирианина Сишена, который испуганно вскочил на ноги, опрокинув посудину с выпивкой.

Осирианин сделал два широких шага в сторону фотографа, который уставился на него так, будто видел подобное существо впервые.

— Охе! — взвизгнул старик, подхватил фотоаппарат и пулей вылетел из таверны.

— Ну что же он так? — расстроился Сишен. — Не желал я ничего иного, кроме как попросить его и меня обслужить подобным образом, а он умчался, будто сам Дупулан гнался за ним по пятам! Непонятливый народ эти кришняне! А вы, господа, должно быть, соседи мои новые по номеру? Судя по головам вашим бритым, решил я, что вы ньямцы, а Ангур только что предупредил меня, что подселил ко мне ньямцев.

— Похоже на то, — согласился Барнвельт.

— Правда? Тогда будем надеяться, что не станете вы заявляться за полночь и утром ранним, в настроении шумном ото сна меня пробуждая. Еще увидимся, прекрасные зеры!

Когда осирианин вернулся на свое место, Барнвельт задумчиво произнес:

— Мне кажется, что этот старый сморчок тоже из людей янру.

— У тебя просто мания подозрительности! — возмутился Тангалоа. Помнишь, как нам Куштаньозо говорил: все, что выходит за рамки обычных представлений, тут же вызывает сомнения… Смотри-ка, никак наш новый дружок с рыбьей физиономией и дурными манерами?

Сквозь толпу у входа решительно проталкивался долговязый зер Гавао бад-Гарган. Заметив землян, он сразу направился к ним с воплями:

— Ба, ужель мои ньямцы! В награду за должное почтенье, кое выказали вы званью моему, милостиво дозволяю разделить со мною трапезу!

И он без спросу плюхнулся рядом с ними.

— Официант! — проревел он. — Кубок бухрена, да поживей! А где работник «Гурардены»? В смысле посыльный?

— Мы его не видели, — ответил Барнвельт и обратился к официанту: — Нам того же.

— Ну ладно, невелика потеря. Доверчивый простак, что верит в байки о волшебном могуществе землян, чтоб им всем! Лично я свободен от суеверий дурацких, среди коих числю любую болтовню про богов, духов, ведьм и силы магические. Правят всем непреклонные законы природы, даже этой Землею проклятой.

Правда, он тут же окунул палец в свою кружку, стряхнул на пол каплю напитка, вполголоса пробормотал какое-то заклинание и только потом отпил.

Барнвельт по-английски произнес:

— Следи за этим типом. Что-то он мне не нравится.

— Чего ты сказал? — тут же гаркнул Гавао. Барнвельт поспешил ответить:

— Изъяснялся я на исконном своем наречии и просил Таджди не предаваться тем злоупотреблениям неосторожным, что обошлись нам столь дорого в Хершиде.

— Впервые слышу, чтоб бойцы закаленные считались со столь бабскими предупрежденьями, но это ваше дело. На кого это ты так уставился, толстяк?

Тангалоа с ухмылкой огляделся.

— Вон на ту малютку, танцовщицу. Если мне не изменяет зрение, она вполне определенно строила мне глазки.

Барнвельт проследил направление его взгляда. Там и впрямь сидела девушка, все еще закутанная в свой многометровый покров.

— Пора нам познакомиться поближе, — решил Тангалоа. — Закажи мне десерт, Ди… Сньол.

— Эй… — только и успел промямлить Барнвельт. Ему, конечно, пришлась не по вкусу очередная затея Тангалоа, но вместе с тем он прекрасно понимал, что остановить приятеля будет трудновато. Так что он остался сидеть на месте, с несчастным видом провожая взглядом пропадающую в полутьме широкую спину коллеги, который устремился к танцовщице с амурной прытью мартовского кота.

— Ао! А вот и певица! — воскликнул Гавао, тыча куда-то пальцем. — Это Пари бад-Хорай, известная по всему побережью Садабао имитациями своими. Вот, помню, был я раз на одном постоялом дворе в Хершиде сразу с певицей, танцовщицей и акробаткой, и с тем, дабы решить…

И Гавао погрузился в изложение очередной истории о своих сексуальных подвигах.

Юная кришнянка с синеватыми волосами, свидетельствующими о принадлежности к западным расам, приволокла за собой затейливо отделанный табурет, на который в конечном счете и уселась. Костюм ее представлял собой квадратный кусок тонкой пурпурной ткани, пропущенный подмышкой и сколотый на другом плече драгоценной застежкой. Принесла она также и некий музыкальный инструмент вроде земного игрушечного ксилофона, и небольшой молоточек.

Сидя на табурете с инструментом на коленях, она отпустила пару шуточек, отчего большинство присутствующих разразилось побулькиванием и кулдыканьем, которое сходило здесь за смех, хотя Барнвельт по причине диалекта и пулеметной быстроты ее речи так ничего и не понял. Вообще, он жил в постоянном страхе наткнуться где-нибудь на настоящего ньямца, которому вздумается потолковать с ним на чертовски трудном ньямском наречии.

В этот-то самый момент Барнвельт и ухватил уголком глаза некое мимолетное движение. Когда он обернулся, рука его спутника уже покоилась на прежнем месте. Однако Барнвельт готов был поклясться, что Гавао успел торопливо провести рукой над его, Барнвельта, кружкой. Снотворное?

Мешочек с запасом всяких капсул и пилюль висел у Барнвельта на шее, но он не мог просунуть руку под тесную кришнянскую курточку, чтобы не привлечь внимания.

А девушка между тем принялась постукивать по своему инструменту, который отзывался чистыми, похожими на звон колокольчика звуками, и голосом, наполненным меланхолией и ностальгией, запела:

Сапытли ста руюлю поф

Инекрус тит оне…

Хотя мотив показался Барнвельту смутно знакомым, он, как ни силился, не мог разобрать слова. Что это еще за сапытпли такое? Может, страдательный залог от сапытлер — «пить»?..

Тут он даже хрюкнул, поскольку его неожиданно осенило. Господи, стоило лететь за одиннадцать световых лет, чтобы послушать «Старую дружбу»[69] в кафешантанном исполнении! Да есть ли во всей вселенной место, где можно избежать земного влияния? Нет, в следующий раз надо посетить планету, где у всех жителей поголовно щупальца, а живут они в океане из серной кислоты!

Однако проблема с предположительным наличием снотворного в напитке по-прежнему оставалась нерешенной. Если он будет просто сидеть, не притрагиваясь к кружке, это наверняка возбудит подозрения…

Вдруг ему пришло в голову, что в предложенную игру могут с равным успехом играть и двое. Ухватив Гавао за рукав, он указал рукой в зал:

— А кто этот малый в маске? Одинокий Космический Скиталец?

Пока Гавао приглядывался, Барнвельт быстро поменял кружки местами.

— А, этот-то? — проговорил Гавао. — Того я не ведаю. Таков уж обычай у местной знати — появляться в местах общественных исключительно в масках. Так вот, говорю, когда проснулись мы…

Барнвельт сделал глоток напитка Гавао, который на вкус очень напоминал коктейль из виски с томатным соком. Гавао тоже отпил. Певица тем временем затянула следующую песню:

Насеф эреди комсто итади нока

Наго лайвер жинесос на…

[70]

Кто бы там ни написал этот бессмертный шедевр про одинокую сосну, в жизни бы его не узнал, подумал Барнвельт, приглядываясь к Гавао на предмет признаков действия своего напитка. Певица тем временем все в той же манере отбарабанила «Лорелей», «Кукараччу» и «Янки-дудль» и уже затянула:

Джингабельц, джингабельц, джингель оллави… — когда кришнянин вытер губы рукавом и пробурчал:

— Сие питье, видать, расстроило мне второй желудок. Чувствую себя отвратно. Вот погоди, оправлюсь когда, обязательно разыщу ту унху шелудивую, коя за это ответственна, и в мелкие кусочки покрошу за обращенье такое с рыцарем посвященным…

К тому времени, как вновь появился Тангалоа, очень смахивающий физиономией на кота, только что полакомившегося канарейкой, голова Гавао уже бесчувственно покоилась на столе.

— Что это с нашим приятелем, уже натрескался? — изумился Тангалоа. — Я просто умираю от жаж…

Барнвельт поспешно накрыл ладонью кружку Тангалоа и тихо сказал:

— Осторожно — там снотворное. Нас посетил некто Мики Финн.[71] Мне удалось переставить кружки. Пошли-ка отсюда.

— Ты что, чокнулся? В самом разгаре потрясающее исследование особенностей инопланетной культуры, а он уходить намылился! Смотри, опять ансамбль выходит. Интересно, что они собираются сбацать?

— Извини, но мне что-то не по себе.

— А ты что, не танцуешь? Эх, будь здесь моя третья жена, я бы тебе показал…

Вошедшие гуськом четверо кришнян с инструментами принялись наяривать какой-то мрачноватый экзотический мотивчик, в котором Дирк Барнвельт через некоторое время признал шлягер «Мне не нужно одеяло», пользовавшийся бешеной популярностью на Земле года за три до их отлета.

Скорчив гримасу, он повернулся к Тангалоа.

— Ну вот, стоит мне только представить, что я в таверне «Русалка» в шекспировские времена, как они сразу заводят чего-нибудь в этом духе!

— Чрезвычайно беспомощный и узколобый подход, — отрезал Тангалоа. Принимай вещи такими, какие они есть, — как я.

— Это уж точно! — отозвался Барнвельт с заметной язвительностью в голосе.

Пара в масках поднялась и закачалась в медленном кришнянском танце, который состоял в основном из бесчисленных взаимных поклонов. Барнвельт только сейчас сумел как следует рассмотреть эту пару. Несмотря на маленький рост и совершенно бесполое одеяние — тунику из бледно-розовой марли, которая оставляла одно плечо открытым, — было заметно, что мужчина гибок и мускулист. Женщина была одета точно так же, с одним лишь отличием: на боку у нее висел короткий меч.

Барнвельт прошептал:

— Видишь, штаны у квирибских дамочек носить все же не принято, а вот мечи — другое дело. Где-то я этого крепыша уже видел. Вспомнить бы только где.

В зале появились и другие танцующие пары. Осирианин поднялся, рыгнул и на своих птичьих лапах вперевалку направился к арфисту.

— Слушай, — довольно бессвязно пробулькал он, — коли играете вы музыку земную, то позвольте показать вам и танец земной…

Через некоторое время рептилия под ручку с распорядителем появилась на середине зала. Выражение лица последнего ясно говорило, что он поступает подобным образом только с целью предотвратить более крупные неприятности. Осирианин принялся все быстрей и быстрей кружиться в стиле популярного земного танца, пока его хвост не хлопнул обладателя маски по филейным частям в тот самый момент, когда кришнянин отвешивал очередной поклон своей даме.

— Хишкак багган! — рявкнул тип в маске, теряя равновесие.

— Прошу прощенья… — начал было осирианин, но оскорбленный танцор уже выхватил из ножен своей партнерши меч и продребезжал:

— Сейчас ты получишь у меня прощенье, страшилище чешуйчатое! С великой радостью погляжу я, как безобразная башка твоя, отсеченная от остальной поганой туши, поскачет по полу, будто мячик!

С этими словами он скакнул вперед и как следует замахнулся тяжелым клинком.

Барнвельт схватил со стола пустую кружку. Это было добротное керамическое изделие, украшенное внутри барельефными изображениями то ли мужчин, побивающих женщин, то ли наоборот. Дирк занес ее над головой и швырнул.

Кружка вдребезги разбилась о затылок типа в маске. Выставленная вперед нога у него подкосилась, и он рухнул на четвереньки. Осирианин шмыгнул за дверь.

В зале поднялся небывалый галдеж. Ангур, поднатужившись, поставил типа в маске на ноги и пытался его успокоить, а Барнвельт, который успел опуститься на свое место, сидел с совершенно невинным видом, хотя и готовый в любой момент ухватиться за рукоять своего меча. Тип в маске обвел глазами зал со словами:

— Ну и дела, матушка моя яйцекладущая! Некий негодяй осмелился крайне неучтиво стукнуть меня по башке со спины, и коли поймаю мерзавца, руки-ноги переломаю… Не приметили ли вы эту сволочь, мадам? — осведомился он у своей спутницы.

— О нет, ибо взор мой направлен был только на вас, мой владыка.

Глаза за прорезями маски остановились на Барнвельте.

— Что… — начал было ее обладатель, озираясь в поисках меча, который только что держал в руках.

Ангур с официантом, стоя по бокам от него, обнажили короткие дубинки.

— Нет уж, и не думайте скандалить во владеньях моих, господин хороший, иначе не погляжу я и на положенье ваше! Уймитесь же, наконец!

— Ча! Пойдемте-ка отсюда, мадам, и поищем место, где подостойней встречают особ званья нашего. В конце концов, я — это я!

— Да это же наш старый знакомый, Визгаш бад-Мурани! — воскликнул Барнвельт. — Если ты помнишь, при нашей последней встрече он выразился точно таким же образом.

Поскольку Тангалоа наконец согласился уйти, приятели расплатились и направились к себе в номер, оставив все еще распластанного на столе Гавао спать сладким сном. Когда они открыли дверь номера, осирианин Сишен склонялся над клеткой с попугаем, а как только они вошли, осторожно снял тряпку, которой та была прикрыта. Фило открыл глаза, захлопал крыльями и испустил душераздирающее «Йир-р-рк!».

Осирианин, как укушенный, отскочил от клетки, развернулся и одним махом прыгнул прямо на Тангалоа, обхватив его птичьими ножищами за талию, а маленькими ручками — за шею. Из рептильей глотки вырвалась шипящая вариация гозаштандского: «Спасите!».

— Да отцепитесь же, черт побери! — глухо пробубнил Тангалоа откуда-то из-под чудовищных объятий существа, пошатываясь под непосильной ношей.

Сишен рухнул на пол, заливаясь осирианским эквивалентом слез.

— Я очень сожалею, — всхлипнул он, — но события вечера нынешнего: нежданная вспышка света, ссора с джентльменом в маске, а теперь еще и вопль жуткий сего злобного чудища — порядком расшатали мои нервы. Это ведь вы спасли меня, когда тот забияка задумал погубить меня за тривиальную оплошность?

— Верно, — не стал отказываться Барнвельт. — Кстати, а почему вы не управились с ним одним только своим всемогущим взглядом?

Сишен беспомощно развел лапками:

— Тому были свои причины, а именно: нам дозволено и Землю посещать, и земные пределы космические, лишь давши строгую клятву отречься от примененья таланта сего невеликого. А поскольку собственные наши пределы космические не далее простираются, чем до Эпсилона Эридана, обязаны мы, сами относясь к группе прокионической, средь цетических планет клятве сей следовать. Далее, не так уж силен я в искусстве увещевания, как способнейшие из собратьев моих, хотя ту же сеть мысленную и набросить могу, и снять не хуже прочих. И, наконец, не столь восприимчивы кришняне к влиянью нашему, как обитатели Земли, а посему попросту не успевал я подчинить задиру разбушевавшегося воле своей, когда собственная жизнь моя на тонком волоске висела. Так что вмешательство ваше весьма своевременным оказалось. А теперь, ежели вознагражденья какого желаете вы от Сишена, только скажите, и в меру невеликих возможностей моих будет оно вам дадено.

— Спасибо… будем иметь в виду. А что вас привело в Джазмуриан? Наверняка ведь не дама?

— Меня-то? О, я всего лишь обычный турист, что посещает места удаленные и диковинные ради удовлетворенья стремлений своих к опыту новому и знанию. Застрял потому я здесь, что три дня назад гид мой, бедолага, выловлен был у причала с ножом в спине, а агентство туристическое так и не удосужилось прислать мне другого. А владею я языками иностранными столь скудно, что и не помышляю путешествовать без сопровожденья. Впрочем, потеря сия имела и сторону положительную, ибо сумею я теперь посетить Маджбур, где, говорят, храм имеется отделки редкостной.

Осирианин зевнул, что оказалось довольно жутковатым зрелищем.

— Простите меня покорно, джентльмены, но весьма я утомился. Пора бы и отдохнуть нам сегодня.

Сишен раскатал коврик, который использовал вместо кровати, и растянулся на нем, словно греющаяся на солнце ящерица.

На следующее утро Барнвельт счел необходимым разбудить Тангалоа, величайшего соню всех времен и народов, проревев ему прямо в ухо:

Встань! Бросил камень в чащу тьмы восток:

В путь, караваны звезд! Мрак изнемог!

[72]

Когда они уходили, Сишен был все еще полностью поглощен наведением марафета на раскраску, заменявшую ему одежду, каковое занятие, очевидно, отнимало львиную долю его активного времени. Спустившись с лестницы, они наткнулись на Ангура, который оживленно спорил с какими-то мрачноватого вида молодцами с дубинами в руках.

— О мои добрые зеры! — взмолился Ангур, — Объясните же, наконец, сим болванам, что картины, кои оставил здесь утром старый фотограф, — ваши, а не мои, и разбирайтесь с ними сами, как нужным сочтете!

— А что, собственно говоря, стряслось? — поинтересовался Барнвельт.

Самый здоровенный из троих детин молвил:

— Знай же, о человек из Ньямадзю, что представляем мы комитет гильдии художников, и комитет оный решенье принял искоренить сие срамное изобретенье, покуда совсем оно куска хлеба нас не лишило. Ибо как соревноваться можем мы с тем, кто, ни ремеслом не владея, ни талантом, наводит лишь ящик свой дурацкий, и щелк! — портрет готов? Противно сие замыслам богов, чтоб люди мир окружающий живописали столь низменными средствами механистическими!

— Господи боже мой! — пробормотал Барнвельт. — Тут, видно, и впрямь всерьез обеспокоены техническим прогрессом!

Кришнянин продолжал:

— Ежели вы попросту откажетесь от картин старого мошенника, все будет хорошо. Пожелай вы заиметь портреты свои, гильдия наша с радостью великой изобразит обличья ваши что углем, что кистью за чисто символическую плату. Но сии тени иллюзорные — ча! Так что, отдадите, как люди разумные? Иль принять нам решительные меры?

Барнвельт с Тангалоа обменялись продолжительными взглядами. Последний по-английски проговорил:

— Вообще-то, какая нам разница…

— Ну уж нет! — взвился Барнвельт. — Пусть и не думают, что на нас можно наезжать безнаказанно! Готов?

Тангалоа вздохнул.

— Ты опять переел мяса. А ведь такой тихоня на Земле был! Ох-хо-хо!

Барнвельт резко дернул за эфес. Скрученная проволока оборвалась, и меч вылетел из ножен. Барнвельт от души огрел плашмя спикера художественной гильдии по лбу. Кришнянин полетел на булыжники тротуара, выронив дубинку. Тангалоа в тот же самый момент выхватил из-за пояса палицу и налетел на уцелевшую парочку. Тех словно ветром сдуло. Упавший художник, шатаясь, поднялся на четвереньки и тоже дал тягу. Земляне преследовали их несколько шагов, после чего вернулись ко входу в гостиницу.

— Одна поганка за другой, — пожаловался Барнвельт, оглядываясь по сторонам, дабы удостовериться, что среди свидетелей скандала не оказалось представительницы квирибской полиции. — Ну что, посмотрим карточки?.. Елки-палки, если б я знал, что они такие паршивые, я бы их точно отдал этим детинам. Я тут похож на заплесневелую мумию!

— А этот опухший вурдалак — я? — жалобно простонал Тангалоа.

Без особой охоты они выдали Ангуру деньги для фотографа, скрутили обратно проволоку на своем оружии, собрали манатки и по главному бульвару Джазмуриана направились на вокзал.

На бульваре, рядом с депо, в ожидании пассажиров стояла огромная карета, запряженная шестеркой рогатых айев. Курьер, который ехал с ними от Маджбура, уже был здесь и беседовал с кучером, но зер Гавао не показывался.

— Простите, это дилижанс до Рулинди? — осведомился Барнвельт у кучера.

Получив ответ в виде энергичных кивков головы, они с Тангалоа вручили ему оставшиеся корешки комбинированных железнодорожно-дилижансных билетов, закинули свой мешок на крышу (задний сетчатый багажник был уже полон) и, подхватив птичью клетку, забрались внутрь.

Мест в салоне было около дюжины, и к моменту отправления карета заполнилась приблизительно наполовину. Большинство пассажиров путешествовало облаченными в незамысловатые квирибские наряды, отчего Барнвельту представилось, будто он очутился в турецкой бане.

Кучер дунул в рожок и щелкнул хлыстом. Карета двинулась с места, грохоча колесами по булыжникам и плюхая по лужам. Поскольку загрузка была далеко не полной, рессоры почти не прогибались, и пассажиров ощутимо потряхивало. Барнвельт задумчиво проговорил:

— Знаешь, по-моему, и Гавао, и Визгаш — агенты сунгарской банды, которым поручено заняться нами.

— Как это так? — удивился Тангалоа.

— Все сходится. План на вчерашний вечер был такой: Гавао нас усыпляет, а потом они с Визгашем под видом наших старых добрых друзей выволакивают нас в какой-нибудь безлюдный переулок и преспокойно перерезают глотки. А когда же я сам усыпил Гавао, Визгаш попросту растерялся. Ты видел, как он тогда на нас уставился?

— Вообще-то похоже на правду, Холмс. А что касается Сишена… — тут Тангалоа перешел на местный язык и обратился к курьеру: — Вы нам вроде как-то рассказывали, будто у этого таинственного Шиафази, который правит Сунгаром, чешуйчатые лапы с когтями?

— Именно так, любезные мои зеры!

— Господи! — выдохнул Барнвельт. — Ты что, и в самом деле считаешь, будто Сишен — это Шиафази, и мы спали с ним в одном номере? Да это почище купания с аввалом!

— Вовсе необязательно. Та свара выглядела вполне натурально. Но если предположить, что эта парочка — именно то, что ты говоришь, что тогда с ними делать?

— Господи, да понятия не имею: нельзя же убивать каждого встречного, который вызывает малейшие подозрения! Кстати, не очень похоже, чтоб настоящий глава Сунгара болтался тут инкогнито, точно калиф из «Тысячи и одной ночи».

— Со временем мы наверняка это узнаем.

— Угу, хотя лично мне эта работенка все меньше и меньше нравится. Дракона поймать в вишневую сеть, тигрицу словить паутиной — да, тут придется исхитриться.

Барнвельт предложил курьеру сигару, тот взял ее, но заметил:

— Курить в пределах сих запрещается, добрые зеры. Посему подожду я остановки, дабы на крышу вскарабкаться.

Барнвельт находил ароматы скопившихся в тесном пространстве кришнян довольно тягостными: прямо как на фабрике, где делают клей. Ему очень хотелось, чтобы Межпланетный Совет в один из своих регулярных приступов либерализма позволил познакомить эту планету с секретом выделки мыла. В конце концов, разрешили же здесь книгопечатание, что куда как более революционно.

Поэтому его очень обрадовала остановка в какой-то деревушке для высадки пассажиров и выгрузки пары мешков. Он вышел, закурил и вместе с Тангалоа и курьером залез на крышу. Вскоре карета вновь покатила дальше, следуя огибающей берега залива Бажжай железной дороге и пересекая речные устья и заливчики.

Мищдахе, расположенном в основании Квирибского полуострова, дорога резко забрала влево, или к востоку, вдоль северного побережья полуострова, а железнодорожная колея ушла вправо, по направлению к Шафу.

Дорога теперь принялась взбираться на возвышенность с южной стороны залива, где в необъятную зелень неспокойных вод сбегали поросшие крошечными, согнутыми ветром деревцами скалистые косы. Раз подъем оказался таким крутым, что мужской половине пассажиров пришлось выйти и толкать карету. Дорога причудливо петляла по холмистому взморью, то карабкаясь вверх, то падая вниз, обходя каменистые вершины и выступы. Деревья здесь были крупней и более многочисленны, чем приходилось пока землянам встречать на Кришне, с глянцевыми стволами зеленоватого, коричневого и красного оттенка. Иногда пассажиры империала чуть не стукались головами о протянувшиеся над дорогой ветви. Карета раскачивалась, посвистывал ветер.

Так они и гремели по горной дороге некоторое время, пока внезапно их внимание не привлекли какие-то новые звуки. Из-за деревьев галопом вылетела дюжина вооруженных людей верхом на айях.

Прежде чем пассажиры успели хоть как-то отреагировать на их появление, два всадника во главе группы уже скакали по бокам кареты. Причем справа мчался не кто иной, как недавний попутчик землян, Гавао бад-Гарган, вопя во всю мочь:

— Стой! Стой, иначе поплатишься жизнью!

Тот, что скакал с другой стороны и Барнвельтом опознан не был, злодейского вида малый с отломанной антенной, державшийся на расстоянии вытянутой руки от борта кареты, вдруг запрыгнул с ногами на спину своего скакуна и с ножом в зубах полез на крышу — в лучших традициях капитана Черная Борода.

Барнвельт, который давно уже подремывал на ходу, прореагировал на грядущий визит довольно вяло. Он только начал соображать что к чему и суматошно потянулся за мечом, когда железный набалдашник палицы Тангалоа с треском опустился на череп незваного гостя. Секунду спустя послышался негромкий щелчок — кучер разрядил в Гавао маленький самострел в виде пистолета. Стрела миновала всадника, но поразила скакуна, который взревел от боли, взвился на дыбы, крутнулся на месте и кубарем покатился с дороги на прибрежные скалы внизу.

Кучер отложил свое оружие, неистово защелкал кнутом и завопил: «Баянт-хао!»

Шестеро зверей бешено рванулись в упряжи и понесли. Карета с громом летела все быстрее и быстрее. Подбитый стрелой скакун вожака поверг преследователей в некоторое замешательство. Всадники остановились у тела бандита, которому пробил череп Тангалоа, а один осадил так резко, что перелетел через голову своего айи. Потом их скрыл поворот дороги.

— Держись! — рявкнул кучер, когда они заложили поворот на одних только правых колесах. Снизу, из салона кареты, доносился перепуганный ропот остальных пассажиров.

Барнвельт, вцепившись в сиденье, оглянулся назад. В конце небольшого прямого отрезка дороги вновь показалась погоня, хотя и слишком далеко позади, чтобы разглядеть лица. По кузову кареты отчаянно барабанили камни, летящие из-под тридцати шести копыт. Еще один поворот, и они опять скрылись от взглядов преследователей.

— Далеко следующий город? — спросил Барнвельт у кучера.

— До Кьята почти двадцать ходдов, — последовал ответ, — Вот, заряди-ка мне арбалет!

Барнвельт, возясь с диковинным пистолетом, бросил Тангалоа:

— При таком раскладе они сцапают нас много раньше, чем мы доберемся до города!

— Это уж как бог свят! Что делать будем?

Барнвельт оглядел высоченные деревья по бокам.

— Спрячемся в лесу. Хватайся за первый же сук, какой будет пониже, и моли бога, чтоб они нас не заметили и пролетели понизу!

Он повернулся к кучеру:

— Они охотятся только за нами, и, если ты сбавишь ход, когда будет сказано, мы тебя избавим от своего опасного присутствия. Только не говори им, где мы слезли, понял?

Кучер согласно буркнул. Преследователи, которые успели заметно приблизиться, еще на несколько секунд показались в поле зрения. В воздухе засвистели стрелы. Одна из них с глухим чавканьем угодила в цель. «Я ранен!» — крикнул курьер и повалился с кареты на дорогу. Потом всадники скрылись вновь.

— Этот слишком высоко, — сказал Тангалоа, провожая глазами сук.

Карета все подскакивала и раскачивалась, влекомая бешено несущейся упряжкой. Кучер неустанно улюлюкал и хлопал кнутом.

— А этот слишком тонкий, — указал Барнвельт.

Тут он вспомнил про вещи. Схватив мешок со снаряжением, он как можно дальше забросил его с крыши кареты в густой кустарник, который надежно его упрятал.

— А как же попугай? — крикнул Тангалоа.

— Он внизу, да и все равно он нас выдаст своими воплями. Давай, вон тот вроде сойдет. Кучер, потише!

Кучер потянул тормозную рукоять, и карета замедлила ход. Барнвельт с ногами забрался на сиденье и встал, довольно рискованно раскачиваясь в такт подергиваниям кареты. Сук все приближался и приближался.

— Пошел! — крикнул Барнвельт, отталкиваясь ногами от сиденья и взлетая в воздух. Сук упруго хлестнул его по рукам.

Натужно кряхтя, он перевалился через него и встал, уцепившись за соседнюю ветку, чтобы удержать равновесие. У Тангалоа это получилось еще менее изящно. Относительно ровный до того, как они на нем повисли, сук заметно прогнулся под их весом, и, чтобы добраться до ствола, им пришлось влезать вверх под довольно приличным углом.

— Скорей, черт возьми! — взорвался Барнвельт, поскольку его спутник непростительно неуклюже перебирал ногами по гладкой лоснящейся коре. В любую секунду из-за поворота могла вылететь погоня, и было бы совсем ни к чему болтаться на суку прямо перед глазами у неприятеля,

Наконец они пролезли к стволу и скользнули за него — в тот самый момент, когда барабанная дробь копыт и клацанье доспехов объявило о появлении банды Гавао. Они пронеслись мимо буквально на расстоянии плевка, причем Гавао опять скакал впереди. Барнвельт с Тангалоа затаили дыхание, пока кришняне не скрылись из виду.

Тангалоа, физиономия которого, несмотря на смуглый оттенок, была на сей раз значительно бледнее обычного, вытер лоб рукавом.

— Сам не понимаю, как я ухитрился выполнить подобный трюк при своем возрасте и весе. А дальше что? Когда эта кодла перехватит карету и выяснит, что нас на борту нет, то в пять секунд обратно прискачет!

— Углубимся в лес и попытаемся улизнуть от них пешим ходом.

— Сначала нужно подобрать этот чертов мешок… Господи милосердный, вот они уже и возвращаются!

В отдалении действительно послышался приближающийся грохот копыт.

— Да нет, — сказал Барнвельт, приглядевшись. — Это карета! Какого дьявола они развернулись?

— Это встречная, — охладил его пыл Тангалоа. — Ну, что скажешь: может, тормознем ее и вернемся в Джазмуриан?

— Годится!

Барнвельт поспешно слез с дерева и выбежал на дорогу прямо перед каретой.

Заскрежетали тормоза, и экипаж замедлил ход. Земляне на бегу ухватились за поручни и влезли.

— Осади-ка на минутку! — крикнул Барнвельт кучеру. Выскочив на дорогу, он отбежал в сторону, подхватил мешок и догнал карету. Когда мешок оказался в заднем багажнике, он вновь ухватился за ручку.

— Все на борту, — объявил он, влезая на крышу и переводя дух. Сколько платить до Джазмуриана?

Получив деньги, кучер произнес:

— Клянусь левым ухом Тайязана, чуть из штанов я со страху не выпрыгнул, когда выскочили вы на дорогу! Уж не из-за вас ли такая суматоха вон там, позади?

— Какая еще суматоха? — невинно поинтересовался Тангалоа.

— Ожидал я на разъезде дилижанс восточный, дабы пропустить его, когда появился он раньше времени, причем так гнал, будто сам Дупулан преследовал его! И только собрался я выехать на магистраль королевскую, как вдруг всадники вооруженные проскакали неистово вслед за каретой. Настороженный видом их, стараюсь править я с тех пор сколь можно быстрее. Не знаете ли вы чего про них?

Бросая нервозные взгляды назад, они заверили его, что и слыхом ничего не слыхивали.

— Слушай, Дирк, а все-таки: как нам попасть в Рулинди, если по маршруту болтаются эти деятели?

Барнвельт спросил у кучера:

— А между Джазмурианом и Рулинди есть какое-нибудь морское сообщение?

— Конечно! То же вино фалатское, к примеру, возят во все порты Садабао.

Таким образом, вечер застал их уже на выходе из залива Бажжай, на борту валкого парусника «Гийям», настолько перегруженного кувшинами с вином, что его надводный борт можно было измерить разве что в сантиметрах. Шкипер только посмеялся над их вполне оправданными опасениями, когда первая же шальная волна бурным потоком пронеслась по палубе.

— Ну уж нет, — заявил шкипер, — до сезона ураганов еще несколько десятиночий будет!

Решив хоть чем-нибудь заняться, Барнвельт вытащил из мешка купленный в Новуресифи навигационный справочник и попытался самостоятельно вычислить их местонахождение и курс. В его распоряжении находились весьма скудные данные: показания судового компаса (картушка которого вертелась туда-сюда безо всякой видимой связи с направлением), время, определенное по солнечным карманным часам, и высота Рокира, вычисленная при помощи импровизированной астролябии. Неудивительно, что при стольких источниках погрешностей судно, по его расчетам, должно было находиться на реке Зигрос в сотнях ходдов от устья, где-то между Джешангом и Кубьябом.

— Чтенье — багаж бесполезный для истинного моряка, — заметил шкипер, насмешливо наблюдая за мучениями Барнвельта. — Я вот всякому чистописанью не обучен, а посмотри на меня! Ну уж нет, куда лучше проводить время, на волны глядя, да на облака, да на тварей летучих, мудростию всего этого проникаясь… иль в изучении склонностей божеств всяких местных, дабы каждого умилостивить на территории его собственной. Так, в Квирибе я правоверный последователь их Матери-Богини, в Маджбуре почитаю старого весельчака Дашмока, а в портах гозаштандских склоняюсь к культам астрологическим. Простирайся моря наши до студеной Ньямадзю, без сомненья, выучился бы и квадратам да треугольникам поклоняться, как кангадиты мрачные поступают.

Очень хорошо, подумал Барнвельт, что они с Тангалоа не пожалели времени и все же придумали, каким именно образом проникнуть в Сунгар. Поразмыслив и так и этак, в конце концов они решили соединить вместе все то, что тем или иным образом подсказали им друзья и знакомые на Кришне. Другими словами, они решили, что кому-то из них или обоим сразу надо попытать счастья под личиной курьера компании «Межроу Гурардена».

Ветер держался свежий и попутный, и на третий день утром «Гийям» уже входил в гавань Рулинди. Когда над искрящимся морем поднялось солнце, Барнвельт замер в молчаливом восхищении.

Перед ними раскинулся порт — не собственно Рулинди, а самостоятельный от него городок Дамованг. К юго-западу от Дамованга вздымалась высокая гора Сабуши. В стародавние времена, еще до того, как матриархат возвысил над остальными культ богини плодородия и устранил прочих конкурентов, каменотесы превратили гору в громадное приземистое изваяние бога войны Кондиора (квирибцами именуемого Кунджаром), который словно сидел на глубоко ушедшем в землю, приблизительно до икр бога, троне. Время не пощадило работу скульпторов, особенно голову, но все равно было заметно, что весь город Рулинди с характерным лесом высоких остроконечных шпилей возлежит на коленях гигантской каменной фигуры.

И, наконец, вдалеке, за горой Сабуши, на фоне неба вырисовывалась ломаная цепь горного хребта Зора — район, откуда матриархальное королевство и черпало те нескончаемые природные богатства, что позволили ему обрести могущество, никак не соответствующее относительно небольшим размерам страны.

А еще через час они уже взбирались с толпой квирибцев наверх по крутому склону, представляющему собой подол одеяния Кондиора и ведущему прямиком к столице. В манере местных жителей одеваться ясно прослеживался принцип: коли у тебя есть с собой кусок ткани, считай, что ты одет с ног до головы, пусть ты и едва прикрылся им, накинув на плечо. Барнвельт обратил внимание, что если женщины в большинстве своем были одеты с аскетической простотой, то мужчины увлекались вычурными орнаментами и косметикой.

— Теперь, — объявил Барнвельт, — нужен только какой-нибудь презент для королевы взамен пропавшего попугая.

— А ты не думаешь, что дилижансная компания могла его сохранить? Сомневаюсь, правда, что у них есть бюро находок.

Они заглянули в контору компании и навели справки. Нет, никто не слышал о клетке, содержащей невиданное чудище. Да, карета, остановленная разбойниками на перегоне между Мишдахом и Кьятом, в город прибывала, но кучер на данный момент в рейсе. Если они оставили подобную клетку в дилижансе, кучер наверняка продал ее в Рулинди. Почему бы джентльменам не прогуляться по зоомагазинам?

Таковых в городе оказалось три, все в одном квартале. Еще не дойдя до первого, земляне уже знали, где их ждет добыча, — по истошным воплям и ругательствам, которые неслись из магазина, приютившего Фило.

Внутри царил невероятный шум и гам. В соседней с Фило клетке, издавая звуки, похожие на стук молотка по наковальне, шуршал кожаными крыльями бижар, а в другой поквакивал сидящий на яйцах двухголовый райиф. Огромный сторожевой эшун встал на сетчатую перегородку передними из своих шести лап и глухо ворчал. Воняло — хоть топор вешай.

— Вон тот? — воскликнул владелец магазина, когда Барнвельт сообщил, что интересуется попугаем. — Платите полкарда и забирайте его с нашим удовольствием! Я готов был уже утопить сего зверя. Укусил он лучшего из покупателей моих, что задумал приобрести его, покуда не познакомился с нравом его сварливым. А кроме того, непристойности выкрикивает разного толка.

Птицу они выкупили, но Барнвельту захотелось задержаться и посмотреть других животных.

— Джордж, — канючил он, — можно я куплю вон ту чешуйчатую фиговинку? Тоскливо без какой-нибудь ручной зверюшки.

— Нет! Зверюшка, которая тебе нужна, ходит на двух ногах. Пошли, — и страновед выволок Барнвельта на улицу. — Это в тебе, должно быть, деревенское прошлое играет. Сам не свой до всяких зверей!

Барнвельт помотал головой:

— Просто мне их гораздо проще понять, чем людей.

Когда Рокир наконец низко завис над горизонтом, а народ Рулинди оставил свои дела ради чашечки шураба и куска пирога с фунгусом, Дирк Барнвельт и Джордж Тангалоа, измотанные, но не потерявшие бдительности, вступили во дворец. Барнвельту не без труда удалось подавить страх от перспективы встретить такую массу незнакомых людей одновременно. Миновав двух стражниц в позолоченных юбочках, медных шлемах, наколенниках и бюстгальтерах, они прошли еще множество всяких проверок и досмотров, прежде чем были препровождены под светлы очи Альванди, доурии Квирибской.

Вернее, оказались они пред светлыми очами не одной, а сразу двух дам: одной уже в летах, с квадратной челюстью, приземистой и коренастой, и другой, молоденькой, и не то чтобы красивой в полном смысле этого слова, а, скорее, очень миловидной, насколько это было возможно при столь резких и решительных чертах лица. На обеих были простые свободные одеяния вроде тех, что греческие скульпторы обычно приписывали амазонкам. Незамысловатость нарядов заметно контрастировала со сверканием тиар, что красовались у них на головах.

Земляне, которые предварительно ознакомились с тонкостями квирибского дипломатического протокола, преклонили колена, пока распорядитель их представлял.

— Тот самый Сньол из Плешча? — молвила женщина постарше, очевидно, королева. — Какая приятная неожиданность, ибо агенты мои донесли, что давно уж нету тебя в живых! Подымайтесь!

Как только они поднялись, Тангалоа разразился заранее отрепетированным приветственным спичем, предъявив под конец какаду. Когда он закончил, распорядитель забрал у него клетку и ретировался.

— Благодарим вас за столь щедрый и необычный дар. Иметь в виду будем предостереженье ваше о наклонностях сего созданья — как, говорил ты, именуется оно на планете своей исконной? Птытса! А теперь, зеры, о замыслах ваших. Дело иметь вам тут следует не со мною, но с дочкой моей, принцессой Зеей, кою зрите вы сидящею слева от меня. И десятиночья не пройдет, как начнется ежегодный фестиваль наш, кашьо именуемый, после коего отрекусь я от престола в пользу дитяти моей смиренной. Так что следует испытать ей самолично, что за ноша непосильная лежит на плечах моих, прежде чем ответственностью законной облечена будет. Говорите же!

Барнвельт с Тангалоа заранее условились, что первым будет говорить страновед, а вторую речь произнесет Дирк. Но при виде женщин Барнвельт внезапно почувствовал, что проглотил язык. Летели секунды, а он не мог и слова вымолвить.

И причина заключалась вовсе не в том, что Зея оказалась довольно высокой, хорошо сложенной девушкой, смугловатой, с огромными карими глазами, прелестным ртом и носиком с необычной для кришнян горбинкой. Она вполне могла сойти с росписи на древнегреческой вазе, если не обращать внимания на антенны, темно-зеленые волосы и уши сказочного гнома.

Да что там, Барнвельту и раньше приходилось общаться с девушками. Он и свидания им назначал, хотя мать всегда прилагала все старания к тому, чтобы такие отношения не заходили слишком далеко. Истинной причиной внезапно поразившей его немоты была сама королева Альванди, которая и видом своим, и речью чертовски напоминала его собственную маманю, только в куда как более крупном, крикливом и устрашающем масштабе.

Стоя дурак дураком с разинутым ртом и ощущая, как по его и без того румяным щекам расплывается краска, он услышал наконец, как томительную тишину нарушил вкрадчивый голосок Тангалоа. Молодчина, Джордж! За спасение в столь отчаянный момент Барнвельт готов был простить ему почти все.

— Ваша Грозность, — начал Тангалоа, — мы лишь странствующие искатели приключений и молим смиренно только о двух одолженьях: во-первых, разрешить высказать вам уважение наше, что вы уже благосклонно дозволили учинить нам, а во-вторых, основать в Рулинди товарищество с целью отправиться на поиски камней гвама в просторах моря Ваандао.

Девушка бросила вопросительный взгляд на мамашу, лицо которой по-прежнему оставалось каменным. Наконец Зея ответила:

— Горбоваст уж поведал нам в письме о намеренье вашем на гвамов поохотиться, — при этих словах она коснулась листа бумаги на столе. — Но не убеждена я, однако, что поиски камней гвамовых получат Матери-Богини одобренье, поскольку, ежели верованья народные и впрямь правдою являются, дают оные камни мужчинам преимущества, что вразрез идет с принципами государства нашего…

Поскольку тут она запнулась, королева Альванди напомнила ей театральным шепотом:

— Скажи им, мол, требованье закона таково, чтоб заплатили они налоги и гадостью своей торговали подальше отсюда!

— Ладно… Гм… Однако, — продолжала Зея, — дозволено сие вам будет на двух условиях: во-первых, что не станете вы продавать означенные камни в пределах Квириба, а во-вторых, что уплатите вы с доходов предприятия вашего, представленью ревизорам нашим подлежащих, десятую долю в государственную казну квирибскую и еще десятую в пользу Матери Божественной.

— Мы согласны, — сказал Барнвельт, у которого наконец-то прорезался голос. Было довольно несложно обещать поделиться доходами от торговли камнями гвама, когда им с Тангалоа прекрасно известно, что не предвидится никаких доходов вообще.

— Пущай аванс внесут! — прошипела Альванди. — Не то как же мы получим денежки, коли их уже не достанем вместе с ихними камнями?

— Э-э… Необходимо небольшой аванс внести, — объявила Зея, — э-э… скажем, в тысячу кардов. Подходят ли вам сии условия? Все, что превысит сумму налога, возвращено вам будет.

— Нам сии условия подходят, — ответил Барнвельт после нескольких торопливых мысленных калькуляций.

— Надо было пять тыщ с них содрать! — проворчала Альванди. — Этот Сньол из Плешча завсегда пользовался репутацией…

В этот самый момент к ним довольно бесцеремонно ворвался некий круглолицый молодой кришнянин, который с порога во весь голос принялся причитать:

— Носитель дурных новостей я, о прекрасная Зея, ибо префект с дамою своей, некою хворью сраженные, не смогут к нам вечером прийти… Ой, прощу прощенья! Ужель прервал я аудиенцию неотложную и значительную?

— Достаточно значительную, — пробурчала Альванди, — чтоб задать за невоспитанное вторженье твое больше перцу тебе, чем принято по обыкновенью. В обществе нашем находятся два головореза благородных из дальних краев у нижнего полюса, где народ носит имена, кои никто иной выговорить не может, и где баня за ужасный языческий обряд почитается. Вон тот молодчик, что слева, прозывается Сньол из Плешча, а этот пузан необъятный справа откликаться изволит на варварское прозвище Таджди из Вьютра. А сей балбес юный, вторженье коего ход красноречья вашего прервало, — Заккомир бад-Гуршмани, сего трона хранитель и дочки моей знакомый.

— Генерал Сньол! — возопил Заккомир, на накрашенной физиономии которого возникло выражение неподдельного восторга. — Зер, позволите ли вы мне пожать ваш большой палец в знак величайшего к вам уважения? Давно уж слежу я за деяньями вашими с восхищеньем. Как вы тогда, с единственным крылом войска своего, на ногах коего были те доски, что служат у вас для скольженья по снегу, — по-моему, лыжами они именуются, — опрокинули и в бегство обратили жалкий сброд этого Ольнеги… Но думал узреть я вас куда как более в летах.

— В нашем роду долго живут, — грубовато ответил Барнвельт, желая в этот момент знать несколько больше о человеке, которого волей судеб был вынужден замещать. Хотя накрашенный юнец и не произвел на него особо благоприятного впечатления, восхищение того просто не имело границ.

Заккомир обратился к Зее:

— Принцесса, было бы недостойно со стороны нашей отнестись к особе столь знатной как к простому бродяге, потому лишь только, что лживый культ кангадитов изгнал его из державы, коей служил он столь славно, и стал он странником, скитающимся по планете. И раз уж префект с дамою своей занедужили, давай вместо них на вечер сих господ пригласим. Что скажешь ты?

— Замысел сей стоит обдумать, — согласилась Зея. — И как раз число игроков должное будет у нас для шанайкишахи.

— Очередной каприз! — не особо понижая голос, заявила Альванди. Сразу эдакое-то приглашенье, когда даже благопристойность гостей будущих ничем не подтверждается! Да уж ладно, пускай, поелику пригласивши, не можем отвести мы приглашенье оное в одночасье, приглашенного не обидевши. Глядишь, и более приличными людьми они окажутся, нежели местные, где все поголовно либо чудаки шумные, либо дурни скучные, а то и те, и другие сразу.

Барнвельт предполагал, что подготовка к экспедиции отнимет, как минимум, неделю, но все основные вопросы удалось решить уже к концу долгого кришнянского дня. На продажу была выставлена добрая дюжина всяких судов и суденышек: чисто парусный рыболовный бот, мореходный, но чрезвычайно неуклюжий; военная галера, которая требовала куда большего экипажа, чем земляне собирались нанять; пара изъеденных червями галош, годных разве что на дрова…

— Выбирай, приятель! — сказал Тангалоа, пуская кольца дыма. — Ты ведь у нас специалист по военно-морским вопросам.

В конце концов Барнвельт остановился на совсем крошечном суденышке с единственной мачтой, вооруженном латинским парусом, четырнадцатью веслами на одного гребца и явным запахом запустения. Однако под слоем грязи он сумел разглядеть благородные обводы и удостоверился, что дерево нигде не тронуто гнилью.

Он пристально поглядел на торговца.

— Это судно, случайно, не для контрабанды строилось?

— Верно сие, владыка Сньол. Откуда прознали вы? Люди королевы отобрали его у шайки мошенников и продали с аукциона. Купил я его в надежде получить хоть небольшой, но честный навар. Но вот уж три оборота Каррима валяется оно тут у меня на мели, ибо торговцы да рыбаки законопослушные находят его для целей своих недостаточно вместительным, в то время как для военных не отличается оно быстроходностью должной. И посему продаю я его совсем дешево… сущий подарок.

— Как оно называется?

— «Шамбор» — имя, удачу приносящее.

Однако цена, заломленная торговцем, по мнению Барнвельта, не имела ровно никакого отношения к «подарку», о котором шла речь. Основательно поторговавшись и в меру сил сбив первоначальную цену, Барнвельт купил суденышко и тут же отдал распоряжения относительно кренования, чистки, покраски и замены всех вызывающих сомнения снастей. Потом они с Тангалоа направились на биржу труда и при посредстве глашатая объявили, что им требуются моряки исключительной храбрости и преданности, поскольку, как пояснял тот наиболее непонятливым, предстоящая экспедиция связана с необыкновенными опасностями и лишениями.

После этого они заглянули в магазин подержанной одежды, где приобрели голубую униформу курьера «Межроу Гурардена». И, поскольку униформа эта единственная на весь магазин — прекрасно подошла Барнвельту, а на Тангалоа даже не налезла, было решено, что наденет ее для вторжения в Сунгар именно Барнвельт.

Управившись с обедом, они вернулись в свой номер и оделись понарядней, после чего двинулись к дворцу, который, как и большая часть Рулинди, освещался горелками с природным газом. Их проводили в покои, где уже сидели королева Альванди, принцесса Зея, Заккомир бад-Гуршмани и пузатый, с затуманенным взором кришнянин средних лет, мрачно раскладывающий доску для какой-то игры.

— Супруг мой Кай, собственной своей ненаглядной персоной, — пояснила Альванди, представляя землян под их ньямскими псевдонимами.

— Это великая честь, — воспитанно сказал Барнвельт.

— Избавьте меня от сих пустых славословий! — поморщился доур. Когда-то и я, вам подобно, вес кой-какой имел в битвах да забавах, но чего теперь о сем говорить?

— Р-р-рк! — послышался знакомый голос, и принадлежал он, конечно, сидящему в клетке Фило. Какаду позволил Барнвельту почесать себя между перьями, даже не попытавшись его цапнуть.

— Изволите ли играть вы в шанайкизахи? — продолжал король.

Барнвельт, несколько обалдев оттого, что Зея поднялась и уступила ему место, уставился на доску. Та выглядела в чем-то знакомо: в форме шестиугольника, разбитого перекрещивающимися линиями на множество треугольных полей.

— Отец! — произнесла Зея с чувством, прикуривая сигару от газового рожка. — Сколько следует твердить вам, что произносится сие «шанайкишахи»!

— Правильное название сей игры, — возразила королева Альванди, «шанайкишаки».

— Не говорите глупостей, матушка! — вскричала Зея. — Заккомир, правда ведь «шанайкишахи»?

— Что бы ни молвила ты, все это сущая правда, о наиблестящее из сокровищ Зоры!

— Подлиза! — заявила королева. — Да последнему дурню известно…

Король Кай фыркнул.

— Коли уж какое-то жалкое десятиночье ждать мне осталось, так называть я сие буду, как мне вздумается, клянусь Кунджаром!

— Раз так, значит, уж наверняка врешь, — холодно заметила королева Альванди. — И не по вкусу мне поминанье твое кровожадного божка, коего прародительницы мои праведным указом своим изгнали из сих краев навсегда! Лично я всегда говорю «шанайкишаки». А ты что скажешь, о человек из Ньямадзю?

Барнвельт поперхнулся. Чувствуя себя укротителем, которого попросили войти в клетку и разнять двух подравшихся львов, он наконец промямлил:

— Ну… гм… В моих краях сия игра известна как «шанхайские шашки».

— Во-во, как я и говорила! — обрадовалась королева. — Не cчитая, конечно, варварского твоего заморского акцента. В общем, кто желает со мной играть, для того это будет «шанайкишаки», и точка. Выбирай, и красные ходят первыми.

Она протянула кулак с фишками всех шести цветов. Красную вытащил король Кай. Печально поглядев на нее, он произнес:

— Если б на прошлом кашьо повезло бы мне так при жеребьевке, не ждал бы меня теперь столь жалкий и бесславный конец…

— Хватит каркать, акебат старый! — взвилась королева. — Изо всех консортов моих самый ты бесполезный, что в постели, что вне ее! Можно подумать, что не было у тебя в году прошедшем всей роскоши и шику, что земля наша произвести может. Давай играй! Задерживаешь!

До Барнвельта дошло, что Кай и являлся одним из тех требуемых курьезным обычаем ежегодных супругов, закат карьеры и самой жизни которого неумолимо приближался под видом фестиваля кашьо. При подобных обстоятельствах вряд ли стоило винить Кая за состояние некоторой прострации, с которым он смотрел на вещи.

— Заккомир, — возмутилась принцесса Зея, — ну кто же так ходит? Что же ты лесенку должную не выстраиваешь?

— Смотри за собственными фишками и не суй нос свой длинный в мои, милочка! — отрезал Заккомир.

— Нахал! — вскричала Зея. — Зер Сньол, ужель и ты назвал бы нос мой длинным?

— По правде говоря, я определил бы его скорее как «аристократический», вместо обыденного «длинный», — сказал Барнвельт, который давно уже украдкой присматривался к рельефным чертам лица принцессы, и потрогал свой собственный, отнюдь не отличавшийся миниатюрностью хобот.

— Как, — поразилась она, — ужель в Ньямадзю далекой нос птичий знаком высокого рожденья является? У нас так все наоборот: чем курносей, тем благородней, а посему вечно знакомые мои забаву находят в облике моем низкородном. Должно быть, следовало бы мне в ваши края студеные переехать, где волшебством обычаев общественных уродство мое разом в красоту бы превратилось.

— Уродство?! — вскричал Барнвельт и принялся было лихорадочно выдумывать какой-нибудь велеречивый комплимент, когда неожиданно встрял Заккомир:

— Поменьше кокетства дамского, мадам, и побольше к игре вниманья! Как Курди великий заметил однажды, помыслов да деяний красота переживает красоту плоти, будь последняя и не слишком соблазнительною.

— Не по вкусу и мне рассужденья столь легковесные об обычаях незыблемых, — пробурчала королева Альванди. — Сие воображаемое пред зеркалом кривлянье к лицу лишь хвастливым да глупым мужчинам, но никак не тем, кто к сильному полу себя причисляет!

Когда затюканная таким образом Зея вернулась к игре, Заккомир повернулся к Барнвельту:

— Генерал Сньол… Генера-ал!

Барнвельт, который, глядя на Зею, впал в некоторый транс, очнулся и вздрогнул.

— А? Пардон?

— Поведайте мне, зер, как подвигаются приготовленья ваши к охоте на гвамов.

— Да почти все готово. Осталась сущая ерунда: оплатить по счетам, набрать экипаж и закончить ремонт судна.

— До чего же хотелось бы мне разделить с вами сей жребий! мечтательно проговорил Заккомир. — Давно уж грезил я приключеньями…

— Дудки! — рявкнула королева. — Слишком опасно сие для личности пола твоего, и, как опекунша твоя, запрещаю я это строго! Да и не к лицу персоне, к трону приближенной, примыкать к авантюре столь сомнительной. Кай, гнусный ты мошенник, сейчас мой ход! Эх, устроить бы фестиваль чуток пораньше, чем диктуется стеченьями астрологическими!

Барнвельта даже в чем-то обрадовало подобное вмешательство королевы. Заккомир со своими напомаженными губками, может, парень и неплохой, но совсем не к чему было вмешивать в это дело посторонних, особенно если учесть, что цели экспедиции несколько отличались от официально заявленных.

— И верно, — согласился Заккомир, — опасности моря Ваандао не одолеешь с настроем фривольным. Сумей мы убедить вас обоих отказаться от предприятья своего опрометчивого, сыскалось бы вам получше занятие на службе нашей армейской, коя ныне разболталась настолько, что без крепких рук вроде ваших не навести в ней порядка.

— А что случилось? — заинтересовался Тангалоа. Королева ответила:

— Глупые мои девицы-воительницы твердят, будто мужчины не желают жениться на них по причинам всевозможным, тупоголовые. Подразделенья различные в сварах погрязли, командирши ревности ради субординацию позабыли — эх, долгая это и скорбная история. Короче, приходится мне теперь принципы свои бросить на ветер слабости человеческой и генерала нанимать мужеского полу, дабы повыбил дурь из отдельных голов пустозвонных. А поелику должность сия нашим мужчинам законом возбраняется, должна искать я командира такого в землях заморских, хоть решенье оное и с гордостью моею вразрез идет. Поняли ль вы намек мой?

Король Кай, которому в этом доме редко удавалось ввернуть словечко, неожиданно вклинился в разговор с вопросом:

— Скоро ль отправление ваше, зеры?

— Не так уж и скоро, чтоб толк тебе был! — рявкнула Альванди. — я-то вижу, откуда ветер дует, друзья мои! Задумал он соблазнить вас отплыть пораньше да его тайком прихватить под видом мешка с клубнями табида. Хочет он пробудить гнев праведный Матери-Богини, избежавши уплаты цены заслуженной за годовое правленье свое. Знайте же, зеры: лучше вам следить за каждым шагом своим достойным, ибо не далее как сегодня три смертных приговора подписала я жалким мужчинам, кои возжелали тайком удрать из государства нашего — без сомненья, для того чтоб присоединиться к разбойникам сунгарским. Что же до сего идиота моего презренного…

— Довольно, шлюха! — заорал Кай, вставая с места. — Если и осталось мне совсем немного, избавь меня, по крайней мере, от тявканья своего поганого! Пускай за меня астролог доиграет.

И он быстро вышел из комнаты.

— Старый маразматик! — взвизгнула ему в спину королева, после чего поманила лакея и велела сходить за придворным астрологом. Зее она сказала:

— Выбирай супругов помоложе, дочка. От старой рухляди вроде нынешнего родственничка нашего ни при жизни ихней удовольствия не получишь, ни когда помрут: жесткие, как подошва.

— Вы хотите сказать, что едите их? — обмер Барнвельт.

— А то! Сие традиционная часть фестиваля. Ежели не уедете к тому времени, прослежу я, чтоб достался вам кусочек посочней.

Барнвельт содрогнулся. Тангалоа, который воспринял это сообщение довольно спокойно, пробормотал что-то насчет похожих обычаев у ацтеков.

С момента ухода Кая пухлые губки Зеи были плотно сжаты. Наконец она взорвалась:

— Больше в жизни не приглашу я друзей своих на сборища наши семейные! Сии путешественники должны держать нас за варваров…

— А кто ты такая, чтоб старшим перечить? — взревела королева. — Зеры, и десятиночья не прошло, как она, что тихоню такую из себя строит, была в той шайке лоботрясов юных, кои, подстрекаемые шутом сим гороховым, братцем ее приемным, она ткнула пальцем в Заккомира, — разоблачились догола и в чем из яйца вылупились взгромоздились на фонтан центральный в парке дворцовом, скульптурную группу Панжаки из себя изображая. А как раз в ту пору прогуливалась я по парку с господином одним из Балхиба и дамою его, отпрысками рода весьма старинного. Ужель, изумились они, зрим мы новую работу скульптора великого, кою никогда еще лицезреть не сподобились? И, покуда стояла я, язык проглотивши, и гадала, уж не шуточку ли какую любимцы со мной разыгрывают, статуи оные внезапно к жизни пробудились и на нас накинулись, мокрые, грязные, с шуточками да прибауточками непристойными…

— Уймитесь! — завопил Заккомир, неожиданно обнаруживая свое присутствие. — Ежели вы, женщины, не прекратите вечное занудство свое, удалюсь я туда же, куда Кай, бедолага! Поступок наш не причинил никому вреда. Господин ваш из Балхиба вместе с прочими хохотал, когда от испуга первоначального оправился! Давайте побеседуем лучше о более приятных вещах. Генерал Сньол, как удалось избегнуть вам застенков кангадитских, кои грозили вам по обвиненью в ереси?

Барнвельт тупо посмотрел на любопытного юнца. Настоящий Сньол из Плешча, должно быть, это какой-то ньямский военачальник, у которого возникли нелады с официальной религией этого государства. Немного поразмыслив, он ответил:

— Сожалею, но не могу этого поведать, не подвергая опасности тех, кто мне помогал.

В этот самый момент вошел придворный астролог. Барнвельт облегченно вздохнул, радуясь, что обсуждение очередной скользкой темы опять прервали. Астролог, дряхлый чудаковатый старикашка, отрекомендовавшийся как Квансель, с порога заявил:

— Дозвольте показать вам гороскоп, что составил я на вас, генерал Сньол! Давно уж слежу я за вашей карьерой, и пока все идет, как светилами небесными предначертано, включая появленье ваше нынешнее в столице квирибской и при дворе.

— Очень интересно, — промямлил Барнвельт. Если б только, подумалось ему, мог он разъяснить этому малому, как жестоко тот ошибается!

Астролог между тем продолжал:

— А в дополненье к сему, зер, счел бы я за честь великую, если б дозволили вы мне и зубы ваши осмотреть скрупулезно.

— Зубы?!

— О да! Да позволено мне сказать будет, что ведущий я зубник во всем королевстве!

— Спасибо, но зубы у меня вроде не болят.

Антенны на лбу у астролога полезли вверх:

— Нету дела мне ни до болей зубных, ни до снадобий лекарских! По зубам вашим поведал бы я вам о характере вашем и Уделе дальнейшем. После премудростей звездных наука сия по точности не далее как на втором месте располагается!

Барнвельт про себя решил, что даже если у него вдруг заболят зубы, то к дантисту, который изучает зубы пациентов, чтобы предсказывать им судьбу, он в жизни не пойдет.

— Зер Сньол! — гаркнула королева. — Твой ход, ежели и впрямь убежден ты, что глаза твои заняты игрою, а не дочкой моей. У нее что, голов больше чем положено?

Через два дня их пригласили опять, а потом и еще через день. Но на сей раз, к радости Барнвельта, им не пришлось иметь дело ни с угрюмым королем, ни со сварливой королевой. Присутствовали только Зея, Заккомир и их молодые друзья. Осторожные расспросы, имевшие отношение к торговле янру и исчезновению Игоря, не принесли ничего нового.

Барнвельт ломал голову, с чего это вдруг они с Джорджем впали в такую милость во дворце. Он испытывал твердое убеждение, что монархи обычно весьма разборчивы в знакомствах, и нисколько не обольщался относительно того, что при своем весьма умеренном владении искусством слова сумел сразить их исключительно личным обаянием. И хотя Джордж отличался куда более общительным и развязным характером, Барнвельту тем не менее они уделяли куда больше внимания, чем его спутнику.

Барнвельт в конце концов пришел к заключению, что здесь сказалась целая совокупность различных факторов. Представители правящей верхушки этого, во многом изолированного от остальных, города уже настолько утомились обществом друг друга, что были только рады появлению двух экзотических и обаятельных пришельцев с прекрасными рекомендациями, которых можно было демонстрировать знакомым, будто некую диковинку. Кроме того, все они, особенно помешанный на военно-героической тематике Заккомир, находились под впечатлением достижений предполагаемого генерала Сньола. И наконец, Зея с Альванди всерьез намеревались нанять его на службу.

В целом золотая молодежь Рулинди Барнвельту приглянулась: праздная и ни на какое серьезное дело не годная, по строгим меркам, но совсем не лишенная дружелюбия и обаяния. Из обрывков салонной болтовни он мог судить, что и в этом классе встречаются исключения, но такие во дворце не приняты. Заккомир, при единственном в своем роде положении хранителя трона, помимо чисто профессиональных обязанностей, судя по всему, служил еще и соединительным звеном между внешним миром и Зеей, которая создавала впечатление затворницы.

Барнвельт заметил, что принцесса сразу оживала, когда поблизости не было матери, — вообще-то говоря, становилась чуть ли не буйной. Наверное, сочувственно решил он, у нее были проблемы, во многом схожие с его собственными.

А потом его начало всерьез заботить еще кое-что. Он все чаще ловил себя на том, что не может оторвать глаз от Зеи, думает о ней даже за пределами дворца и с нетерпением ждет очередного визита. Больше того между ними словно возникла некая телепатическая связь. Во время возникающих то и дело споров он все чаще обнаруживал, что они с ней стоят на одной точке зрения против всех остальных. (Тангалоа ни в какие споры не вмешивался, взирая на спорщиков с независимо-насмешливым видом, а вернувшись вечером домой, заносил в блокнот ценные с социологической точки зрения фрагменты услышанных бесед.)

После нескольких таких визитов Барнвельт даже почувствовал в своих отношениях с девушкой достаточную близость, чтобы в открытую подраться с ней, послав к чертям все дипломатические протоколы. Однажды вечером он выиграл у нее партию в «шанхайские шашки», обведя ее вокруг пальца хитрым обманным ходом. При этом она с чувством произнесла несколько гозаштандских слов, знания которых Барнвельт никак от нее не ожидал — если, конечно, она не переняла их у Фило.

— Ну-ну, — сказал он на это, — не подымай волны, милочка. Если б ты смотрела, что я делаю, а не сплетничала насчет того крапчатого яйца, что снесла мадам Вузис, ты бы…

Бац! Зея схватила со стола игральную доску и от всей души треснула ею Барнвельта по башке. Поскольку сработана та была из хорошего твердого дерева — не то, что земные картонки, — а волос, могущих смягчить удар, на голове у Барнвельта не было, из глаз у него просто-таки посыпались искры.

— Вот тебе за критицизм твой, господин Всезнайка!

Барнвельт тут же наклонился на стуле и отвесил ей звонкого шлепка пониже спины.

— Ао! — вскричала она. — Больно! Столь нахальная игривость, зер…

— Игральная доска тоже не сахар, сударыня, а я привык делать другим то же самое, что сделали мне, и предпочтительно первым. Ну что, соберем шашки и сыграем еще разок?

Видя, что остальных это происшествие скорее позабавило, чем возмутило, Зея поостыла и на шлепок вроде не обиделась. Но когда Барнвельт церемонно пожелал ей доброй ночи в дверях и повернулся, чтобы уйти, то получил такой мощный удар по заду, что чуть было не растянулся на полу. Обернувшись, он увидел Зею с метлой в руках и Заккомира, который в полном восторге катался по коврам.

— Смеяться последним всегда желанней, как присловье гласит мудрого Нехавенда, — произнесла она нежно. — Доброй ночи, зеры, да не забывайте дорогу сюда!

Дирку Барнвельту и раньше случалось влюбляться, даже несмотря на все старания матери этого не допустить. Однако в таких делах он никогда не терял головы и прекрасно понимал, что нельзя и представить себе что-нибудь более трагичное и абсурдное, чем любовь к существу женского пола совсем иного биологического вида. Да еще к такому, какое избавляется от использованных существ мужского пола на манер земного паука или богомола.

Барнвельт основательно поработал над экипажем, сколачивая его в сплоченный и умелый коллектив. Зная, что присущая ему стеснительность порой делает его в глазах других людей нелюдимым и бессердечным, он взял за правило держаться с моряками попроще, а те, похоже, были весьма польщены, что столь значительная персона дозволяет им непривычные фамильярности.

После дня, целиком посвященного обучению экипажа в порту, посетившие дворец земляне встретили там только Зею с Заккомиром, хотя королева из вежливости заглянула на минутку поздороваться. Король же вообще не показывался.

— Мертвецки пьян, бедолага, — объяснил Заккомир. — Я бы тоже так поступил, окажись в его положении незавидном. Последнее время не вылезает он из покоев своих, перебирая да разглядывая коллекцию свою портсигаров. Редкостнейший набор у него сих вещиц: и драгоценностями затейливо изукрашенные, и мозаикой искусною, и с секретами всякими — один даже музыку играет, ежели крышку отворить.

— А можно на них взглянуть? — заинтересовался Тангалоа.

— Разумеется, господин Таджди! Великое удовольствие старику доставите. Собранье сие для него чуть ли не единственная радость в жизни, да и чем еще ему заняться? Королева лишь глумится над увлеченьями его, а гости, дабы подольстить ей, во всем Ее Грозности поддакивают. Извините ли вы нас, господин и мадам, иль же вы и сами желаете пойти?

— Пожалуй, обойдемся, — сказал Барнвельт. Мужчины удалились.

— Скоро ль отплываете вы? — поинтересовалась Зея. Барнвельт, который внезапно ощутил в горле какой-то странный комок, нерешительно отозвался:

— Вообще-то, могли бы уже послезавтра…

— Не след уезжать вам до окончанья фестиваля кашьо! Предоставим мы вам отборнейшие места, сразу по почетности своей за родом нашим королевским!

— Наверное, с моей стороны это не очень вежливо, — ответил Барнвельт, — но забой на мясо твоего бедного старого отчима — это зрелище, без которого я вполне могу обойтись.

Она помедлила, после чего проговорила:

— А правда, что осуждают нас в иных странах по сей причине, как Заккомир утверждает?

— Честно говоря, некоторые просто в ужасе.

— Так и он говорит, да только сомневалась я, ибо тайно симпатизирует он партии реформ.

— Это тем, которые не хотят, чтобы убивали королей?

— Именно. Не проболтайся только матери моей властительной, иначе крепко бедняжка Заккомир пострадает. Послали они ей сообщенье через посредников, что требуют хотя бы от церемониального пожиранья супруга ее последнего отказаться. Но оставила она просьбу сию без вниманья, так что под гладью безмятежной, коей край наш многим представляется, зреют бунты теперь да заговоры изменнические.

— А как ты сама поступишь, когда станешь королевой?

— Того не ведаю я. Хоть и с пониманьем отношусь я к поползновеньям отменить сей обычай наш старинный, мать моя все равно сохранит большое влияние на дела квирибские, сколько жива будет. А по собственным словам ее, даже помимо соображений религиозных, иного нет способа удержать пол мужской на должном месте, кроме как ежегодной казнью представителя его высокопоставленного.

— Смотря что считать должным местом, — пробормотал Барнвельт, которому пришло в голову, что в Квирибе давно нужна… как там будет наоборот от «феминизм» — «маскулизм»? — партия маскулистов.

— О нет, — возразила Зея, — не уподобляйся Заккомиру в доводах своих! Процветанье государства нашего неотделимо от законного верховенства пола женского!

— Но я могу привести массу примеров процветающих государств, где мужчины правят женщинами, и таких, где они равны.

— Экий ты возмутитель спокойствия! Как уже говорила я, когда столь развязно по филейным частям ты меня хлопнул, не место таким в Квирибе!

— Что ж, если мое присутствие и возмущает местное спокойствие, то скоро вы от него избавитесь. Кстати, ты можешь дать мне несколько полезных советов. Скажи, а есть какая-нибудь связь между пиратами Ваандао, торговлей янру и Квирибом?

Зея уставилась на кончик своей сигары.

— Мыслится мне, что лучше бы сменить нам тему беседы нашей, не то вступим мы на те зыбкие почвы, где благо одного лишь бедою другого достигнуто быть может…

По пути домой Барнвельт предложил:

— Джордж, а давай прямо послезавтра и отвалим?

— Ты что, чокнулся? Я ни за что эту церемонию не пропущу! Ты только подумай, какие будут классные кадры!

— Уф-ф, все это замечательно, но меня просто тошнит от мысли, что они зарежут и зажарят беднягу Кая прямо у меня на глазах. Не говоря уже о том, что после придется его есть.

— А откуда тебе знать, каков он на вкус? У моих предков считалось вполне обыденным делом, чтобы победитель в спортивном состязании съедал побежденного.

— А я не папуас какой-нибудь! Ты прекрасно знаешь, что с точки зрения моей культурной традиции есть людей некрасиво.

— Ладно, ладно, — отмахнулся Тангалоа. — Кай-то не человек в привычном смысле слова. Постоянно умирают миллионы кришнян — одним больше, одним меньше…

— Да, но…

— И потом, нельзя же обижать королеву. Она нас ждет.

— Большое дело! Стоит нам выйти в море…

— Не забывай, что мы оставляем здесь залог, а Панагопулоса просто кондрашка хватит, если он узнает, что мы пустили его псу под хвост. Да и матросы наверняка будут настаивать, чтобы их доставили домой, когда все это кончится.

Несколько ошарашенный такой непривычной непреклонностью Тангалоа, Барнвельт сдался. При этом он уверял себя, что поступил так исключительно под давлением аргументов Тангалоа, а вовсе не потому, что иначе лишился бы возможности лишний раз повидать Зею. Тем не менее он ощущал, что такая возможность здорово подняла ему настроение.

Вечером в день открытия фестиваля Заккомир придирчиво оглядел наряды Барнвельта с Тангалоа и счел их подходящими.

— Хотя, — заметил он при этом, — это не совсем то, что требует обычай, но прочие простят вас, как иноземцев, в традициях наших не сведущих.

— Слава богу, что не заставили нас напялить эти расфуфыренные тоги, прошептал Барнвельт. — Лично меня в такой просто ветром бы сдуло.

Никакой царь Соломон в самом своем наироскошнейшем облачении не смог бы сравниться с Заккомиром, наряженным во что-то вроде парчового саронга. Хранителя трона украшали драгоценные браслеты, позолоченные сандалии, ремешки которых достигали середины его голых икр, и золотой венец поверх зеленых волос; физиономия квирибца была наштукатурена, как у русской балерины.

Он провел их в просторную приемную, где уже топтались королевские тетушки и дядюшки. Наконец протрубили трубы и сквозь толпу промаршировали король с королевой, за которыми тут же стали пристраиваться по ранжиру остальные. Кай пошатывался на ходу и выглядел куда мрачнее обычного, несмотря на все усилия придворного художника по макияжу придать его физиономии выражение восторженного энтузиазма.

Заккомир показал Барнвельту с Тангалоа их места в кортеже и забежал вперед, чтоб подхватить Зею под ручку сразу за королевской четой.

Поскольку амфитеатр, в котором должен был состояться фестиваль, располагался прямо за территорией дворца, процессия направилась туда пешком. На небе вспыхивала то одна, то другая из трех лун, попеременно закрываемых облаками, теплый свежий ветерок трепал просторные одеяния и заставлял помигивать огоньки газовых рожков. За стеной, которая огораживала дворцовый парк, тесно толпился простой люд Рулинди, и построившейся клином страже пришлось расталкивать его, чтобы расчистить дорогу процессии.

Амфитеатр быстро заполнялся. На ровном пространстве посреди арены красовались кухонная печь и новехонькая, свежевыкрашенная в красный цвет мясницкая колода. Возле всего этого оборудования шеренгой выстроились какие-то люди. Там были дряхлая Сехри, верховная жрица Матери-Богини, несколько ее помощниц — некоторые с музыкальными инструментами в руках, дворцовый шеф-повар с двумя поварятами и какой-то тип в мешке с прорезями для глаз, который опирался на рукоять топора вроде того, каким пользуются мясники, только раза в два побольше. Поварята затачивали прочие кулинарные орудия. Вдоль всего верхнего яруса театра кольцом выстроились амазонки, на бронзовых доспехах которых играли отсветы колеблющихся газовых огоньков.

Барнвельту досталось место во втором ряду чуть правей королевской ложи, которую, помимо королевы с принцессой, заполняли прочие высокопоставленные родственники. Каждая скамья была оснащена еще и некой конструкцией вроде узкого столика, сам Кай остался внизу, на центральной арене, и сгорбился на колоде, обхватив руками колени.

Барнвельт прошептал Тангалоа:

— Что-то я не пойму, как они собираются разделывать Кая, чтобы всем досталось по кусочку, если, конечно, не намелют фарш и не смешают с обычным мясом. А что тут еще будет твориться?

— Тут довольно сложный сценарий. Балетная труппа будет представлять возвращение солнца с юга, зреющий урожай и прочую такую фигню. Тебе понравится.

Сам Барнвельт в этом здорово сомневался, но, поскольку амфитеатр был уже полон, предпочел обойтись без обсуждения этого вопроса вслух. Верховная жрица воздела вверх руки и провозгласила:

— Перво-наперво должны пропеть мы гимн Матери-Богине: «Привет Тебе, О Прародительница Священная Богов Всех и Людей». Готовы?

Дирижерским жестом она взмахнула руками. Забрякали и заквакали музыкальные инструменты, и все присутствующие грянули песню. Однако после громового энтузиазма первых строчек пыл исполнителей несколько поувял. Барнвельт заметил, что многие заозирались по сторонам, приглядываясь к губам соседей, и понял, что точно так же, как в случаях со «Звездно-полосатым знаменем» и «Песнью Всемирной Федерации», большинство знакомо от силы со словами запева. Тангалоа невозмутимо снимал всю эту сцену упрятанной в перстень камерой.

Как только громкость пения поуменьшилась, Барнвельт уловил еще какие-то посторонние звуки, которые становились все слышней и грозили вскоре окончательно заглушить певцов, — похожий на шум прибоя отдаленный гомон толпы. В конце первого куплета жрица застыла с воздетыми вверх руками. В воцарившейся тишине шум еще больше усилился, на его фоне можно было уже различить отдельные вопли, взвизгивания и лязг металла. Зрители завертели головами, на верхнем ярусе некоторые привстали, чтобы выглянуть за пределы амфитеатра. Амазонки засуетились, встревожено переговариваясь между собой.

Барнвельт обменялся недоумевающим взглядом с Тангалоа. Шум между тем становился все громче.

И вдруг на арену сквозь входной туннель ворвался какой-то окровавленный человек, который истошно вопил:

— Марья сунгарума!

Тут до Барнвельта дошло, что причиной шума было нападение сунгарских пиратов.

В следующую секунду его чуть не сшиб с ног панический натиск толпы. Не без труда Барнвельту удалось выпрямиться снова. Тангалоа перед ним крепко уцепился за угол королевской ложи, чтобы не оказаться снесенным прочь.

Опять шум и гам в районе одного из входных туннелей, и сквозь него, тесня амазонок, ворвалась группа пиратов. Барнвельт видел, что несколько воительниц сразу упали под ударами нападавших, остальные же разлетелись в стороны. Вскоре пираты извергались уже изо всех проходов сразу. Барнвельт машинально потянулся за мечом, после чего вспомнил, что от него потребовали оставить оружие дома. Все квирибские мужчины были безоружны, и, хотя мечи оказались у нескольких женщин, похоже, ни они сами, ни их спутники и понятия не имели, как с ними обращаться.

Какой-то пират с факелом в одной руке и листом бумаги в другой заорал на квирибском диалекте:

— Стойте! Ежели не станете убегать, все будете целы! Потребны нам лишь два человека, что находятся промежду вас!

Это заявление повторял он до тех пор, пока шум и вопли немного не попритихли.

Снаружи тоже доносились подобные обращения. Барнвельт предположил, что пираты взяли театр в кольцо, чтобы перекрыть квирибцам пути к бегству. Возникла у него и тревожная догадка относительно личностей тех двоих, что требовались налетчикам.

Королева Альванди с принцессой Зеей стояли в своей ложе, бледные, но решительные.

Основная масса зрителей все еще бурлила возле выходов. Повара, палача и большую часть жриц завертело в общей давке в центре арены; видны были только король Кай и верховная жрица.

Предводитель пиратов с факелом заорал:

— Желаем мы…

И в этот самый миг все газовые рожки разом потухли.

Неожиданно наступившая темнота вызвала короткое затишье, после чего поднявшийся ропот сразу перерос в оглушительный рев.

— Сньол! Слышишь ли меня, Сньол из Плешча? — послышался чей-то крик.

Барнвельт огляделся. В нескольких метрах от него стоял король Кай, неясно освещенный тусклым светом одной из лун. На лице короля была торжествующая улыбка, а в руках мясницкий топор.

— Да-да, ты! — подтвердил король. — Отведи королеву во дворец, а товарищ твой Таджди пусть проводит принцессу!

— А как же вы? — крикнул в ответ Барнвельт.

— Я остаюсь здесь. Ко мне, верные квирибцы! Ко мне! Изничтожим сию негодяйскую шайку!

— Я с вами! — послышался высокий голосок Заккомира, и молодой человек спрыгнул с барьера ложи с дамским мечом в руке. К нему присоединились несколько придворных похрабрее, а также остатки амазонской стражи. Возглавляемые королем, который вращал над головой топором, они врезались в брызнувшую кто куда толпу пиратов. Вопли потонули в лязге оружия.

Оглядевшись, Барнвельт увидел, как Тангалоа влез в королевскую ложу, сграбастал Зею и поволок ее к отдельному королевскому выходу. И хотя Барнвельт предпочел бы заняться этой работенкой лично, ему ничего не оставалось, как выполнять приказ короля.

— Пойдемте, Ваша Грозность, — поторопил он.

— Но ты… Он…

— Потом поговорим!

— Никуда я не пойду, покуда…

Барнвельт выхватил с пояса королевы меч, крошечный, как шампур, но, по крайней мере, с острым кончиком.

— Пошли, иначе мне придется погонять вас этой штуковиной!

Они рысью пронеслись сквозь туннель, через который уже успели удрать королевские тетки и кузины.

Столь тщательно организованная пиратами облава снаружи быстро потерпела неудачу, как только погасли светильники. Люди разбегались во все стороны, тут и там в полутьме мелькали занесенные для удара мечи и копья. Некий квирибский джентльмен ошибочно принял Барнвельта за пирата и кинулся к нему. Барнвельт парировал его первый и единственный выпад, поскольку вопль королевы просветил обмишурившегося защитника в какую-то долю секунды.

На пути у них встала другая личность с факелом.

— Стой! А-а, вот и тот, кого…

Это был уже хорошо знакомый землянам специалист Гавао бад-Гарган. Клинок Барнвельта воткнулся ему прямо в живот. Гавао переломился пополам и рухнул, выронив факел.

Но на Барнвельта тут же навалился еще один пират. Отбив первый выпад, Барнвельт почувствовал, что его ответный укол достиг цели. Но пират, и не думая падать, не отставал. Не представляя физиологии кришнян, никогда не знаешь, поразил ты какой-то жизненный орган или нет.

— Пшел вон, поганец! — тявкнула королева, очевидно, пирату.

— После поговорим, шлюха чесоточная! — огрызнулся пират, наскакивая на Дирка.

Так все и продолжалось, пока кто-то из квирибцев не треснул пирата по голове сорванной с пьедестала статуэткой. Бац!

Где-то в отдалении труба прогудела довольно замысловатую музыкальную фразу. Толпа уже порядком поредела, да и сунгарцы, видно, тоже куда-то разбежались. Барнвельт заметил невдалеке какую-то пару, которая бросилась вниз по колоссальной лестнице, ведущей из Рулинди в Дамованг и далее к морю. Он наступил на валявшееся у него на пути тело, а потом еще на одно, которое вроде еще шевелилось. Стоны, доносившиеся время от времени из окутанных тьмою кустов, свидетельствовали о брошенных пиратами раненых.

У парадного подъезда дворца группа амазонок перекрыла портал двумя полукруглыми шеренгами. Стражницы в первом ряду опустились на одно колено, во втором — стояли, выставив вперед копья, словно дикобраз иглы. По приказу королевы амазонки раздвинулись, пропуская маленький отряд внутрь.

— Видела ли ты дочку мою? — спросила Альванди у командирши.

— Нет, владычица моя!

— Я вернусь и поищу ее, королева, — предложил Барнвельт.

— Ступай да кого-нибудь из этих с собою прихвати. Нам они уже не потребны, ибо разбойники отступили.

Барнвельт, возглавив с полдюжины воительниц, бросился обратно. Одна из амазонок несла маленькую лампу. По пути он споткнулся о парочку трупов и повстречал только одну живую личность, которая ускользнула, прежде чем он успел ее опознать. За спиной Барнвельта вразнобой клацало боевое снаряжение девиц. Он уже решил, что окончательно заблудился, и принялся оглядываться в поисках направления, когда на глаза ему попался какой-то помаргивающий, словно упавшая звезда, крошечный огонек.

Он устремился туда и наткнулся на тела двух заколотых им пиратов. Чуть в стороне валялся факел Гавао, уже почти потухший — только с одного бока выбивался слабенький язычок пламени.

В свете луны заметил он также и некий белый квадрат, лежавший прямо на тропе. Барнвельт подобрал листок бумаги где-то пяди в длину и столько же в ширину и перевернул его. Обратная сторона казалась темной.

— Будь добра, подай-ка сюда лампу, — попросил он и при слабом свете масляного пламени изучил листок.

Это был отпечаток того самого снимка, который сделал с них старик-фотограф в Джазмуриане.

Фотографию он затолкал под куртку, размышляя, до чего же удачно вышло, что королева так и не узнала, за кем именно охотились сунгарцы, иначе наверняка бы их с Джорджем выдала.

— Джордж! — позвал он в темноту. — Таджди из Вьютра! Джордж Тангалоа!

— Ужель это господин мой Сньол? — откликнулся чей-то далекий голос, после чего послышался приближающийся топот и звон. Однако это был не Джордж Тангалоа, а Заккомир бад-Гуршмани, который основательно прихрамывал и вел за собой отряд из нескольких амазонок.

— А где король? — спросил Барнвельт.

— Погиб в общей свалке. Таким образом, хоть и не избежал он удела, звездами ему предначертанного, конец его все ж счастливей был того, что ждал его ныне. Королева, однако, весьма разгневается!

— Почему?

— А вот почему: во-первых, сорвало сие церемонию. Во-вторых, усилит движенье за равные права для мужчин. Ведь именно у мужчины, привратника дворцового, ума хватило перекрыть газ. А кроме того, Кай уже сам знал, чего хочет. Повергнувши оземь двоих разбойников, молвил он мне: «Ежели победим мы здесь, то следующим делом займемся эшунами старыми». И мыслится мне, что под эшунами разумел он королеву со жрицею Сехри. Но вскоре клинок пиратский заставил его замолчать навсегда. Но довольно об этом. Где друг ваш и где принцесса?

— Сам голову ломаю, — ответил Барнвельт и позвал снова. Отряд рассыпался на поиски. После долгих блужданий среди кустов одна из амазонок объявила:

— Вот тут вроде лысый какой-то лежит!

Барнвельт поспешил туда и убедился, что это и впрямь был Тангалоа, который лицом вниз распластался на земле. На его бритом черепе, прямо над ухом красовалась здоровенная окровавленная шишка. К своему очевидному облегчению, Барнвельт удостоверился, что пульс у Джорджа по-прежнему имеется. Когда амазонка, зачерпнув шлемом воды из фонтана, выплеснула ее в физиономию Тангалоа, тот приоткрыл глаза и застонал. Правая рука у него тоже была в крови: клинок проткнул мышцу насквозь.

— Что случилось? — склонился к нему Барнвельт. — Где Зея?

Заккомир эхом вторил ему.

— Не знаю. Я же говорил, что в фехтовании я полный чайник! Одному чуваку я все-таки замочил по башке, но меч подруги сломался о его шлем, а больше я ничего не помню.

— Так и надо вам, — заметил Заккомир, когда ему перевели эти слова, кто ж применяет клинок легкий в манере столь прямолинейной? Но где же наша принцесса?

— Дайте подумать, — проговорил Тангалоа, прикладывая руку ко лбу. Прямо перед тем, как все это случилось, один из них ее сграбастал, а другой орал чего-то насчет того, чтобы брали обоих… В общем, все вопили, как оглашенные. Это все, что я знаю.

— Достаточно и этого, — заключил Заккомир. — Из слов сих понять мы можем, что схватили они ее. Мушая, беги скорей на верхний ярус и погляди, все ли корабли пиратские отошли от причала. Ежели нет, может, поспеем мы еще…

Но Мушая крикнула сверху через пару минут, что весь сунгарский флот уже вышел в море.

Королева была вне себя.

— Трусы! — визжала она. — Следовало бы казнить мне немедля всю вашу паршивую свору! Да и вас заодно, иноземцы несчастные! — добавила она, тыча пальцем в Барнвельта и Тангалоа, у которого была забинтована рука. — Что ж это за королевство без доурии — сброд бесполезный! И что это за доурия, подданные коей кровь свою не могут пролить за ради ее спасенья! Мерзавцы трусливые — вот кто подданные у меня! Всех сгною! Как жить они только могут, когда дочка моя ненаглядная пропала?

— Нет-нет, — встрял астролог Квансель. — Ваша Грозность, все, что случилось, давно предначертано было на своде небесном, и избежать того были мы не в силах. Взаимное расположенье Шеба и Рокира знаменовало собою…

— Заткнись, болван! Будет у тебя еще время для шарлатанства звездного, когда девочка моя вернется! Вот вы! — королева Альванди нацелила толстый палец на одну из перезревших министерш. — Как вы оцениваете сию халатность вопиющую?

— Госпожа, могу ли я молвить без страха?

— Молви, — буркнула королева, хотя свирепое выражение ее физиономии отнюдь не располагало к откровенностям.

— Тогда внимайте же мне, о величественная! То, что приключилось, и впрямь предопределено было, да только не тем, о чем толковал тут наш друг, звезды созерцающий. Вот уж пять царствований право носить оружье в краях наших женским лишь полом ограничивается. Так что от подданных полу мужеского нечего проку ждать в битве нежданной, в то время как женщинам вооруженным, хоть доблести и не занимать, силы да весу недостает, дабы выдержать натиск грабителей неистовых.

Королева вспыхнула:

— Радуйся, что выговорила ты у меня неприкосновенность спервоначала, иначе, клянусь шестью грудями Варзаи, разорвала бы я тебя на части собственными руками за речи твои изменнические! Но ладно, будем считать, что ничего ты не говорила. И чтоб больше никаких рассуждений отвлеченных, основы государства нашего подрывающих! Видится мне, что Рулинди снесен с лица земли будет, а головы жителей его станут кучами на том месте громоздиться, коли позволю я погасить свет тот немеркнущий, что проливает держава наша на весь сей жалкий мир, возвышая пол достойнейший до надлежащего места. Ну что — в поход, дабы спасти ее?

— Так и следовало бы поступить, — осторожно отозвалась министерша, да только сунгарцы, без сомненья, захватили Зею заложницею, замыслив либо в узде нас держать, либо выкуп получить богатый, и немедля жизни ее лишат, коли предпримем мы супротив них нападенье.

Верховная жрица Сехри пробурчала что-то насчет неизбежных расходов, а начальница амазонок запротестовала:

— Хоть никакие мужчины и не сравнятся с нами в неустрашимости, Ваша Грозность, Сунгар являет собою край опасный и непроходимый, по коему ни пешком не пройдешь, ни на корабле не проплывешь. Думается мне, что задача сия взывает более к хитрости, нежели к мощи оружья.

— Хитрости, говоришь? — повторила королева, уставясь той прямо в глаза. — Вроде как, скажем, посылки отряда малого в крепость сию призрачную, с целями якобы вполне невинными, а на деле ж с заданьем дочь мою вызволить?

Ее маленькие поблескивающие глазки остановились на Барнвельте.

— Ты, зер, заявился сюда с увереньями, будто собрался на море Ваандао искать камней гвамовых, что для возбужденья похоти всяких развратников служат. Приобрел ты корабль подходящий, набрал снастей охотничьих и людей нанял, а также, как шпионы мои доносят, купил курьерскую униформу подержанную. Уж она-то на что тебе сдалась? Не замыслили ли и вы оба коварство какое, дабы на Сунгар проникнуть переодетыми?

«До чего же шустрая дамочка», — подумал Барнвельт, одаряя королеву уклончивой улыбкой.

— Разве знаешь, когда какая вещь пригодится в жизни, Ваша Грозность?

— Уф! Принимаю отговорку твою за согласие. Так что, коли желаешь ты сего, ты сие и учинишь. Поручается тебе спасти принцессу из лап уголовников сунгарских!

— Эй, эй! — забеспокоился Барнвельт. — При чем тут мое желание? Я вроде как не вызывался в добровольцы!

— А кто сказал, что вызывался? Таков приказ мой и обязанность твоя святая! Прямо завтра и отправитесь.

— Да я и не подумаю никуда отправляться без Джо… моего друга Таджди, а он не выйдет в море, пока у него рука не заживет!

— Отсрочка такая фатальною оказаться может. Взамен предоставлю я тебе Заккомира.

— Буду только счастлив, — встрял Заккомир. — Сие такая честь — служить под началом великого Сньола!

Барнвельт бросил на юного кришнянина сердитый взгляд, после чего вновь обратился к королеве:

— Послушайте, мадам, я ведь не гражданин Квириба. Что помешает мне отправиться по своим собственным делам, как только я окажусь за пределами страны?

— А вот что: во-первых, Сньол из Плешча известен как тот, кто свято держит данное слово, а во-вторых, сотоварищ твой останется со мною заложником, дабы покорность твою неохотную подкрепить. Стража! Схватить их, да кликнуть палача с инструментами пыточными!

Две амазонки схватили Дирка за руки. Он хотел было вырваться, но женщины оказались довольно сильными, и пока он сумел перебороть земное убеждение, что пинать дам в живот некрасиво, другие стражницы облепили его так, что он вообще не мог двинуться. Остальные вцепились в Тангалоа, который даже и не пытался сопротивляться.

Вскоре появился уже известный тип с мешком на голове и притащил с собой жаровню, где накалялись рабочие части всевозможных клещей и прочих замысловатых приспособлений.

— Ну, — провозгласила Альванди, — подчиняетесь, иль потребны вам более болезненные доказательства воли моей?

— Да ладно, поеду! — вырвалось у Барнвельта. — Но если вы хотите, чтоб у меня что-нибудь вышло, расскажите мне про этот Сунгар. Ведь и впрямь существует какая-то связь между ним, торговлей янру и Квирибом? Вы знали пирата, с которым я тогда дрался, верно?

— Он прав, о попечительница моя грозная! — вмешался Заккомир. Вылазка предстоящая и без того опасна, чтоб сражаться с врагом вслепую по причине неведенья.

— Хорошо, — согласилась королева. — Отпустите их, стража, но приглядывайте как следует. Садитесь, друзья мои.

Знайте же, что янру — не что иное, как вытяжка из тех самых водорослей, что Сунгар образуют. И с самого основанья монархии нашей матриархальной, коли природа несправедливо создала пол мой меньшим по размеру, приходится нам неравновесье сие исправлять при помощи духов, что смешаны с летучей эссенцией, янру именуемой. Распространяются они, конечно, не между всеми без разбору, но любая дама, господин коей неповиновенье начинает выказывать, может получить толику духов оных в храме Матери-Богини, дабы отбившегося от рук супруга приструнить.

Основательница династии нашей, великая Деджаная, заслала в свое время отряд на Сунгар, тогда еще пустыню совершеннейшую из воды да водорослей, дабы возвести там фабрику плавучую и снадобье сие выделывать. Все шло как задумано, но только женщины наши не выдерживали зноя, сырости да зловония, и дело оное все больше и больше переходило в руки каторжников, сосланных в место сие уединенное искупать вину за преступленья свои. Со временем мужчины превзошли женщин числом своим втрое, чем не преминул воспользоваться один бунтовщик, преступник государственный, и стал прочих глупых мужчин к восстанью подстрекать, сказками улещивая про превосходство мужское средь дикарских народов. Так что учинили они восстанье оное и захватили фабрику, женщин низвергнув до положенья простых наложниц. (Что самое в сем ужасное — многим из них, видать, это по вкусу.) Флот наш они растрепали, а от нас вытребовали дань в обмен на жиденький ручеек янру. Пытались собирать мы терпалу, что вдоль побережья произрастает, дабы от их ненасытности отделаться, да, как оказалось, лишь на Сунгаре трава сия должными качествами обладает.

С той самой поры Сунгар для нас, что бельмо на глазу. Не только выжимает он из нас соки последние за чудесное сие вещество, но и убежищем служит недовольным нашим мужчинам. А посему населенье его увеличилось заметно и, помимо выделки янру, нашло себе и другие занятия — к примеру, охоту на гвамов и пиратство обычное. В годы правленья предшественницы моей непосредственной предводитель их, по имени Авасп, дела завел с Дюром, вследствие чего Дюр стал платить дань в обмен на обещанье его корабли не трогать, а всем остальным же на море Ваандао пакостить нещадно. Таким образом достиг Дюр монополии полной не только на море Ваандао собственном, но и во всех водах сего полушария.

Каких только личностей невиданных не сыщешь в ужасающей сей крепости! Не только квирибцы беглые, но и обитатели хвостатые болот Колофтских, даже земляне и иные созданья из глубочайших глубин космоса нашли здесь приют. Когда умер Авасп, предводитель на место его был избран как раз из таких отвратительная чешуйчатая тварь с планеты, Осирисом именуемой, чудище жуткое по прозванью Шиафази, кое, как молва идет, основало там правленье железное одним лишь страшным могуществом неких чар своих умственных. И так далеко и широко Шиафази оный раскинул щупальца предприятья своего, что даже с Землею снадобьем сим торгует, богатство сколотивши, Дакхака достойное.

Несмотря на все понукания королевы, не отплыли они ни завтра, ни послезавтра.

Для начала, прознав про истинные цели предстоящей экспедиции, половина экипажа попросту испарилась в неизвестном направлении, так что пришлось набирать и обучать новых людей. Один из них, бойкий юнец по имени Занзир, хвостом ходил за Барнвельтом, задавая бесчисленные вопросы. Польщенный, Барнвельт уделял ему львиную долю своего времени, пока Тангалоа не предостерег его относительно возможных последствий фаворитизма, и Дирку пришлось в равной мере распространить свое покровительство на остальных членов экипажа.

Нанял он также и нового боцмана, Часка, — коренастого, неулыбчивого типа, с обломанными корешками вместо зубов и поблекшими до оттенка светлого нефрита волосами. Часк сразу взялся за матросов и вскоре превратил их в настоящую команду, достаточно ловко обращающуюся с веслами и парусом. Все шло гладко, пока однажды, когда Барнвельт сидел в каюте, не послышался шум потасовки. Выскочив наружу, он увидел, что Часк у фальшборта растирает кулак, а Занзир валяется рядом, уткнувшись окровавленным носом в шпигат.

— Поди-ка сюда, — бросил Дирк Часку и, когда тот оказался в каюте, выдал ему по первое число: — …и с экипажем чтоб обращаться по-человечески, ясно? На моем судне никакой жестокости не будет!

— Но, капитан, этот сопляк обсуждает мои команды, болтает, будто лучше меня разбирается в том, на что я всю жизнь положил…

— Занзир — смышленый парнишка. С ним лучше действовать похвалой, а не принуждением. Ты же не боишься, что он отнимет у тебя работу, верно?

— Но, зер, изо всех соображений возможных никак не могу я вести корабль, общественному клубу подобный, где у каждого есть право голоса при маневре. И ежели те, кто кораблем командует, дозволяют морякам простым на одну доску с собою становиться да каждый приказ подвергать обсужденью, недалеко и до беды…

Несмотря на некоторые сомнения в собственной правоте, Барнвельт решил проявить твердость.

— Это приказ, Часк. На судне все будет по-моему.

Часк удалился, что-то ворча себе под нос. Таким образом, жить матросам стало полегче, хотя подготовка их при этом, конечно, заметно пострадала.

И вот наконец «Шамбор» отвалил от дамовангского причала с Барнвельтом и Заккомиром на борту, а Тангалоа, окруженный амазонками, помахал им здоровой рукой с берега.

Барнвельт уже располагал всеми позициями составленного им списка специального снаряжения, которое, как он надеялся, должно было несколько облегчить предстоящую задачу. Сюда входили дымовые бомбы, сработанные местным пиротехником из спор ясувара, и легкие мечи с петлей посредине клинка, которая позволяла сложить оружие пополам и уместить в голенище курьерского сапога. Оружие это, конечно, заметно уступало обычному мечу. И не только размерами, но и по той причине, что петля представляла собой весьма слабое место, а на рукояти не доставало должной гарды. Барнвельт, однако, сомневался, что пираты пустят его к себе нормально вооруженным.

Запасся он также сундуком золота и всяких драгоценных побрякушек в качестве презента Шиафази от королевы Альванди и письмом, в котором запрашивались условия освобождения Зеи. Кришнянский квадрант, простой, но крепкий и довольно точный, должен был послужить дополнительным средством для определения географической широты.

Заккомир, одетый в точности, как Барнвельт, и прямо-таки неузнаваемый без своего обычного макияжа, размахивая складным клинком, обратился к Барнвельту:

— Владыка мой Сньол, не научите ли меня владеть сим мечом надлежащим образом? Ибо согласно законам нашим никогда не имел я возможности школу такую пройти. То была просто случайность, что не зарезали меня тогда налетчики. Всегда лелеял мечту я несбыточную быть женщиной — то есть не женщиной из краев ваших, что равны по положению нашим мужчинам, а женщиной квирибскою — и вести себя грубо, по-женски: ругаться забористо да свысока на других поглядывать. Эх, быть бы мне высижену в вашей стране, где обычай долею такой мужчин наделяет!

По крайней мере, подумал Барнвельт, парнишка испытывал желание учиться.

Первый этап плавания оказался нетрудным, поскольку преобладали попутные западные ветры, которые легко несли «Шамбор» вдоль побережья Квирибского полуострова, где над белой каймой пены, окружавшей скалистые мысы, темнели чахлые, уродливые деревца. Заккомира пару дней потошнило, после чего он расстался с морской болезнью навсегда. Они зашли в Ноджур, чтобы пополнить запасы.

Барнвельт изучал свой навигационный справочник и осваивался с управлением «Шамбором». В самом недалеком будущем ожидалось полнолуние всех трех лун сразу, что должно было вызвать действительно высокий прилив. Случалось такое лишь раз за несколько кришнянских лет.

По корпусу и рулевому управлению суденышко было вполне сравнимо с теми яхтами, с которыми Барнвельту приходилось иметь дело на Земле. Парус, однако, сильно отличался — латинского типа, асимметричный и высокий, в противовес симметричным латинским парусам в Маджбуре и прямоугольникам с более бурных северных морей. Выглядел парус, конечно, весьма романтично, но использование его по назначению являлось просто-таки мукой мученической. Сочетая в себе множество недостатков как прямого, так и косого парусного вооружения, он практически не вобрал в себя их преимущества.

Часк пояснял:

— Капитан, есть шесть способов поворота с латинским парусом, и все как один никуда не годятся. Будь у нас оснастка из тех, коими в Маджбуре пользуются, где короткие стороны паруса одинаковы, могли бы мы увалиться, шкоты потравивши, и брас носовой отдать, а кормовой выбрать, дабы нижний угол паруса поднялся, а верхний опустился, сами меж тем через фордевинд поворачивая. Но с этой оснасткою надлежит нам либо вообще убирать парус, вооружая заново его с другой стороны мачты, либо половину матросов на галс ставить и оттягивать его к корме, дабы рею торчмя поставить и вкруг мачты обвести. И все ж таки в штилевых краях, куда направляемся мы, парус сей высокий ценен тем, что позволяет слабые ветра верховые улавливать.

Наконец они достигли оконечности полуострова, где, словно броня на спине некоего доисторического чудища, в море сбегали предгорья Зоры. Здесь они взяли право на борт и в галфвинд направились к югу. Барнвельт лишь изредка посылал матросов на весла — исключительно для поддержания дисциплины, — стараясь их пока не переутомлять. Их силы могли очень потребоваться в дальнейшем. К тому же волнение было чересчур сильным, чтоб от весел имелся особый прок.

Потом изумрудная зелень воды превратилась в сероватую голубизну, ветер стих, и они целый день двигались на веслах в тумане, из которого непрестанно сыпал теплый мелкий дождичек. Чтобы пополнить запасы питьевой воды, они растянули над палубой брезент.

Барнвельт стоял в самом носу, напряженно всматриваясь в серую пелену тумана, когда «Шамбор» неожиданно содрогнулся словно врезался в отмель. С кормы донеслись вопли матросов!

В воде у левого борта стремительно ускользало прочь какое-то продолговатое тело. Покрытое серо-стальной кожей, оно могло принадлежать киту или водяному змею. Через секунду блестящий холм, вздыбившийся у самого борта, исчез под водой.

Долетевший с кормы пронзительный визг заставил Барнвельта резко обернуться. Там прямо из воздуха (поскольку то, на чем она держалась, было скрыто туманом) возникла крокодилья голова с челюстями достаточной величины, чтобы заглотить человека одним махом. Голова склонилась набок и метнулась вниз, к палубе, таща за собой колоссальных размеров шею. Хлоп! сомкнулись челюсти, утаскивая в туман визжащего матроса.

Барнвельт поначалу настолько растерялся, что не сумел ничего предпринять, пока жертва летела в море. Затем он схватил запасное весло и бросился на корму, но опоздал. Вопли несчастного резко оборвались, когда чудовищная голова исчезла под водой.

— Навались! — рявкнул Часк, и гребцы резко зарыли весла в воду.

Расстроенный Барнвельт отдал приказ держать на палубе вооруженных копьями вахтенных на случай подобного нападения. Ненадолго вернувшись обратно на нос, он торопливо направился в рубку.

Он уже открывал дверь, когда шарканье ног и покашливание у него за спиной заставили его оглянуться. Это был Занзир, а с ним еще трое матросов.

— Капитан Сньол, — начал Занзир, — мы тут с парнями подумали и решили, что лучше бы нам поворачивать назад, к дому.

— Что?! — опешил Барнвельт, уверенный, что ослышался.

— О да, так постановили мы. Разве не так, кореша? — обратился Занзир к матросам, и те согласно закивали. — Некоторым из нас дурно от всей этой слякоти. У многих семьи дома остались. Лезть сквозь гибельный туман сей в царство не указанных в лоции рифов и кровожадных разбойников…

— И неведомых смертоносных чудищ, не забывай! — напомнил один из корешей.

— И неведомых смертоносных чудищ вроде того, что сейчас уволок сотоварища нашего. Это затея, смысла лишенная, а посему уверены мы, что, будучи добрым дружком нашим…

— Который считает, что мы ничуть не хуже его, — ввернул все тот же подсказчик.

— Который считает, что мы ничуть не хуже его, обратите вы вниманье на совет наш и вернете нас по домам отчим. Верно, кореша?

Троица подтвердила, что верно.

— Будь я проклят! — пробормотал Барнвельт. — Нет, назад мы не повернем. Обо всех опасностях вас предупреждали еще до отплытия, и теперь вам придется через них пройти.

— Но, кэп, старина, — удивился Занзир, кладя ладонь на руку Барнвельта, — разве нету промежду друзьями доверья взаимного, разве не могут они уважить друг друга при случае? Мы же проголосовали и большинством голосов четыре к одному…

— Вернись на свое место и принимайся за работу! — резко сказал Барнвельт, стряхивая руку Занзира. — Командую здесь я, и клянусь задницей Кондиора, я сейчас… я сейчас…

— Это в смысле, что не станете поворачивать? — проговорил Занзир с разочарованно-изумленным видом. — Даже чтоб уважить друзей?

— Вали отсюда! Эй, Часк! Пусть они у тебя поработают как следует, а если кто начнет трепаться насчет возвращения, сразу наказывай!

Матросы удалились, бросая хмурые взгляды на Барнвельта, который, подавленный и злой, прямо-таки ворвался в рубку и углубился в навигационные расчеты. Вот что случается, когда фамильярничаешь с подчиненными! Все просто замечательно, пока дела идут гладко, но в тяжелую минуту положиться на них можно не больше, чем на веревку из песка. Все это он, конечно, и раньше слышал, но на веру не брал, уверенный, что подобные теории служат только для оправдания аристократических и диктаторских замашек. Теперь матросы, конечно, разобидятся — и вовсе не без причины: он всегда позволял им думать, что они могут поступать по-своему, а потом столь жестоко разочаровал.

— Не по нраву мне все это, — проговорил Заккомир, опасливо всматриваясь в туман сквозь окна каюты. — Варзая его знает, на какой стороне пролива Палиндос подойдем мы к берегу, ежели и впрямь не наскочим на скалы. Были б только средства некие поточней определить положенье наше между востоком и западом!

Барнвельт поднял взгляд от начерченной собственноручно карты, которую как раз сравнивал с имеющейся в справочнике, и чуть было не брякнул что-то насчет морских хронометров и радиосигналов, когда вдруг вспомнил, где находится. Вместо этого он сказал:

— До южного побережья моря Садабао, по меньшей мере, несколько часов ходу. Незадолго до того, как мы войдем в опасные воды, я прикажу грести потише и бросать лот.

— Будем надеяться, что сие у вас выйдет, зер! Прахом пойдут помыслы наши выручить деву из беды, коли мчимся мы со стремительностью бесшабашной ради того лишь, чтоб конец свой найти в утробе безвестного чудища морского.

— Уж не влюблен ли ты в Зею? — поинтересовался Барнвельт подчеркнуто небрежно, хотя сердце у него при этих словах гулко забилось.

Заккомир натянуто улыбнулся:

— О нет, только не я! Из-за долгого знакомства почитаю я ее за сестрицу и готов дарить всею привязанностью братскою. Но любовь, как промежду мужчиной и женщиной? Быть супругом королевы не так-то просто. Не хотелось бы мне принадлежать той, кою обычай наш понуждает нареченного своего на смерть отправлять в конце года. Маленькая фрейлина Мулая, кою видели вы во дворце, и есть суженая моя, ежели получится у меня убедить ее предложенье мне сделать.

У Барнвельта подобный ответ вызвал очевидное облегчение, хотя он прекрасно представлял себе всю глупость ситуации, раз уж сам никак не намеревался жениться на Зее. Углубившись в карты, он вдруг уловил некое пощелкивание, которое определил как стук зубов Заккомира.

— Что, замерз? — бросил он.

— Нет, просто б-боюсь. Следовало бы мне скрывать от вас свою слабость мужскую.

Барнвельт похлопал его по спине.

— Выше нос — все мы когда-нибудь чего-нибудь боимся!

— Как, даже вам, великому и бесстрашному Сньолу, ведом страх?

— А ты как думал! Если б ты знал, как я перетрусил, когда в одиночку бился с шестью прихвостнями Ольнеги! Возьми себя в руки!

Заккомир взял себя в руки чуть ли не со слышимым хрустом, и Барнвельт продолжил свои вычисления. Когда по его расчетам они достаточно приблизились к проливу Палиндос или примыкающим к нему берегам, он распорядился делать замеры глубины. В первый раз лот коснулся дна на четырнадцати метрах. Здесь они замедлили ход и осторожно пробирались вперед, пока глубина не уменьшилась до пяти метров и им не показалось, что в отдалении слышится слабый шум прибоя. Тут они окончательно застопорились и стояли на якоре, пока не потянул свежий северный ветерок, который быстро разогнал клочья тумана.

— Разве не говорил я, что вы непогрешимы! — вскричал Заккомир, которому происходящее явно прибавило куражу.

Пролив Палиндос показался в прямой видимости к юго-востоку от них. Пролив этот разделялся островом Фоссандеран на два прохода: восточный использовался для судоходства, западный был заметно уже, и пометка в лоции Барнвельта гласила, что минимальная глубина достигает здесь всего двух метров, — слишком мелко даже для «Шамбора» (конечно, при соответствующем уровне прилива).

Заккомир прибавил:

— Никак не уразумею я, как же вы, выходец из Ньямадзю, где нет столь обширных водных просторов, сумели добавить и искусство мореплавательское к прочим своим достиженьям?

Барнвельт это замечание проигнорировал, поскольку они уже хорошим ходом шли восточным каналом, закрытые от ветра. Указывая на Фоссандеран, Заккомир заметил:

— Говорят, что на острове сем богатырь Карар спарился как-то с самкою екия и от союза их пошел род зверолюдей с телами человечьими, но головами звериными. Доносят также, что чудища оные все еще устраивают шумные гульбища свои при определенных сочетаньях астрологических, с битьем в барабаны и звоном цимбал, трепетать моряков заставляя ночами долгими.

Барнвельт припомнил екия, которого видел в маджбурском зоопарке, хищника размером с земного тигра, но больше похожего на шестиногую норку-переростка.

— А почему там до сих пор кто-нибудь не высадился и не узнал поточней? — спросил он.

— Знаете, зер, но мысль такая никогда не приходила мне в голову! Когда нынешняя наша задача разрешена будет, кто знает, за что мы еще возьмемся? Под вдохновенным началом вашим чувствую я отвагу достаточную, чтоб самому с самкою екия спариться!

«Ну-ну, только если ты рассчитываешь на мою непосредственную помощь в подобном эксперименте, то ты жестоко ошибаешься», — подумал Дирк.

Когда они попали в полосу затишья между западными и северо-восточными пассатами, заметно потеплело, а воздух нес еще больше влаги. Из-за штилей приходилось днями идти исключительно на веслах. Барнвельт проверил запасы продовольствия и воды и забеспокоился.

Кришнянские летучие рыбы, которые действительно летали, хлопая суставчатыми крыльями, а не просто планировали, как земные, предпочитали парить подальше от суденышка. Раз Барнвельту довелось увидеть свою условную добычу — гвама. Гвам, раздвигая воду, словно плуг, гнался за стайкой морских тварей поменьше, накалывая их на когтистые щупальца и отправляя в утробу. Барнвельт заметил:

— После подобного зрелища сунгарцы вовсе не кажутся такими уж страшными.

Все чаще стали попадаться плавающие в воде островки терпалы, после чего на горизонте возникла ломаная полоска громоздящихся корабельных остовов. Когда «Шамбор» чуть приблизился к этим корабельным скелетам, водоросли стали столь густыми, что меж их скоплениями пришлось лавировать, поворачивая то вправо, то влево. Где-то впереди, в туманной дымке, и скрывалась цитадель сунгарских пиратов. Наверняка там была Зея, а не исключено, что и Игорь Штайн.

Сунгарцы, очевидно, проникали в свое убежище и покидали его посредством некого канала. Барнвельт надеялся обнаружить этот проход, просто обойдя плавучий континент по периметру. И вот, достигнув первого судна, сидящего в плену у водорослей (это был примитивный мореходный плот с вяло трепыхавшимся на легком ветерке обрывком паруса), они взяли правей и осторожно двинулись вдоль края терпалы к западу. Слева водоросли представляли собой плотную слизистую массу коричневого цвета, поддерживаемую на плаву гроздьями похожих на виноградины газовых пузырьков.

Глянув поверх другого борта, Барнвельт уловил какое-то движение. Рядом с «Шамбором» плыла пятнистая угреподобная тварь.

— Фондага, — пояснил Часк. — Ядовитый укус ее — смерть мгновенная, а они тут кишмя кишат.

Барнвельт завороженно следил за грациозными движениями твари.

Где-то через полдня подобного плавания Часк крикнул в каюту:

— Зер, впереди корабль!

Барнвельт вышел на палубу. Похоже, это была галера, длинная и многовесельная. Матросы «Шамбора» вполголоса переговаривались и в испуге тыкали в нее пальцами. Барнвельт с Заккомиром вернулись в каюту и надели курьерские костюмы (кришнянину тоже заранее раздобыли форму). Заккомир сначала не хотел надевать под куртку тонкую кольчугу, отговариваясь тем, что она стесняет движения, а при падении за борт попросту его утопит. Но Барнвельт настоял на своем. Перед выходом он напомнил:

— И не забудь наши новые имена. Меня как зовут?

— Гоззан, зер. И вот еще что, господин мой: должен признаться я, что ужаса клещи вновь горло мне крепко перехватили. Ежели запнусь я иль дрогну, столкните меня лучше в воду, иначе замысел ваш под угрозою окажется из-за робости моей презренной!

— Ты неплохо держишься, сынок, — успокоил его Барнвельт и снова вышел на палубу.

Когда они приблизились к галере, Барнвельт увидел, что стоит она прямо у входа в тот ведущий внутрь Сунгара канал, который он намеревался отыскать. Пара толстых канатов сбегала с ее кормы в обширную массу терпалы, которая на первый взгляд казалась неотъемлемой частью Сунгара. Когда они подошли еще ближе и услышали скрежет взводимой катапульты, обнаружилось, что огромный ком терпалы, к которому была пришвартована галера, существует отдельно от всего остального. Барнвельт гадал: уж не является ли он своеобразной затычкой, перекрывающей вход в канал на случай нападения.

Палуба галеры заметно возвышалась над маленьким «Шамбором», а длиной превосходила его чуть ли не втрое — метров тридцать или сорок, по расчетам Барнвельта. Когда над фальшбортом галеры возникла какая-то физиономия и «Шамбор» окликнули, Дирк небрежно прислонился к мачте и отозвался:

— Курьер компании «Межроу Гурардена» с товаром и посланьем от доурии Альванди Квирибской для Шиафази, предводителя Сунгарского!

— Подходи к борту! — распорядилась физиономия. Вскоре на палубу «Шамбора» шлепнулась веревочная лестница, а за ней последовал и сам обладатель физиономии — субъект в шлеме и грязных белых шортах, на шее у которого на цепочке болтался некий знак различия. Несколько других сунгарцев перегнулись через борт галеры, наведя на палубу «Шамбора» взведенные арбалеты.

— Добрый день, — вежливо поздоровался Барнвельт. — Ежели изволите пройти вы в каюту, зер, я покажу вам наш груз, может, капля доброго фалатского вина малость преуменьшит тяжесть задачи вашей?

Субъект, выполняющий сейчас обязанности таможенника, подозрительно покосился на Барнвельта, но досмотр провел без придирок. Затем он принял вино, буркнул что-то в знак благодарности и отпустил «Шамбор» с миром, подсадив на него одного из своих людей в качестве лоцмана.

Они медленно поползли вверх по каналу. Гребцы между взмахами весел нервозно поглядывали на скопище кораблей и прочих плавучих сооружений, которые вырисовывались в паре ходдов впереди. Из этого нагромождения то тут, то там поднимались тонкие струйки дыма, застывая в стоячем воздухе и застилая низкое красноватое солнце.

У одного из берегов канала они заметили небольшую валкую шаланду, которая служила для весьма любопытных целей. С борта шаланды сбегала цепь, прикрепленная к панцирю некого морского создания вроде гигантской черепахи. Чудище перебирало ластами, медленно продвигалось вдоль края терпалы и поедало водоросли, шумно отхватывая своим клювом огромные кусищи. Экипаж шаланды направлял существо баграми. Барнвельт нацелил на чудище свою камеру, жалея, что нельзя остановиться и познакомиться с ним поближе.

— Так вот, оказывается, как, — сказал Заккомир, бросая взгляд через плечо, дабы удостовериться, что стоящий на руле сунгарец находится вне пределов слышимости, — негодяи сии сохраняют канал свой от зарастанья водорослями, что способны перекрыть выход! Как поступим мы, коли события пойдут не по плану? Ежели, к примеру, «Шамбору» удирать придется до окончания миссии нашей, бросив нас в руках у злодеев?

Барнвельт задумался.

— Если получится, попытаемся встретиться потом у того парусного плота, что миновали рано утром. Узнаешь его, Часк?

— О да, зер! Но как, в сунгарскую ловушку угодивши, добраться до оного места условленного? Не можете же вы летать, крыльев не имея.

— Не знаю. Вероятно, если получится украсть какую-нибудь лодочку, можно попробовать на шестах пробраться сквозь водоросли…

И вот наконец они добрались до конца канала, где перед ними раскинулся самый удивительный плавучий город, который кто-либо из них видел, крепость Шиафази.

«Шамбор» обогнал еще одну шаланду, нагруженную высокой копной свежескошенной терпалы. Вонь подсыхающих водорослей напомнила Барнвельту ароматы коровника в округе Чатагуа. На острой корме шаланды, покуривая, развалился какой-то тип, который без особого интереса проводил взглядом уходящий вперед «Шамбор».

Вскоре показались боевые галеры сунгарцев, пришвартованные аккуратными рядами в соответствии с классом. По соседству с ними, рассыпавшись там и сям среди опутанных водорослями корабельных остовов, пристроились старые посудины без мачт, приспособленные сунгарцами под жилье. Между ними виднелись плоты и блокшивы, построенные из разномастных обломков и досок, добытых при разборке старых корпусов. Поскольку дерево при этом попадалось самого разного возраста, происхождения и сильно разнилось по оттенку, то с виду эти плавучие сооружения напоминали лоскутное одеяло.

За ближайшим блокшивом, почти скрываясь за ним, громоздились плоты и баржи, назначение которых выдавали дым, вонь и шум, доносившиеся оттуда. Это и была та фабрика, где терпала перерабатывалась в наркотик под названием янру.

Все это чудовищное нагромождение кораблей живых и кораблей мертвых опутывала сложная система всевозможных мостков, переходов и лестниц. На палубах жилых посудин двигались женщины и играли дети. На малышах были веревочные вожжи на случай, если они свалятся за борт. В неподвижном воздухе висели ароматы стряпни.

Барнвельт прошептал Заккомиру:

— Не забудь, действуем по сигналу: «Время идет».

Теперь корабли сунгарцев окружали их со всех сторон. Барнвельт сразу понял, как определить те, что еще использовались для плавания. Достаточно было посмотреть: заросло ли судно водорослями по самые борта или же окружено пространством чистой воды, в которую можно опустить весла. По его расчетам, у сунгарцев было двадцать с лишним боевых кораблей, не считая мелких парусников, грузовых транспортов и прочих вспомогательных плавсредств.

Сунгарец на корме подвел «Шамбор» к группе из трех самых крупных галер, какие им только пока попадались, пришвартованных борт о борт, посудин, вполне сравнимых по размерам с маджбурским «Джунсаром». Положив право на борт, лоцман обогнул их и направил «Шамбор» к небольшому плавучему причалу, что лежал на воде у борта ближайшей квадриремы.

— Швартуйтесь тут, — распорядился лоцман. Пока экипаж «Шамбора» выполнял это предписание, проводник спрыгнул на причал и взбежал по мосткам на палубу галеры, где о чем-то переговорил с караульным. Через некоторое время он вернулся и объявил Барнвельту:

— Дозволено вам, взявши столько людей, сколько потребно, дабы нести вон тот сундук, на палубу взойти и там ожидать милости нашей!

Барнвельт махнул рукой. Четверо матросов взялись за концы шестов, привязанных по бокам сундука, и с кряхтением подняли его. Барнвельт в сопровождении лоцмана ступил на причал. Заккомир держался позади. У входа на трап среди матросов возникла небольшая перебранка, поскольку конструкция оказалась узковатой, и им пришлось втиснуться по двое между концами шестов, чтобы уместиться на трапе.

Оказавшись на палубе, они опустили свою ношу и уселись на нее. Рассчитанные на четырех гребцов скамьи пустовали, а весла были уложены под продольным мостиком между ними, но впереди в рубке ощущались какие-то признаки жизни. Через некоторое время к ним подошел человек, знак на шее которого свидетельствовал о неком довольно значительном чине.

— Давайте сюда письмо верховному адмиралу! — потребовал он.

— Был бы рад, — ответствовал Барнвельт, — да велено мне доставить все это добро только Шиафази лично. Иначе королева Альванди никакой ответ не сочтет подлинным, ибо желает знать, с кем имеет дело.

— Уж не собрался ли ты командовать мною? — угрожающим тоном буркнул чин.

— Нисколько, зер. Я только лишь повторяю, что она мне велела. Ежели не устраивают вас сии условия — что ж, разбирайтесь с нею сами. Мое дело с краю.

— Хм. Должен узнать я мнение верховного адмирала Шиафази.

— Скажите ему еще, что королева потребовала показать мне Зею, чтоб я лично удостоверился в ее здравии.

— Не многовато ли хочешь, а? Не удивлюсь я, коли Шиафази вообще прикажет бросить тебя фондагам!

— В моей работе такие возможности ничуть не исключены, — с деланным безразличием отозвался Барнвельт, хотя сердце его учащенно забилось, а колени задрожали.

Чин удалился, перебравшись по мосткам на соседнюю галеру. Барнвельт с пятью своими спутниками остался ждать. Солнце — ярко-красный шар в туманном мареве — коснулось горизонта и принялось постепенно проваливаться за него. Барнвельт, который то и дело исподтишка включал камеру, как кинематографист пожалел о наступлении темноты (в вечернем освещении от «Хаяши» толку было мало), хотя та значительно повышала шансы на успех в случае неожиданного бегства.

Когда солнце окончательно скрылось и Каррим, самая близкая и яркая изо всех трех лун, бледно засветился над горизонтом на востоке, чин вернулся и объявил:

— Следуйте за мною!

Матросы взгромоздили свою ношу на плечи и вслед за Дирком и Заккомиром перешли по мосткам на соседнюю галеру. Там чин провел их вперед, к большой рубке между передней мачтой и форштевнем. Караульный распахнул дверь и посторонился.

Бросив на караульного взгляд, Барнвельт неожиданно вздрогнул: перед ним стоял Игорь Штайн.

Хоть полуосознанно он и ждал некой встречи со Штайном, при виде босса на Барнвельта чуть не напал столбняк. Он приостановился, по-дурацки вытаращив глаза и ожидая какого-то знака или слова в подтверждение, что его узнали, пока остальные толпились у него за спиной.

Действительно ли Штайн присоединился к пиратам, а если так: не донесет ли на Дирка? Или то был просто способ проникнуть на Сунгар с какими-то профессиональными целями? Или Барнвельт попросту обознался?

Нет, это была определенно та самая, в сеточке морщин физиономия кирпичная краснота ее явственно бросалась в глаза даже в полумраке, те самые пронзительно-голубые глаза, те коротко подстриженные усики цвета тронутой ржавчиной стальной мочалки. Штайн даже не пытался маскироваться под кришнянина, налепив на лоб накладные антенны, хотя и был в кришнянском наряде.

Босс, не говоря ни слова, ответил на замешательство Барнвельта недоуменным взглядом.

— Ао, господин Гоззан! — поторопил стоящий позади Заккомир. Дирк очнулся и перешагнул через высокий порог каюты. Внутри по причине недостатка дневного света уже зажгли лампы. Посреди каюты стоял широкий штурманский стол, вокруг которого расположились три фигуры. Первая из них принадлежала долговязому кришнянину, вырядившемуся в нечто вроде пончо большой кусок ткани с дырой для головы и лабиринтным узором по краю. Другой был тоже кришнянин, правда не такой высокий и в шортах.

А третий оказался ящероподобным осирианином, очень похожим на Сишена, встреченного Барнвельтом в Джазмуриане. Только данный экземпляр, по-видимому, плевать хотел на все осирийские представления о нормах приличия, поскольку никакой раскраски поверх чешуи у него не наблюдалось. Дирк сразу догадался, что это и есть Шиафази.

Барнвельт судорожно сглотнул, дабы прочистить порядком пересохшую глотку. Его пугал даже не весь тот жуткий бедлам, который должен был вот-вот здесь начаться, а, скорее, вероятность упустить в суматохе что-нибудь существенное, из-за чего всем им могла грозить гибель.

Матросы уселись было на поставленный на пол сундук, но субъект в пончо приказал на каком-то диковинном диалекте:

— Моряки пусть выйдут и обождут на палубе!

Чин, который привел их в каюту, затворил и запер на засов дверь, после чего вытащил из ящика штурманского стола письменные принадлежности. Барнвельт предположил, что он являлся кем-то вроде ординарца или адъютанта, в то время как остальные трое сунгарцев действительно командовали здесь всем парадом.

— Посланье ваше! — раздался сухой, шелестящий голосок, который едва можно было разобрать. Голосок принадлежал осирианину.

Барнвельт извлек из-под куртки письмо королевы и вручил его Шиафази, который, в свою очередь, передал бумагу адъютанту, распорядившись:

— Зачти.

Адъютант откашлялся и зачитал:

«От Альванди, милостию богини Варзаи королевы Квирибской — Шиафази, предводителю и прочая.

Удивлены и удручены Мы, что в пору мира промежду вами и Нами люди ваши свирепый разбой учинили, ворвавшись в столицу Нашу Рулинди и граждан Наших грабя и убивая, а также лицо похитивши неприкосновенное — дочь Нашу, принцессу Зею коронованную.

Исходя из сего, требуем Мы, под страхом ужасных последствий гнева Нашего, немедля принцессу освободить и либо своими силами в пределы Наши доставить, либо доверенным подателям посланья сего деяние оное перепоручить. А помимо того требуем Мы объяснений должных столь низкого акта хищнического, а также удовлетворенья ущерба, безвинным подданным Нашим причиненного.

Если же, однако, пролегли между нами некие материи, в коих чувствуете вы себя обиженными, держим Мы двери Наши открытыми, дабы жалобы разумные выслушать. А с целью заверить, что даже сие деянье преступное чаши доброй воли Нашей не иссушило, с доверенными курьерами шлем Мы вам дары щедрые. Приказанья отданы им следующие: только вам в собственный руки сие посланье и дары сопутствующие вручить, только из рук ваших собственных ответ убедительный принять, и ни в коем случае в обратный путь не пускаться, своими глазами принцессу не узревши и в здравии ее лично не удостоверившись».

На несколько секунд в каюте воцарилась тишина. Барнвельт почувствовал, что королева поставила его в довольно дурацкое положение, с ходу разразившись потоком гневных требований и угроз и лишь под конец весьма невнятно намекнув, что предлагает выкуп и заплатит при необходимости еще. Хотя что было бедной старушке делать? Она пыталась сорвать банк с двойками на руках.

Он выступил вперед, отпер сундук и поднял крышку. Сунгарцы столпились вокруг него, заглядывая внутрь, перебирая монеты, поднося отдельные побрякушки к окнам и лампам, чтоб получше их рассмотреть. Барнвельт очень надеялся, что они не обратят внимания на явное несоответствие между объемом драгоценностей и размерами сундука. Хоть и по весу, и по цене дань была более чем приличная, но золото все же металл тяжелый, и в земном дорожном чемодане все это добро едва закрыло бы дно.

Наконец Шиафази оторвался от сундука со словами:

— Внимание, джентльмены. Согласны ли вы, что письмо наше, уже приготовленное, отвечает на все вопросы, поднятые сим посланием?

Кришнянин в пончо согласно кивнул головой. Кришнянин в шортах, однако, колебался:

— Зеры, мыслится мне все ж, что не уделили мы вниманья должного моему предложенью. Принцесса — ключ к богатствам Зоры, и проклянем мы еще тот день, когда ключ оный выскользнет из пальцев наших, задрожавших от нетерпенья…

Говорил он на квирибском диалекте.

— Довольно, Урган! — прервал его осирианин. — Не секрет также, что немало ключей подобных в замках поломано было, когда, хоть и не подходили они, пытались повернуть их силою. Успеем мы еще обсудить твое предложенье, ответа от старой карги ожидаючи.

В ходе этого диалога адъютант успел достать из ящика небольшого письменного стола, стоящего у стены, другое письмо. Теперь вместе с письменными принадлежностями он вручил его Шиафази. Пиратский предводитель подписал бумагу, после чего адъютант запечатал конверт и вручил Барнвельту.

— Вот ответ наш, — объявил Шиафази. — На случай, ежели волею судьбы утеряно оно будет прежде, чем доставить ты его сумеешь, передай Альванди следующее: дочку ее отпустим мы целою и невредимою на двух условиях. Первое: если контракт наш, продажи янру касающийся, изменен будет в сторону увеличенья цены, дабы возросшие наши издержки компенсировать. И второе: если выдаст она нам двух бродяг, при дворе ее ныне обретающихся, кои именуют себя Сньол из Плешча и Таджди из Вьютра. Для освобожденья принцессы условие сие последнее повдумчивей рассмотреть следует. Подробности письмом утрясаются.

Барнвельт почувствовал, как стоящий сбоку Заккомир вздрогнул, когда до него дошел смысл этого требования. «Уж не в знаменитом ли осирианском псевдогипнозе дело», — соображал Барнвельт. Шиафази мог применить его на Штайне и теперь с той же целью рассчитывал наложить лапу и на них с Тангалоа, чтобы по-тихому покончить с их попытками исследовать Сунгар, а заодно и приспособить к делу, превратив в пиратов. Штайна, скорее всего, подвергли этой процедуре еще на Земле, чтоб был посговорчивей.

— По-моему, это все… — начал было Шиафази, но Барнвельт возразил:

— Мы так и не видели принцессу, зер.

— Конечно, не видели! Да кто ты такой, чтоб тут условия мне ставить?!

— Погодите, — вмешался низенький кришнянин, которого звали Урган. Сие вполне резонно и ничуть нам не повредит. Ежели откажем мы, эта ведьма решит, что скормили мы ее дочку фондагам, и переговоры на цельную вечность растянутся, покуда будет истину она вызнавать.

Субъект в пончо нетерпеливо сказал:

— Давайте решать скорей, обед стынет.

После короткого совещания сунгарских боссов адъютант отворил дверь и переговорил со стражником. Барнвельт услышал удаляющиеся шаги.

— Курить тут у вас можно? — поинтересовался он. Получив разрешение, Барнвельт пустил портсигар по кругу.

Все взяли по сигаре, за исключением осирианина. Чтобы скрыть охватившее его возбуждение, Барнвельт небрежно прикурил от ближайшей лампы, глубоко затягиваясь и выпуская огромные клубы вонючего дыма. Снаружи уже сгущались сумерки.

Вновь послышался топот шагов. Дверь распахнулась, и в каюту вошел Штайн, крепко держа за руку Зею. Барнвельту показалось, что сердце сейчас выпрыгнет у него из груди, кольчуги и всего прочего. На ней была все та же полупрозрачная туника, в которой она щеголяла на открытии фестиваля, хотя корона и украшения бесследно исчезли — несомненно, в казну Шиафази.

Барнвельт услышал, как у Зеи перехватило дыхание, когда она узнала «курьеров», но, будучи прирожденной актрисой, девушка быстро сориентировалась и не проронила ни слова. Барнвельт с Заккомиром формально опустились на одно колено и тут же вскочили, как того и следовало ожидать от занятых порученцев, вынужденных по ходу дела выразить почтение угодившей в плен высокопоставленной особе. Адъютант коротко познакомил ее со всеми обстоятельствами.

Поскольку время действовать неумолимо приближалось, присутствие Штайна все здорово усложняло. Не мог же Барнвельт попросту повернуться к Заккомиру, который стоял бок о бок с ним, и вслух попросить: «Когда настанет момент, землянина не убивай. Только оглуши, потому что он мой друг».

Он двинулся вперед, будто бы попросту размяться, чтобы оказаться между Штайном и Заккомиром.

Штайн, вглядываясь ему в лицо, когда он проходил мимо, проговорил:

— А не могли ли мы еще где встречаться с тобою, о курьер?

Когда сердце Дирка уже окончательно ушло в пятки, Штайн отвернулся, бурча:

— Обознался, должно быть. Но похож…

Барнвельт чуть было не расхохотался вслух, услышав, как его шеф изъясняется на гозаштандоу с жутким русским акцентом. В фонетике Игорь никогда силен не был.

— Передайте матери моей властительной, — молвила Зея, — что ни дух мой, ни тело, ни честь девичья посяганиям никаким не подверглись, разве что стряпня в сем городе болотном и сравненья не выдерживает с той, к коей в Рулинди я привыкла.

— Слушаем и повинуемся, о принцесса! — ответствовал Барнвельт и, небрежно почесывая ляжку, повернулся к Шиафази: — Миссия наша, как видно, завершена, господин мой, так что, ежели вы позволите нам взять на борт немного пресной водички, мы сразу и отвалим. Время идет…

Барнвельт продолжал почесываться, и в результате такого далеко не джентльменского поведения ухитрился залезть рукой под штанину шортов, посильнее затягиваясь сигарой. Рука его в сей же миг появилась оттуда, сжимая одну из дымовых бомб, пристегнутых ремешками к бедру. Быстрым движением он поднес к сигаре запал, и тот моментально вспыхнул.

Тут же, все еще сжимая бомбу в кулаке, он нанес Штайну оглушительный апперкот в челюсть.

Послышался глухой шлепок, и великий исследователь, отлетев к стене, съехал по ней на пол и остался сидеть там. Барнвельт швырнул бомбу в центр каюты и полез в сапог, где скрывался сложенный меч. Заккомир уже успел выхватить свой.

Щелкнув запором, Барнвельт распрямил клинок в тот самый момент, когда бомба зашипела, наполняя помещение дымом, а остальные сунгарцы тревожно и угрожающе завопили, хватаясь за оружие.

Ближе всех к Барнвельту, поскольку Штайн был выведен из строя, оказался адъютант, вытаскивающий меч. Оружие почти уже вылетело из ножен, когда выпад Барнвельта достиг цели. Клинок угодил между ребрами и уперся в хребет. Барнвельт успел выдернуть меч как раз вовремя, чтобы встретить Игоря Штайна, который поднялся на ноги, кашляя от дыма и тряся головой, и попер вперед. Фехтовальщик из Штайна был аховый, но палашом он размахивал с такой чудовищной мощью, что игрушечка Барнвельта в любой момент могла переломиться пополам. Плюс у него было то преимущество, что Барнвельт старался не убить его, в то время как Штайна в этом плане абсолютно ничего не сдерживало.

Низенький кришнянин, тот самый, которого звали Урган, с похвальной сноровкой схватился за эфес, но Зея вцепилась ему в правую руку и повисла на ней, прежде чем он успел вытащить клинок. В конце концов коротышке удалось ее стряхнуть, но острие меча Заккомира вонзилось ему точно в горло. Потом Заккомир сцепился с типом в пончо. Оба кашляли, как заведенные.

Барнвельт то и дело бросал взгляды на меч заколотого Заккомиром коротышки, рассчитывая подхватить его взамен своего собственного, но возможности такой у него не было. Штайн упорно загонял его в угол. Уже в полном отчаянии Барнвельт бросился в клинч и свободной рукой врезал Штайну в челюсть, надеясь сбить его с ног. Однако челюсть у босса оказалась покрепче гранита. Отбиваясь, Барнвельт понял, что на небольшое преимущество, которое он имел перед кришнянами благодаря рождению на планете с силой тяготения на одну десятую больше, здесь рассчитывать не приходилось.

Шиафази, который один среди мужчин в каюте не был вооружен, забежал Заккомиру за спину и схватил его за руки. Тип в пончо сделал выпад. Заккомир, несмотря на захват, ухитрился отразить первый удар. Повторный укол угодил в цель, но кольчуга Заккомира выдержала — клинок даже согнулся в дугу. Шиафази покрепче вцепился юноше в руки. Тип в пончо занес руку и нацелился на открытое горло Заккомира…

Однако Зея, которая успела к тому моменту подхватить легкий стул, стоявший в углу, как следует огрела им Пончо по башке. Голова у того упала на грудь, будто увядшая лилия. Второй удар повалил его на четвереньки, а третий распластал по полу. Заккомир отчаянно вырывался из захвата Шиафази.

Барнвельту, не выходя из клинча, удалось вывести Штайна из равновесия, толкнув его плечом. Когда тот пошатнулся, Барнвельт обхватил его левой рукой вокруг туловища и высвободил клинок. Блям! — звякнул серебряный шлем, по которому пришелся удар абордажной сабли Штайна. Барнвельт пустил в ход правый кулак, в котором был все еще зажат меч. После серии мощных тычков в ребра, челюсть, шею и заключительного удара набалдашником эфеса по макушке Штайн наконец вырубился всерьез и надолго.

Барнвельт вихрем крутнулся на месте и бросился на выручку Заккомиру. Зея с противоположной стороны успела уже и осирианина приложить по ребрам все тем же стулом. Когда Барнвельт обегал вокруг штурманского стола, Шиафази попытался загородиться Заккомиром, как щитом. Но Барнвельт отстранил своего спутника и с ходу воткнул клинок в чешуйчатую шкуру. Неглубоко — на сантиметр-другой. Когда Шиафази с жутким шипением попятился, Барнвельт последовал за ним, приговаривая:

— Веди себя прилично, червяк, иначе и тебя мигом прикончу!

— Как бы не так! — огрызнулся Шиафази — Ты уже под влияньем моим. Ты засыпаешь. Ты должен бросить меч. Я твой господин. Ты будешь повиноваться моим приказаньям…

Несмотря на впечатляющую убедительность всех этих заклинаний, Барнвельт обнаружил, что не испытывает ровно никакого желания повиноваться приказаниям осирианина. Заккомир тоже без тени сомнения ткнул острием клинка в шкуру Шиафази, и вдвоем они оттеснили его к стене. Вся потасовка заняла не более минуты.

— Все дело в шлемах, — объяснил Барнвельт, припомнив рассказ Тангалоа об осирианском псевдогипнозе. — Нечего нам этого петуха ощипанного бояться. Зея, приоткрой-ка дверь и потихоньку позови матросов.

Когда за дверью послышалось шарканье матросов, тип в пончо застонал и пошевелился.

— Добей его, Зея, — распорядился Барнвельт, несколько удивленный собственной безжалостностью. — Да не того — вон этого.

— Как?

— Возьми у него меч, приставь к шее и нажми посильней.

— Но…

— Делай, что сказано! Ты что, хочешь, чтоб нас всех тут поубивали? Вот и молодец!

Зея с содроганием выдернула обратно окровавленный клинок.

— А теперь, — продолжал Барнвельт, — свяжи и заткни кляпом вон того, который тебя привел. Потом объясню, зачем.

Через высокий порог каюты перешагнули четверо матросов. Как только глаза у них немного привыкли к задымленному полумраку и до них дошел смысл разыгравшейся сцены, они застыли.

— Парни, — приказал Барнвельт, — в темпе закрывайте дверь и вываливайте все эти побрякушки из сундука. Да не по одной! И не давайте этому чудищу смотреть вам прямо в глаза, если жить хотите.

Сундук повалили на бок, и драгоценности со звоном и стуком рассыпались по полу.

— Помогите принцессе связать этого малого, — продолжал Барнвельт. — Вы что-нибудь слышали?

— О да, зер, — отозвался кто-то из матросов, — слыхали мы, как кричали здесь громко, но решили, что вмешательство наше пока не потребно.

— Уж не задумал ли ты в сундук меня посадить? — догадалась Зея.

— Угу, — отозвался Барнвельт. — Только вот… Погоди, дай подумать.

Конечно, изначально совсем не планировалось забирать с собой и Зею, и Штайна, но попробовать было можно. Морякам он сказал:

— Засовывайте землянина в сундук. Вот так, пихайте как можно глубже. А теперь посмотрим, Зея, влезешь ли ты поверх него…

— Какая близость вульгарная с иноземцем, да еще и поведенья столь разнузданного! — вздохнула Зея, но тем не менее послушно полезла в сундук.

С двоими, однако, крышка не закрывалась. Заккомир предложил:

— Ежели нужен вам так сей землянин, оставим его в сундуке, а принцесса пускай идет с нами, будто мы ее уже выкупили. А чудище сие поведем под конвоем, клинки держа наготове — так всех троих с собою и захватим.

— Годится, — одобрил Барнвельт. — Адмирал, пойдете с нами. До самого судна мы будем держаться по бокам, и при первом же неверном движении заработаете по первое число.

— А где вы меня отпустите?

— А кто-то разве говорил, что мы вас отпустим? Вам придется совершить небольшую прогулку на частной яхте. Готовы?

Матросы подхватили сундук со Штайном внутри. Барнвельт с Заккомиром взяли Шиафази под руки, прикрывая локтями обнаженные мечи, острия которых покалывали чешуйчатую шкуру осирианина. За ними пристроилась Зея с матросами.

В таком порядке процессия двинулась на корму, где был перекинут мостик на соседнюю галеру. Они благополучно преодолели его и пересекли палубу галеры, направляясь к трапу, который опускался на плавучий причал.

Однако в этот самый момент над бортом галеры показались сначала головы, а потом и плечи каких-то людей, поднимавшихся по трапу с причала. Сначала Барнвельт решил, что это его собственные матросы. Но света было достаточно, чтобы разглядеть совершенно чужие лица. Бросив взгляд поверх борта квадриремы, он заметил мачту еще одного суденышка, пришвартованного по соседству с «Шамбором».

«Тихо!» — прошептал Барнвельт и покрепче вдавил острие меча в шкуру Шиафази. Чтобы пропустить встречную группу, он оттащил осирианина в сторону.

Тот, кто двигался впереди, при виде Шиафази сделал некий жест вроде отдачи чести, но вдруг замер, уставившись на Барнвельта.

— Ты?! — послышался дребезжащий голос. Это был, как оказалось, не кто иной, как его старый знакомый, Визгаш бад-Мурани, экс-приказчик, о башку которого он разбил в Джазмуриане глиняную кружку.

Не дав себе труда разобраться в ситуации, Визгаш выхватил меч и набросился на Барнвельта. Тот инстинктивно парировал, но в результате ослабил хватку, и Шиафази сразу вырвался. Заккомир все-таки успел ткнуть рептилию мечом, оставив в мясистом боку небольшую рану.

Спутники Визгаша кинулись на помощь. Первый с ходу нанес удар одному из матросов «Шамбора». Клинок обрушился тому на шею, чуть не снеся голову с плеч, и матрос свалился замертво. Остальные трое уронили сундук, который с треском повалился набок. Крышка откинулась, и на палубу выкатился Штайн.

Барнвельт отразил удар Визгаша и ответным выпадом поразил его в бедро.

— Бежим! — завопил Заккомир.

Когда раненый Визгаш рухнул, Барнвельт торопливо огляделся по сторонам. Заккомир уже волок Зею прочь. Шиафази приплясывал вне пределов досягаемости и шипел какие-то распоряжения сунгарцам, которые тут же ринулись на захватчиков.

Трое уцелевших матросов ударились в бегство, один из них суматошно прыгнул за борт. В полумраке поблескивали неприятельские клинки.

Барнвельт помчался вслед за Заккомиром и Зеей, которые уже запрыгнули на мостки, ведущие на большую галеру, где они вели переговоры с пиратскими главарями. Троица пулей пронеслась по мосткам, по палубе, а потом по другим мосткам на третью большую галеру. Сзади грохотали шаги преследователей.

— Погоди минутку! — выкрикнул Барнвельт, когда они спрыгнули на палубу третьей галеры. — Помоги…

Он торопливо перерезал веревки, крепившие конец мостков к палубе корабля. Потом они с Заккомиром подсунули пальцы под доски. Двое сунгарцев уже вскочили на мостки с другого конца. Поднатужившись, беглецы оторвали конец мостков от палубы и швырнули в воду. Доски с шумом и плеском плюхнулись у борта, а вместе с ними, вереща от ужаса, свалились в заросли тины и оба преследователя.

Свистнула пущенная из самострела короткая стрела. Барнвельт со своими спутниками бросился к противоположному борту. С него спускалась лестница на какую-то шаланду, от которой в обе стороны расходились вереницы плотов, теряющиеся где-то среди нагромождений жилых плашкоутов и прочих разномастных посудин.

— Куда? — спросил Барнвельт, когда они оказались на палубе шаланды и остановились перевести дух. Заккомир вытянул руку:

— Сии плоты уходят на север. Вы с Зеей идите туда и схоронитесь за бортом, а когда появятся они, уведу я их в противоположную сторону. Потом пытайтесь вы с ней пробиться к месту встречи условленному.

— А как же ты? — опешил Барнвельт, который ощутил определенную неловкость. Не то чтобы ему так уж хотелось отпускать Заккомира с Зеей, а роль подсадной утки играть самому, но предложенная молодым человеком жертва была чересчур уж серьезной.

— Я-то? За меня не волнуйтесь! Я скроюсь от них во тьме, а под вдохновенным началом вашим обрел уж я храбрость, самого Карара достойную! Прячьтесь скорей, ибо слышу я, что они приближаются.

Он подтолкнул их, все еще пребывающих в нерешительности, к борту. Барнвельт с Зеей спрыгнули на плот и скорчились под нависающим носом шаланды.

Звуки погони стали слышней, свидетельствуя о том, что сунгарцам удалось раздобыть другую доску взамен сброшенной в воду. Дробно застучали шаги Заккомира, а вопли: «Вот он где!» и «За ним, болваны!» — окончательно довершили картину происходящего.

Когда шум стих вдали, Барнвельт отважился выглянуть из-за борта шаланды. Вдали вроде двигались какие-то тени, но стемнело уже так, что разобрать подробностей не удалось. Схватив Зею за руку, он увлек ее в противоположную сторону.

После того как они вдоволь напрыгались с плота на плот и с шаланды на шаланду, плавучая дорога вывела их на палубу одного из жилых судов.

— Не следует ли нам и тут мостки в воду скинуть? — предложила Зея.

— Нет. Остановит это их ненадолго, зато покажет, где мы шли.

— Народу тут у них сегодня, похоже, немного.

— Обеденное время, — предположил Барнвельт.

Они продолжали безостановочно переходить с одного плавучего дома на другой. Раз на беглецов чуть было не наткнулся какой-то кришнянский подросток, который кинул на них лишь мимолетный взгляд и исчез за ближайшей дверью, откуда доносились звуки семейной свары.

Так они и продвигались по палубам и мосткам, по карабкающимся вверх и ныряющим вниз лестницам, пока не наткнулись на огромный крытый блокшив без признаков жизни на борту. Когда-то, видно, он служил торговым транспортом на море Ваандао, но теперь больше походил на ноев ковчег, каким его принято изображать на картинках.

Они сделали круг по палубе, не обнаружив каких-либо иных переходов с этого судна на другие. Вероятно, оно и представляло собой самую северную точку сунгарского поселения, поскольку за ним беспорядочно громоздились только полуразвалившиеся остовы, не имевшие отношения к собственно «городу». Барнвельт посмотрел на север и, несмотря на сумерки, углядел на горизонте потрепанный парус плота, возле которого они договаривались встретиться. Почти на одной линии с ним темной пирамидой на фоне мрачноватого северного небосклона высился нос какой-то здоровенной заброшенной галоши, глубоко осевшей кормой в водоросли.

— Похоже, дальше ехать некуда, — заметил он. — Интересно, что это за посудина?

Огромное, похожее на амбар сооружение, возведенное на палубе, не имело окон, зато имело три двери — две маленькие с боков и одну здоровенную, словно ворота, с торца. Правда, на всех трех висели массивные замки.

Барнвельт решил заняться дверью на северо-восточной стороне, не видной из поселения. Замок оказался крепким, а сделать подходящую отмычку было не из чего, даже если бы он и представлял, как открывают замки отмычкой. Железные полосы, на которых висел замок, были попросту прибиты к двери и косякам толстенными гвоздями, а не привинчены шурупами, которые можно открутить ножом. С достаточно крепким инструментом вроде фомки их, конечно, удалось бы оторвать, но попытка проделать то же самое при помощи ножа или меча, как он прекрасно понимал, завершилась бы попросту поломкой клинка.

Однако, проведя по двери рукой, он нащупал на петле, приделанной к косяку, заметные неровности. Внимательно осмотрев ее и поковыряв ногтями, Дирк удостоверился, что петля насквозь проржавела, — проржавела настолько, что кое-где крошилась на кусочки прямо под пальцами.

Таким образом, можно было особо не мудрствовать. Он навалился на петлю и отогнул ее наружу настолько, чтобы между ней и дверью проходили пальцы обеих рук. Затем, покрепче вцепившись в петлю, уперся ногой в дверь и поднатужился. На руках его буграми вздулись мышцы.

С негромким хрустом ржавая петля подалась. Барнвельт пошатнулся и чуть было не опрокинулся на спину, если б не Зея, которая, испуганно вскрикнув, успела удержать его за руку.

Через минуту они уже были внутри. Тьма там царила кромешная, только из открытой двери расползались три полосы лунного света, но этого не хватало, чтобы понять, куда они попали. Барнвельт споткнулся обо что-то твердое и вполголоса выругался. Надо было догадаться прихватить свечу или что-нибудь в этом роде, да разве все предусмотришь…

Это навело его на мысль. Он ощупью двинулся вдоль стены, время от времени натыкаясь на какие-то предметы, и очень скоро нашарил железный крюк, на котором висела небольшая масляная лампа. Изрядно повозившись с карманной зажигалкой, он запалил фитиль и торопливо прикрыл дверь, чтобы свет не выдал их местонахождения.

Оказалось, что посудина была задействована под склад, где в строгом порядке хранились всякие припасы: бочонки со смолой, гвоздями и прочей мелочью, доски и брусья, разнокалиберные канаты и веревки, уложенные в аккуратные бухты, рангоутные реи, парусина и весла. Посреди помещения на полу лежала откинутая крышка широкого люка, и, наклонившись, Барнвельт убедился, что и нижняя палуба плотно уставлена бочками, поленницами дров, стопками мешков и прочим имуществом.

— Очень интересно, — пробормотал он. — Хотя я пока не вижу, какой нам от всего этого толк.

— По крайней мере, — заметила Зея, — нам есть, где спрятаться.

— Далеко в этом не уверен. Если Заккомир удрал, они все поселение обыщут. И все равно они знают, что должны быть еще двое. Вообще-то говоря, по пути сюда нас кое-кто видел. Часку я сказал, чтоб ждал нас на границе Сунгара…

— А кто такой Часк?

— Мой боцман. Очень надеюсь, что ему все-таки удалось выбраться вместе с судном, когда поднялся весь этот переполох. А даже если он и впрямь завтра появится, не стоит рассчитывать, что ему дадут долго торчать там после рассвета.

— Так ты не знаешь, выбрался он или нет?

— Нет. Если б только удалось незаметно стибрить какую-нибудь лодчонку…

— По пути ни одной мне не повстречалось, и говорят, что на лодке никак сквозь тину сию не пробиться.

— Может, и так, — буркнул Барнвельт. — Только ты просто не представляешь, какие невозможные вещи вытворяют люди, когда им деваться некуда. Пойду посмотрю.

Он выскользнул за дверь и еще раз обошел вокруг палубы, всматриваясь в лунный полусвет в поисках лодки или маленького парусника. Но не высмотрел он ничего — ничего, кроме гнилых остовов, обросших со всех сторон водорослями. Покончив с этим делом, он внимательно оглядел надстройку, дабы убедиться, что наружу не просачивается свет. Свет действительно едва заметно пробивался сквозь щель под юго-западной дверью.

Вернувшись внутрь, он отмотал с бухты кусок каната и тщательно заткнул им щель. При этом он поведал Зее о своей неудаче.

— Разве не можешь ты плот выстроить, всеми этими припасами располагая? — предложила Зея.

— Десятиночий за шесть, да и то если набор инструментов найдется. Слушай, а что это имели в виду пираты, когда один там забыл, как его звать — толковал, будто ты ключ к богатствам Зоры?

— Очевидно, случилось сие еще до моего появленья.

— Так оно и было. У этого малого, судя по всему, было какое-то альтернативное предложение, которое он предлагал обсудить, а Шиафази быстро его приткнул. Боялся, видно, чтоб я не прознал их планы.

— Должно быть, пират тот квирибский, зовут коего (или, верней, звали) Урган, не так давно — уважаемый торговец из Рулинди. Дурною сочтя манеру, с коей супруга деньги его тратила — что она, согласно уложенью нашему, имела полное право делать, — бежал он на Сунгар. Истинная направленность замысла его мне не ведома, хоть по намекам отдельным, кои роняли они в моем присутствии, могу заключить я, что Шиафази намеревался увещеваньями мысленными меня покорить, а после захватить Квириб. Меня истинною правительницей они объявили бы, а на деле марионеткой в их руках я б была. Не вмешайся вы с Заккомиром — и впрямь учинили бы они подлость подобную, ибо многие сунгарцы из Квириба происходят и мечтают делишкам своим придать оттенок законности. Но как вы с Заккомиром попали сюда?

Барнвельт поставил ее в известность о последних событиях в Рулинди, опустив, правда, то обстоятельство, что подвигнуть его на эту благородную акцию удалось лишь под угрозой раскаленных клещей. Он чувствовал, что такая подробность грозит снять с ее восхищения этакий романтический налет.

— …И таким образом, — заключил он, — мы пробрались сюда под видом курьеров «Межроу Гурардена». Теперь меня зовут Сн… Гоззан.

Черт, он так и знал, что обязательно перепутает два эти прозвища!

— А что это за землянин, коего собирался ты вынести в сундуке? По мне, так обычный пират он и не стоит такой суматохи.

— Долго рассказывать. Как-нибудь потом объясню, если выберемся отсюда живыми.

— Живыми или мертвыми, но о подвиге сем еще долго молва идти будет, заметила она. — Барду нашему придворному следовало бы в поэме его эпической описать, гептаметром героическим. Разносторонняя личность, видать, ты, господин Сньол. С гор ньямских пришел ты на моря, от снегов полярных в сии тропики жаркие. Лыжи сменил ты на паруса…

— Ох-ха! А это мысль!

Барнвельт вскочил и принялся исследовать штабеля леса. Через некоторое время он наткнулся на доски, ширина и толщина которых показались ему подходящими, и вытащил из штабеля несколько штук.

— Длину надо делать метра два, — бормотал он себе под нос. — Жаль, что длинноваты.

Он огляделся в поисках верстака с инструментами, но такие работы, видно, выполнялись где-то в поселении. В итоге он взялся обстругивать доску ножом.

— Чем занят ты? — удивилась Зея. — Лыжи строишь, дабы шагать по болоту из терпалы? Вот уж поистине ум скорый, как молния! Только не провалимся ли мы в промоину какую средь водорослей, устроивши банкет чудищам морским?

— Дай-ка сюда ногу. Черт бы побрал эти сандалеты — в руках разваливаются…

Час проходил за часом, а Барнвельт все трудился. Когда он вновь открыл северо-восточную дверь, свет ни одной из трех лун уже не проникал в дверной проем, поскольку сияющая гроздь успела переместиться на западную половину усыпанного звездами неба.

Далее Барнвельт действовал по тщательно разработанному плану. Первым делом он еще раз обошел палубу, приглядываясь и прислушиваясь: не видно ли и не слышно ли погони. Не обнаружив ничего подозрительного, он посмотрел туда, где к северу от них расстилалась залитая лунным светом пустыня из водорослей. Бледный лоскут на горизонте, который, по его мнению, и являлся парусом искомого плота, было уже не разглядеть, но торчащий нос полузатонувшей посудины перед ним вырисовывался достаточно отчетливо.

Потом он стукнул в дверь и тихо сказал:

— Туши лампу и выходи.

Зея повиновалась. Вдвоем они вытащили на палубу четыре лыжи, два весла, которым предстояло служить в качестве балансировочных шестов, и пару мотков веревки. Один конец более толстого каната он обмотал вокруг кнехта на палубе, а другой перекинул через борт в воду.

Затем он сбросил кольчужный жилет, который не дал бы в случае чего выплыть, вооружился веревкой потоньше и занялся изготовлением лыжных креплений. На боковых кромках лыж он заранее вырезал глубокие зарубки для постромок, поскольку для простоты дела решил пропустить их прямо понизу. С его собственными лыжами особых проблем не возникло. Хоть ему раньше и не приходилось делать лыжных креплений, в узлах, благодаря земному опыту яхтсмена, он разбирался неплохо, а курьерские сапоги прекрасно защищали ноги.

С Зеей, однако, все оказалось гораздо сложней. Хоть он и вырезал заранее два куска парусины, которыми обмотал ей ноги, чтобы в них не врезались веревки, но опасался, что она их все равно сотрет. Однако делать было нечего…

— Сунгарцы приближаются! — произнесла девушка громким шепотом.

Он прислушался. Кроме обычных отдаленных шумов ночной жизни Сунгара, до них теперь доносились и куда более определенные звуки: топот шагов, лязганье стали и гул голосов.

Он лихорадочно затянул последние узлы и заспешил к борту, хлопая привязанными к ногам досками по палубе.

— Я пойду первым, — объявил он и перегнулся через фальшборт, хватаясь за толстый канат.

Скользнув вниз, он услышал, как лыжи хлопнули по воде, и сразу почувствовал, что ноги обволокло холодом. На мгновенье ему показалось, что водоросли не выдержат его вес, что если он отпустит канат, то неминуемо провалится по шею.

Шум, который производили приближающиеся люди, быстро становился все громче и громче. Барнвельт теперь мог уже различить отдельные голоса, хотя слов разобрать было нельзя.

— Поспеши! — донесся сверху голос Зеи. Барнвельт едва сдержался, чтобы не рявкнуть на нее — а что еще, интересно, он делает? — и с опаской опустился пониже. Натяжение каната внезапно ослабло, и он понял, что стоит на толстом слое водорослей, а вода не доходит ему даже до середины икр. Он сделал осторожный шажок, потом другой, все еще держась за канат, и обнаружил, что дальше от борта водоросли представляют собой куда более надежную опору. Также он выяснил, что, если двигаться без остановок, можно оставаться сравнительно сухим, а стояние на месте влекло за собой погружение в воду где-то по колено, поскольку под весом человека терпала незамедлительно проседала.

— Подай мне весло! — негромко попросил он и, когда Зея выполнила эту просьбу, опробовал: лыжная палка вышла хоть куда.

Судя по звукам, поисковая партия уже двигалась по мосткам прямиком к блокшиву. У противоположного борта уже загремели шаги, и Барнвельт уловил обрывки разговоров: «…одним богам известно, мы ведь все уже обыскали…», «…ежели тут их нету, должно быть, утопли они…», «обойди-ка кругом палубу, не то…»

Зея достигла уровня воды, сделала один неверный шаг, воткнула обструганный нос лыжи в терпалу и чуть было не рухнула.

— Осторожней! — неистово прошипел Барнвельт. — Вот тут терпала вроде как поплотней. Держи весло. А теперь живей вперед.

Со свистом разрезая воду лыжами, они двинулись к северу. Барнвельт бросил короткий взгляд назад, на блокшив. Хотя ближний к ним борт скрывался в тени, на палубе что-то неясно мелькнуло. Послышался скрип открываемой двери и крик: «Они вломились сюда! Бегом за лампой!»

Пару минут Барнвельт надеялся, что сунгарцы слишком увлекутся обыском блокшива и не заметят беглецов прямо у себя перед носом: не додумаются посмотреть на водоросли за бортом, не рассчитывая увидеть людей, бредущих по воде, аки посуху. Куда там.

— А что тут веревка делает? — послышался чей-то голос. — Ох-ха, вот куда они девались!

— Куда?

— Вон туда, в терпалу!

— Да это же невозможно!

— И все ж таки они…

— Колдовство!

— Самострел! Самострел сюда! У кого там самострел?

— Ни у кого, зер, ибо приказали вы…

— Мало ли что я приказал, болван! Живо беги и принеси…

— Сумеешь ли ты добросить…

— Скорей! — торопил Барнвельт, удлиняя шаг.

Голоса у него за спиной слились в беспорядочный гомон.

— Осторожно, тут промоина, — предостерег он Зею. Расстояние росло угнетающе медленно. Сзади щелкнула спущенная тетива, и рядом с ними что-то резко и коротко свистнуло.

— Они в нас стреляют! — плачущим голосом простонала Зея.

— Все нормально. На таком расстоянии в темноте им в нас в жизни не попасть.

Сам Барнвельт столь твердой уверенности далеко не испытывал. Сомнения его еще больше увеличились, когда в следующий раз свистнуло так близко, что он мог поклясться, будто ощутил толчок воздуха. Что же делать, если в кого-нибудь из них все-таки попадут?

Фить! Фить! Эх, в кольчуге было бы явно уютней, даже несмотря на вес.

Мало-помалу расстояние увеличилось, и невидимые снаряды перестали посвистывать прямо над ухом.

— Теперь мы в безопасности, — объявил он. — Приостановись-ка и лови веревку. Обвяжись вокруг пояса. Это на случай, если кто-то из нас провалится в промоину — другой сможет его вытащить. Слава великому богу Бакху, что ты не заморыш какой-нибудь! А теперь пошли, и помни — не останавливаться.

Они заплюхали по воде к носу стоящей торчмя заброшенной посудины.

Зея заметила:

— До чего ж непривычно узреть все три луны полными одновременно! Старый Квансель уверяет, будто явленье сие сулит некий великий подъем в жизни светской нашего государства, хотя мать моя к нему не прислушивается, настаивая на том, что все в руках у Варзаи, а все рассужденья астрологические старика — не более чем суеверья нечестивые.

— «…И рифмы лирики унылой пророчат то, что не понять умом». Что ж он тогда до сих пор сидит на зарплате, если ее не устраивают плоды его труда?

— О, достался в наследство он нам еще от властительной бабки моей, и мать моя, коя суровой и черствой представляется тем, кто не знает ее поближе, не в состоянии все же выбросить на улицу верного слугу, что прослужил столь долгий срок. А помимо того, будь ученье его звездное истиной или же заблужденьем, человек он весьма просвещенный и… бульп!

Веревка неожиданно резко натянулась, и Барнвельт едва удержался на ногах. Зея все-таки свалилась в промоину. Все бы болтать этим бабам! Не без облегченья Барнвельт увидел, что голова ее сразу показалась над водой со свисавшей поверх одного глаза прядкой терпалы.

— Ну что ж, вылезай теперь, госпожа Зея! — ядовито молвил он, переминаясь на лыжах, чтоб не давать веревке ослабнуть. — Давай-давай, на животе, вот так!

Беспомощно путаясь в своих лыжах, она все-таки выкарабкалась на плотный слой водорослей.

— Разворачивай лыжи. Да не обе сразу, по очереди! — командовал он. Подбирай весло и вставай. В следующий раз смотри под ноги!

— Господин Сньол! — послышался обиженный голос. — Хоть и спас ты меня от опасностей ужасающих, разрешенья не давалось тебе обращаться ко мне, будто к простой кухарке!

— Еще почище стану обращаться, если не будешь слушаться! Пошли!

Она погрузилась в молчание. Барнвельт несколько устыдился своей вспышки, хотя и не настолько, чтоб приносить извинения. «В конце концов, твердил он себе, — этих привыкших командовать квирибских дамочек надо сразу обламывать, иначе потом они просто на голову сядут».

С некоторым злорадством он подумал о том, что наверняка впервые за всю жизнь Зеи простой мужчина разговаривал с ней так грубо. Она, наверное, просто от такого обалдела. Размышляя о происхождении этого самого злорадства, он вдруг осознал, что и сам никогда так с женщинами не разговаривал. Должно быть, дело было в неком подсознательном удовлетворении его мужского начала, наконец-то сумевшего противопоставить себя женскому полу. Однако он дал себе обещание впредь вести себя посдержанней и не превращать Зею в мишень для своей нарождающейся агрессивности, поскольку бедняжка никак не была причастна к некоторым особенностям его воспитания.

Он бросил взгляд на девушку, которая старательно шлепала вслед за ним. В своей насквозь промокшей полупрозрачной тунике в свете трех лун выглядела она так, будто одежды на ней вообще не было. В голове у него замелькали метафорические образы богинь, поднявшихся из морских глубин…

С восточной стороны, метрах в ста от них, поверхность водорослей неожиданно вздыбилась. Что-то темное и лоснящееся — голова, плавник? — на миг показалось в лунном свете и тут же с громким плеском исчезло.

— По-моему, — нарушил он молчание, — нам обоим лучше все-таки не падать в промоины… Интересно, выкрутился ли Заккомир? Мне этот малый по душе, и я никак не возьму в толк, чего он так старается, чтоб его поскорей прикончили.

— А ты сам разве нет?

Барнвельт помедлил, прежде чем ответить:

— В определенном смысле… Только вот… А между вами существует… гм… определенное взаимопонимание?

(Он уже задавал подобный вопрос Заккомиру, но желательно было бы получить дополнительное подтверждение.)

— Нисколечко, — отозвалась она. — Будучи верным подданным и лицом, приближенным к трону, должен быть только счастлив он жизнь положить во благо короны.

Ну что ж, подумал Барнвельт, в монархических государствах такие взгляды, наверное, и впрямь должны считаться нормой, хотя ему, уроженцу планеты, где стандартной формой государственного устройства давно является демократическая республика, и представить такое трудно.

Через некоторое время они дотащились до торчащего из воды носа полузатопленной посудины и, хватаясь за поручень фальшборта, влезли по вздыбленной палубе к открытому люку, где уселись передохнуть.

Барнвельт посмотрел на север, но по-прежнему не сумел с полной уверенностью определить, где находится парус вожделенного плота. Однако общее направление было известно, и Барнвельт рассчитывал достаточно точно выйти на него, почаще оглядываясь назад. Поселение сунгарцев сливалось отсюда в темную неровную линию над южной стороной горизонта, но он засек в качестве ориентира плавучий склад, который вырисовывался еще достаточно отчетливо.

— Как ноги? — поинтересовался он.

— Хоть тут и не паркет в зале танцевальной, пока что терпимо.

— Ладно, тогда пошли.

Они вновь устремились сквозь водоросли. Гроздь лун повисла уже совсем низко, и Барнвельту показалось, что он видит на востоке какое-то неясное свечение, широким клином выбивавшееся из-за горизонта. Через некоторое время оно угасло — должно быть, это и был тот самый излюбленный поэтами «призрак утра неверный». Он продолжал то и дело оглядываться на полузатопленный корпус и далекий блокшив.

Луны опустились еще ниже, а небо на востоке, похоже, на сей раз по-настоящему порозовело. Когда пропали из виду самые маленькие звездочки незнакомых созвездий, в отдалении четко прорисовался потрепанный парус плота.

Поскольку цель была уже совсем близка, Барнвельт прибавил шагу, страстно желая поскорей забраться на плот и скинуть с ног надоевшие доски. При этом он вырвался вперед, и Зея, которую он поволок за собой, взмолилась:

— Не так быстро, заклинаю!

Барнвельт повернул было голову, чтобы ответить, и в этот самый момент лыжи уехали из-под него куда-то вперед. Нахлынувшая вода с плеском и бульканьем накрыла его с головой.

Прежде чем он успел вынырнуть на поверхность, что-то резко стукнулось ему в спину, и он запутался в чьих-то конечностях. Он сразу понял, что произошло: оказавшись у него за спиной, а не сбоку, Зея не сумела противостоять натягу веревки и, когда он свалился в промоину, была увлечена туда вслед за ним.

Наконец он сумел поднять голову над водой, сорвал с шеи обернувшуюся вокруг нее на манер мехового воротника длинную прядь терпалы и принялся вылезать. Это оказалось посложнее, чем он думал, поскольку лыжи постоянно цеплялись за водоросли и сковывали движения. В конце концов ему удалось подобрать под себя ноги и ухватиться за весло, он боком выполз из промоины и помог Зее, натягивая веревку.

Когда она выплюнула изо рта половину моря Ваандао и отдышалась, то заметила:

— Надеюсь, господин мой, что не сочтешь ты излишней назойливостью напоминанье, что и тебе иногда полезно под ноги смотреть!

Он стыдливо ухмыльнулся:

— Не хвались, на рать идучи, как выражаются у нас в Ньямадзю. Слава богам, мы почти на месте.

Когда стало посветлее, он понял, почему провалился. Они уже приблизились почти к самому краю сунгарского материка, где в слое водорослей зияли многочисленные прорехи. А впереди, за плотом, терпалы вообще не представляли собой единое целое, а плавали отдельными желтовато-коричневыми лоскутьями самого разного размера.

В конце концов они влезли на плот и с одновременными вздохами облегчения уселись на сбитые между собой бревна. Барнвельт отвязал лыжи и занялся креплениями своей спутницы. При первом же прикосновении она дернулась, а когда он снял веревки и куски парусины, то увидел, что ноги у нее в нескольких местах стерты до крови.

— Великий Кондиор! — испугался он. — Это же, наверное, жутко больно! Что же ты ничего не сказала?

— А зачем? Все равно не смог бы ты нести меня на себе по сей зыбкой дороге из тины плавучей, а жалобы мои лишь зазря отвлекали бы тебя от задачи твоей нелегкой.

— А ты, видать, не плакса, — заметил он, стаскивая сапоги и выжимая носки.

— Спасибо уж, — она вдруг расхохоталась. — Ой, посмотри-ка на ноги свои!

В усиливающемся утреннем свете он увидел, что те покрыты затейливыми синими разводами от полинявшей курьерской униформы.

Потянувший предрассветный ветерок заставил Барнвельта застучать зубами.

— Бр-р! — поежилась Зея. — А я-то почти высохла после первого купанья! А ну-ка скидывай одежу свою промокшую и позволь мне отжать ее как следует. Иначе в сырости такой вовек ей не высохнуть.

Подкрепляя слово делом, она мигом выскользнула из своего эфемерного наряда и отжала его за бортом плота. Прошлое Барнвельта, прочно гнездящееся в округе Чатагуа, решительно заявило о себе, залив ему щеки ярким закатным румянцем, в то время как Зея вела себя с непосредственностью годовалого младенца.

Деловито развесив свои причиндалы на уцелевших реях плота, она обратилась к Барнвельту.

— Что же удерживает господина моего от действий? Иль уродства какого стыдишься ты в членах своих?

Барнвельт молчаливо повиновался.

Когда он снимал куртку, из-под нее выпало письмо Шиафази. Он скомкал его и швырнул за борт. Теперь оно все равно было ни к чему и могло лишь вызвать ненужные сложности, пробудив любопытство королевы Альванди относительно того, с чего это вдруг сунгарцам так понадобились ее друзья из Ньямадзю.

— Если к этим твоим волдырям добавится еще и солнечный ожог, ты и шагу ступить не сможешь, — заметил он. — Может, сорвем этот старый парус и укроемся… Хотя нет, лучше его пока оставить, иначе Часк нас не найдет,

— А ежели корабль твой не появится?

— Чего-нибудь придумаем. Может, у меня получится сходить ночью обратно в поселение — стащу чего-нибудь поесть и снасти, чтоб вооружить этот плот или построить новый. Хотя, по-моему, это не совсем жизненная идея.

— О, столь расторопный герой, как ты, с любыми обстоятельствами управится! А между тем неплохо было бы и подкрепиться, ибо разгулялся у меня чудовищный аппетит.

— Да где же я тебе возьму тут еду?

— Но при выдающихся способностях твоих наверняка выдумаешь ты некий способ хитроумный…

— Спасибо за комплимент, милочка, но даже я не всесилен. И нечего смотреть на меня таким голодным взглядом! Это напоминает мне о зверских обычаях твоей родины.

— Да прекрати ж, наконец, усмешки свои и оставь в покое сию тему! Вовсе не я оный обычай выдумала! И не волнуйся, пожалуйста, что в отношении тебя строю я планы людоедские, ибо, подобно шомалу скаковому, одни в тебе жилы да кости!

Он зевнул:

— Пока мы тут ждем, стоит чуток поспать. Давай заваливайся, а я подежурю.

— Но разве не следует тебе отдохнуть первому? На долю твою выпала самая тяжелая…

— Спать! — гаркнул Барнвельт, ощущая очередной приступ мужского превосходства.

— Хорошо-хорошо, господин благородный, — пробормотала она, кидая на него воинственный взгляд.

Он уселся на палубе, спиной к мачте, обводя глазами горизонт. При этом ему то и дело приходилось отвешивать себе чувствительные щипки и шлепки, чтобы не задремать ненароком. Высохнув, морская вода оставила на коже множество крохотных крупинок соли, отчего та жутко зудела. Почесывая бритую голову, он обнаружил, что на ней проклюнулась основательная щетина. Надо было в темпе придумывать, чем ее сбрить, иначе его инопланетное происхождение очень скоро стало бы очевидным.

— О Сньол! — воззвала Зея жалобным голоском. — Слишком замерзла я, чтобы заснуть!

— Ну иди сюда, я тебя погрею, — не подумав, ляпнул Барнвельт и тут же об этом пожалел. Быстрым кошачьим движением Зея поднырнула ему под правую руку и пристроила голову у него на груди. Она действительно вся дрожала от холода.

— Так-то лучше, — удовлетворенно пробормотала она, улыбнувшись ему.

«Да неужели?» — подумал Дирк, в душе которого две стороны его натуры осторожный, расчетливый делец и здоровое, молодое животное — тут же сцепились в смертельной схватке. Кровь гулко застучала у него в висках.

На сей раз делец одолел.

— Извини, — буркнул Барнвельт, решительно поворачиваясь к Зее спиной и протягивая руку к своей одежде, которая свисала с вант.

Она была еще влажной, чего и следовало ожидать при столь близком соседстве с водной поверхностью. Тем не менее он напялил на себя непросохший костюм, бросив через плечо:

— На веревке наши шмотки в жизни не высохнут. А если их надеть, тепло тела их со временем высушит. Тебе, пожалуй, тоже лучше одеться.

— Уф! — вздохнула она, вертя в руках порядком потрепанную тунику. — Ну ладно, как скажешь, господин мой.

Она через голову влезла в свое полупрозрачное одеяние.

— А теперь изволь-ка опять согреть меня, ибо зубы мои начинают стучать, будто кастаньеты танцора балхибского!

Они опять устроились у основания мачты. Луны зависли уже у самого горизонта — в самом скором времени должно было показаться солнце. Зея довольно вздохнула и улыбнулась Барнвельту. И прежде чем он осознал, что такое творит, он склонился над ней и поцеловал.

Она ни оттолкнула его, ни ответила на поцелуй. Вместо этого на лице ее было написано неподдельное изумление и растерянность. Наконец она выговорила:

— Ужель сие и есть тот земной обычай, «поцелуем» именуемый, о коем знаю я только из слухов?

— Ну да. А он что, еще не дошел до Квириба?

— Говорят, что повесы отдельные в наших краях уж вовсю его практикуют, хоть никто из круга нашего придворного пока мне его не показывал. Верно ли, что средь землян это нечто вроде приветствия, что свидетельствует о любви и почтении?

— Так меня, по крайней мере, уверяли.

— Чудесно! Можно и должно, чтоб подданные верные любили особ династии царствующей! Так что, дражайший Сньол, яви доброту свою еще разок, дабы доказать свою преданность трону!

В голове у Барнвельта мелькнула мысль, что у слова «любить» довольно много значений, но он уступил просьбе. Зея, как он обнаружил, демонстрировала исключительные способности совершенствоваться с практикой.

В висках у него опять застучало. Барнвельт-Здоровое животное, сбитый было с ног, опять поднялся и вцепился в Барнвельта-Дельца. Последний взмолился: «Ради всех богов, Дирк, опомнись! Если ты будешь продолжать в том же духе, а она не станет противиться — что просто однозначно, — это может стоить тебе головы! Погоди, вот уладишь все дела и проблемы, связанные с нынешним предприятием…»

Барнвельт-Животное никаких аргументов не выдвигал, да это ему было и ни к чему. Пользуясь явным превосходством в грубой силе, он повалил Барнвельта-Дельца на ковер. Ко всему прочему он выяснил, что частичное прикрытие прелестей Зеи ничуть не преуменьшило его желаний, а, скорее, еще больше их стимулировало.

Он поменял положение, поскольку придавленная Зеей правая рука у него начала затекать. В этот момент показавшееся вдали светлое пятнышко заставило его резко выпрямиться.

— В чем дело, дражайший мой друг? — забеспокоилась Зея. Барнвельт неохотно высвободился из ее объятий и указал на крошечный белый треугольник, который поднимался на фоне светлеющего неба над западной стороной горизонта.

— Если не ошибаюсь, это парус «Шамбора»!

Он обвел Зею долгим, медлительным взглядом. Однако Барнвельт-Делец к тому моменту сумел вновь оказаться у руля. Дирк мрачно занялся утренней зарядкой. Трухлявые доски древнего плота только поскрипывали под его отжиманиями и приседаниями.

— Чем это занят ты? — изумилась Зея. — Уж не ежеутренним ли поклоненьем угрюмым богам ньямским?

— Понимай как знаешь. Просто слегка упражняюсь, чтобы… гм… усилить кровообращение. Хочешь, сама попробуй.

Наконец он остановился, тяжело отдуваясь.

— Слушай, мне тут пришло в голову, что, может, это вообще не наш корабль. Так что давай-ка лучше заляжем за мачтой, чтоб зря не светиться.

— А ежели это неприятели наши?

— Слезем в воду и будем молиться, чтоб фондаги нам чего-нибудь не отгрызли.

Под напором рассветного бриза парус стремительно рос. Когда он приблизился настолько, чтобы из их укрытия можно было разглядеть корпус, Барнвельт удостоверился, что это действительно «Шамбор». Однако он выждал еще немного, пока не углядел на руле Часка, после чего вскочил, издавая вопли и размахивая руками.

Через несколько минут суденышко врезалось носом в водоросли и уткнулось в плот. Барнвельт помог Зее перелезть через фальшборт и вскарабкался следом.

Он мрачно уверял себя, что только редкостная удача позволила ему избегнуть вступления с принцессой в интимную связь, которая бог знает чем могла закончиться. Но в то же самое время еще одна, наименее практичная сторона его натуры — Романтичный Мечтатель Барнвельт — тихонько шептала: «Ах, но ты же все равно ее любишь, и вовсе не как верный подданный царственную особу, вовсе нет! И когда-нибудь, наверное, вы все равно с ней как-нибудь, где-нибудь соединитесь. Когда-нибудь. Когда-нибудь…»

Когда Барнвельт с Зеей перелезли через фальшборт, Часк позвал на руль кого-то из матросов и прошел вперед, восклицая:

— Да это же сама властительница Зея! Морские боги и впрямь благоволили предприятию нашему!

Перед принцессой он опустился на колено, а Барнвельту крепко пожал большой палец, сам в этот момент очень похожий на какого-то коренастого морского божка.

Дирк приветствовал остальной экипаж взмахом руки и ухмылкой:

— Здорово, ребята!

Матросы, которые сидели на веслах и стояли у шкотов, молчаливо отвели глаза. Один или двое нерешительно улыбнулись, остальные же, похоже, были настроены более хмуро. Барнвельт с неприятным холодком в животе вспомнил, что так и не успел наладить с ними прежних отношений, с тех пор как отверг их требование свернуть экспедицию,

— Угодно ли вам, — подал голос Часк, — чтоб направились мы к проливу Палиндос со всею возможной быстротою, капитан?

— Именно так!

— Есть, зер!

Вскоре они окончательно выбрались из водорослей.

— С правого борта впереди греби… Теперь все разом — навались! Шкоты набивай… Руль на ветер… А теперь гребите во всю мочь свою, покуда галеры сунгарские нас не заметили! Курс на северо-запад. Круче к ветру держать!

Боцман опять повернулся к Барнвельту:

— Что приключилось с вами, зер, и где тот юный чудак, что сопровождал вас?

— Пошли с нами в каюту, — предложил Барнвельт.

Пока Дирк, распотрошив шкаф с медикаментами, смазывал бальзамом и бинтовал ноги Зее, Часк собрал им перекусить и выложил свою историю.

— В общем, стояли мы у причала спокойно, покуда к нам не пришвартовалась другая посудина, с коей высадился отряд пиратов и взошел по трапу на большую галеру. А потом вдруг узрели мы, как один из наших матросов прыгает с оной галеры прямо в воду и к нам на борт лезет с криками, что все пропало и надобно удирать немедля. Покуда медлили мы, не желая отваливать, пока хоть какая-то надежда оставалась, появились сунгарцы с клинками обнаженными, выкликая, что задержать нас потребно.

Так что отпихнулись мы от причала, задержавшись чуток лишь для того, чтоб швартовы пиратской посудине обрезать и преследованию помешать. А потом погребли что было сил, побольше шуму по дороге устраивая, дабы помочь беглецам ускользнуть под покровом ночи. После схоронились за какой-то галошей огромной у самого края терпалы и слушали, как галеры шарят поблизости, нас разыскивая. С рассветом выбрались мы из сей норы и, кораблей сунгарских поблизости не узревши, двинулись к месту условленному во исполненье прощальных приказаний шкипера нашего.

— Хорошо, — похвалил Барнвельт. — Но почему вы не убрали парус, когда достаточно рассвело? Так и напрашивались, чтоб сунгарцы вылезли и прижали вам хвост!

— Того молодцы наши потребовали, не желая корабль продвигать одними лишь собственными силами. Насилу я угрозами да уговорами заставил их крюк этот сделать, дабы вас подобрать.

Часк направил на Барнвельта обвиняющий взгляд, в котором ясно читалось: «Именно вы развалили дисциплину на борту, так что я тут ни при чем».

— А теперь, капитан, все же поведайте, что приключилось с вами.

Барнвельт в разумных пределах изложил события прошедшей ночи.

— Когда, уже в каюте, мы обсуждали условия освобождения принцессы, я бросил дымовую бомбу. В возникшей неразберихе мы с Заккомиром закололи двоих пиратов. Главаря-осирианина мы загнали в угол и заставили пойти с нами и принцессой, приставив ему к ребрам мечи. Но судьба распорядилась так, что я наткнулся на одного человека, с которым уже встречался раньше, далеко от Сунгара. Узнав меня и будучи в курсе, что никакой не курьер я, он поднял тревогу. В результате нам пришлось спешно удирать. Заккомир отвлек внимание преследователей, чтобы мы с Зеей могли скрыться в другом направлении, и в итоге мы добрались до плота прямо по водорослям, привязав к ногам доски.

— А у юного щеголя оказалось побольше отваги, чем я думал. Что же сталось с ним, в конце концов?

— Не знаю. А теперь скажи, почему матросы такие мрачные? Я-то думал: они будут рады нас видеть.

— На то целых две есть причины. Во-первых, ежели извините вы мою прямоту, не по душе им сей вояж, поскольку стоил он уж жизни четырем-пяти, если считать Заккомира. Понимаете, зер, многие храбры, как екий, в родном порту плаванья задумывая отчаянные, а настоящим опасностям в лицо заглядывая, тише воды, ниже травы делаются, точно Кур-храбрец в песне матросской. И хоть числю я главнейшую передрягу уже позади, побаиваются они все же, что опустится им на плечи тяжелая рука Сунгара, прежде чем окажутся они в безопасности.

И второе: средь нас — сей юный Занзир, который ненавидит вас смертельно за то, что опозорили его пред товарищами, коим хвастался он отношеньями с вами приятельскими. К тому же родом он из Катай-Джогорая, где ни званий нет, ни титулов, и где впитал он мысли вредоносные о равенстве всех людей. Так что вбил он в башку себе, будто жизнь повелительницы моей Зеи — сам я ничего такого не имею в виду, госпожа — будто жизнь ее весит не больше на весах богов в мире загробном, чем жизнь моряка простого, и что выкупать ее за четыре иль пять их собственных — не более чем убийство и притесненье. А посему экипаж, им подстрекаемый…

— Что?! — вскричала Зея с набитым ртом.

— Не подумайте обо мне дурно, владычица моя…

Прожевав, она сумела проговорить:

— Ни единого огреха не вменяю я тебе в вину, любезный Часк, просто изумлена я до глубины души воззреньями подобными. Сие либо вдохновенные помыслы гения, либо бред безумца!

— Как бы там ни было, законом они почитают в Катай-Джогорае…

— А почему ты ничего не предпринял в отношении этого малого? — спросил Барнвельт, прерывая то, что грозило вылиться в семинар по обществоведению. — Всем известно, что на морском корабле нечего разводить демократию!

Про себя Барнвельт признал, что несколько покривил душой. Он и сам начинал с установки, такую демократию допускающей, и по-прежнему считал, что в точке зрения Занзира есть рациональное зерно. Но погибших уже не воскресишь, а потом, всех честно обо всем предупреждали и в плавание они пустились по собственной воле.

— Возьму на себя смелость, зер, — заметил Часк, — напомнить вам собственные ваши указанья, отданные при отплытии: никакой «жестокости», вы сказали. Так что время для действий решительных, коими язва сия могла быть вскрыта, уже минуло, тем более что Занзир старательно держится от меня подальше с наиболее фанатичными приверженцами своими…

— Зеры! — завопил вдруг матрос, засовывая голову в дверь каюты. — У нас на хвосте галера!

Они поспешили на палубу. Утреннее солнце действительно высвечивало на горизонте парус, между ними и уже едва различимым Сунгаром. Барнвельт вскарабкался на мачту. С высоты бейфута под парусом можно было различить и корпус, нос которого целился прямо в них, и ряды весел, что вздымались и опадали у бортов. Со своего наблюдательного пункта обнаружил он и еще один, более удаленный парус.

Он слез вниз и обвел взглядом палубу. Юный Занзир, который в этот момент сжимал руками первое от носа весло с левого борта, не без вызова посмотрел на него в ответ, словно чего-то ожидая. Барнвельт позвал боцмана и Зею в каюту, отомкнул шкаф с оружием и вытащил себе с Часком по мечу, а Зее длинный кинжал.

— Теперь понял, что я говорил насчет паруса? Кстати, я далеко не готов поручиться, что наш юный идеалист не попытается на нас напасть, когда сунгарские корабли подойдут поближе, чтобы сдать потом в обмен на собственную свободу.

— Сие вполне вероятно, — согласился Часк, — хотя честные моряки смертельно боятся сунгарцев, почитая их не за людей, но за механизмы бездушные, оживленные злодейским волшебством того чудища, что сим болотом правит.

— Ну что ж, если кто сделает хоть одно неверное движение, закалывай безо всяких разговоров и выкидывай за борт, — решил Барнвельт. — Теперь можешь опираться на собственные взгляды в вопросах дисциплины.

Часк наделил Барнвельта некоторым подобием улыбки, хоть от открытого ликования и воздержался.

— А теперь я займусь курсом, если ты мне поможешь, — объявил Барнвельт боцману и повернулся к Зее: — Лучше бы тебе одеться во что-нибудь более… гм… морское. Эта твоя тюлевая драпировочка уже по швам расползается.

Отперев сундук, он достал оттуда кришнянский вариант свободных матросских штанов из грубой негнущейся парусины, после чего разложил на столе карты и углубился в работу. Катившая с севера крупная зыбь валяла «Шамбор» достаточно прилично, чтобы превратить навигационные расчеты в довольно неприятное занятие. Когда Барнвельт закончил, Часк заметил:

— Ежели вскорости не поменяем мы галса, окажутся сунгарцы в такой позиции, что от пролива нас отрежут.

— Тогда давай делать поворот, — отозвался Барнвельт. Опасаясь обжечь на солнце свой голый скальп, он напялил уже изрядно помятый серебряный шлем и вновь вышел на палубу.

Свежеющий с каждой минутой северный ветер косо сносил вдоль палубы срывающиеся с носа пенные брызги. Вода то и дело захлестывала в весельные порты. На такой высокой волне гребцам уже не удавалось сохранять размеренный ритм, приходилось постоянно делать паузы между гребками, подняв весла повыше и ожидая в подходящий момент команды загребного: «Навались!»

Барнвельт еще раз поднялся на мачту, крепко цепляясь за перекладины вант, чтобы не слететь при внезапном рывке. В снастях гудел ветер, потрескивали тросы, а парус крепко и упруго надулся на рее. Преследующая галера за кормой хоть и приблизилась, но испытывала, похоже, те же трудности. Время от времени Барнвельт видел, как у носа ее вскипает пена, когда она зарывалась в волну. Будучи крупнее, зарывалась она сильнее «Шамбора», который отыгрывался, как поплавок. Галера, как теперь он сумел разглядеть, была двухмачтовая, с большим гротом впереди и маленькой бизанью на корме.

Как только Барнвельт спустился вниз, Часк скомандовал:

— По местам стоять!

Боцману пришлось снять несколько человек с весел, иначе народу было маловато, чтобы справиться с парусом при таком ветре.

— Руль на полветер! Травить брас и шкот! Отдать ванты!

Наблюдая за этим запутанным маневром, Барнвельт опасался, что внезапный шквал может порвать парус, который теперь развевался впереди корабля, оглушительно хлопая и треща, словно огромный треугольный флаг, или что мачта, лишенная вант, свалится за борт. И в том, в и другом случае игра была бы окончательно проиграна. С довольно приличной скоростью их сносило вниз по ветру, несмотря на то, что гребцы табанили изо всех сил.

Палуба грохотала под ногами матросов, суетливо боровшихся с парусом. Наконец им удалось поставить рею вертикально и с воплями, кряхтением, всем весом повисая на концах замысловатых талей, перевалить ее на другую сторону мачты.

— Руль на ветер! Добирай шкот! Круче к ветру!

Рея опустилась в свое нормальное наклонное положение, но с обратной стороны мачты. Отданные мачты вновь натянули, и парус с гудением и потрескиванием наполнился ветром на новом галсе. Матросы вернулись на весла.

Насколько все это было бы проще, подумалось Дирку, с обыкновенным бермудским вооружением, когда все, что надо сделать, — это положить руль на борт и не забыть пригнуть голову, когда гик перелетает над палубой. Да и идти можно куда круче по ветру. Он сомневался, что им удавалось держаться круче шести с половиной румбов. Даже земные парусники с прямым вооружением (если, конечно, такие еще остались) могли с равным успехом делать то же самое, да еще и поворачивали значительно быстрее.

Зея, которая стояла рядом с ним на юте, встревожилась:

— О Сньол, на что нам была сия эволюция? Не перережет ли путь нам корабль сунгарский?

— Под парусами — нет. Ему придется лечь на тот же галс, что и нам, а от одних весел в такую болтанку толку мало, — ответил он, хмуро оглядев небо, море и такелаж. — Если и впрямь здорово раздует, ему придется сматывать до дому, но и нам несладко придется. В шторм с таким вооружением поворот уже не сделать, и, чтоб остаться на плаву, останется только спускаться по ветру, в результате чего нас вынесет прямиком обратно на Сунгар.

— А что если ветер окончательно стихнет?

— Тогда они нас тоже достанут. У них там человек сто на веслах, а у нас только четырнадцать.

Интересно, если они продержатся впереди галеры до вечера, Удастся ли тогда ускользнуть в темноте? Наверняка нет, коли все три луны будут сиять одновременно. Другое дело — дождь или туман, но при нынешней погоде не приходилось особо рассчитывать ни на то, ни на другое. А потом, с мачты «Шамбора» можно было по-прежнему различить парус второй галеры.

Прошу прощенья, — выдавила Зея, — но чувствую я себя дурно и вынуждена удалиться… уп!

— Только с подветренного борта! — переполошился Барнвельт, указывая рукой.

Когда Зея уже спустилась вниз, чтобы прилечь, появился Часк.

— Капитан, есть еще один вопрос, который потребно бы обсудить с вами. Не взявши на борт воды пресной в Сунгаре, рискуем мы в самом скором времени окончательно истощить наши запасы. А, понимаете ли, гребцам при эдакой гонке без воды никак, ибо быстро выходит она из них вместе с потом.

— Воду отпускай строго по норме, — распорядился Барнвельт, наблюдая за галерой, которая тоже быстро меняла курс, как только «Шамбор» пошел ей наперерез.

Матросы, словно муравьи по соломинкам, уже ползли по реям на обеих мачтах галеры, притягивая паруса сезнями. Хоть и обладая некоторым опытом работы с парусами на высоте, Барнвельт был все же рад, что не болтается сейчас над морем вместе с ними, оседлав рею, словно объездчик дикого скакуна, и отчаянно вцепившись в парусину.

Мало-помалу паруса съежились, притянутые к реям. Потом реи опустились на палубу. Галера пересекла кильватер «Шамбора» и продолжала тянуть на север. Барнвельт решил, что преследователи пытаются набрать высоту и уменьшить отрыв до того, как вновь поднимать паруса, поскольку трудности осуществления поворота с латинским вооружением растут прямо пропорционально размерам паруса и для галеры могут оказаться даже более обременительными, чем для маленького «Шамбора».

Обреченный выкручиваться исключительно при помощи парусов, Барнвельт в этот момент много бы отдал за компактную газовую турбинку «Эллис-Чамберс» или «Майбах», установленную в корме, с которой они со свистом долетели бы до пролива Палиндос, не обращая внимания ни на ветер, ни на погоду.

Долгий кришнянский день тянулся невыносимо медленно. Барнвельт спустился в каюту, поспал и побрил голову морской водой, иначе медный цвет волос и бороды очень скоро выдал бы его происхождение. Матросы ворчали насчет недостатка воды, но сразу затыкались, когда Барнвельт проходил мимо с рукой на рукояти меча и весьма решительным выражением на лице.

Потом к ним занесло какое-то летучее существо, очевидно, сбитое ветром с курса, которое опустилось на один из тросов такелажа. Походило оно на небольшую безволосую обезьянку с крыльями летучей мыши. Чтобы хоть как-то убить время, Барнвельт сманил его с этого насеста, и к концу дня оно уже кормилось у него с руки.

Наступил вечер. Зеленоватое небо оставалось чистым. На западе, позади галеры, успевшей еще приблизиться и тяжело пахавшей воду под вновь поставленными парусами, садился ярко-красный Рокир. Паруса галеры маячили на его фоне черными силуэтами. Высыпали звезды, сверкая с небывалой для этих туманных широт яркостью и блеском. Барнвельт отыскал среди незнакомых созвездий Солнце — на звездной карте Региона Восемь, в котором располагались цетические планеты, находилось оно почти на одной линии с Арктуром. Над горизонтом поднялась гроздь из трех лун: самой большой под названием Каррим, средней Голназ и маленькой Шеб — словно три медведя, подумал Барнвельт, где сам он в роли Лютика.

Ветер слегка закис. Глядя на север, Барнвельт отчетливо представил себе раскинувшуюся там, над морем Садабао, зону высокого давления, из которой к югу, в сторону Сунгара, растекаются плотные потоки холодного воздуха.

— Сколько может продержаться такой ветродуй? — спросил он у Часка.

Боцман воздел руки, что у кришнян заменяло пожатие плечами.

— Может, день, а может, четыре-пять. Стихнет он в одночасье, оставив море сие зловонное в спокойствии на долгое время. Радоваться надо, если дотянем мы хотя бы до той полосы, где западные ветра преобладают.

Гребцы выбивались из сил, даже несмотря на то, что матросов на «Шамборе» хватало на две полные вахты. Однако галера не приближалась, должно быть, и там гребцы порядком вымотались.

— Как бы там ни было, — сказал Часк, — вряд ли попытаются они напасть на нас в темноте. Суденышко вроде нашего гораздо шустрей крутиться да уворачиваться способно. А пулять из катапульт да самострелов в ночи, даже при свете лунном — только снаряды попусту тратить. Не пойти ли вздремнуть вам чуток, капитан?

Барнвельт уже размышлял, не стоит ли ему самому присоединиться к гребцам, хоть и сознавал, что Часк этого не одобрит. Вдобавок он не был уверен, поднимет или опустит его такой шаг в глазах экипажа. Предыдущая попытка стать с ними на одну доску, похоже, ничем хорошим не закончилась.

К тому же он сомневался, что его мускулы послужат таким уж серьезным подспорьем к гребной мощи «Шамбора». Хоть он и был тут самым высоким и довольно сильным, по местным представлениям, поскольку родился на Земле с ее несколько большей силой тяготения, но никак не мог похвалиться налитыми плечами и мозолистыми ручищами профессионала. В конце концов он последовал совету Часка и отправился спать, чтобы через некоторое время сменить боцмана на палубе.

Всю ночь галера — темный расплывчатый силуэт, обведенный снизу призрачным свечением воды под форштевнем и ударами весел — висела у них за кормой. Света ни на одном судне не зажигали.

К концу своей второй вахты, когда долгая ночь начала понемногу сдавать свои позиции, Барнвельт разбудил Часка и сказал:

— Я тут вот что подумал: будь у нас другой тип парусного вооружения, мы бы запросто сделали этих ребят.

— Что за вооруженье, капитан? Имеете вы в виду нечто, в полярных краях порожденное? Менять оснастку в разгар погони столь лютой, даже коли задумка ваша некое преимущество нам сулит, — чистейшей воды безумство, по разуменью моему, ежели простите вы мне прямоту столь откровенную. Да к тому времени, как оснастка ваша новая завершена будет…

— Знаю, но взгляни, — и Барнвельт указал туда, где под лучами рассветного солнца розово отсвечивали паруса галеры. — Они нас настигают, а, по моим расчетам, к проливу мы подойдем не раньше полудня. При таком раскладе нам однозначно не уйти.

— Уверены ли вы в сем, капитан?

— Да. Вообще-то говоря, мы здорово залезли на запад, так что придется еще раз скрутить поворот. В результате мы пройдем у них перед носом на таком расстоянии, что доплюнуть будет можно.

— Положенье и впрямь не из легких, зер. Что же делать?

— Сейчас покажу. Если мы заранее тщательно спланируем эту замену, а потом все вместе навалимся, то успеем перевооружиться как раз к тому моменту, когда они будут готовы нас сцапать. И лучше заняться этим прямо сейчас, пока совсем не раздуло и эти ребята не подобрались совсем близко.

— Из положенья отчаянного и выходы отчаянные, как присловье гласит мудрого Нехавенда! Что следует учинить нам?

— Отбери пару ребят, которым можно доверять, и приведи в каюту.

Через полчаса замысел Барнвельта начал воплощаться в жизнь. Сам он был далеко не так убежден в его непогрешимости, насколько пытался убедить остальных, но всяко это было лучше, чем бессильно наблюдать за галерой, которая подкрадывалась к ним с неотвратимостью морского прилива.

А задумал он ни больше ни меньше, как преобразовать существующее латинское вооружение в бермудское, иначе еще называемое «Маркони».

Первым делом один из матросов прошелся вдоль нижней шкаторины паруса, проделывая в ней через равные промежутки небольшие отверстия. Другой тем временем нарезал бухту тонкого троса на короткие шкертики такой длины, чтобы ими можно было в один виток обвернуть толстое дерево реи, которой предстояло теперь служить в качестве мачты. Когда все было готово, Часк переложил руль и нацелил нос «Шамбора» на ветер. Парус заполоскал, и гребцы, которые сразу почувствовали, что помощи от него нет, посильней навалились на весла.

Галера, где заметили этот маневр, тоже привелась, полоща парусами. Барнвельт с холодком в спине осознал, что теперь она может двинуться по гипотенузе равнобедренного треугольника им наперерез, поскольку от ветра уже ничего не зависело.

— Парус долой! — завопил Часк, и огромная рея полетела вниз, вытянувшись во всю длину «Шамбора».

Матросы злобно заозирались на Барнвельта, и он заметил, как один из них покрутил пальцем у виска. Но боцман не дал им времени поворчать. Повинуясь сыплющимся друг за другом командам, они бросились отдавать ванты и выбивать клинья, которые раскрепляли мачту. Пока одни удерживали ванты на носу, в корме и по бортам, другие выдернули мачту из степса и поставили ее шпором на палубу сбоку от пяртнерса. Летучая тварь, с которой Барнвельт уже почти успел сдружиться, кругами носилась между ними и возбужденно покрякивала.

Тем временем матрос, который проделывал отверстия на нижней шкаторине, занялся тем же самым на задней, а его напарник спешно перерезал стропы, крепившие парус к рее. Потом все скопом, за исключением гребцов, навалились на рею, чтобы установить ее на место мачты. Повиснув на фале, они вздернули ее до топа старой мачты, которая временно использовалась в качестве подъемной стрелы, и завели толстым концом в пяртнерс. Высоченная рея, она же мачта, угрожающе пошатнулась, матросы на вантах заорали, но толстенный комель в конце концов встал на место с громким стуком, потрясшим все суденышко, и был незамедлительно раскреплен клиньями. Затем, перекрепив ванты на рею и понемногу отдавая фал, они опустили бывшую мачту на палубу.

Галера, треща растравленными парусами, подползала все ближе и ближе. Барнвельт услышал едва различимый оклик, долетевший против ветра.

Когда новая, более высокая мачта оказалась на месте, они привязали короткую шкаторину паруса к бывшей мачте, пропуская трос через отверстия и спирально обматывая вокруг нее, теперь призванной играть роль гика. Потом принялись крепить к бывшей рее, ныне мачте, среднюю по длине шкаторину заранее заготовленными короткими шкертиками, обхватывая ими рангоутное дерево и завязывая рифовыми узлами, так что получалось что-то вроде ряда веревочных колец. Когда все кольца были увязаны, матросы навалились на фал, поднимая парус.

— Живей, мошенники! — орал Часк. — Шевелись, шевелись!

С галеры донесся уже более громкий оклик. Оставалось только прикрепить так называемые «усы» — вилку, которая недавно соединяла мачту с реей, а теперь должна была заменить шарнир гика. Привязать ее надо было так, чтобы мачта, ныне гик, могла свободно поворачиваться, но в то же время не болталась.

На галере хлопнула катапульта. Черная точечка стремительно выросла в свинцовое ядро, которое дугой пронеслось над водой и плюхнулось в воду в паре длин весел от «Шамбора».

— Иди-ка в каюту, принцесса, — сказал Барнвельт Зее.

— Я не трусиха. Место мое…

— В каюту, кому сказано!!!

Когда он удостоверился, что она послушалась, то повернулся к Часку:

— Как думаешь, пойдет такое крепление?

— Думаю, выдержит, капитан.

Рядом что-то резко свистнуло, будто кто-то взмахнул кнутом. Барнвельт инстинктивно зажмурился. На носу галеры он увидел какого-то типа, вздымающего тяжелый самострел. Вторая стрела прожужжала еще ближе.

Однако казавшаяся нескончаемой работа по перевооружению «Шамбора», похоже, была завершена.

— Крепи фал! — крикнул Часк.

Парус безвольно повис, лениво похлопывая. Сейчас и должно было решиться, имел ли замысел Барнвельта право на жизнь. Ему совсем не понравилась чрезмерная гибкость новой мачты, но отступать было уже поздно. Он взлетел по ступенькам на ют и выхватил румпель из рук рулевого.

Вновь глухо щелкнула катапульта. Снаряд пронесся мимо Барнвельта, чиркнул по палубе и с треском оторвал кусок левого фальшборта. Гребцы пригнулись, вразнобой задирая весла, когда он прогремел у них над головами. Нос галеры, облепленный людьми, маячил уже совсем близко.

Барнвельт резко положил длинный румпель на правый борт. «Шамбор» послушно отозвался, нос его покатился влево. Ветер разом разгладил складки на парусе и наполнил его. Как только парус забрал ветер, «Шамбор» резко накренился, принимая воду в левые весельные порты и вновь сбивая с ритма гребцов, но тут же выпрямился, как только Барнвельт слегка отработал рулем назад.

Жужжание арбалетных стрел время от времени перемежалось упругими хлопками, когда они насквозь пробивали туго натянутый парус. Со своего места Барнвельт углядел в нем уже две небольшие дырочки. «Только б они не начали рваться! — подумал он. — Парус и так непонятно на чем держится со всеми этими нашими дырками без люверсов!»

Часк, расставив по местам матросов, поднялся на ют и встал рядом. Вскоре он заметил:

— Чудится мне, что отрываемся мы, зер!

Барнвельт отвел взгляд от паруса, чтобы торопливо оглянуться на галеру. Да, она и впрямь чуть-чуть уменьшилась… или он просто принимает желаемое за действительное?

Вновь послышался звук сработавшей катапульты. Барнвельт краем глаза заметил пролетающее совсем рядом ядро. Устремилось оно прямиком в мачту. Не хватало еще, чтобы все пошло насмарку из-за одного удачного выстрела!

Снаряд почти слился с мачтой… и миновал ее в каком-то волосе, с треском стукнувшись о крышу каюты и отскочив в море. За ним опять последовал посвист арбалетных стрел, одна из которых вонзилась в дерево рядом с рулевым и осталась торчать под острым углом.

— Перешли они к навесной стрельбе, ибо прямой наводкою в нас уже не попасть, — заметил Часк. — Еще мгновенье, и ускользнем мы от обстрела окончательно.

Следующий выпущенный из катапульты снаряд плюхнулся уже за кормой «Шамбора». Мало-помалу они вырывались вперед. Барнвельт, все еще натянутый, как струна, бросил взгляд назад. На галере, сочтя одну греблю недостаточной, опять возились с парусами.

Однако с каждой минутой становилось все более очевидным, что «Шамбор» под управлением Барнвельта, рука которого не отрывалась от румпеля, а взгляд — от паруса, дабы выжать из новой оснастки все возможные градусы крутизны, идет по меньшей мере на румб ближе к ветру, чем его преследователи. Таким образом, суда оказались на расходящихся курсах. Через некоторое время галера оказалась на траверзе «Шамбора», но слишком далеко вниз по ветру, чтобы представлять какую-то опасность.

Барнвельт дождался, пока галера не показала свой профиль целиком, после чего резко переложил руль. Ни секунды не медля, «Шамбор» перевалил на другой галс. Галера стала быстро уменьшаться в размерах, поскольку теперь они с ней вообще шли в разные стороны. Барнвельт видел лихорадочную суету на палубе галеры, но к тому времени, как латинские паруса удалось перестроить на другой галс, она была уже слишком далеко, чтобы разглядеть подробности.

Когда солнце поднялось повыше, галера отстала настолько, что провалилась за горизонт по самые весла. Однако кто предполагал, что преследователи в бессильном гневе уберутся домой, тот был весьма разочарован. Неспособная поспеть за быстрыми и короткими поворотами Барнвельта, галера продолжала упорно брести за ними на веслах.

На «Шамборе» тоже не бросили грести, хотя Барнвельт передал распоряжение сократить число гребцов до восьми, чтобы оставшиеся отдохнули. Ему показалось, что события последнего часа вновь несколько подняли его в глазах экипажа.

Только теперь он почувствовал, насколько проголодался. За эти сумасшедшие сутки он практически ничего не ел, и его животное «я» начало заявлять по этому поводу бурные протесты. Он передал румпель Часку и направился в носовую каюту, рассчитывая перекусить в компании Зеи.

— О капитан! — послышался вдруг чей-то голос, и перед ним выросли трое матросов, в числе которых, естественно, находился и неугомонный Занзир.

— Да?

— Когда дадут нам воду, зер? — вопросил Занзир. — Мы помираем от жажды!

— Следующую порцию получите в полдень.

— Но мы хотим сейчас, капитан. Иначе мы не можем грести. Вы ведь не откажете нам, верно?

— Я уже сказал, — рассердился Барнвельт, повышая голос, — что воду вы получите только в полдень. И когда вам в следующий раз вздумается ко мне обратиться, попросите сначала разрешения у Часка.

— Но, капитан…

— Хватит! — зарычал Барнвельт, бешенство которого еще больше подогревалось осознанием того факта, что развал дисциплины частично вызван его собственными просчетами. Он устремился дальше, слыша позади бормотание, из которого уловил лишь отдельные слова: «…ишь, император какой выискался…»

— Что печалит капитана моего? — поинтересовалась Зея. — Вид у тебя кислый, как у Карара, когда надул его король Ишка!

— Сейчас все будет в порядке, — заверил Барнвельт, плюхаясь на рундук. — Не соберешь ли чего пожрать, подруга? — (Это, конечно, была далеко не лучшая форма обращения к коронованной особе, но он слишком устал и вымотался, чтобы такие мелочи его особо заботили.) — То есть если ты, конечно, чего-то соображаешь в стряпне.

— А почему бы и нет? — отозвалась она, роясь в шкафу.

— Угу! — зевнул он. — Ну, ты ведь у нас принцесса, знатная особа и все такое прочее…

— Умеешь хранить тайны трона?

— Угу.

— Так вот, матушка моя властительная, напуганная революциями, кои уже, к прискорбию всеобщему, нарушили порядок законный в Замбе и еще кое-где, заставила меня с прилежаньем изучить искусство ведения домашнего хозяйства, дабы я, на случай происшествия подобного, не пребывала в растерянности относительно того, как накормить себя да одеть. Любишь ли ты фрукты сушеные? Кажется мне, что черви не успели еще расположиться в них на постой.

— Класс! Дай-ка еще вон ту буханку бадра и ножик.

— Иерархия небесная! — воскликнула девушка, когда увидела, в какой кусище он впился зубами. — Да уж, и впрямь деянья героические с героическим же аппетитом идут рядом! Всю жизнь мою читала я легенды про Карара да присных его и, не зная никого, помимо слабосильных щеголей наших местных, к мысли приходила — пока с тобою не повстречалась, — что люди такие крепкие лишь в сказаньях да песнях существуют!

Барнвельт стрельнул в Зею подозрительным взглядом. Хоть из всех знакомых кришнян она нравилась ему больше всех, от влезания в более серьезные области отношений он все же предпочитал воздерживаться.

— Тогда, — заметил он, — тебе, наверное, не очень-то улыбается стать королевой, раз в год берущей в мужья эдакого свежеокрашенного квирибца?

— Тут верно ты подметил. Но даже и недолюбливая сей обычаи, видно, то ли силою, то ли коварством не располагаю я должными, дабы вспять повернуть ход событий устоявшийся. Одно дело толковать, подобно героине «Заговорщиков» Хариана, о забвении удобств да преимуществ титула ради любви, и совсем другое на деле так поступить. И все же завидую иногда я простым девицам в краях варварских, что выходят за головорезов вроде тебя, кои помыкают ими, как мать моя своими консортами. Ибо, хоть владычество женское и есть закон и обычай квирибский, боюсь, что по натуре своей совсем я не владычица.

Барнвельт представил себе было революцию в Квирибе, с Зеей в роли «Большевистской императрицы» Шоу, но усталость окончательно взяла свое.

— Ао! Теперь положенную мне порцию воды, и хорош.

— Но ты же капитан, и…

— Только положенную порцию!

— Экая скрупулезность! Можно подумать, родился ты средь республиканцев Катай-Джогорая!

— Не совсем так, хотя я сочувствую их идеям.

Он прикрыл ладонью зевок и вытянулся на рундуке, пока девушка убирала со стола.

Следующим осознанным ощущением было, что Часк изо всех сил трясет его за плечо.

— Зер, — твердил боцман, — ветер стихает, и галера опять настигает нас!

Барнвельт, моргая глазами, сел. Только сейчас он заметил, что качка и впрямь стала поменьше, а шум ветра и волн — потише.

Он вышел на палубу. С севера по-прежнему катила зыбь, в которую они то и дело глубоко зарывались носом, но волны были пологие и гладкие, не подернутые даже рябью. Ветра хватало только на то, чтобы парус сохранял свою форму. Часк уже вновь усадил на весла полную вахту гребцов. Галера маячила позади приблизительно на том же расстоянии, что и тогда, когда Барнвельт уходил в каюту. Вне всякого сомнения, «Шамбор» после этого должен был оторваться еще сильнее и успел потерять отрыв, когда стих ветер. Более того, вдали опять показалась вторая галера, которую они видели днем ранее. Пока, правда, можно было разглядеть в основном мачты, если только «Шамбор» не подбрасывало повыше волной.

В безветрие галеры должны были достать их через самое короткое время. Впереди не имелось ни единого признака северных берегов моря Ваандао. Рокир, однако, стоял еще высоко — должно быть, недавно перевалило за полдень.

— Прикажи им еще навалиться, — распорядился Барнвельт.

— Гребцы делают все, что могут, — возразил Часк, — но недостаток воды лишил жилы их обычной силы.

Результаты определения координат показали, что, хотя пролив Палиндос на виду еще не показывался, вход в него должен лежать не так уж далеко за горизонтом. Согласно тщательным расчетам, они могли успеть проскочить в пролив прямо перед носом у преследователей.

Боцман при этом заметил:

— Да, мы и впрямь попадем в море Садабао раньше, но что в том проку? Сии головорезы не отстанут от нас до самого причала дамовангского!

— Верно, — согласился Барнвельт, хмуро разглядывая карту. — А что если ткнуться в берег и удрать в лес?

— Тогда они тоже пристанут к берегу, дабы охоту на нас устроить, и, поскольку тьма народу у них, чтоб лес прочесать планомерно, нет сомнений у меня, в чью пользу охота сия завершится. Что бы еще предпринять нам?

— Хорошо, а если крутануться за какой-нибудь мыс и спрятаться в бухточке, пока нас не будет видно?

— Взгляните сюда, зер, — Часк ткнул своим корявым пальцем в карту. Побережье восточное моря Садабао — вот оно — сплошь усеяно скалами, и трудно подойти к нему, пробоину не получивши. На западном тоже скалы, голые открытые берега и очень мало мест, где спрятаться возможно. На северной оконечности Фоссандерана, может, и впрямь бухточки такие отыщутся, да только в жизни не заставите вы моряка простого на остров сей проклятый высадиться.

— Да брось ты! Они что, так боятся этих мифических зверолюдей?

— Сие не миф, капитан. По крайней мере, сам я не раз слыхивал звуки, кои, говорят, барабаны демонов производят. Миф то или нет — люди все равно не подчинятся.

Барнвельт вновь вышел из каюты, чтобы услышать хор хриплых воплей: «Воды! Воды, капитан! Воды, заклинаем! Мы требуем воды!»

Галера между тем подкралась еще ближе. Ветер теперь стих окончательно, за исключением отдельных легких дуновений. Парус безвольно похлопывал, напоминая Барнвельту предсказание Часка относительно долгого затишья.

Он распорядился выдать матросам полуденную порцию воды, которая, как он надеялся, должна была их слегка успокоить. Однако они заворчали еще пуще, жалуясь на ее скудость.

Галера теперь была видна целиком. Весла ее вздымались и опадали с размеренностью автомата, поскольку море было относительно спокойным. Вторая галера тоже приблизилась.

— Земля! — выкрикнул впередсмотрящий. Он не ошибся: над горизонтом действительно поднимались поросшие лесом вершины холмов Фоссандерана. Крылатый дружок Барнвельта тоже их углядел и тут же улетел на север.

Барнвельт спустился обратно в каюту, чтобы внести поправки в координаты, и проложил курс к восточному проходу. Зея наблюдала за ним огромными темными глазищами, не проронив ни слова.

Он еще раз торопливо пробежал свои расчеты. На сей раз выходило, что галера должна опередить их у самого входа в восточный канал пролива. Чего тогда стараться? Только разве что в обычной надежде на чудо. Вдруг на галере в последний момент откроется течь или вспыхнет мятеж…

Какая жалость, что западный проход был недостаточно глубок для «Шамбора», иначе удалось бы заманить галеру на мель!

Ну-ка, ну-ка, а так ли это? При полнолунии всех трех лун сразу на Кришне должны быть рекордные приливы. А поскольку обычно приливы на здешних морях невелики, по причине ограниченных размеров самих морей и сложной зависимости от взаимного положения Рокира и всех трех лун, в данном случае приливные волны должны попасть в одну фазу и вызвать прилив вполне земных масштабов.

Барнвельт торопливо вытащил справочник, который купил в Новуресифи. При виде его ему сразу вспомнился Визгаш бад-Мурани, кришнянский приказчик, который продал ему эту книгу. Тот самый Визгаш, который пытался на пикнике отдать его в лапы банды то ли похитителей, то ли убийц. Тот Визгаш, который потом в обличье джентльмена в маске затеял скандал в джазмурианской таверне. И который, наконец, обернулся сунгарским пиратом и камня на камне не оставил от тщательно разработанного Барнвельтом плана бежать с Зеей и Штайном.

У Барнвельта теперь не было никаких сомнений, что все эти события связаны между собой. Он был уверен, что сунгарцы взяли его под колпак с того самого момента, как он сошел с трапа «Амазонки» в Новуресифи. Он ухмыльнулся при мысли, что та самая книга, которую продал ему Визгаш, и могла оказаться средством, способным расстроить все хитроумные планы не в меру шустрого кришнянского мафиози.

Книга вместе с остальным снаряжением Барнвельта изрядно промокла, когда он провалился в промоину в ходе пробега сквозь терпалу. Разлеплять страницы — вернее, длинную цельную полосу бумаги, сложенную зигзагом пришлось осторожно, чтобы они не расползлись под пальцами. Однако, будучи все же раскрытой, книга оказалась источником просто-таки бесценной информации. Содержала она не только таблицы для расчетов эволюции всех трех лун, но и отдельную диаграмму, которая показывала, насколько приливные волны, вызываемые каждым из светил, опережают или запаздывают относительно его перемещения в различных местах.

Маджбур, Джазмуриан, Сотаспе, Дюр… Ага, вот и пролив Палиндос. Барнвельт даже присвистнул, когда выяснил, что прилив, вызываемый Карримом, отстает от самой луны на какой-то кришнянский час, а приливы Голназа и Шеба — и того меньше.

— Часк! — завопил он.

Хотя Часка явно одолевали сомнения, он не мог не признать, что им ничего не оставалось, кроме как попытать счастья в западном проходе, особенно если получится попасть туда незадолго после полудня. Именно тогда, а еще сразу после полуночи, должно было наступить время самого высокого прилива.

«Шамбор» взял левей и пополз к западному проходу, а галеры потащились следом за ним. Чем дальше они продвигались по зеркально-гладкой воде, тем выше поднималась из-за горизонта земля. Вначале казалось, будто остров является частью материка, но потом, когда они еще больше приблизились, открылся и искомый проход.

Галеры по-прежнему неумолимо сокращали дистанцию. Барнвельт с содроганием обернулся. Неужели опять придется уворачиваться от тучи стрел и ядер? Послышался голос кого-то из гребцов:

— Без толку сие, капитан! Мы уж окончательно вымотались!

К пораженческому хору присоединялось все больше матросов:

— Зацапают они нас много раньше, чем достигнем мы убежища…

— Давайте лучше сдадимся на условии…

— А ну-ка заткнитесь, вы там! — прикрикнул Барнвельт. — Я вырублю любого, кто…

В этот момент один из матросов — не Занзир, а какой-то малый постарше и покрупнее — обратился к экипажу с открытой речью:

— Сей капитан надменный плевать на всех на нас хотел — заботит его лишь шлюшка эта коронованная! Давайте-ка бросим их рыбам и…

Барнвельт в самом начале этого спича вытащил меч и направился к оратору. Тот, заслышав его приближение, развернулся на каблуках и схватился за нож. Кое-кто из экипажа последовал его примеру.

Барнвельт преодолел два оставшихся шага бегом и, прежде чем бунтовщик успел замахнуться, плашмя огрел его по голове мечом. Матрос отлетел вбок и через дыру в фальшборте, оставленную неприятельским снарядом, свалился за борт. Бултых!

Барнвельт вовсе не намеревался убивать зачинщика, собираясь только оглушить его. Но ему пришлось все же проявить твердость: остановиться, чтобы подобрать его, они все равно не могли, а сомневающиеся теперь будут знать, что он не бросает слов на ветер. Единственно, он сожалел, что это был не Занзир, который наверняка и заварил всю эту кашу за спинами товарищей.

— Есть еще желающие? — поинтересовался он. Никто не ответил. Он прошелся взад-вперед по проходу между скамейками, приглядываясь к гребцам. Одного, который, на его взгляд, сачковал, он шлепнул по голой шее плоской стороной меча.

— А ну навались!

«Я и капитан Блад», — подумал он про себя. Гроза, похоже, миновала.

— Часк, становись на руль, — скомандовал Барнвельт. — Поставь двоих на нос бросать лот. Я полез наверх… Ох-хо-хо!

— Что такое, зер?

— Да у нашей новой оснастки нет выбленок. Дай-ка мне молоток, несколько костылей и моток веревки.

Через некоторое время Барнвельт, за спиной которого побрякивало все это хозяйство, уже карабкался на мачту. Делом это оказалось нелегким, поскольку зацепиться можно было разве что за веревочные кольца, крепившие переднюю шкаторину к мачте, а опору они представляли собой крайне ненадежную. Преодолев где-то две трети мачты, он вбил в нее пару костылей и перекинул через них взятый с собой трос, который завязал простейшим беседочным узлом. Пусть с некоторым риском и неудобствами, но теперь он, по крайней мере, мог оценить глубину впереди по изменению оттенка воды. Сзади доносились постукивание и плеск весел галеры.

— Возьми левей! — крикнул он вниз. — А теперь чуть вправо. Так держать…

В любой момент суденышко могло коснуться дна, в результате чего он рисковал слететь вниз. Он без устали высматривал на густой зелени воды более светлые пятна. Легкое приливное течение, потянувшее через пролив к северу, подталкивало «Шамбор» вперед.

Обнаружив достаточно глубокий проход, он кинул взгляд за корму. Галера все приближалась, следуя точно в кильватере, а в паре ходдов позади нее двигался однотипный корабль. Крики матросов, бросавших лот с носа галеры, долетали до «Шамбора» эхом донесений его собственных лотовых — разве что цифры назывались разные.

Барнвельт сосредоточился на сомнительном участке, где бледно-зеленые разводы, казалось, совершенно перекрыли им дорогу.

Внезапно до слуха его донесся настоящий взрыв ликования:

— Они на мели! Пиратский корабль застрял!

Ха, его план и впрямь сработал! Но все же он не отваживался пока оторвать взгляд от воды впереди. Вот по-дурацки бы вышло, если он заманил пирата на мель только затем, чтоб через минуту сесть самому!

Толчок мачты возвестил, что они тоже коснулись грунта.

— Навались! — заорал он. — На волос вправо!

Весла глубоко зарылись в воду, и «Шамбор» выскочил на свободу. Впереди раскинулась такая густо-зеленая вода, какую можно было только пожелать.

Барнвельт испустил продолжительный вздох облегчения и снова обернулся назад. На галере лихорадочно табанили, вспенивая воду вдоль бортов. За нею вторая галера, повинуясь флажным сигналам, взяла правей и показалась в профиль, направляясь к востоку.

Барнвельт предположил, что второй корабль получил приказ идти в обход восточным каналом и пытаться перехватить «Шамбор» в море Садабао. Так что можно было не рассчитывать безмятежно плыть до самого Квириба, будто все заботы остались позади. Стоит второй галере засечь их в открытом море, как они окажутся в той же переделке, что и раньше, причем ни на мелководный пролив, ни на спасительный северный ветер рассчитывать уже не придется.

В чем «Шамбор» сейчас действительно нуждался, так это в каком-нибудь неприметном местечке, где можно было бы пополнить запасы пресной воды. Матросы не преувеличивали своей усталости. Собственная глотка Барнвельта больше напоминала нечто выкопанное из египетской гробницы. И если его экипаж по суеверным соображениям боится высаживаться на Фоссандеране, то наверняка стоит ждать того же и от пиратов.

Часку он сказал:

Право на борт, и давай ищи какую-нибудь бухточку на северной оконечности Фоссандерана, куда может впадать ручей или речка.

— Но, капитан…

— Рули куда сказано!

Часк, покачивая головой, развернул суденышко к востоку. Когда они оказались в водах моря Садабао, севшая на мель галера уже скрылась за мысами Фоссандерана. Ветерок опять слегка посвежел. Идя в полветра, они ходко покатили вдоль скалистых, поросших деревьями берегов.

Где-то через кришнянский час Барнвельт сказал:

— Вот там, по-моему, подходящее место — в такой ложбине стопроцентно должен быть ручей.

— Только не говорите потом, что не предостерегал я вас, зер, вздохнул Часк, поворачивая суденышко к берегу.

И сразу же матросы, которые заметно попритихли с того момента, как бунтовщик оказался за бортом, разразились бурными протестами:

— Еще чего, на остров!

— Капитан наш безумный тащит нас в самое прибежище демонов!

— Мы пропали!

— Он, видать, и сам демон!

— Куда угодно, только не сюда!

— Охотней без воды мы обойдемся!

Барнвельт вновь решительно повернулся к ним, но особого действия это не возымело: гребцы едва обмакивали весла в воду. Впрочем, большой роли это уже не играло, поскольку ветер и так быстро увлекал их к берегу.

— Первый же, кому вздумается табанить без приказа, — пригрозил Барнвельт, — будет уже на том свете табанить. Зея! Выходи. Мы высаживаемся на берег. Захвати ведра.

«Шамбор» потихоньку втянулся в крошечный заливчик, и вскоре ветки прибрежных деревьев заскребли по палубе и зашуршали в снастях. Часк распорядился опустить парус и бросить якорь, после чего торопливо устремился на нос. Барнвельт спрыгнул с бака прямо в воду — ее было от силы по колено — и подхватил Зею, когда она перелезла через фальшборт.

— Свежая вода! — заорал он, указывая туда, где среди камней игриво струился жиденький ручеек, широко разливаясь по плоскому песчаному пляжу.

Матросы столпились на носу, один за другим прыгали в воду, пили и наполняли для судовой цистерны ведра, которые передавали по цепочке на палубу. Хоть Барнвельт не меньше остальных страдал от жажды, из-за всей этой суматохи он сумел напиться последним и с ухмылкой повернулся к Зее:

— Надо будет сказать старому Кванселю, что его любимые луны действительно спасли нам шкуры — только не всякими там оккультными астрологическими силами, а старой доброй силой тяготения!

Часк сошел на берег последним. Помахивая топориком, он подошел к Барнвельту и сказал:

— Не по нраву мне все это, капитан. Следовало бы высаживаться нам при оружии на случай появленья зверолюдей. Хотя при нынешнем настрое матросиков наших ошибкою было бы оружие им выдать. Но, увы, испытываем мы еще и дров недостаток, и мыслится мне…

— Ну ладно-ладно, не занудничай, перебил его Барнвельт. Лично я пока не вижу оснований… Эй, что там происходит?

Словно сговорившись, все матросы кинулись обратно к «Шамбору» и суматошно полезли на борт. Прежде чем Барнвельт с Часком успели добежать до суденышка, они разобрали весла и принялись неистово табанить, выбирая якорный конец. «Шамбор» пришел в движение.

Барнвельт с Часком схватились за якорь, прежде чем тот успел перевалиться через планшир, и потянули его к себе, будто вдвоем можно было одолеть четырнадцать матросов, бешено навалившихся на весла. Внезапно натяжение конца ослабло, и Барнвельт с Часком шумно плюхнулись в воду. Кто-то додумался его перерезать.

Пока Барнвельт с довольно дурацким видом сидел в мелкой воде, «Шамбор» быстро удалялся под хихиканье матросов:

— Прощай навсегда, капитан!

— Целуйся таперича со своими демонами!

И Занзир, громче всех:

— Спасибочки за отличный корабль, капитан! Уж мы-то сыщем ему примененье подходящее!

Бросаться за «Шамбором» вплавь смысла не было: он уже вышел задним ходом из бухты, поднял парус и нацелился носом на северо-восток, сильно подобрав шкоты. Вскоре он окончательно скрылся с глаз, бросив Барнвельта, Зею и Часка на сомнительном берегу острова Фоссандеран.

— Надо было вырубить этого поганца, когда он еще в первый раз высунулся! — горевал Барнвельт.

Его очень беспокоило, что теперь станется с «Шамбором», вооруженным новой оснасткой, которую он намеревался еще до прихода в Дамованг переоборудовать обратно в старую, дабы избежать неприятностей со службой межпланетных перевозок за привнесение на Кришну земного изобретения.

— И вдвоем не следовало на берег сходить, — добавил Часк. — Последнее было только моею оплошностью!

— Вместо того чтоб рассуждать, кто тут виноват больше, — вмешалась Зея, — нельзя ли чем-нибудь более полезным заняться, дабы дальнейшие наши шаги продумать?

— Принцесса — воистину кладезь мудрости! — воскликнул боцман. — Чем раньше мы сей остров проклятый покинем, тем раньше домой доберемся. По милости богов остался у нас сей топор и кусок конца якорного. Предлагаю, капитан, соорудить плот, стволы сих деревьев используя и веревку, дабы увязать стволы оные между собою. Тогда сумеем доплыть мы до западного материка, а оттуда к дороге пробраться, что из Шафа в Малайер ведет и не так уж далеко к западу отсюда пролегает.

— Этим обрывком мы свяжем от силы два бревна, — заметил Барнвельт. Придется плыть верхом, как на айе.

Часк выбрал подходящее дерево и срубил его. Он еще отсекал от ствола глянцевитые ветви и сучья, когда из обступивших их со всех сторон деревьев донеслись жуткие крики и вопли.

Из-под прикрытия ветвей вырвался целый рой каких-то созданий, которые вприпрыжку понеслись к троице путешественников. Размерами и обликом они напоминали людей, если б не хвосты, головы, словно позаимствованные у земных обезьян-бабуинов, и густая шерсть вместо одежды. Они вовсю размахивали каменными топорами, дубинами и копьями.

— Бежим! — взвизгнул Часк.

Все трое бросились к устью ручейка и повернули к западу вдоль берега. Берег здесь представлял собой изгибающийся полумесяцем пляж, который переходил в каменистую косу. Барнвельт с Зеей, будучи повыше Часка, вырвались вперед, пока они мчались по песку, преследуемые рычащими зверолюдьми. Барнвельт слышал, что их настигают.

Внезапно шум позади как-то странно прервался, что заставило Барнвельта бросить взгляд через плечо. То, что он увидел, наполнило его ужасом. Часк споткнулся о камень и упал. Прежде чем он успел подняться, зверолюди окружили его и заработали здоровенными ручищами. Барнвельт приостановился было и схватился за меч, когда вдруг понял, что бедняга наверняка уже мертв под таким градом ударов дубин и копий, и возвращаться — только попусту рисковать жизнью.

Он побежал дальше. Оказавшись на косе, они долго прыгали с валуна на валун, пока перед ними не открылась еще одна короткая полоска песка.

— Ао! Зея! — позвал он. — Сюда!

В самом начале нового пляжика волны вымыли песок из-под огромного старого дерева, голые корни которого теперь нависали над водой, а ствол угрожающе накренился. Один хороший шторм, и дерево должно было неминуемо рухнуть в море, но пока пустота под корнями представляла собой что-то вроде крошечного грота.

Беглецы с ходу ввинтились в этот грот, сразу приняв душ из грязного песка и огромного количества каких-то отвратительных ползучих многоножек. Одна из них провалилась Барнвельту за куртку и скреблась там, пока он лихорадочно охлопывал себя по бокам. В предсмертных судорогах тварь ухитрилась отщипнуть от живота Барнвельта довольно порядочный кусочек, отчего он неистово зашипел, стараясь не заорать в голос.

Когда они забились в самую глубь, то обнаружили, что берега оттуда уже не видно, поскольку корни плотным занавесом свисали с крыши их убежища, словно ус в пасти кита.

«Ладно, — подумал Барнвельт, — если мы ничего не видим, значит, и нас не видно. Только вот как там следы?» Между краем воды и собственно берегом, частью которого и было их дерево, пролегала только совсем узкая, не больше метра шириной, полоска мягкого сухого песка, и оставалось надеяться, что они на ней особо не наследили. Они съежились в своей норе, затаив дыхание и опасаясь даже пошевелиться, хотя тишина под корнями и так царила гробовая.

Шум, которым сопровождалось избиение Часка, понемногу утих. Мимо по мокрому песку — топ-топ, топ-топ — прошлепали босые пятки. Зверолюди перекликались между собой на каком-то непонятном наречии. Единственное объяснение, которое Барнвельт сумел придумать этой перекличке, — это что они готовят нападение на пещеру. В любой момент он был готов снести с плеч первую же отвратительную бабуинскую башку, которая сунется в их убежище. Можно успеть задать им хорошего перцу, прежде чем…

Вскоре все звуки утихли вдали, не считая шипения прибоя и тихого посвистывания ветерка. Тем не менее, беглецы продолжали сидеть неподвижно.

Дирк прошептал:

— Не хватало еще, чтоб они уселись снаружи в ожидании, пока мы сами вылезем!

Когда пробивающийся из-за корней свет заметно потускнел, свидетельствуя о наступлении вечера, Барнвельт углом рта пробормотал:

— Оставайся здесь. Я пойду на разведку.

— Будь осторожен!

— Нечего так вопить. Конечно, буду. Если к утру не вернусь, попробуй добраться до материка вплавь.

Он осторожно начал выбираться наружу, сантиметр за сантиметром, словно некий робкий моллюск, выползающий из своей раковины. Однако неприятелей нигде не было видно.

Наступил отлив, и вода, которая чуть ли не заплескивала в их убежище, когда они в нем укрылись, теперь ушла на несколько метров. Барнвельт осторожно прокрался на место падения Часка. Песок там был весь изрыт и заляпан коричневой кришнянской кровью, которая широкой полосой стекла в воду, но тела видно не было.

Барнвельт прошел по многочисленным следам человекообразных до самого устья ручейка. В нескольких метрах вверх по течению, где лежало поваленное Часком дерево, он наткнулся на топорик боцмана, который лежал на дне, омываемый прозрачной водой. Он подобрал его и двинулся вверх по течению, высматривая следы зверолюдей. Несколько раз попадались сломанные ветки и кровь, капавшая с их ноши, но травянистый дерн не хранил отпечатков ног, так что вскоре он окончательно сбился со следа. Как жаль, подумал он, что ему никогда не приходилось болтаться по джунглям на пару с опытным проводником-следопытом.

Покуда он пребывал в нерешительности, до слуха его донесся какой-то странный звук — некий размеренный грохот, слишком резкий и звонкий для обычного барабана, но при этом и слишком гулкий для простого стука по бревну. Поначалу казалось, что доносится он со всех сторон одновременно, Но, основательно покрутив во все стороны головой, словно антенной радара, Дирк вроде уловил направление и полез по склону холма на юго-восток.

Где-то через час стало ясно, что источник звука находится совсем близко. Он вытащил меч, перехватил его поудобней и придержал рукой ножны, чтобы они невзначай не звякнули. Опустившись на четвереньки, он осторожно пролез в ложбину между сходящимися склонами и выглянул вниз, где и происходила некая таинственная деятельность.

На плоском пространстве, расчищенном от деревьев, вокруг костра плясали зверолюди, а один из них размеренно бил в барабан, сделанный из выдолбленного бревна. Вернее, как сумел разглядеть Барнвельт, это были действительно те, кого они приняли за зверолюдей, обернувшиеся теперь обычными хвостатыми кришнянами — Кришнантропус колофтус, — такими же, как на Колофтских болотах или острове За. В момент нападения на них были резные звериные маски, которые они теперь сняли и развесили на сучьях вокруг поляны. И хотя жителей За можно было считать даже полуцивилизованными, а уроженцы Колофта, по крайней мере, подчинялись микардандским властям, фоссандеранские представители этой породы сумели сохранить свои местные традиции во всей их первобытной дикости.

Над костром Барнвельт с упавшим сердцем, хотя и без особого удивления, узрел различные части своего бывшего боцмана, шипящие на вертелах. И хотя он не сумел с уверенностью опознать некоторые органы — внутри кришняне куда меньше похожи на людей, чем снаружи, — сомнений относительно избегнутой ими участи у него не возникало.

Барнвельт с трудом проглотил вставший в горле комок и поспешно ретировался.

Вернувшись в убежище, он сообщил:

— Я его все-таки нашел. Его уже едят.

— Какой ужас! — перепугалась Зея. — Такой достойный был человек! Что за скотский, отвратительный обычай!

— Обычай не из лучших, только разве он чем-то отличается от того, что у вас принято в Квирибе?

— Еще как! Не ждала от тебя я эдакой софистики богохульственной! Ибо одно дело церемония торжественная, высшими силами осененная, а совсем другое — грубое удовлетворенье аппетита плотского.

— Ну, это как посмотреть. Ладно, не будем спорить — надо поскорей выбираться отсюда. Вплавь это довольно далеко, и потом, что-то не хочется оставлять тут одежду и оружие…

— А почему бы тогда не докончить плот, что убиенный друг наш и соратник начал?

— Потому что на стук топора они моментом сюда сбегутся, — ответил он и втянул ноздрями ветерок. — Ветер поворачивает на северо-запад, а мы как раз на северо-западном берегу острова. Лес тут вроде сухой, а зажигалка должна работать.

— Ужель собираешься ты разжечь костер, дабы отвлечь хвостатых сих тварей от их занятия вдумчивого?

— Честно говоря, я собираюсь устроить самый обалденный лесной пожар, какой ты когда-либо видела. Подсоби-ка, подруга.

Еще с час они опасливо прошатались по берегу, собирая в кучи хворост и сухие сучья, пока цепь этих куч на добрую ходду не протянулась вдоль побережья, огибая устье ручейка. Там они оставили место, чтобы закончить плот.

Когда с этим делом было покончено, Барнвельт направился на восточный конец цепи и запалил крайнюю кучу зажигалкой. Когда она разгорелась, они с Зеей выхватили из нее по пылающему суку и побежали вдоль берега, поджигая одну кучу за другой. К тому времени, как они бросили сучья в последнюю, весь склон, что спускался к воде, превратился в ревущий ад. Пламя проворно перескакивало с дерева на дерево.

Барнвельт с красной от жара физиономией поспешно занялся плотом. Сделать оставалось не так уж много: разрубить поваленный ствол пополам, столкнуть полученные бревна в воду и связать их отрезком якорного конца. Потом он срубил молоденькое деревце и вытесал из его мягкого ствола пару грубых весел. Лопасти, конечно, вышли узковатыми, но на что-то получше не хватило бы и долгого кришнянского дня.

— Поехали! — крикнул он, перекрывая рев пламени, и воткнул топор в одно из бревен. Зея уселась на них спереди, опустив ноги в воду. Обувь они повесили на шею и погребли прочь от берега. Жар от пылающего склона нестерпимо жег им спины. Весь Фоссандеран казался либо ярко-красным от пламени, либо черным от дыма.

Толстые рукояти импровизированных весел оказались жутко неудобными. Барнвельт даже подумал: не лучше ли грести просто голыми руками. Как только они отошли от берега, каждая волна начала обдавать их с головы до ног, а когда выгребли достаточно далеко, чтобы повернуть к западу в сторону материка, плот стало угрожающе валять с боку на бок. Барнвельт опасался, что в любую секунду он окончательно перевернется и окунет их с головой в воду.

Метр за метром продвигались они вперед под заходящим солнцем. Когда они вползли в западный проход пролива Палиндос, высыпали первые звезды. Это пришлось только кстати, поскольку с того места, где они пересекали канал, сидящая на мели галера видна была просто как на ладони.

Застрявший корабль был со всех сторон увешан зажженными фонарями. Из-за отлива он перекосился на один борт, выставив успевшее высохнуть пузатое днище. За ним темно-красным силуэтом в отблесках пожара на Фоссандеране маячила вторая галера. Между кораблями пучками протянулись слегка провисшие толстые канаты, ряды весел недвижимо покоились на воде.

Очевидно, предположил Барнвельт, вторая галера успела смотаться на море Садабао и либо перехватила «Шамбор», либо решила отказаться от преследования и вернулась, дабы снять свою незадачливую сестрицу с мели. Но исполнению этого замысла помешал отлив, и теперь они ожидали полуночи, чтобы попробовать еще раз.

Барнвельт со своей спутницей пересекли канал без всяких приключений. Когда все три луны поднялись над горизонтом — теперь уже не так кучно, как прошлой ночью, — плот с путешественниками мягко ткнулся в песчаную отмель, которая сбегала с материка в сторону пылающего острова.

Порядком закоченевший Барнвельт неловко слез с плота и подал руку Зее. Вытащив плот на берег и натянув сапоги, он принялся возиться с узлами, которые стягивали бревна.

— Что делаешь ты, о герой души моей? — изумилась Зея.

— Трос снимаю.

— На что сдались тебе два обрывка старой веревки?

— А на то, дорогая моя Зея, что в сложившейся ситуации нам пригодится все, на что только можно наложить руки. И мало что способно так понадобиться на природе, как самая обычная веревка.

Поддевая узлы ножом, Барнвельт в конце концов с ними справился. Таким образом, в руках у него оказались два куска троса где-то с большой палец толщиной и метра по два в длину. Прочее снаряжение включало в себя меч, кинжал, перочинный нож и зажигалку для сигар. Упрятанную в перстень камеру «Хаяши» он не считал, поскольку, с точки зрения выживания в безлюдной местности, никакой ценности она собой не представляла.

Сейчас он много бы отдал за компас или, по крайней мере, за примитивные кришнянские часы с единственной стрелкой, которые при нужде вполне сошли бы вместо компаса. В самом начале путешествия такие часы действительно лежали у него в кармане, но после купания в промоине посреди терпалы они безнадежно испортились, и он оставил их на «Шамборе».

Одну веревку Барнвельт обмотал вокруг пояса, а вторую отдал Зее.

— Надеюсь, я правильно понял Часка, — сказал он, указывая на запад, что если достаточно долго идти вон в ту сторону, то в конце концов выйдешь к дороге между Шафом и Малайером.

— Именно так — хотя ни дороги, ни даже тропки малой не наблюдая, не представляю я, как продеремся мы сквозь лес сей угрожающий.

— Ну что ж, можно для начала несколько ходдов пройти по берегу полуострова, прежде чем углубляться на материк.

Сказать это, как оказалось, было куда проще, чем сделать. Берег был довольно каменистым и лишь кое-где перемежался крошечными песчаными пляжиками, которые уже заливал прилив. Лезть сквозь нагромождения камней и скал было делом настолько утомительным, что путники вскоре бросили эту затею и направились в глубь материка.

Здесь условия оказались ничуть не лучше. Деревья вдоль границы, до которой поднималась вода во время прилива, росли так густо, что продраться сквозь чащу можно было разве что верхом на биштаре. Чуть подальше от побережья листва у самой земли была пореже, и идти стало чуть легче. Однако наверху она оставалась настолько плотной, что практически не пропускала лунного света, в результате чего путешественники, пробираясь почти в полной тьме, то и дело спотыкались об упавшие стволы и проваливались в какие-то ямы.

Вокруг со всех сторон стрекотали, попискивали, шуршали и жужжали всякие мелкие ночные твари. Время от времени Барнвельт чувствовал на щеках прикосновения чьих-то крошечных крыльев. То и дело в отдалении от них с треском удирали сквозь кусты невидимые животные покрупнее.

Где-то после часа такой, с позволения сказать, ходьбы Барнвельт уловил журчание воды.

— А вот и ручей, — пропыхтел он вскоре. — Что… что скажешь, если устроим тут привал?

— Я… я только и ждала, когда передохнуть ты предложишь! Так уж устала я, что едва ноги волоку.

— Ты просто молодчина!

Для начала они напились. Потом, все исцарапанные, в синяках и укусах, рухнули на землю под большим деревом. Когда голова Зеи опустилась ему на плечо, Барнвельт собирался что-то сказать. Прежде чем он успел это сделать, оказалось, что она уже крепко спит.

Ближе к утру Барнвельт проснулся, весь затекший, скукоженный, дрожащий от холода. Свежий ветерок шуршал листьями у них над головой. Все три луны уже завалились к западу, так что их косые лучи еще меньше проникали за полог леса. Зея тоже пошевелилась, пролепетав:

— Я замерзла!

— Сейчас я этим займусь, — пообещал Барнвельт. — Пошли отыщем местечко поудобней, и я разведу костер.

— А не углядят ли его сунгарцы?

— Не думаю. Тут ведь полуостров, так что вряд ли им видна эта часть берега. Прошу!

Спустившись вдоль ручейка в кустарник, окаймлявший побережье, он наткнулся на место, где некий трухлявый лесной великан, падая, снес несколько деревьев поменьше, отчего образовалась крошечная полянка. Здесь было уже достаточно света для его привыкших к темноте глаз, чтобы разобрать, где что. Собрав несколько веток, он наломал их на куски, сложил в кучку и вытащил зажигалку.

Зажигалка была очень похожа на земные, только куда более громоздкая и грубая, явно не промышленной выделки. Из-под колесика, которое он крутанул большим пальцем, вылетел сноп искр. Фитиль занялся было, но тут же мигнул и погас.

Барнвельт попытался еще и еще, но пламя так и не появилось.

— Вот черт! — произнес он с чувством. — Либо горючка кончилась, либо зажигалка подмокла, пока мы выгребали с острова. Посмотрим, нельзя ли поджечь щепки одними искрами.

После нескольких попыток он оставил эту затею и убрал зажигалку подальше, после чего сел, подпер подбородок руками я задумался. Через некоторое время он встал и принялся ощупывать и простукивать упавшие и еще живые деревья поблизости.

— Что делаешь ты, благородный господин мой? — поинтересовалась Зея.

— Собираюсь кое-что попробовать, только не знаю, что из этого выйдет. Дай мне, пожалуйста, ремешок от сандалии.

Время шло, а Барнвельт все рубил, строгал и складывал так и эдак какие-то непонятные деревяшки. Наконец ему удалось произвести на свет божий нечто вроде лучковой дрели и весьма грубую доску с ямкой на конце.

— Теперь поищи какую-нибудь гнилушку для трута — только посуше, хорошо?

Через некоторое время он уже водил своим луком взад-вперед, нажимая куском дерева с довольно грубо выдолбленным углублением на продетый в тетиву стержень. Все водил и водил, но ничего не происходило.

— А что… — начала было Зея.

— Волшебство, — проскрипел Барнвельт, — никогда не получится, если в радиусе десяти ходдов от него болтает женщина!

Он продолжал водить луком взад и вперед. Небо на востоке понемногу светлело.

В конце концов, когда с неба одна за другой пропали звезды, дрель начала дымиться. Нижний конец стержня красновато засветился. Барнвельт осторожно подсунул туда трут, потихоньку подул и еще попилил луком. С едва слышным «поп!» над трутом проклюнулся крошечный язычок пламени, завораживающе приплясывая над кучкой лесного мусора.

— Хм. Знаешь первое правило употребления в пищу всякой незнакомой дряни? Съешь сначала немножко и жди, что произойдет.

— Ежели в Сурусканде их едят, должно быть, и впрямь они съедобны.

— Лучше не будем торопиться. Они могут быть другого вида или являться съедобными только в месяцы, начинающиеся на букву «х».

Одну из раковин он расколол рукояткой кинжала, отрезал от сидящего внутри резиноподобного существа кусочек и на заостренной палочке сунул в костер. В конце концов он отправил подрумянившийся, шипящий кусочек в рот.

— Хм, неплохо, если только ты в состоянии разжевать кусок старой автомобильной камеры!

— О каких таких камерах молвишь ты, мой добрый владыка?

— Пардон. Это такая ньямская шутка — непереводимая игра слов.

— А когда же и я заполучу свой кусочек? Ибо ароматы стряпни пробудили во мне аппетит чудовищный.

— Тебе придется ненадолго придержать свой чудовищный аппетит, пока не станет ясно, какой эта штуковина производит эффект. Если я начну кататься по земле, исходить пеной и посинею, на будущее имей в виду, что местный подвид сафка решительно возражает против своего поедания.

— Тогда, дабы быстрей пролетело время, желаю развлечься я рассказами о похожденьях твоих. Поведай мне, к примеру, как удалось разбить тебе войско Ольнеги.

Не имея ни малейшего представления о вооруженных конфликтах между Ньямадзю и Ольнегой, Барнвельт предпочел обойти этот деликатный момент.

— Ой, это слишком долгая и довольно скучная история. Просто одна куча народу по уши в снегу отрывала головы другой куче народа, не в силах додуматься, что вся эта заморочка на потребу лишь личным прихотям предводителей. Лично я считаю свое посещение Новуресифи и путешествие оттуда в Квириб куда более захватывающими.

— Приходилось ли сталкиваться тебе с землянами лицом к лицу?

— Разумеется! Я даже довольно близко подружился с Куштаньозо — это главный земной полицейский. Там-то я и разжился этой проклятой птицей, которую потом презентовал твоей мамаше.

— Как же попало существо сие в Новуресифи, так далеко от планеты родной?

— Понимаешь, есть такой космотеистский миссионер, Мирза Фатах, который болтается между цетическими планетами и везде проповедует свою веру… Кстати, ты не космотеистка часом?

— Спаси меня Варзая, нет! Особам званья моего лишь почитанье Матери-Богини приличествует. Так как, говоришь, землянин твой прозывался?

— Мирза Фатах. А ты что, с ним знакома?

— Имя сие некие струны затрагивает в памяти моей… Но нет, знать я его не знаю. Заклинаю, продолжай!

— Так вот, этот Мирза, конечно, порядочный жулик, но и он получил свою долю неприятностей. При налете на поезд между Маджбуром и Джазмурианом у него убили жену с ребенком. А недавно он опять прибыл сюда с этой сварливой птицей в клетке. Но медицинские власти в Новуресифи не разрешили ему взять ее с собой и потребовали оставить у них, дабы убедиться, что она ничем не больна. Мирза ждать не мог, поэтому отдал ее одному из тамошних землян, и в конце концов я получил ее от Куштаньозо.

— Так ты не находишь землян жестокими, лживыми, надменными, вероломными и трусливыми негодяями?

Барнвельт поднял брови, а вместе с ними и приклеенные антенны.

— Нисколько. Земляне очень похожи на кришнян. Среди них есть и хорошие, и плохие, и никакие, а в большинстве намешано и то, и другое, и третье. А что, так считают в Квирибе?

— Да, большею частью. Правда, лишь немногие осмелились бы руку поднять на землянина истинного, страшась могущества смертоносного, кое, согласно поверью, существа оные в глубинах космоса черпают и с великим коварством и злобою в ход пускают. Ежели приобретешь ты в Рулинди известность землянолюба, детишки станут камнями в тебя швыряться на улице.

Но, как бы там ни было, сама я воззренья подобные не исповедую и, хоть знакома с уроженцами земными лишь шапочно, вполне допускаю, что мненье, кое только что высказал ты, совсем недалеко от истины. Но придержала я колеса повествованья твоего, зер, так что бери-ка вожжи и подстегни как следует упряжку айя размышлений своих!

Барнвельт рассказал о путешествии, которое они с Тангалоа — вернее, Таджди из Вьютра, другим ньямцем — проделали вниз по реке Пичиде до шумного Маджбура, откуда на биштарном поезде доехали до Джазмуриана. Поведал о происшествии в джазмурианской гостинице, где его загадочный противник Визгаш, тот самый, который пытался подстроить ему ловушку в Новуресифи, затеял свару с соседом Барнвельта Сишеном, ящероподобным уроженцем планеты Осирис — насколько мог судить Барнвельт, совершенно безобидным туристом.

Рассказал он и о попытке устроить на них засаду по дороге в Рулинди. Говорил он не торопясь, чтобы ненароком не выболтать какую-нибудь подробность, из которой стало бы ясно, что никакой он не Сньол из Плешча, а Дирк Барнвельт. Естественно, он и словом не обмолвился ни о своей жизни на Земле, ни о работе преподавателем английской литературы до поступления на службу в «Игорь Штайн Лимитед»; никак не упомянул, что ввязался эту экспедицию частично ради того, чтобы сбежать от чрезмерной материнской опеки.

— Живот не болит, — объявил он наконец. — Пожалуй, эти штуковины вполне безвредны. Держи свою порцию.

Слегка подкрепившись не слишком питательными дарами моря они весь день пробирались на запад. Хотя Барнвельт постоянно высматривал что-нибудь пригодное в пищу, со снедью в рахских лесах, как видно, были проблемы. В порядке эксперимента он съел несколько ягод, а попробовать какие-то мерзкие на вид, но наверняка съедобные ноздреватые наросты вроде грибов так и не отважился. Весьма соблазнительного вида оранжевый фрукт на поверку оказался набитым сухими семечками без единого признака какой-либо мякоти. Однако из его твердой, гладкой скорлупы получились две очень удачные посудины для питья.

К вечеру побережье полуострова стало так заметно уклоняться к северу, что Барнвельт сказал:

— Завтра, по-моему, надо уже окончательно углубляться на материк, если мы рассчитываем когда-нибудь добраться до дороги.

— Как же думаешь ты направлять стопы свои, когда удалимся мы от путеводного побережья? Ведь нету у нас стрелы мореходной.

— Сориентируемся по солнцу. С утра будем держать его точно за спиной, а к вечеру — впереди.

— А что же делать в полдень, когда Рокир животворный встает прямо над головой?

— Отведем это время для отдыха и поисков съестного. Никогда не думал, что дикарям так тяжело живется: вечно ищи, чего бы пожрать.

— Верно, любезный мой собеседник. Хотя будь мы истинными уроженцами лесов сих диких, наверняка знали бы множество съедобных вещей, кои в городском невежестве своем из виду упускаем.

— Вроде вон того, — кивнул Барнвельт на некую многоногую тварь, которая тут же юркнула под камень.

Он давно уже высматривал какой-нибудь ручей. Вскоре они действительно набрели на родник, который стекал в море Садабао у основания небольшого песчаного мыска.

— Остановимся здесь, — решил он. — Если на нас кто полезет, мы, по крайней мере, сможем рассмотреть, с кем имеем дело.

Они совершили еще одну скудную трапезу. Еще в самом начале перехода через Рахский полуостров Барнвельт поклялся держать свои руки подальше от Зеи. Любовные утехи на мягкой лесной подстилке могли закончиться так же, как у Аталанты с Меланиппом:[73] конечно, они не превратились бы во львов стараниями какого-нибудь оскорбленного до глубины души божества, но при столь долгом переходе последствия могли оказаться не менее фатальными. Не без некоторого облегчения Дирк отметил, что благодаря усталости и жуткому чувству голода добровольное воздержание переносилось куда легче, чем он опасался.

Барнвельт отыскал дерево, которое усохло еще в юности, повалил и нарубил на поленья, и вскоре его лучковая дрель вновь вгрызлась в дерево. После некоторой тренировки добывание огня пошло более успешно, хотя он очень надеялся, что сухая погода продержится до той поры, когда они доберутся до дороги. В том, что у него получится добыть огонь трением друг о друга мокрых деревяшек, он весьма и весьма сомневался.

— По-моему, лучше спать по очереди, — сказал он. — Какие мы были дураки, что сразу до этого не додумались!

От холода и голода Барнвельт проснулся еще до начала своей вахты. Подняв взгляд, он обнаружил, что Зея преспокойно спит, свернувшись калачиком под большим валуном. Он тактично ничего не сказал, а просто подбросил в костер дров и заступил на часы.

Ему не давала покоя одна логическая задача. Заключалась она в следующем: если тратить время на поиски пропитания в необходимом количестве, практически не останется времени на переходы. А если же питаться одними ягодами и сафками, которые можно набрать часа за два поисков, с каждым днем они будут все больше и больше чахнуть. Таким образом, продвигаться к дороге они станут все медленней и медленней, пока окончательно не свалятся от истощения где-нибудь в лесу — не исключено, что в каком-то полете стрелы от цели.

Если получится ухлопать какого-нибудь зверя покрупнее, еды должно хватить до самого конца. Но как? По пути они то и дело вспугивали всяких мелких животных, поедавших листву и корешки. Но таких животных можно было разве что подстрелить, скажем, из арбалета. Барнвельт очень сомневался, что они подпустят его на такое расстояние, чтобы реально было пустить в ход меч. Даже если сделать копье, привязав кинжал к длинной палке, все равно этого недостаточно. Что же до лука, то Барнвельт даже не представлял, с какого бока к нему стрелу приставляют.

Медленно тянулись часы, мерцающими роями по небу ползли звезды. Три луны, которые успели уже заметно отдалиться друг от друга, опускались за лес. Как только первые рассветные лучи розово окрасили небо на востоке, Зея проснулась.

— Почему, вероломный ты тип, не разбудил ты меня в должный час, возмутилась она, позевывая. — Верно, впала я в дремоту во время вахты своей и за халатность сию строжайшего взыскания заслуживаю. В чем заключаться оно будет?

— Если ты… — начал было Барнвельт, чуть не ляпнув, чего ему действительно хочется, но вовремя прикусил язык. — Ну… Один маленький поцелуй, и будем считать, что мы квиты.

Пока она выполняла это пожелание, он даже руки сцепил, чтоб ненароком ее не сграбастать. Вдруг какой-то странный звук заставил его резко обернуться. Зея тихонько взвизгнула:

— Екий!

Барнвельт суматошно вскочил на ноги, чуть не столкнув Зею в костер. У основания песчаного мыска, на котором они расположились на ночлег, притаился какой-то огромный зверь. Хоть было еще темновато, чтобы разглядеть его в подробностях, Барнвельт уже видел екия в маджбурском зоопарке и прекрасно представлял, как он выглядит.

Хищник, ростом и весом не уступающий земному тигру, но раза в полтора длиннее, на шести относительно коротких ногах. Башка и лапы у него — как у земного медведя или, только в куда более крупном масштабе, как у норки. Зверь был сплошь покрыт бурой лоснящейся короткой шерстью.

Екий, подогнув все шесть своих коротких лап и, почти касаясь брюхом земли, скользнул вперед, словно кот, охотящийся за канарейкой. Барнвельт выхватил из костра пылающую головню и швырнул в него. Он не попал, но зверь отскочил вбок, цапнул в воздухе лапой и рыкнул, когда крутящаяся головня пролетала над ним. Потом он опять стал подкрадываться. Лихорадочно соображая, что бы такое предпринять, Барнвельт швырнул в него еще одним поленом.

— Они умеют лазать по деревьям? — пропыхтел он.

— Нет… Разве что детеныши, но только не взрослые екии!

— Кидайся в него головнями и подбрось еще дров в костер!

Барнвельт поспешно подхватил верхушку молодого деревца, срубленного вечером. Остаток ствола вместе с ветвями оказался чуть повыше его самого.

— По-моему, вот-вот он бросится, Сньол! — тревожно проговорила Зея.

— Кидай, не останавливайся!

Барнвельт зажал верхушку деревца в левой руке и принялся торопливо обрубать ветки мечом — по одному быстрому, с оттяжкой удару на каждую.

Через несколько секунд он получил длинный прямой шест, который оканчивался похожим на оленьи рога ершом из сучьев, обрубленных в футе-другом от ствола и довольно острых.

— А теперь, — бросил он, — видишь вон то большое дерево? Ну, где сучья почти у земли?

— О да!

— Сейчас мы на него залезем.

— Но как, ежели зверь, сей ужасный, отрезал нам путь к нему?

— Сейчас увидишь. Бери топор и не высовывайся у меня из-за спины.

Держа в левой руке горящую головню, а в правой импровизированную рогатину, он осторожно двинулся навстречу екию. Зверь, который никак не ожидал от своей добычи подобного поведения, отпрянул на шаг и встал на дыбы, оставшись на двух задних парах лап. При этом он весьма злобно рычал и ворчал.

Барнвельт, напряженный, как тетива, ткнул ему в морду рогатиной и замахнулся факелом. Зверь хрипло заорал, исходя пеной, и цапнул пучок сучьев передней лапой.

— Проваливай! Кыш! — завопил Барнвельт, вновь тыча его рогатиной.

Зверь по-рачьи отодвинулся вбок, пытаясь обойти торчащие сучки. Барнвельт старался этого не допустить, поворачиваясь вслед за ним и выставив факел.

Екий угрожающе рыкнул и подобрался для прыжка, но Барнвельт скакнул вперед и ткнул его прямо в глаза. Зверь отпрянул, содрогаясь всем телом и оглашая лес хриплым визгом.

Дюйм за дюймом он теснил хищника вбок. Каждый раз, когда тот готовился к прыжку, Барнвельт опережал его и заставлял отступить. Наконец ему удалось оказаться между екием и спасительным деревом. Зея держалась у него за спиной. Он прекратил орать на зверя, чтобы гаркнуть девушке:

— Лезь на дерево! Быстро!

Она повиновалась. Пятясь спиной вперед, он вслед за ней отступил к стволу и швырнул пылающую головню в башку екия.

Ветка стукнула зверя по носу, отчего тот бешено подскочил и вздыбился, хватая воздух передними лапами.

Барнвельт полез на дерево, цепляясь за ветки одной рукой, а другой сжимая рогатину. Преодолев первые несколько сучьев, он бросил свое деревянное оружие и полез уже быстрее.

Екий неистово взревел, подскочил к дереву и, встав на задние лапы, во всю длину вытянулся вдоль ствола. Барнвельт успел отдернуть ногу как раз в тот момент, когда жуткие челюсти щелкнули в каком-то дюйме от каблука.

— Мамочки! — выдохнул он, пристраиваясь на суку рядом с Зеей. — В жизни так не пугался!

— О, мой герой! — вскричала Зея, удушая его поцелуями. — Да как же храбрец такой и говорить может о страхе!

— Если б ты знала, что происходит внутри героев, дорогая, даже когда они спасают девиц прекрасных от чудищ ужасных! Интересно, скоро ли наш друг внизу устанет нас поджидать? — ответил Дирк и ткнул пальцем в екия, который все еще сидел под деревом и поглядывал вверх с весьма обнадеженным выражением на морде.

— Покуда не ослабнем мы от голода и жажды иль не уснем, свалившись прямо в пасть его ненасытную.

— Тогда он просчитался. Отмотай с пояса веревку и привяжись вон к той ветке. Я же говорил, что она пригодится!

Надежно привязавшись веревками к дереву, они расположились на суку в надежде пересидеть хищника. Правда, екий, похоже, никуда не спешил.

Зея сказала:

— Как посетила тебя мысль светлая простой рогатиною чудище кровожадное отвратить?

Барнвельт хихикнул.

— В моих краях так дрессируют зверей для представлений перед публикой. Когда укротитель екиев находится в клетке со своими зверями, то всегда держит под рукой легкий стул, чтобы держать их подальше, если они вдруг забудут, кто тут главный, и полезут на него. Мимо ножек им никак не пробраться, а просто отнять стул, видно, ума не хватает. Так вот, когда эта холера навалилась на нас, я зациклился на том, что нужен стул. А поскольку никакой мебели под рукой не оказалось, пришлось искать замену.

Зея вздохнула.

— Сказки, кои рассказывают о доблести генерала Сньола, видать, и впрямь былью являются. Скажи, а есть ли у тебя гарем из ньямских девиц сладострастных, как, говорят, полагается человеку заметному в далеких твоих краях?

— Да что ты, и одной-то не успел обзавестись. Слишком много приходится ездить.

Барнвельт пристальным взглядом посмотрел на принцессу. В голове его неотвязно вертелся все тот же образ субъекта в капюшоне с дырками для глаз, который таскает с собой мясницкий топор и после года неземной любви по квирибскому образцу начинает проявлять повышенный интерес к одному из возлюбленных.

Она удивленно подняла брови вместе с антеннами.

— И все же, насколько могу судить я, не находишь ты женщин породою непривлекательной!

— Смотря, каких женщин. Если б у нас в Ньямадзю были такие, как ты я бы давно обзавелся гаремом почище, чем у Соломона.

— Чем у кого?

— Да так, у одного допотопного царя — не обращай внимания, — и он поглядел вниз на екия, который явно не собирался оставлять свой пост. — Я вот думаю: не соорудить ли в конце концов копье из палки и кинжала и не проткнуть ли этого гада сверху… Пожалуй, не стоит — потеряем кинжал и еще больше его раззадорим.

Несколько часов просидели они на своем насесте, тупо таращась на екия, который не менее тупо таращился на них. Барнвельт задремывал, просыпался, потом снова задремывал. Снились ему при этом в основном бифштексы. Потом ноздрей его коснулся какой-то новый запах.

— Вот что заставит монстра сего убраться отсюда подобру-поздорову! объявила Зея, показывая куда-то рукой.

— Ого-го! — воскликнул Барнвельт, посмотрев в ту сторону.

Одна из брошенных ими горящих веток устроила в траве самый настоящий пожар. Снизу поднимались тонкие струйки дыма, под которыми с пощелкиванием и потрескиванием плясали крохотные язычки пламени.

— Заставит-то оно заставит, только мы тоже поджаримся, — заметил Барнвельт.

При виде разгорающегося пожара екий тоже забеспокоился. Огромная бурая башка отвернулась от сидящей на дереве парочки и ненадолго уставилась на огонь. Зверь неохотно пошевелился, еще разок опершись лапами о дерево, словно чтобы убедиться, что добычу действительно никак не достать.

А пожар и в самом деле разгорался. С неожиданным «пумп!» столбом огня занялся кустарник. Горящие листья стремительно взмывали вверх, кружились и опадали обратно на дымящийся дерн.

Екий обошел вокруг дерева, поглядывая на огонь и тревожно принюхиваясь к дыму. Наконец, рявкнув от отвращения, зверь затрусил прочь.

— Выждем еще минутку, — сказал Барнвельт, отвязывая страховочную веревку.

— Но пожар сей…

— Знаю, дорогая. Но будет совсем ни к чему, если этот красавец прискачет обратно и сцапает нас, как только мы слезем на землю.

Он выглянул из-за плотной листвы. Все было тихо, за исключением вздохов прибоя и нарастающего гула пламени.

— Порядок, приступаем к тушению. Ты заливай из чашек, а я буду затаптывать.

— На что тушить ты задумал пламя сие чудотворное? Думается мне, что оно лишь на пользу, ибо отвадит любого зверя недружелюбного, что шатается поблизости.

— А на то, что если начнется настоящий лесной пожар… И думать забудь!

— Но на Фоссандеране…

— Ради всех богов прекрати болтовню и отправляйся за водой! Потом объясню. Если подует с востока, мы просто сгорим к бесу!

Вооружившись толстой палкой, он принялся забивать ею пламя и затаптывать ногами. То количество воды, которое за один раз могла принести Зея из моря, плескавшегося поблизости, казалось смехотворно ничтожным. Но мало-помалу они одерживали верх.

Где-то через час, весь в копоти и саже, Барнвельт объявил, что пожар побежден. После купания в море Садабао и завтрака из ракушек они вновь устремились на запад, удаляясь от побережья и ориентируясь по солнцу.

На третий день, вскоре после полудня, Барнвельт с Зеей вышли из рахского леса на дорогу между Шафом и Малайером. Оба были исхудалые, грязные, оборванные и исцарапанные. Зея несла копье, которое Барнвельт соорудил из подходящего сука, привязав к нему кинжал, на случай новой встречи с екием. Однако пустить это оружие в ход случая так и не представилось. Барнвельт вздохнул.

— Вообще-то, следовало бы теперь шагать дальше на север, но давай-ка лучше присядем — может, поймаем какой транспорт.

Он воткнул топор в землю и тяжело опустился под деревом, прислонившись спиной к стволу. Зея плюхнулась по соседству и тут же положила ему голову на плечо. Он лениво пробормотал:

— У нас, вроде, еще ягоды остались?

Девушка положила на колени свою матросскую шапочку, которую они использовали в качестве мешка. Барнвельт принялся выуживать из нее ягоды, которые по очереди отправлял в рот то себе, то ей.

Одну он внимательно осмотрел и выбросил, заметив:

— От таких у нас живот уже болел. Представляешь, какой мы закатим пир, когда доберемся до города?

— О, еще как представляю! Сперва чудесный печеный унха, обложенный табидом, с тунистом во рту, да полная плошка соусу бетунного…

— И гроздочка этих желтеньких как-их-там-зовут на десерт, и большой кувшин фалатского вина…

— Только не мишдахского фалата — он слишком жидкий, а ходжурского, особенно урожая года Екия…

— Вот про екиев не стоит! Все, что мне от них было надо, я уже получил. Потом буханочку бадра, чтоб вымакать соус…

Она подняла голову.

— Ну и молодчик! Сидит, считай, с коронованною девицей на руках и не может думать ни о чем, кроме утробы своей ненасытной!

— А сама-то что?

— Что это в виду ты имеешь?

— Нет лучшего блюстителя для добродетели, нежели воздержание от пищи. Будь у меня силы, недолго бы ты оставалась девицей!

— Хвастун! Даже тут вопрос пропитанья ввернуть ухитрился! Я-то помню, сколько яств ты тогда проглотил на «Шамборе», и гляжу, что сказанья о прожорливости народа вашего просто-таки бледнеют пред действительностью!

— Между прочим, у нас очень холодно, — заметил Барнвельт.

— Но сейчас-то тебе не холодно?

— И потом мы, по крайней мере, питаемся нормальной здоровой пищей, а не отработанными мужьями.

— Кашьо не трапеза, балда, а торжественная церемония…

— Я это уже слышал, но по-прежнему считаю, что это ставит вас на одну доску с хвостатыми обитателями Фоссандерана.

— Наглый придира! — вскричала она, отвешивая ему шлепок слабый, чтобы показать, что это не всерьез.

— А потом, — продолжал он, — что-то я не пойму, каким образом вы ухитряетесь сохранять династию, если всякий раз, когда консорт замечает смотрящую на него королеву, ему не ясно, то ли страсть горит у нее в глазах, то ли она просто высматривает кусочек посмачнее. Такая семейная обстановка лишит присутствия духа даже сексуального гиганта!

— Наверное, мужчин наших не так легко мужских достоинств их лишить, нежели тех, что в выстуженной местности вашей обитают! Квирибец истинный и при смерти кавалером остается галантным, а ньямца подержишь на ягодах с ракушками каких-то три дня…

— Четыре!

— Ну, четыре дня, и слепцом становится он бесчувственным ко всему, помимо еды.

— Да ладно! Ты сама ничуть не меньше меня мечтаешь о еде — вон сколько всего нафантазировала!

— А вот и нет! Тем более что твое пиршество воображаемое превысило мое, как Зора гору Сабуши превышает!

— И как ты думаешь это доказать?

— Принцессе коронованной нет нужды утвержденья свои доказывать! Одного лишь слова ее вполне довольно!

— Да ну? Тогда тебе, пожалуй, следует изучить несколько новых обычаев.

— Вроде того земного, именуемого «поцелуй», коему обучил ты меня? Пожалуй, потребно мне еще в забаве сей поупражняться…

Через некоторое время Барнвельт заметил:

— Боюсь, что я не настолько близок к истощению, как думал.

— Вот как? И не думай нарушить древние обычаи квирибские, иначе познакомишься с приемами потасовочными, коим воительниц наших обучают в палестрах!.. Часом не таскаешь ли ты камень гвамовый в кармане?

Барнвельт переменил положение.

— Нет, обычно я полагаюсь исключительно на свое природное обаяние. Во всяком случае, я сомневаюсь, что такой камень дает мужчине власть над женщинами, как янру делает это наоборот. По-моему, желаемое просто выдается за действительное.

— И все ж поощряешь ты сие суеверие, охотясь за монстром морским ради камней его.

— А кто я такой, чтобы опрокидывать веками сложившиеся представления? У меня и так было вполне достаточно заморочек дома, в Ньямадзю, когда я пытался просветить людей относительно некоторых совершенно ясных и очевидных вещей. А что касается твоих воительниц, по-моему, у тебя уже есть опыт, который убедительно подтверждает: комплектовать армию женщинами пусть даже весьма мужественными, если такое вообще возможно — попросту непрактично.

— По какой это такой причине? — поинтересовалась она.

— Хотя бы по такой, что мужчины крупнее. Если бы тут была планета, где женщины в десять раз здоровей мужчин, было бы совсем другое дело.

— Не очень-то справедливо было то со стороны Варзаи — несоответствие такое учинить.

— Конечно, если ты во всем привыкла винить богов.

— А если не богов, то кого?

— Все зависит от того, во что ты в таких случаях веришь.

— Ужель не воспринимаешь ты богов серьезно?

— Не-а. Я считаю, что какие-то вещи просто случаются, и все тут.

— Неудивительно, что кангадиты возжелали умертвить тебя за ересь!

— Конечно, неудивительно. Удивительно то, что Квириб до сих пор не схавал какой-нибудь могущественный сосед, при таком-то раскладе!

— Королевы наши испокон веку предотвращали войны дипломатией искусной и интригами коварными, природные богатства наши используя, дабы одного врага на другого натравливать.

— Все это замечательно, но как-нибудь придет к тебе крепкий парень и скажет: «Дерись или сдавайся!» — и больше выбирать тебе будет не из чего.

— Ежели поставишь ты меня пред выбором столь мрачным, о нигилист надменный, можешь не сомневаться — буду я драться!

— Ну уж нет. Чтобы добиться своего, я лучше пущу в ход дипломатию искусную и интриги коварные, о которых ты только что толковала. Вот, к примеру…

— Нахал! — воскликнула она, как только вновь обрела способность говорить. — О, ужель не останешься ты в Рулинди, дабы вечно играть со мною в игру эту радостную?

— Хм! Это будет от многого зависеть.

— От чего? А потом, приказываю я…

— Если твоя маманя отречется от престола, твоему консорту наверняка это не понравится.

— Пусть хоть вякнуть попробует! Мое слово — закон.

— И все-таки вряд ли окружающие одобрят такую фамильярность.

— Хорошо, а разве не можешь ты и его обучить искусству сему? Или же, что еще лучше, самому стать первым моим консортом?

— Боги всемилостивые, только не это! Уж не думаешь ли ты, что я мечтаю закончить свои дни в вашей жертвенной духовке? Она была явно удивлена и немного обижена.

— Чести такой многие бы позавидовали. Струсил?

— Чертовски верно подмечено! Ты мне, конечно, очень нравишься, но не настолько же!

— Да ну? Ну и грубияны же вы, ньямцы!

— К тому же, у меня все равно нет на это права.

— Сие можно было бы устроить, — тут же откликнулась Зея.

— А я думал, что супруга королеве выбирают большинством голосов.

— Сие тоже препятствие не великое. В выборах оных все далеко не так, как публике широкой представляется.

— Да, я что-то такое слышал. Но я по-прежнему не намереваюсь провести год в роли дамского комнатного эшунчика и потом отправиться на плаху. Ты можешь представить, чтобы твой любимый герой Карар делал такие вещи?

— Н-нет, только…

— Все это слишком напоминает мне одних жуков в моих краях — они называются богомолы, — у которых самка поедает самца в ходе совокупления.

Глаза ее наполнились слезами.

— Ты сказал, я тебе нравлюсь, и мы с тобой действительно одной породы, за исключеньем внешних различий мнимых…

— Я правду сказал, — ответил он и прервался, дабы показать ей некоторые новые приемы так полюбившейся ей игры. — Черт, да я просто по уши в тебя влюблен. Но…

— Я тоже тебя люблю.

— Как мужчину или как бифштекс? Ох!

Она довольно чувствительно ткнула его локтем в ребра.

— Как мужчину, дуралей, — отозвалась она. — По крайней мере, как мнимого, ибо определенье сие еще доказательства требует.

— Ничего себе! Слушай, ты лучше кончай взламывать мою внутреннюю оборону, не то я сейчас…

— Погоди-ка, а вроде есть один выход! Слыхал ли ты про агитацию партии реформ, коя предлагает казнь в простой символ превратить? Так вот, на большую часть мира остального глядючи и слушая, что ты сам да прочие скептики непочтительные глаголят, теперь не так я убеждена, что Матери Божественной так уж сия жертва потребна.

— Ты хочешь сказать, что примешь программу реформистов, когда придешь к власти?

— А почему бы и нет? Тогда сможешь отбросить ты прочь свои страхи.

— Нет, — твердо сказал Барнвельт. — Послушай-ка, лапочка. Во-первых, твоя мать все равно сохранит влияние на все дела — ты сама говорила, — даже если отречется от престола, и я не думаю, что она потерпит столь вольное обращение со старыми обычаями.

— Но…

Он решительно приложил ей ладонь ко рту.

— А во-вторых, когда я люблю девушку, мне она нужна постоянно, а не на годик попользоваться, Перспектива наблюдать потом за парадом остальных счастливчиков… Ой! Ах ты, чертовка, решила заранее откусить кусочек, чтобы попробовать, каков я на вкус?

— Нет, скелет ты жилистый! Всего лишь куснула я тебя легонько, дабы напомнить, что мне тоже дышать надобно, а с ручищей поверх губ очень мне сие затруднительно. А что ж до теорий твоих о жизни да любви, то довольно необычны взгляды подобные для авантюриста странствующего. Большинство из таких, слыхала я, короткую страстную связь да ретираду поспешную предпочитают.

— Я не из таких. А в-третьих, черт побери, я сам хочу быть боссом, а не прозябать в роли эдакого квирибского домохозяина. Так что меня ваша матриархальная система не устраивает в целом.

— Ежели в краях варварских женщины домохозяйками являются, то почему бы в наших, соответственно, мужчинам домохозяевами не быть?

— Это не аргумент, милочка. Если они с этим смирились, это их личное дело. А я нет. И точно так же я в жизни не допущу, чтобы меня одурманили этой заразой под названием янру.

— Клянусь шестью грудями Варзаи — никогда супротив тебя его не применю!

— Ну-ну. Лично у меня такой уверенности нет. Нет, дорогая моя, боюсь…

Барнвельт несчастно вздохнул, поскольку понял, во что влип, доверчиво признавшись Зее в своих нежных чувствах. Истинная-то причина его железного отказа крылась в том, что они принадлежали к совершенно разным биологическим видам. И пока Тангалоа держали заложником, Штайн не был спасен, а условия контракта с «Виаженс» не выполнены, ему нечего было и думать выдавать свою земную сущность, учитывая узколобые предубеждения большинства кришнян. Однако ее близость по-прежнему наполняла его желанием.

— Что же тогда? — спросила она с опасным блеском в глазах. — До коих же пределов особа происхожденья моего должна унижаться пред тобою?

— Дай мне подумать, — выдавил он уклончиво.

— Мямля несчастная! — воскликнула она, вскочила, пнула его как следует ножкой в бедро и устремилась прочь. — Какая же я дура, что позволила тебе так долго мне голову морочить! Здесь, зер, расходятся пути наши навсегда. Отправляюсь я далее в Рулинди одна!

Она гордо направилась по дороге к северу. Барнвельт наблюдал за ее решительно удаляющейся спиной со смешанным чувством. С одной стороны, надо было только радоваться, что девушка сама прекратила эту опасную и не сулящую никаких выгод игру. А с другой — он с ужасом услышал собственный призыв, ответственность за который, несомненно, несла наиболее мягкая и непрактичная сторона его натуры:

— Ну, вернись, милая! Давай не будем ссориться. И куда ты денешься без денег?

Она даже не повернулась. Еще несколько секунд, и она окончательно скрылась бы за поворотом дороги.

И в эту последнюю минуту он приложил ладони ко рту и зарычал, как охотящийся екий. Он не особо рассчитывал, что это сработает, и порядком изумился, когда Зея с испуганным вскриком подскочила высоко в воздух, бросилась назад и кинулась ему в объятья.

— Ну, ну, ничего-ничего, — проговорил он. — Со мной тебе нечего бояться. Давай-ка еще посидим и успокоимся.

— А что же до родства нашего будущего, любовь моя… — начала было она.

Барнвельт тут же приложил ей палец к губам со словами:

— Я же сказал, что должен подумать, — значит, должен подумать.

— Настаиваю я…

— Дорогая, тебе бы давно следовало уяснить, что за пределами Квириба мужчинам до лампочки все твои настаивания. Предлагаю вообще на некоторое время воздержаться от обсуждения этого вопроса.

— Ох!.. — вздохнула она потихоньку.

— А потом, когда умираешь от истощения, не время принимать столь ответственные решения.

— Опять он о еде! — вскричала она, вновь обретая свое неукротимое чувство юмора. — Разве не говорила я, что все ньямцы просто обжоры? Давай тогда еще в игру нашу поиграем…

Истощение там, не истощение, подумал Барнвельт, но в тот самый момент, когда древние обычаи Квириба оказались под вполне реальной угрозой, на дороге послышался скрип влекомой шейханом телеги, которая направлялась к северу. Размахивая руками, они с Зеей моментально вскочили. Кучер сплюнул и остановил зверя.

— Влезайте, зер и мадам, — пригласил он. — Давно уж «Межроу Гурардена» не оказывала чести тихоходной колымаге моей, но форма ваша довольно меня убеждает.

Барнвельт и забыл совсем, что на нем по-прежнему курьерский костюм. Вне всякого сомнения, владелец телеги выставит потом компании счет за пробег, отчего наверняка поднимется шум; но в данный момент Дирка Барнвельта это меньше всего беспокоило.

Дилижанс, в который они пересели в Альвиде, остановился на границе между южным Сурускандом и северным Квирибом. На квирибской стороне путешественников ожидала привычная стража из амазонок, привычный досмотр и привычное предупреждение, что в соответствии с квирибским законодательством меч Барнвельта должен быть опломбирован.

— А теперь, — провозгласила таможенная инспекторша, пока одна из стражниц ходила за набором для пломбировки, — имена ваши?

Этот вопрос Барнвельт предварительно не обдумал, так что пришлось ответить попросту.

— Я Сньол из Плешча, а эта юная леди — Зея бад-Альванди…

— Что?! — вскричала таможенница, от волнения дав петуха. — Ужель сама? Ваша Грозность!

Инспекторша бухнулась на колени.

— Получили распоряженье мы наблюдать за вами!

— О, давайте только не будем так суетиться… — начал было Барнвельт, но амазонка в полном упоении продолжала:

— Девочки! Принцесса спасена! Разожгите скорей огонь в дымовой бочке, дабы весть сия полетела в столицу! Но не можно Вашей Грозности путь продолжать в простецкой вонючей карете! К услугам вашим наш связной экипаж, и лично я буду сопровождать вас. Умоляю, пройдите вон туда. Багаж ваш? Нету? Какие лишенья, видать, довелось вам вынести!

Девочки, быстро заложите карету. Оседлать… так-так-так… пять айя! Вазная, возглавишь пост до моего возвращенья. Пробуди-ка смену вторую ото сна их сладкого и форму парадную выдай, с сапогами и пиками для службы эскортной…

Через полчаса Барнвельт уже с ветерком катил в сторону Шафа на заднем сиденье служебного ландо с опущенным верхом. Рядом с ним расположилась Зея, а таможенная инспекторша сидела напротив, упираясь в них коленками. У экипажа был черный лакированный кузов с золочеными королевскими гербами на дверцах. Двумя огромными битюгами-айями правил тщедушный квирибец мужского пола, а пять стражниц, разодетых в пурпур и надраенную медь, скакали впереди и позади. Чтобы освободить дорогу, когда они въезжали в населенный пункт, передняя всадница пронзительно дудела в серебряный рожок.

Хоть так ехать было быстрее, да и воняло поменьше, чем в том величественном рыдване, из которого они недавно вылезли, Барнвельту не очень-то пришлась по душе эта пересадка, поскольку о прежней близости с Зеей теперь не могло быть и речи. К тому же снаряжение эскорта лязгало и громыхало так громко, что приходилось орать, чтобы быть услышанным, а на прямых отрезках сухой дороги очень донимала пыль, которая клубами поднималась из-под копыт упряжки. И, наконец, Барнвельту некуда было деваться от болтовни инспекторши, весьма восторженной и экзальтированной дамочки. Она без продыху трещала про беспросветный мрак, павший на государство с исчезновением Зеи, и безграничное ликование, которое должно было теперь в нем воцариться.

Однако в Шафе, как отметил Барнвельт, большинство людей занималось собственными неотложными делами, которые, как видно, интересовали их больше, нежели судьбы царствующей династии.

Часто меняя упряжки, они все с той же удалью неслись вперед — только дождь, пошедший после полудня, вынудил их слегка замедлить ход. Второй день после пересечения границы застал их уже на дороге, которая вилась вдоль северного побережья Квирибского полуострова, — той самой дороге, где Барнвельта с Тангалоа поджидали сунгарские эмиссары во главе с Гавао, когда они первый раз ехали в Рулинди. На сей раз, однако, обошлось без происшествий. Слева мирно плескались изумрудные воды залива Бажжай, справа вздымались косматые вершины Зоры.

Рокир уже почти спрятался за ними, когда наконец показалась квирибская столица. Барнвельт еще не видел Рулинди с этой точки, откуда колоссальное изваяние бога Кунджара показывалось в профиль, нависая над утыканным шпилями городом, словно расплывшийся от обжорства Будда с именинным тортом на коленях.

Слева, далеко внизу, раскинулась гавань Дамованга. Когда ее стало видно поотчетливей, Барнвельт заметил, что она буквально забита судами. И больше того — преимущественно боевыми галерами, составлявшими куда более солидный флот, чем те военно-морские силы, которыми, как он знал, располагал Квириб.

— Что это все значит? — удивленно спросил он у инспекторши.

— Не ведаете вы сего? О, конечно, глупая я баба, откуда знать вам? Сие объединенный флот правителей со всего моря Садабао, коих монархиня наша величественная сколотить задумала в альянс железный ради искорененья негодяев, что столь опрометчиво грозить нам осмелились. Требовалось убедиться ей лишь в здравии принцессы, чтоб привести машину сию военную в движенье. Замерли там наготове корабли боевые из Маджбура, Замбы, Дарьи и прочих держав Садабао западного. С самых времен разгульного царствованья Десфула Золотого в Ульванаре не стонало море сие под тяжестью флота столь могучего!

— А это что еще за корабль? — полюбопытствовал Барнвельт, указывая рукой. — Вон та галера с крышей.

Корабль, о котором шла речь, и впрямь походил на огромную галеру, накрытую широкой плоской крышей. Инспекторша хихикнула и ответила:

— Сие корабль принца Ферриана из Сотаспе, что вечно мир потрясает какой-нибудь новинкою. Один из подданных его планер изобрел невиданной доселе конструкции, и отличается оный планер от прочих тем, что движет его сквозь эмпиреи небесные двигатель пиротехнический. Галера же сия приспособлена, дабы нести на крыше своей два десятка аппаратов подобных, коими, говорят, рассчитывает принц пиратов уязвить в жилище их болотном, летая над головами у них и каменьями побивая с воздуха.

Барнвельту сразу припомнились виданные когда-то изображения земных военных кораблей, именуемых авианосцами, которые одно время выдвинулись в качестве основы военно-морской стратегии после ухода в прошлое паровых, увешанных броней линкоров — до появления атомных ракетоносцев. Авианесущая галера, однако, представляла собой комбинацию, способную поразить любое воображение.

— Но погодите, — спохватилась инспекторша, — ведь надобно еще учинить приготовленья к прибытию вашему!

Она подозвала переднюю всадницу и приказала ей галопом скакать во дворец, в то время как экипаж поплелся еле-еле, чтобы дать королеве время организовать встречу.

Так что, когда ландо наконец остановилось перед дворцом, налицо были уже все протокольные элементы: амазонки салютовали копьями, трубы трубили что-то пышное и бравурное, а на ступеньках парадного подъезда выстроилась блестящая шеренга власть предержащих Квириба и соседних государств.

Стоило Барнвельту окинуть взглядом свой словно снятый с огородного пугала наряд, его былая робость вспыхнула с новой силой, а коленки (в чем он был готов поклясться) заметно задрожали. По сравнению с разодетыми в пух и прах аристократами на крыльце выглядел он далеко не франтом. «Однако, подбодрил он себя с ухмылочкой, — может, оно и к лучшему». В потрепанном непогодой костюме курьера, в помятом и почерневшем серебряном шлеме он никак не сольется с прочей толпой. Так что он взял себя в руки, помог Зее выйти из экипажа и повел вверх по ступенькам.

Тa-pa-pa! — проревели трубы. Барнвельт чуть было не оглянулся посмотреть, не катит ли за ним кинокамера на тележке, настолько киношной получилась сцена. Тут он вспомнил про камеру на собственном пальце и, приближаясь к королеве, нажал на спуск. Стоящий в первом ряду, в нескольких шагах от королевы Альванди, Джордж Тангалоа откровенно подмигнул ему, а движения его кулака неопровержимо свидетельствовали о том, что он тоже вовсю снимает творящееся действо на пленку.

Барнвельт преклонил колено, пока королева обнимала свое чадо, а потом поднялся, заслышав зычный голос Альванди:

— …Ввиду того, что государство наше, строенье коего предопределено свыше, ордена рыцарского не включает, не могу я в рыцари тебя посвятить в знак благосклонности и уваженья, генерал Сньол. Однако взамен наделяю я тебя гражданством почетным квирибской державы, со всеми правами не только мужскими, но и женскими даже, — заодно с чеком на полученье из казны пятидесяти тысяч кардов.

А теперь дозволь мне представить господ сиятельных, здесь собравшихся. Ферриан бад-Аржанаг, принц-регент Сотаспе. Король Ростамб Ульванарский. Президент Сурусканда Кангавир. Софкар бад-Херг, дашт дарийский. Великий Магистр ордена рыцарей Карара из Микарданда, зер Джувейн. Король замбийский Пенжирд Второй…

Упрятав чек во внутренний карман, Барнвельт изо всех сил старался удержать в памяти длинную череду имен и физиономий. Первый кришнянин, которому он пожал большой палец, знаменитый принц Ферриан, оказался моложавым малым среднего роста, худощавым, смуглым и непоседливым, наряженным в кирасу из находящих друг на друга пластин вороненой стали с золотой насечкой.

За ним последовал ульванарский король Ростамб, здоровенный, пузатый, с карикатурно жиденькой бороденкой, который глянул на Барнвельта со строгой проницательностью. Остальные же незнакомые имена и лица смешались у него в голове в беспорядочную кашу.

Вновь послышался голос королевы:

— А где же Заккомир, господин Сньол?

— Не знаю, Ваша Грозность, но опасаюсь худшего. Мы разделились, удирая от погони на Сунгаре.

— Горестна сия потеря, но не будем все же оставлять надежды. Прошу во дворец, дабы одеянья переменить к банкету.

«Банкет? С речами? Ну вот, — упал духом Барнвельт, — едва успел смерти избежать, как на тебе — новая беда».

Толпой завалившихся во дворец гостей сразу обнесли кружками с приправленным квадром. Восторженные почитатели с такой энергией выкручивали Барнвельту большой палец, что в конце концов герой забеспокоился, как бы его совсем не оторвали. Он никак не мог пробиться к Зее, которую, не успевшую еще переменить матросский наряд, в четыре ряда обступила золотая молодежь.

Президент Сурусканда, эдакий крепкий боровичок в роговых очках и малиновой тоге, поверг Барнвельта в полное изумление, вытащив из складок своей хламиды местную записную книжечку и коробочку с пером и чернильницей.

— Генерал Сньол, со времен избранья моего отпрыск мой старшенький донимает меня просьбами собирать ему автографы великих, статус мой нещадно эксплуатируя. Так что, зер, коли не возражаете вы руку свою приложить вот тут…

Барнвельт старательно вывел на протянутом листочке несколько гозаштандских завитушек.

Президент Кангавир поглядел на результат.

— Поелику вряд ли решусь я беспокоить вас в будущем, зер, не затруднит ли вас добавить сюда и подпись на языке вашем исконном?

Барнвельт судорожно сглотнул, поскольку и понятия не имел, какие там у ньямцев буквы. Несколько долгих секунд тупо протаращившись на бумажку, он в конце концов нацарапал «Сньол из Плешча» обычной английской скорописью. К счастью, боровичок-президент, похоже, ничего предосудительного не усмотрел.

— Простите, Ваше Благодеяние, — промямлил Барнвельт и поспешно ретировался. Поскольку Зея уже исчезла, он пошел поболтать с Тангалоа, который безмятежно потягивал свой напиток в сторонке.

Смуглый здоровяк ничуть не похудел и не утратил своей обычной жизнерадостности. Стискивая ладонь Барнвельта, страновед заметил:

— Господи, старина, да тебя можно просто принять за бродягу!

— Ты бы не лучше выглядел, если бы был с нами. Давно тебя выпустили из тюряги?

— Как только получили сообщение по дымовому телеграфу, что вы с шейлой в безопасности.

— Как рука?

— Почти как новая. Но давай-ка лучше с тебя начнем: у тебя новостей побольше. Выкладывай как на духу.

Барнвельт сжато поведал обо всех своих приключениях.

— …В общем, можно с полной уверенностью заключить, что этот осирианин, Шиафази, действительно босс всех этих флибустьеров. Мало того он и Игоря одурманил своим осирийским псевдогипнозом, так что теперь наш неугомонный московит и понятия не имеет, кто он такой. Если б не серебряные шлемы, нас с Заккомиром ожидала бы точно такая участь.

Тангалоа закудахтал:

— Это несколько усложняет наши усилия по его спасению, но смею надеяться, что не все так ужасно. Валяй дальше.

Когда Барнвельт дошел до устроенного на Фоссандеране пожара, то не без удивления заметил, что добродушная физиономия Тангалоа приняла весьма осуждающее и строгое выражение.

— В чем дело? — не понял Барнвельт.

— Ничего лучше не придумал? Только представь, сколько ты строительного леса загубил! На Земле каждая щепочка давно на учете. А что случилось с хвостатыми?

— Откуда мне знать? Может, поджарились. Может, переплыли на материк с другой стороны. А они-то тут при чем?

— Ну ты даешь! Это же целая культурная группа, которая до сих пор не изучена! Похоже, они той же породы, что в Колофте и За, но культура-то у них наверняка совсем другая! Все эти группы строго локальны и территориально ограничены с тех самых пор, как тысячи лет назад эту планету заполонили бесхвостые кришняне. Кстати, ничуть не исключено, что наши хозяева как раз и переняли свой каннибализм от хвостатых аборигенов, которых вытеснили. Ой, да есть целая масса вероятностей — верней, была, пока ты не спалил свидетельства. Как ты мог, Дирк?

— Вот так номер! — взвился Барнвельт. — А что ты, черт побери, думал, я буду делать — позволю этим дикарям сожрать себя, чтоб ты потом мог явиться изучать их с блокнотиком?

— Нет, но…

— В общем, было так: либо мы, либо они. А что же до деревьев, то на Кришне по сравнению с Землей населения кот наплакал, а площадь суши в три-четыре раза побольше, так что нечего нам так переживать насчет истощения их природных ресурсов. Хвостатые аборигены, скажите, пожалуйста!

— Всегда смотри в корень, — наставительно произнес Тангалоа своим лекторским тоном. — Обычно это дикарство, как его именует большинство людей, попросту является защитной реакцией на угнетение со стороны так называемой цивилизованной публики. То же самое сотни лет назад произошло с моими собственными тихоокеанскими прародителями. Приплывают европейцы на корабле, грабят, убивают, насилуют, а на следующем корабле, видите ли, удивляются, с чего это их забрасывают копьями и едят, не успели они на берег вылезти. Очевидно, этих фоссандеранцев окончательно достали набеги работорговцев…

— Так и что с того? Что мне следовало делать?

— Надо было спокойно объяснить…

— Я по-ихнему не понимаю, а если б даже и понимал, они бы меня сначала разделали под орех, а потом задавали вопросы. Вообще-то говоря, именно так они и поступили с беднягой Часком.

— Но стоит мне представить, сколько научных данных пошло коту под хвост…

— Если там чего-то осталось, то, когда покончим с делами, можешь отправиться на Фоссандеран и опрашивать их в самом просвещенном антропологическом духе, покуда тебя будут заталкивать в племенной котел.

— Распространенное суеверие. Если некое племя достаточно развито, чтоб иметь котлы, ни о каком каннибализме не может быть и речи. А что было дальше?

Барнвельт поведал об их приключениях в лесах Рахского полуострова.

— Единственно, что нас спасло, — сообщил он, — это что мы случайно наткнулись на кладку яиц. Четыре штуки, вот такие здоровые. Понятия не имею, что за местная тварь их отложила. Во всяком случае, мамаша болталась где-то далеко от гнезда, так что мы сцапали яйца и сделали ноги.

— А как вы их приготовили?

— Положили на землю рядом с костром и каждые несколько секунд переворачивали. Получилось — пальчики оближешь: должно быть, их только-только снесли. Иначе наши кости давно бы уже глодали екии где-нибудь посреди этого мрачноватого леса.

— Да ладно тебе, старина, не делай из мухи слона! Такая упитанная молодая парочка вроде вас с принцессой могла бы неделями бродить без пищи, прежде чем окончательно свалилась. У нас на Торе то же самое вышло, когда там решили, будто мы сперли их священный пирог, и нам пришлось уносить ноги. У нас там даже ракушек с ягодами не было, одни яйца жрали, — Тангалоа задумчиво оглядел свой живот. — Да-а, вот тогда-то, надо сказать, я действительно похудел, пока эта прогулка закончилась. Кстати, сколько ты пленки отстрелял?

— Да не сильно много. На Сунгар мы попали только к вечеру, а когда пришлось удирать, мне стало как-то не до камеры. В лесу вообще все время было темно. Отснятые ролики у меня в кармане, если только вода не попала в капсулы. Но что с Игорем-то будем делать? Его придется забирать силой.

— Это уже вроде как само собой устроилось, — ухмыльнулся Тангалоа.

— В смысле? — забеспокоился Барнвельт.

— Королева проталкивает тебя в главнокомандующие задуманной экспедиции против пиратов.

— Меня? Почему меня?

— Потому что ты знаменитый генерал, если ты об этом забыл. Поскольку ты тут приезжий, она решила, что они скорей согласятся на тебя, чем позволят кому-то из своей компании подняться над остальными. Пенжирд на ножах с Феррианом, Ферриан на ножах с Ростамбом, а Ростамб на ножах вообще со всеми сразу.

— Да какой из меня адмирал? Я не сумел даже справиться с экипажем на четырнадцативесельной контрабандистской калоше!

— Если не будешь болтать, они в жизни этого не узнают. Они тут уже мозги набекрень свернули, пытаясь выдумать, как пробраться сквозь водоросли, а у тебя уже все готово.

— Это ты про лыжи? Может…

Барнвельт пребывал в нерешительности. С одной стороны, экспедиция могла оказаться превосходным предлогом, чтобы убраться из Квириба, пока он не втрескался в Зею настолько, что на разрыв у него не хватит никакой силы воли. К тому же все равно надо было что-то предпринимать в отношении Штайна и контракта с «Виаженс Интерпланетариас». С другой стороны, его старая робость просто-таки переполняла его ужасом от перспективы возглавить целую орду совершенно незнакомых людей и взвалить на себя ответственность, которая была ему явно не по плечу.

— Конечно, все это фигня, — заметил Тангалоа. — Если б тогда Куштаньозо дал это имя мне, в адмиралы выбрали бы меня, а не тебя. При таком раскладе я, не обремененный военными амбициями, спокойно снимал бы на этом посту кино. А ты тут голову ломаешь.

Внимание Барнвельта отвлекли сверкнувшие в свете газовых рожков драгоценности. К ним направлялась Зея, до блеска намытая и завитая, в полупрозрачной тунике и блестящей тиаре, расталкивая роящихся вокруг накрашенных юнцов с целеустремленностью нападающего команды регбистов. Барнвельт даже присвистнул от восхищения и процитировал:

— Пускай не думает красотка, что наряд для красоты ее ничто не значит!

— Что это, владыка мой? — удивилась она, и Барнвельту пришлось перевести.

— Ньямский поэт по имени Теннисон, — уточнил он на всякий случай.

Она повернулась к Тангалоа:

— Поведал ли он уже о приключеньях наших, господин Таджди? Никакими словами не передашь того, что в действительности происходило, ибо по сравненью с усилиями нашими Девять Подвигов Карара попросту ничто! Рассказал ли он, что, когда мы высадились на материк, загнал нас на дерево екий? Или как зажигалка у него сломалась, и добыл он огонь трением?

— Нет… А что, правда? — изумился Тангалоа.

— Угу. В справочнике бойскаута все верно расписано. Все получается, если у тебя есть сухое дерево и терпение Иова. Но я бы не советовал…

— А что такое «рачник боската»? — вмешалась любопытная Зея.

— Справочник бойскаута? — переспросил Тангалоа. — Ньямская народная энциклопедия. А ты не пробовал соорудить лук со стрелами, Сньол?

— Нет. Я бы на это угрохал месяц, и то если б ничего другого не надо было делать, и еще пару месяцев учился бы стрелять. Но мы и так уже были истощены до крайности. На этом чертовом полуострове абсолютно нечего пожрать, кроме ягод, орехов и этих ползучих тварей, которых мы добывали из-под камней, — при этом воспоминании Барнвельта даже передернуло. — И выяснить, какие из них ядовитые, можно было только одним способом — съесть немножко и ждать эффекта. — Он бросил взгляд на настенные водяные часы. Пойду-ка я лучше умоюсь и переоденусь: Ведь крылья Времени не знают утомленья, В один лишь край устремлены они.

Как почетный гость, Барнвельт получил место справа от королевы, слева от которой сидела Зея, похожая на какую-то закутанную в газ античную богиню. Остальная компания расселась по ранжиру полумесяцем, тускло поблескивая драгоценностями в свете газовых рожков.

Как и опасался Барнвельт, произносились речи. Сановники один за другим поднимались и — очень часто на диалекте, который Барнвельт едва мог разобрать — со всем красноречием и элегантностью говорили в его честь ничего не значащие слова. Когда адмирал Не-Разбери-Поймешь из Гозаштанда разразился очередным подобным спичем, королева обратилась к Барнвельту шепотом, который, должно быть, услышали даже на кухне:

— Эту шушеру я скоро разгоню, ибо пора открывать нам совещанье деловое. Еще не знаешь, что командованье штабом плывет тебе в руки прямехонько?

Барнвельт что-то воспитанно, но весьма нечленораздельно промычал и добавил:

— Вы хотите, чтобы я что-то предпринял в этом направлении?

— Прикрой-ка пока варежку и положись на меня — сама я все обтяпаю, любезно заверила королева.

После того как участники банкета были распущены, в одном из залов поменьше собрался военный совет. На нем присутствовало около дюжины персон — сплошь главы и верховные главнокомандующие вооруженными силами соседних государств.

Первым делом гозаштандский адмирал в длинной речи и в весьма изысканных выражениях пояснил, почему его всемогущий правитель, король Экрар, не имеет возможности присоединиться к альянсу: в самом разгаре переговоры с Дюром, и… кхе-гм… всякому ясно, что сие значит.

— Сие значит, что сквалыга твой коронованный скорей с пиратством да грабежом смирится, нежели даже мелким профитом своим коммерческим пожертвует! — отрезала королева. — Если б зрил он дальше носа своего вздернутого, давно бы заметил, что из-за беззакония сего разнузданного вдесятеро больше теряет! Ежели, конечно, из трусости обыкновенной не опасается он, как бы Дюр не напал на него, коли на лапы он дружкам его распутным наступит.

— Мадам, — вздернул голову адмирал, — не можно допустить мне, чтоб выпады столь дерзкие в адрес властителя моего без должного упрека остались…

— Сядь на место и помалкивай в тряпочку иль катись колбаскою к королю своему трусливому! — взвилась Альванди. — Здесь собранье воителей, а не сопляков рахитичных! Когда в лицо врагу мы смотрим без страха, сидит он на толстой заднице своей в Хершиде с большими силами под командованьем своим, чем у нас всех вместе взятых, и дрожит, как бы лишние полкарда на движенье смелое не потратить! Тошнит уж меня от него!

Адмирал собрал свои бумаги, натянуто поклонился и удалился, не проронив ни слова. Когда он ушел, принц Ферриан одарил королеву сардонической ухмылкой.

— Эк отделали бродягу старого! — заметил он. — Не удивительно, что женщины правят Квирибом. Хотя имей мы, Экрару Гозаштандскому подобно, границы общие с Дюром, должно быть, и мы не пели бы песни столь победные. Однако ближе к делу.

— Совершенно вы правы, — согласилась Альванди. — Вот, справа от меня, сидит тот, о коем уже толковала я вам, — герой, что проник в самое сердце Сунгара и выжил, чтоб поведать об этом. Генерал Сньол, расскажите господам коротенько, как спасли вы дочку мою.

Барнвельт сжато изложил ход событий до бегства на самодельных лыжах, после чего поинтересовался:

— А вы вообще знаете, что такое лыжи?

Все явно недоумевали, за исключением Ферриана, который отозвался:

— Я знаю. В прошлом году гостил на острове нашем один ньямец, который и показал нам, как доски для хожденья по почвам зыбким выстругивать да загибать. Не имея в Сотаспе солнечном диковинного того дождика мерзлого, что «снегом» именуется, облепили мы склон холма мягкою влажною глиной и катались с него на досках упомянутых. Подбил глаз я себе тогда и ногу вывихнул, так что с клюкою ковылял неделю, но забава того стоила. Так вот как бежали вы? Скользя по терпале на оных приспособленьях?

— Да. Понимаете, я нашел несколько досок и выстругал…

— Все ясно мне теперь! Снабдим мы все войско наше лыжами и пошлем прямиком сквозь тину, покуда сунгарцы глупые тешиться будут мыслью, будто неприступны они посреди болота своего морского. Берусь обучить я и возглавить подразделенья оные, и завтра же пошлю всех плотников Рулинди лыжи выстругивать.

— Ну уж нет! — гаркнул король Пенжирд. — Хоть и знаем мы все вас за человека энергичного да ума вдохновенного, Ферриан, все ж не будете вы воинами моими командовать!

— Моими тоже, — проворчал Ростамб Ульванарский. — Кто сей юный выскочка, что опрокидывать смеет испытанные принципы военные? Да я командовал солдатами, когда он еще из яйца не вылупился…

— Уймитесь, зеры, — вмешалась королева Альванди. — По этой-то самой причине и позвала я сюда головореза сего из дальних краев, царства холода и льда. Достоинства его уж не раз подтверждены были — как репутацией его давней мужа деяний доблестных, так и недавней вылазкою его одиночной…

— А мне плевать, — отрезал Пенжирд Замбийский. — Будь он сам Карар в образе смертном, все равно не властен он людьми моими командовать! Они мои, мною набранные, выученные и прошедшие под началом моим все переделки мыслимые, и никому, помимо меня, не доверятся. Я — это я!

— Прошу прощенья, господа, — подал голос верховный синдик Маджбура, который сразу выделялся из окружающего великолепия простым коричневым костюмом.

Он тихо продолжил:

— Большинство собравшихся тут властью облечены по праву наследному на срок пожизненный. Так что пониманье интересов да желаний других людей далеко не в привычках ваших. И все ж таки без единой главы экспедиция задуманная на провал обречена неминуемо, что в ученье военном сведущие с охотою подтвердят. А посему, коли желаем мы стрелою своей шейхану в самый глаз угодить, при всей независимости нашей должны компромисс сыскать — как мы, в государствах с правом избирательным, давно уж поступаем привычно. А коли так, кто ж лучшим предводителем может стать, помимо него — человека силы и ума из краев удаленных, что никакими интересами местными не повязан?

— Верно, мешки вы мои денежные! — вскричал Ферриан. — Хоть скорей я с зубом расстанусь, нежели с толикою власти своей, вынужден отступить я пред силою выводов логических. Согласен ли ты со мною, а, Пенжирд, старина?

— Не знаю. Без…

— Как бы не так! — взревел Ростамб Ульванарский. — Откуда знать нам, что Сньол из Плешча и впрямь ту репутацию заработал, о коей столько слов уж сказано? Чем больше сказку сказывают, тем больше вранья в ней, а известен он нам лишь по слухам, что уж полшара планетного облетели! Откуда знать нам, что так бескорыстен он, как друг тут наш маджбурский толкует? Слишком давно вертится он при дворе квирибском, и откуда знать нам, что за обещанья тайные иль отношенья связывают его с интересами доурии? — он тяжелым взглядом посмотрел на Зею. — А потом, откуда знать нам, что и взаправду он Сньол из Плешча? Всегда полагал я, что генерал Сньол куда как старше.

Королева Альванди, прикрывшись ладонью, зашипела Барнвельту:

— Скажи старому фастуку, что забыл, мол, бумаги свои в Ньямадзю, и вызови его на поединок за оскорбленье!

— Что?! Но я…

— Делай, что сказано! Вызови его!

Барнвельт, безрадостно сознавая, что, коли уселся верхом на тигра, по своей воле уже не слезешь, поднялся и произнес:

— Удостоверенья моей личности остались у меня на родине, из коей мне пришлось бежать. Однако ежели кто желает взваливать на меня груз лживых обвинений, я буду только рад уладить сие дело частным образом, как джентльмен с джентльменом.

С этими словами он шмякнул по столу переговоров мечом, так что подскочили пепельницы. Ростамб что-то пробурчал и потянулся к эфесу.

— Стража! — взвизгнула королева, и в помещение моментально влетели несколько амазонок. — Разоружить эту парочку! На законы наши плевать вздумали, охальники? Лишь принимая во вниманье звания ваши, дозволили мы вам проникнуть в пределы сии при оружии, и любая скотская выходка такого рода кончится тем, что голова смутьяна на стене городской красоваться будет, пускай даже и короною украшенная! Сядьте на места свои. Владыка мой Ферриан, мыслится мне, что лишь ваша голова ясность мысли тут еще сохранила. Продолжайте доводы свои…

Добрых несколько часов они без толку толкли воду в ступе. Сначала за Барнвельта были только королева, принц Ферриан и верховный синдик. Потом им удалось переманить к себе сурускандского президента, потом Пенжирда из Замбы, а мало-помалу и остальных, пока не остался один Ростамб Ульванарский.

— Вас всех тут обабили этими духами, коими ведьмы квирибские мужичков своих несчастных дурманят, — пробурчал король Ростамб. — Едучи сюда, мыслил я, что будет сие честное предприятие промеж товарищами да равными, вместо чего вижу самое низкое и бессовестное надувательство, коим надеется Альванди наложить лапу свою не только на Сунгар, что признает она открыто, но и на всех на вас, дабы воплотить в краях ваших злосчастных порочные мечты свои о правлении женском. Пошло оно все к Хишкаку! Скорей увижу я кровавый стяг сунгарский, реющий над золотым моим Ульванаром! Еще увидите, зеры, насколько прав я был, а теперь же позвольте пожелать вам покойной ночи!

И он гордо удалился, задрав вверх клочковатый подбородок. Впечатление от его ухода было несколько подпорчено тем обстоятельством, что, не глядя под ноги, он споткнулся о складку на ковре и проехался по нему физиономией.

В результате всяких проволочек, без которых не обходится ни одна широкомасштабная операция, прошло куда больше десятиночья, прежде чем лыжи были готовы, люди обучены на них ходить, а мелкие организационные прорехи наконец заштопаны. Поход против сунгарцев был, что называется, практически на мази. Правда, Барнвельта, который депонировал полученное от королевы вознаграждение банкирской фирме «Талун и Фосг», очень беспокоило приближение сезона ураганов на море Ваандао. Однако он обнаружил, что ни помочь, ни помешать уже практически ничему не может: подчиненные ему командиры совершенно независимо занимались решением своих собственных отдельных задач.

Он чувствовал, что играет во всем этом роль свадебного генерала, эдакого зиц-председателя, необходимого лишь для того, чтобы остальные не лезли в начальники и поменьше лаялись собой. Даже когда дело касалось возникающих то и дело споров и противоречий, он предпочитал перекладывать задачу на Джорджа Тангалоа, которого назначил своим заместителем. А Джордж с его великолепным даром убеждения и неистощимым чувством юмора проявлял настоящий талант примирять самых непримиримых спорщиков и совмещать самые несовместимые точки зрения.

Как-то Тангалоа заметил:

— Знаешь, Дирк, по-моему, мы и впрямь накладем сунгарцам по первое число. Но как бы нам, черт возьми, удержать наших молодцов от того, чтоб они и Штайну башку не оторвали вместе с прочими?

Барнвельт задумался.

— По-моему, я знаю как. Вырвем листок из книжки самих же пиратов, как говорится. У тебя еще цела фотография Игоря, которую я тебе давал перед отправлением на поиски Зеи?

— Кажется, да.

После этого разговора Барнвельт отправился к королеве и начал:

— Ваша Грозность, в Джазмуриане есть один старый фотограф…

— Знаю такого: не так давно гильдия художников в суд подала на него, обвиняя, что нанял он банду хулиганскую, коя нападает на них средь бела дня на улицах, понуждая конкуренцию ослабить. Но при рассмотренье же дела оказалось, что хулиганами оными не кто иные были, как два путешественника, прозывающиеся Сньол из Плешча и Таджди из Вьютра — имена сии кажутся мне смутно знакомыми, — кои лишь противостояли вымогательствам гильдии упомянутой. Так что судья моя дело закрыла и предостереженье вынесла мазилкам самонадеянным. А на что он сдался?

— Понимаете, он сунгарский шпион, и я хочу, чтоб вы его арестовали…

— Еще как арестую! Живьем сварю мерзавца, покуда мясо с костей не поотваливается! Так вот какова благодарность его за справедливость правосудия нашего! Велю башку я ему ювелирной пилкою отпилить, по волоску за пропил! Я…

— Да подождите же, королева! Он мне для другого нужен.

— Ну?

— В общем, на Сунгаре есть один землянин, которого мне обязательно надо взять живым…

— Зачем?

— Ну, он как-то мне здорово напакостил, и теперь я хочу обработать его как следует, чтоб надолго запомнил. Обидно будет, если кто-то из наших солдат вот так вот возьмет и убьет его одним махом. Так что я прошу сохранить старому фотографу голову и отпустить его потом на все четыре стороны в обмен на одну работенку — размножение портретов этого самого землянина. Он должен получить все материалы и помощь, какие только потребуются, чтоб в лепешку разбился, но выдал мне до отплытия три тысячи отпечатков. Я раздам их всем штурмовикам и пообещаю пять тысяч кардов награды тому, кто доставит мне землянина живым, но никак не мертвым.

— Странные идеи у тебя бывают, господин Сньол, но будь по-твоему.

В назначенный день Барнвельт вместе с теми, кто пришел его проводить, поднялся на палубу «Джунсара», который избрал в качестве флагмана. (Королева была крайне удивлена и разочарована, ожидая, что он предпочтет ее собственную «Доурию Деджанаю». Однако он настоял на своем, чтобы избежать любых проявлений фракционности. К тому же «Джунсар» был больше.) Провожающие расхаживали по палубе с кружками в руках и болтали, словно это была вечеринка на яхте.

Барнвельту очень хотелось несколько более сердечно попрощаться с Зеей, с которой со времени возвращения в Рулинди едва мог перекинуться парой слов наедине. Однако у обоих никак не получалось отвязаться от вежливых бесед с остальными. В конце концов он взял шейхана за рога, извинился и обратился к Зее:

— Нельзя ли вас на минутку, принцесса?

Он прошел с ней в свою личную каюту, согнувшись в три погибели, чтобы не стукаться головой о балки, и произнес, заключая девушку в объятья:

— До свиданья, дорогая.

Когда он отпустил ее, Зея тихо проговорила:

— Ты просто обязан вернуться, любимый мой! Иначе жизнь всякий вкус для меня потеряет. Наверняка сумеем найти мы решенье некое, дабы желаньям твоим потрафить. Разве не могу я сделать тебя полюбовником своим постоянным, королевой будучи, чтоб царила наша любовь вечно, покуда супруги мои рогоносные приходить да уходить будут?

— Боюсь, что нет. Никому не говори, но на самом-то деле я очень высокоморальная личность.

— Ежели решенье такое тебе не подходит, настолько не мыслю я нас друг без друга, что брошу безоглядно титул свой королевский, чтоб скитаться с тобою по миру иль нырнуть в жуткие глубины космоса, откуда земляне загадочные к нам прибывают. Ибо тайною мечтою моей всегда было подчиняться человеку могучему и отважному — такому, как ты!

— Да ладно тебе, не настолько уж я…

— Никто с тобою сравниться не в силах! Сам Карар, если и взаправду жил он, а не порожденьем был фантазий поэтических, на тебя бы равнялся! Скажи лишь словечко…

— Ну, ну, кончай плакать. Когда мы снова увидимся, мы все уладим.

Слушая ее похвалы, он чувствовал себя довольно неловко, поскольку никак не мог избавиться от чувства вины и убеждения, что большей части всех бед, включая гибель Часка, можно было бы избежать, обращайся он с экипажем «Шамбора» более умело. И хотя он действительно любил ее (пошло оно все к черту!), он по-прежнему считал свой план наилучшим со всех точек зрения. А задумал он, как только Штайн окажется в безопасности и будет отснята вся пленка, тихо исчезнуть с кришнянского горизонта и вернуться на Землю.

Он поцеловал ее с пылом, который сделал бы честь и великому актеру Роберто Канну, вытер ей слезы и вместе с ней вернулся на палубу. Гости понемногу расходились. Те, кто отплывал вместе с ними, вроде принца Ферриана, — отправились на свои корабли, кто, вроде короля Пенжирда из Замбы, оставался — сходили на берег. Под хлопанье флагов, рев оркестров, шипение фейерверка и приветственные клики тысяч квирибцев с причала заскрипели весла, и союзная армада, над которой кружил один из ракетных планеров Ферриана, длинной цепью выползла в изумрудное море.

Над горизонтом вновь поднялись фоссандеранские холмы, на сей раз утыканные обгоревшими пнями и похожие на небритый подбородок под микроскопом. Только далеко слева, на восточной оконечности острова, упорно зеленела, коричневела, розовела и пунцовела кришнянская растительность.

Барнвельт, перегнувшись через поручень мостика «Джунсара», распорядился:

— Джордж, передай по флоту, что мы зайдем в бухту на северном побережье Фоссандерана пополнить запасы воды. Мне не хочется опять оказаться на нуле.

— А если они начнут выступать насчет демонов?

— Дело большое! Напомни, что я уже раз разделался с этими демонами одной левой. Естественно, водоносы пусть возьмут охрану.

Флот растянулся вдоль северного побережья острова, пополняя запасы воды, а сотни гребцов сошли на берег, чтобы урвать несколько часов сна на твердой земле, поскольку от самого Данованга им лишь изредка удавалось вздремнуть, скорчившись на своих жестких скамьях. Хвостатые не показывались, и рассказ о том, что удалось выяснить про них Барнвельту, похоже, окончательно развеял большинство распространенных страхов, связанных с этим местом.

Когда предводители собрались на борту «Джунсара» на совещание, дарийский дашт высказал предположение:

— Очевидно, негодяи сии запросят наши условия?

— Утопить эмиссаров ихних в море! — брякнула королева Альванди.

— Не соотносится сие с практикою наций цивилизованных… — начал было маджбурский адмирал.

— А кого волнует? Кто называет сие ворье самонадеянное цивилизованным?

— Минутку, мадам, — вмешался принц Ферриан. — Соблюденье моральных норм немалую выгоду сулить нам может, тем более что сие нам ничего не стоит. Предлагаю условия им выставить такие, от каких наверняка они откажутся. Пообещаем, скажем, одни лишь жизни им сохранить в случае сдачи.

Так и было решено,

Когда все емкости были заполнены водой, гребцов разбудили, и флот вновь устремился к цели. За идущим впереди «Джунсаром» маячил чудной силуэт весельного авианосца Ферриана под названием «Куманишт». На носу его хлопнула катапульта, запуская в воздух для тренировочного полета ракетный планер, который покружил над флотом и скользнул обратно на взлетно-посадочную палубу, где его подхватила обслуга.

Когда они огибали восточную оконечность Фоссандерана, втягиваясь в судоходный канал пролива Палиндос, Барнвельт схватил Тангалоа за рукав. Несколько хвостатых охотились на мелководье за рыбой, тыкая в воду копьями. Едва заметив «Джунсар», они тут же вскарабкались обратно на берег и скрылись среди деревьев.

— Слушай, — оживился Тангалоа, — а нельзя ли ненадолго остановиться, чтоб я смог их опросить? Я бы взял охрану…

— Нет! Если выиграем войну, может, остановимся на обратном пути… Да?

Появившийся чин доложил, что у капитана такого-то разошлась обшивка и он просит разрешения вернуться на базу.

— О господи! — простонал Барнвельт. — Уже четвертая или пятая часть откололась! Вначале у нас действительно был небольшой перевес, но нас совершенно подкосил Ростамб, и при таком раскладе нам вскоре придется иметь дело с превосходящими силами противника!

— В Дамованге мы все проверяли, — напомнил Тангалоа.

— Конечно! Я сильно подозреваю обыкновенный саботаж со стороны кое-какой публики, которой совсем не улыбается лезть в драку. Пойду сам посмотрю на эту обшивку.

Барнвельт произвел осмотр, велел капитану заткнуть течь парусиной и вернулся на «Джунсар», Как только они вышли на просторы моря Ваандао, он направил пару порожних грузовых лайб в Малайер с заданием загрузиться продовольствием и водой, а потом присоединиться к основному флоту у Сунгара. После этого он вновь занял прежнюю позицию, упершись локтями в поручень и угрюмо разглядывая море.

— Ты чего такой мрачный? — поинтересовался Тангалоа. — В прошлый раз ты и то смотрелся веселей, а ведь риску было куда больше.

— Никакой я не мрачный. И риск тут вообще ни при чем.

— А что тогда?

— Все чудесно, все прекрасно.

— Я знаю: ты влюбился!

— Угу, — неохотно согласился Барнвельт.

— Чего тогда тосковать? Лично я всегда это, наоборот, находил забавным.

— Я сказал ей «прощай навсегда».

— С какой это стати?

— Она вбила себе в голову, что из меня выйдет хороший консорт. А… Барнвельт выразительно чиркнул ребром ладони по горлу.

— Да, такой момент я как-то упустил из виду. Это следовало бы как-то устроить.

— Это уже устроено! Но этого-то мне совсем не надо!

— Нет-нет, погоди. Я хочу сказать, что если ты с толком возьмешься за дело, то свергнешь к бесу весь матриархат и навсегда покончишь с этим обычаем. Такая форма государственного устройства, как у них в Квирибе, не должна отличаться стабильностью.

— Ты имеешь в виду, потому что мужчины сильнее женщин, как у нас?

— Не совсем, хотя и это не стоит сбрасывать со счетов. Кхе-гм. Я имел в виду, что рассматриваемое общество с женской доминацией не развилось естественным путем. Изменения в культурной модели произошли скачкообразно, в результате ряда неких исторических инцидентов. Базовые же представления людей остались теми же, что и в окружающих кришнянских государствах, где такая модель предусматривает приблизительное равенство полов.

— Ясно. Хоть неприметной в лютне трещинка была, на нет она всю музыку свела.[74]

— Вот именно. Вот в той же Ньямадзю, насколько я понимаю…

— А разве не могли эти, как их — базовые культурные модели перемениться с тех пор, как королева Деджаная ввела матриархат?

— Нет. На это потребовались бы столетия. Понимаешь, большинство людей получает основные культурные представления еще до достижения школьного возраста и, как правило, потом их не меняет. Именно поэтому на Земле еще кое-где прослеживаются остатки расовых предубеждений и дискриминации, несмотря на все законодательные меры и пропаганду последних веков. И, скорее всего, подобный подход к рассмотрению динамики культурных моделей можно в равной мере проецировать и на Кришну. Так что если ты испытываешь желание разрушить означенную модель базилофагной гинеократии, пока та не успела окрепнуть…

— Модель чего? — опешил Барнвельт.

— Пардон, старина, я и забыл, что тут не собрание антропологической ассоциации. Так вот, подобная модель монархопожирательного бабского правления, как мне следовало сразу выразиться, вполне может быть разрушена одним-единственным решительным человеком, к чему у тебя все данные: доступ к вершинам власти, геройская репутация…

Барнвельт помотал головой:

— По натуре я довольно тихий малый и не испытываю желания свет летучий пролить на престолы, чтоб черное стало черней.[75]

— Да ладно тебе, Дирк! Ты у нас любишь быть первым. Я за тобой давно наблюдаю.

— По крайней мере, я не собираюсь совать голову в петлю, пока королева Альванди не рассталась с привычкой травить своих подданных духами — как их там, «Разнузданная похоть»? — чтобы держать под каблуком. А потом, остаются мои обязательства перед фирмой.

— Точно — я и забыл про «Игорь Штайн Лимитед». Слушай, а почему бы шейле не сменить работу? Тогда тебе не придется становиться консортом.

— Честно говоря, она уже это пообещала. Она даже готова лететь со мной на Землю.

— Господи, да что ж тебе еще надо? — переполошился Тангалоа. — С этакой-то цыпочкой! Да я бы на твоем месте…

— Она же кришнянка, дурень!

— Ну и что? Отношения-то все равно возможны… или во «Второзаконии»[76] что-нибудь против этого сказано?

— Да не в том дело. Мы несовместимы. Понял, в каком смысле?

— Тем лучше! Можно не волноваться насчет…

— Но я так не хочу!

— В смысле, ты хочешь, чтоб вокруг бегала куча маленьких Дирков? Как будто одного мало?

— Ох! — простонал Барнвельт.

— Возвышенные помыслы о бессмертии рода?

— Да причем тут это? Просто я сторонник стабильной семейной жизни, а один голый секс никогда тебе этого не даст.

— Ха-ха, — молвил Тангалоа. — Чего это ты там цитировал Куштаньозо насчет отвергания светлого бесчестья любви? Ты все еще повязан массой иррациональных табу, мой мальчик. Вот у нас в Полинезии давно…

— Знаю. Может, тебе система прогрессивной полигамии в самый раз, но я-то иначе устроен. Так что никакие яйцекладущие принцессы в мою жизнь не вписываются.

— Чрезвычайно нетерпимые расовые предрассудки.

— Да мне плевать, это мои воззрения. Очень хорошо, что подвернулась эта экспедиция и мы расстались, иначе у меня никогда не хватило бы пороху ее бросить.

— Ну ладно, это твое дело, — заявил Тангалоа и вытер лоб. — А тут пожарче, чем на северных территориях Австралии в январе!

— Южный ветер, — отозвался Барнвельт. — До самого Сунгара париться будем.

— Надо брать пример с этих чуваков из Дарьи. Как только мы отвалили от причала в Дамованге, они переоделись в национальные костюмы — намазались жиром, а теперь они и жир стерли.

Наконец в туманной дымке на горизонте показались очертания Сунгара. Барнвельт, у которого уже возникло ощущение, будто он знает местные воды как свои пять пальцев, проложил курс к северо-западному побережью плавучего острова, где располагался вход в поселение пиратов. Планер вернулся на «Куманишт» с сообщением, переданным на «Джунсар» флажными сигналами, что навстречу им движется какой-то корабль. Едва только сообщение разобрали, как появился и сам корабль. Приблизившись, он убрал паруса и на веслах направился прямиком к «Джунсару». Оба судна замедлили ход, пока не замерли друг против друга, почти касаясь носами. На грот-мачте пирата реял зеленый вымпел перемирия.

— Кто вы такие и чего вы тут делаете? — спрошено было с носа сунгарского корабля дребезжащим голосом на квирибском диалекте.

Барнвельт сказал герольду с рупором, который стоял рядом с ним:

— Ответь, что мы — объединенные военно-морские силы моря Садабао, пришли очистить Сунгар от мерзавцев,

— Очистить от нас?! — донесся в ответ возмущенный вопль. — Да мы вас… — тут сунгарский парламентер чуть ли не со слышимым усилием взял себя в руки. — Собираетесь ли выставить вы условия некие, покуда потасовка не началась?

— Ежели сдадитесь вы нам на милость, гарантируем мы вам жизнь, но ничего больше — ни свободы, ни имущества!

— Какие добряки, ха-ха! Ухожу я, дабы донести обещанье ваше щедрое до начальства!

Прежде чем развернуться, сунгарская галера довольно долго пятилась задним ходом — очевидно, капитан ее предпочел не подставлять свой уязвимый борт под неприятельский таран на близкой дистанции, перемирие там, или не перемирие. Потом послышался неистовый стук и плеск пиратских весел, и корабль помчался в сторону прохода в водорослях.

«Джунсар» двинулся вслед за ним, лениво перебирая веслами, чтобы дать сунгарцам возможность рассмотреть ультиматум. Вдруг суматошный перестук весел донесся до Барнвельта: «Доурия Деджаная» королевы Альванди вся в пене понеслась вдогонку за пиратами.

— Эй, вы там! — гаркнул Барнвельт через воду. — А ну назад в строй!

Назад прилетел хриплый лай королевы:

— Герольдом у них Гизил-Шорник! Потоплю я корабль его, и…

— Какой еще Гизил-Шорник?

— Дерзкий бродяга квирибский и известный разжигатель недовольства средь мужчин наших! Велели мы повесить мерзавца, Да, про приказ сей прослышав, спасся он бегством. На сей раз не уйти ему!

— Вернитесь в строй, — повторил Барнвельт.

— Но Гизил же ускользнет!

— Пусть его.

— Ну уж нет! Кто ты такой, чтоб командовать королевой квирибскою?

— Главнокомандующий, вот кто! Немедля остановитесь, иначе, клянусь ногтями Кондиора, я вас сам потоплю!

— Кишка тонка! Навались, мальчики!

— Ах так? — Барнвельт повернулся к Тангалоа. — Передай вниз: полный вперед — зарядить носовую катапульту — подвернуть на цель.

Хотя в ходе обмена любезностями «Доурия Деджаная» успела вырваться вперед, более крупный «Джунсар» вскоре достал ее.

— Шарахните им разок поверх кормы, — распорядился Барнвельт. Постарайтесь только ни в кого не попасть.

Банг! — сработала катапульта. Огромная стрела чуть ли не с человека длиной с воем пересекла узкое пространство между кораблями. Барнвельт рассчитывал, что она пролетит над королевой с приличным запасом. Однако то ли цель оказалась чересчур заманчивой, то ли качка не дала как следует прицелиться, но на деле вышло несколько по-иному: стрела зацепила мантию Альванди, сорвала ее с сановных плеч и унесла далеко в море, где трепыхающийся на лету символ власти вместе со снарядом с грандиозным «бултых!» исчезли под водой. Саму королеву при этом развернуло задом наперед и шмякнуло о палубу. На помощь ей тут же кинулась одна из амазонок.

Распорядившись прекратить греблю, она погрозила «Джунсару» кулаком. Барнвельт повсюду видел довольные ухмылки, поскольку самодурство королевы Альванди бельмом на глазу выпирало далее во флоте, который возглавляли такие незакомплексованные личности, как принц Ферриан Сотаспийский. С этого момента все приказы Барнвельта стали выполняться беспрекословно.

«Я и Наполеон!» — подумал Барнвельт. Если б они только знали, кто он такой на самом деле…

Когда они приблизились к Сунгару, клочья терпалы стали попадаться так часто, что то и дело цеплялись за весла. Поглядев в длинный кришнянский телескоп, Барнвельт увидел, что навстречу им выходит корабль, охранявший вход. Галера уже успела вернуться на свое место и теперь затягивала затычку из терпалы в устье канала. В глубь его поспешно удалялся вельбот.

Сунгарцы готовились к обороне. Барнвельт передал: «Привести в действие план номер два».

С великим обменом сигналами и дудением в трубы флот перестроился. Две группы посудин, переделанных из обычных галер в десантные транспорты за счет уменьшения числа весел, расползлись по флангам, в то время как Барнвельт на «Джунсаре» повел маджбурскую эскадру прямиком к затычке, которая перекрывала уходящий в глубь Сунгара проход.

Пиратская галера осталась стоять на страже внутри канала, соединенная с терпаловой затычкой путаницей канатов. За ней по каналу уже двигались какие-то другие суда.

Барнвельту пришло в голову, что сунгарцы решили продолжить переговоры, но тут капитан «Джунсара» указал ему на коричневый вымпел вызова, лениво полоскавшийся на топе грот-мачты сторожевой галеры.

— Вот вам ответ, владыка мой, — объявил он. Мгновением позже глухо стукнула катапульта, и над разделявшей противников полоской воды принялись чертить дуги свинцовые ядра и толстые оперенные дротики. Когда эта полоска еще больше сузилась, к ним добавились стрелы, выпущенные из луков и арбалетов. По распоряжению капитана «Джунсара» матросы огородили бак щитами, чтобы Барнвельт и его спутники могли наблюдать за происходящим с большей безопасностью.

— Не учинить ли и нам стрельбу? — осведомился капитан.

— Нет, покуда они не будут так добры вместо нас пристреляться, отозвался Барнвельт.

Он повел телескопом по сторонам, пытаясь разглядеть, следуют ли остальные эскадры разработанному заранее плану, хотя из-за нанесенной теплым ветром дымки видно было ничуть не лучше, чем невооруженным глазом.

Между «Джунсаром» и его соседом с правого борта плюхнулся снаряд.

— Давай! — крикнул Барнвельт, и на носах кораблей маджбурской эскадры захлопали катапульты.

Дирк сполна познал то беспокойное чувство, с которым главнокомандующий отдает последний приказ, выполнения коего можно ожидать с более-менее обоснованной уверенностью в самом начале битвы. Очень хочется внести в планы последние усовершенствования, но теперь уже поздно, и исход боя целиком и полностью ложится на плечи простых бойцов.

О загородку из щитов стали с грохотом и звоном ударяться всевозможные летающие предметы. Треск и взрыв воплей на корме возвестили, что огонь защитников угодил в цель.

Барнвельт, выглянув из-за щитов, обнаружил, что лишь затычка из водорослей и несколько метров чистой воды отделяют его от галеры, сторожившей вход. Галера беспрерывно стреляла, снаряды неслись у них над головой с протяжным гудением и свистом. Четыре маджбурские галеры вплотную приблизились к затычке и стреляли в ответ, хотя, уткнувшись носами в водоросли, могли использовать только передние катапульты, а лучникам на баках было просто не развернуться.

С атакующих галер на тараны полезли люди с крюками и граблями, растаскивая на длинные пряди золотисто-коричневую вязкую массу с пурпурными поплавочками. Пряди они передавали наверх остальным, чтоб покрепче вцепиться в затычку. Прямо на глазах у Барнвельта один из багривших водоросли был подбит стрелой и рухнул в воду. Место его тут же занял другой.

Протяжное шипение над головой заставило Барнвельта поднять взгляд. Это был один из планеров Ферриана, который закладывал вираж над вражескими позициями. За ракетами его тянулся длинный хвост желтого ясуварного дыма. Когда планер пролетал над сторожевой галерой, с него посыпалось что-то похожее на дождь. Барнвельт знал, что это была пригоршня стальных стрелок, великое множество которых принц Ферриан наготовил для своих авиаторов.

Другой планер долетел до основного поселения, где тоже что-то сбросил. Там поднялось облако дыма и как следует ахнуло, хотя Барнвельт не заметил, чтобы вся эта пиротехника причинила какой-либо реальный ущерб.

Хрясь! Чугунное ядро из вражеской катапульты проломило загородку в двух щитах от Барнвельта и кегельбанным шаром прокатилось по палубе бака. Двое матросов бросились заменять расколотый щит. Внизу, среди водорослей, уже валялось несколько человек. Барнвельт увидел, как одно из тел как-то странно дернулось, и мельком углядел у самой воды пятнистую шкуру. Привлеченные кровью, собирались фондаги, или ядовитые угри.

Одна из маджбурских галер уже завела на палубу несколько косм терпалы и начала табанить, но, как следует натянувшись, те одна за другой порвались. Над головами прошипел еще один планер. На сторожевой корабль просыпался град мелких снарядов, не причинивших никакого вреда.

— Владыка мой Сньол! — крикнул капитан «Джунсара». — Сюда движется принц Ферриан!

Барнвельт добежал до кормы в тот самый момент, когда Ферриан, стройный и смуглый, уже перемахивал через фальшборт, сверкая на солнце своими воронеными доспехами. Экипаж вельбота, доставившего его с «Куманишта», устало опустил весла под кормой «Джунсара».

Несколько секунд Ферриан переводил дух, после чего выпалил:

— Некий странный флот приближается к нам с севера, владыка мой! Один из летунов моих узрел его с высоты.

— Что за флот?

— Пока не ведомо, но послал я другой планер выяснить.

— Кто же это может быть? Королю Ростамбу стало стыдно, и он решил прийти нам на выручку?

— Все возможно, но более вероятно, что сие флот Дюра спасать идет дружков своих разбойничков!

Дюр! Барнвельт про него и думать забыл. А между тем неистовая перестрелка с сунгарцами не ослабевала.

— Я отправлюсь с вами на «Куманишт» и посмотрю, что можно сделать, решил он, после чего обратился к Тангалоа: — Оставайся здесь. Просигналь на транспорты, чтоб не высаживали лыжный десант до следующих указаний.

«Было бы совсем ни к чему, — мрачно размышлял он, слезая по веревочной лестнице в вельбот, — подвергнуться нападению с моря в разгар столь тонко разработанной операции».

Оказавшись на борту авианосца, он принялся нервно расхаживать по планерной палубе, отходя в сторону во время взлетов и посадок. Наконец планер, посланный к северу на разведку, вернулся и с грацией бабочки скользнул на палубу, где был подхвачен матросами.

Авиатор вылез из него со словами:

— Еще четверть часа, и оказался бы я в море из-за нужды в горючем! Владыки мои, флот надвигающийся, и впрямь принадлежит Дюру, что без сомненья по парусам видно квадратным в манере Ваандао бурного.

— Сколько их там? — спросил Ферриан.

— Насчитал я четырнадцать великих кораблей да еще, пожалуй, столько же поменьше.

Барнвельт прикинул в уме.

— Если мы будем держать сунгарцев заткнутыми, у нас еще останется преимущество, чтоб разобраться с Дюром.

— Не видали вы еще великих кораблей дюрских, — угрюмо огрызнулся Ферриан. — На крупнейших галерах у них не менее чем по тысяче народу на каждой, и одною лишь целую эскадру наших раздавить можно, как жуков под каблуком! А посему, владыка мой, извольте-ка поскорей проявить ту изобретательность сверхъестественную, о коей Альванди все уши нам прожужжала, покуда солнце заходящее не высветило лучами своими картину грустную, как вы, я и все наши вояки бравые на корм отправляются фондагам. Итак, зер, каковы будут распоряженья?

На корм фондагам? Барнвельт задумался, ухватившись рукой за свой длинный подбородок. Минутку, а ведь это палка о двух концах!

— Скажите мне вот что, — начал он. — Вот уже битый час ваши планеры забрасывают сунгарцев всякой дрянью совершенно без толку…

— Планеры мои — величайшее изобретенье военное с той самой поры, как побил Карар воительниц Варзени-Гандераны зельем своим магическим! — горячо возразил Ферриан. — Благодаря им стали мы столь же могущественны в искусстве Кондиора, как земляне проклятые! Но согласен, — тут он слегка утихомирился, — что не доведены они еще до уровня должного. Что предлагаете вы?

— Сколько они могут взять груза?

— Для полета короткого — столько же, сколько человек весит, помимо пилота. К чему это вы клоните?

— На судах сопровождения у нас полно кувшинов с водой. Если вылить из них половину или две трети, каждый будет весить приблизительно, как человек — если даже не меньше…

— Но что проку нам от бомбардировки кувшинами с водою? Разве, что одному-другому врагу прямиком по башке угодишь…

— А если кувшины набить фондагами?

— Ао, вот теперь предложенье ваше похоже на дело! — вскричал Ферриан. — Наживкою послужат тела павших, а ловить будем крюками, коими надоумили вы маджбурцев водоросли рвать на клочья… Капитан Заир, шлюпки на воду! У адмирала нашего распоряженье есть для флота! Живей, живей!

— Но, владыки мои! — пролепетал капитан Заир с выражением ужаса на лице. — Люди смертельно боятся сих тварей, и по доброй причине!

Барнвельт и сам их здорово побаивался, но виду не подал.

— Дело большое! Лично меня они нисколечко не страшат. Раздобудьте мне толстую кожаную куртку и пару рукавиц, и я покажу.

Как обычно, принцу Ферриану достаточно было уловить лишь суть идеи. Вскоре он уже носился во всех направлениях, одних посылая вязать рыболовные снасти, других гнуть крюки из наконечников для копий, а третьих передавать распоряжения остальному флоту.

На все это ушло время. Первым делом Барнвельту пришлось лично продемонстрировать, как обращаться с фондагами, чтобы не быть укушенным, благодаря богов за опыт с земными акулами и угрями. К тому времени, как экипажи всех кораблей, уткнувшихся в терпалу, уже вовсю выуживали, поддевали и накалывали на пики извивающихся, щелкающих зубами чудищ и запихивали их в кувшины с водой, второй планер вернулся с сообщением, что флот Дюра вот-вот покажется на горизонте.

Барнвельт бросил взгляд на высокое, жаркое солнце.

— При этом южном ветре, — сказал он Ферриану, — на организацию у нас остается от силы час. Я собираюсь разделить флот и вверить вашему попечению ту часть, которая выступит против дюрцев.

Заметив, что Ферриан насмешливо поднял антенны, он добавил:

— Нашим главным оружием против них являются планеры, что понимаете вы лучше кого-либо другого. Я же хочу вернуться на «Джунсар», потому что уверен — когда пираты увидят, как большинство нашего флота уходит, то наверняка попытаются сделать вылазку.

Он повернулся к шкиперу «Куманишта»:

— Капитан Заир, дайте сигнал всем адмиралам собраться здесь.

В корму «Куманишта» ткнулся баркас, нагруженный кувшинами. Рулевой весело распевал:

— А вот рыбы кому? Прекрасной свежей рыбы? Один укус — и ты мертвая туша!

Матросы бросились перегружать кувшины на авианосец. Одно из суденышек поменьше, заваленное амфорами, тоже пристроилось к борту. Ряды кувшинов на взлетно-посадочной палубе галеры стали расти на глазах.

Командиры один за другим поднимались на борт. Барнвельт посвящал их в свой план, сразу отсекая все возможные возражения:

— Это все — выполняйте!

Когда он спустился в вельбот, с «вороньих гнезд» на мачтах союзного флота стали доноситься крики: «Парус на горизонте! Парус на горизонте! ПАРУС НА ГОРИЗОНТЕ!»

Флот Дюра показался в поле зрения.

«Джунсар» между тем продолжал участвовать в перестрелке. Все корабли были уже изрядно покорежены. Выпущенные из катапульт снаряды повыламывали куски фальшбортов, в стенах рубок зияли обширные дыры. На одном маджбурском корабле была снесена бизань-мачта, на другом вдребезги разбита катапульта, в то время как вражеские палубы казались буквально усыпанными обломками.

С кормы «Джунсара» Барнвельт с Тангалоа наблюдали за эволюциями основного флота. Массивный «Куманишт» расположился посередине, а остальные рассыпались по морю в стороны, выстраиваясь в виде огромного полумесяца с выставленными вперед рожками. На горизонте проглянули бледные крошечные прямоугольники — паруса дюрских кораблей.

Часа через два моряки маджбурской эскадры оторвали от затычки уже половину водорослей, отчего приблизились к сторожевику еще теснее, и перестрелка стала еще жарче.

— Владыка мой Сньол, — подал голос маджбурский адмирал, — мыслится мне, что и впрямь вылазку они затевают, как вы и предсказывали!

За сторожевым кораблем в глубине канала показалась двойная колонна сунгарских галер. Барнвельту не удалось их сосчитать, поскольку корпуса ведущей пары заслоняли остальные, но и так было ясно, что численное преимущество далеко не на его стороне.

Тангалоа оторвался от киносъемки, чтобы заметить:

— Эти чуваки сейчас попытаются подойти к нам вплотную, потом выстроятся впритык друг к другу, и к нам хлынет бесконечный поток абордажников.

— Ясно дело. Как бы убедить тебя надеть хоть какие-нибудь доспехи?

— А вдруг я свалюсь в воду?

Барнвельт хмуро наблюдал за приближением сунгарцев. Пришла бы только в голову какая-нибудь светлая идея!.. Если пиратам и впрямь удастся прорвать блокаду, погонятся ли они за основным флотом или же рассыплются по сторонам? Впрочем, это не должно его особо волновать: к тому моменту его уже наверняка убьют.

Шум впереди заметно попритих. Люди на палубе сторожевой галеры временно прекратили огонь, стараясь развернуть ее так, чтобы она не загораживала проход остальным. Весла ее шевелились еле-еле, да и у подходящих галер тоже, что навело Барнвельта на мысль, что они, должно быть, сильно недоукомплектованы гребцами.

— Надо пока прекратить огонь, — сказал он маджбурскому адмиралу, чтобы убрать обломки, укрепить фальшборт и набрать побольше снарядов. Ну как, наберем?

— Еще как наберем, зер, ибо корабль мой стрелами да копьями утыкан, будто взбешенный эвашг колючками!

— Все наши шесть кораблей нужно связать между собой, как я покажу, и толкать ими затычку вперед. И напомните людям насчет того человека, который мне нужен живым!

Барнвельт провел пальцем по заточке меча.

Маджбурские корабли сцепились швартовами. Гребцы, оказавшиеся внутри получившегося супер-катамарана, убрали весла, поскольку места для них не осталось. Оставшиеся навалились на вальки, и гигантское сооружение двинулось вперед, заталкивая затычку из водорослей вместе с изуродованным сторожевиком в глубь канала.

Однако вскоре два первых пиратских корабля тоже воткнулись таранами в ком терпалы, толкая его в другую сторону. Поскольку весел у них в ходу было больше, они остановили продвижение затычки и принялись выпихивать ее обратно в открытое море.

— Что это ты там делаешь, Джордж? — удивился Барнвельт.

— Да так, хочу кое-что попробовать, — отозвался Тангалоа. В руках он держал метровый обломок катапультной стрелы, к которому привязывал длинную тонкую веревку.

— Они вылезают, — объявил Барнвельт. Две сунгарские галеры уже достаточно далеко вытолкали затычку и шесть маджбурских кораблей в море, чтобы пиратское суденышко поменьше, которое доселе держалось позади, смогло проскользнуть мимо них и обогнуть затычку, хотя и цепляясь веслами за водоросли при каждом гребке. Мало-помалу оно пролезло сквозь узкий проход в терпале, пока не уткнулось носом в правый крайний корабль маджбурской эскадры.

Барнвельт и Тангалоа бросились туда, смешавшись с людьми, свободными от гребли. В тот же момент с борта на борт перелетели тросы с крючьями. Взревели трубы, и с обеих сторон на доски ринулись абордажники. Сшиблись они аккурат посередине. Люди сцеплялись друг с другом и падали с мостков, ударяясь о торчащие внизу тараны и плюхаясь в пропитанную водой тину. Сзади тут же напирали другие, а с баков обоих кораблей лучники и арбалетчики посылали стрелы в самую гущу противостоящих бойцов. Лучники с соседнего маджбурского корабля тоже включились в перестрелку.

Работая локтями, Тангалоа протолкался сквозь людскую кашу на баке. Добравшись до фальшборта, он взял наизготовку свой самодельный кнут и принялся раскручивать его над головой. Конец хлыста змеей метнулся над полоской воды между сцепившимися кораблями. Щелк! Хлыст обвился вокруг шеи кого-то из сунгарцев, и в ту же секунду тот перелетел через борт. Плюх! Тангалоа подобрал веревку и вновь замахнулся. Щелк! Плюх!

Барнвельт уже дошел до того взвинченного состояния, в котором его просто-таки тянуло в драку, но толпа на носу плотно перекрыла ему дорогу. Под превосходящим огнем маджбурцев и взмахами кнута Тангалоа сунгарцы стали отступать, пятясь по мосткам, пока маджбурцы бурным потоком не выплеснулись на шкафут пиратской галеры, увлекая за собой Барнвельта. Он спотыкался о трупы, не в силах что-либо толком рассмотреть из-за толпы и ничего не слыша из-за жуткого шума.

Давка и шум еще больше возросли, когда на корму посыпались пираты с другой сунгарской галеры. Как и предсказывал Тангалоа, пираты составили свои корабли впритык друг к другу и перебегали по ним, как по мосту, чтобы ввести в действие максимально возможные силы. Барнвельт почувствовал, что его теснят в сторону носа, и вскоре уперся спиной в фальшборт. Теперь, хотя внезапный натиск толпы мог сбросить его за борт, ему, по крайней мере, было видно, что происходит. Половина палубы была уже забита сунгарцами, которые упорно пробивались вперед.

Не в силах добраться до облепленных людьми мостков, Барнвельт убрал меч в ножны, слез через фальшборт на таран, перешагнул чей-то труп, перепрыгнул на таран маджбурского корабля и вскарабкался на борт. Бак был по-прежнему битком набит людьми. Посреди всей этой неразберихи высился маджбурский адмирал, закованный в доспехи, как омар, и одно за другим ревел какие-то распоряжения.

Тангалоа прислонился к поручню, преспокойно покуривая.

— Тебе не следовало бы так поступать, — изрек он. — Главнокомандующий должен держаться позади, где он действительно может главнокомандовать, а не лезть в вульгарную потасовку.

— Честно говоря, до настоящей потасовки я так и не добрался.

— Скоро доберешься. Вон они уже где!

Клин сунгарцев развалил ряды противника надвое и опять прорвался к мосткам. Маджбурцы на мостках были либо зарублены, либо сброшены вниз, либо оттеснены назад на свой собственный корабль, а пираты, не отставая ни на шаг и с безумной свирепостью размахивая оружием, следовали за ними. Во главе их бушевал коренастый землянин с багровой физиономией, испещренной множеством крошечных морщинок.

— Игорь! — заорал Барнвельт, сразу узнавая начальника за железным наносником шлема.

Игорь Штайн тоже заметил Барнвельта и ломанулся к нему, вращая кривым клинком. Барнвельт парировал удары сплеча, а то и колющие тычки, но удары следовали так часто, что, кроме обороны, ни о чем другом и помыслить было нельзя.

Шаг за шагом Штайн загонял его на корму маджбурского корабля. Шлем Барнвельта лязгнул под ударом, достигшим цели.

Раз или два Штайн открывался при отскоке, но Барнвельт не решился воспользоваться оплошностью противника. Вот если б удалось огреть шефа по башке плоскостью меча, как того художника в Джазмуриане… Но он, зараза, шлем напялил, только меч сломаешь.

В пылу схватки Барнвельт даже не заметил, что всеобщая потасовка успела растечься по всем маджбурским галерам. Время от времени ему приходилось бросать быстрые взгляды через плечо, чтоб кто-нибудь неожиданно не напал сзади. Мельком он увидел Тангалоа, проламывающего вражеский череп палицей, пирата, который перебрасывал кого-то из маджбурцев за борт на острие пики…

Штайн с дьявольской силой продолжал теснить его назад. Барнвельт терялся в догадках: откуда, к чертям, у Штайна, в его-то возрасте, такая физическая выносливость. Будучи куда как моложе и куда лучшим фехтовальщиком, Барнвельт, тем не менее, уже попросту выдыхался. Ноющие пальцы едва удерживали ставшую скользкой от пота рукоять, а Штайн все пер и пер вперед.

Полуют заметно возвышался над палубой. Барнвельт нащупал ногой у себя за спиной первую ступеньку и начал шаг за шагом подниматься наверх, отражая замахи Штайна у самых ног. Конечно, это совсем нечестно, когда приходится драться с человеком, который только и думает, как бы тебя убить, а самому тебе убивать его нельзя!

Размахивая мечами, они пересекли полуют. Барнвельт стал приходить к мысли, что если он в самом скором времени как-то не ранит Штайна, тот наверняка его зарубит, поэтому принялся метить ему в руки и ноги. Раз он почувствовал, что куда-то попал, но Штайн продолжал наступать все с той же бешеной мощью.

В спину Барнвельта уперся поручень фальшборта. Теперь ему оставалось выбирать только между посвистывающим клинком Штайна впереди и морем Ваандао позади. За спиной Штайна замаячила могучая туша Тангалоа, но по какой-то непонятной причине Джордж просто стоял себе на юте, никуда не двигаясь.

Штайн приостановился, свирепо сверкнув глазами, перехватил поудобней саблю и опять обрушился на Барнвельта. Тангалоа по-прежнему стоял столбом. На сей раз вопрос уже стоял прямо: либо тот, либо другой…

Внезапно разом взревели трубы. В тот же самый момент в воздухе что-то мелькнуло, щелкнуло и обвилось вокруг левой щиколотки Штайна. Веревка рывком натянулась, выдергивая из-под Штайна одну ногу и заваливая его навзничь на палубу.

Прежде чем он успел подняться, сверху на него шмякнулась необъятная туша Тангалоа, выпустив из него воздух, как из аккордеона перед укладкой в футляр.

Барнвельт скакнул вперед, наступил на кулак, сжимавший саблю, вырвал у Штайна оружие, сдернул с него шлем и от души жахнул шефа по темени плашмя мечом. Штайн отрубился.

А тем временем сунгарцы, успевшие проникнуть на все маджбурские корабли, разом бросились назад к мосткам, которые вели на их собственные посудины. Кое-где еще вспыхивали мелкие стычки, как язычки пламени в догорающем костре, но маджбурцы, потерявшие почти четверть своего личного состава, большей частью не мешали неприятелю убираться восвояси. Галеры были буквально усыпаны мечами, копьями, топорами, шлемами, щитами и прочим боевым снаряжением, а также телами своих и врагов.

Пока Тангалоа вязал Штайну руки за спиной, Барнвельт спросил:

— Где это ты так насобачился обращаться с хлыстом, а, Джордж?

— А-а, это в Австралии. Какое жлобство все эти драки! Настоящему ученому вроде меня тут вообще не место.

— Какого черта ты стоял как пень, почему сразу не вмешался? Он же меня чуть не прикончил!

— Я вас снимал.

— Что?!

— Ну да, из вашей со Штайном драки вышел просто-таки изумительный эпизод. Он обязательно войдет в нашу картину о Сунгаре.

— Ни хрена себе! — взвыл Барнвельт. — Мне это нравится! Из меня тут, можно сказать, котлету делают, а он, видите ли, думает, как бы это заснять покрасивши! Я полагаю…

— Ну ладно, ладно, — произнес Тангалоа примирительным тоном. — Я прекрасно знал, что такому спецу по фехтованию не может грозить особая опасность. Так ведь и вышло, разве нет?

Барнвельт даже и не знал, то ли с кулаками на Тангалоа лезть, то ли рассмеяться, то ли надуться от гордости. Наконец он пришел к заключению, что Джорджа все равно уже не перевоспитаешь, и предпочел замять эту тему.

— А куда это сунгарцы сматывают? — поинтересовался он. Я-то думал, они победили!

— Оглянись!

Барнвельт оглянулся и увидел, что союзный флот возвращается обратно. Уже слышались даже удары гонга, задающего ритм гребцам. Посреди переваливался на волнах авианосец «Куманишт», который тащил на буксире огромную галеру с прямым парусным вооружением и длиннющими, рассчитанными то ли на восемь, то ли на десять гребцов веслами, расположенными в два яруса.

Пираты, которые успели в полном составе убраться на свои корабли, посбрасывали в воду мостки и суматошно отпихивались от маджбурских галер шестами, копьями и веслами. Через некоторое время неприятель уже торопливо плюхал вверх по каналу, в сторону основного скопления пиратских судов.

Первый раз за очень долгое время Барнвельт взглянул на солнце, уже низко повисшее над горизонтом. Бой занял большую часть дня.

Солнце зашло. Штайн был надежно упрятан в трюм «Джунсара», а раны Барнвельта — пара неглубоких порезов — крепко перевязаны. Сам Барнвельт председательствовал на собрании адмиралов в просторной каюте «Джунсара».

— Что тут творилось, владыка Сньол? — кричал принц Ферриан. — Люди толкуют, будто увлекли вы лично абордажников на корабль сунгарский, каждым замахом снося по три головы пиратские, и чуть ли не в одиночку всех негодяев побили. Верно ли сие?

— Это явное преувеличение, хотя мы с Таджди действительно сами пленили того землянина, который был нам нужен.

— Не дозволишь ли мне сварить его в масле? — деловито осведомилась королева Альванди. — Хватает пиратов нам и в собственном мире, чтоб еще…

— У меня другие планы, Ваша Грозность. Принц Ферриан, расскажите лучше, что происходило у вас.

— Сечи великой не вышло — скорей, комедия, гения Хариана достойная! Знаете вы, наверное, что на кораблях своих чудовищных дюрцы рабов на весла сажают, поелику даже доходы их неправедные не позволяют им такую тьму свободных гребцов нанять. И согласно обыкновенью, на дело пускаясь, каждого раба цепью за ногу приковывают к лавке надежно, цепь оную в колечко бронзовое, к дереву привинченное, пропуская.

Так вот, корабли дюрские, будто стадо биштаров бешеных, на нас напустились; но не узревши ничего, помимо частокола мачт наших на горизонте, сочли, будто полно у них времени, дабы к битве приготовиться достойно. И тут нежданно-негаданно пал на них с поднебесья один из парней моих отважных на планере своем, сбросивши кувшин свой прямиком на флагман. И треснул оный кувшин аккурат посреди скамеек для гребцов, когда господа и половины рабов своих не заковали, чем конфузию превеликую промеж них учинил. Фондага сей момент извиваться зачала да хватать кого ни попадя, рабы визжать истошно, укушенные в агонии предсмертной биться, а надсмотрщики кнутами без толку размахивать. Одним словом, полная неразбериха да базар приключились.

Когда ж еще два посланья таких любовных последовали, окончательно рабы взбеленились и бунт на борту учинили. Те, что свободны еще были, прочих от цепей избавили, покуда другие на матросов да надсмотрщиков с голыми руками накинулись, одних в море выкидывая, других же на мелкие кусочки растерзывая. Адмирал дюрский спасся от участи подобной лишь тем, что кирасу скинуть успел и в море выпрыгнуть, где подобрала его лодка связная.

А меж тем и прочие летуны наши кувшины свои сбросили. Хоть некоторые емкости притом и в воду попадали, другие же в цель угодили с результатами просто-таки восхитительными. Ибо, даже если рабы на других кораблях и прикованы были, одно лишь присутствие преотвратнейших тварей морских весь порядок нарушило и любым маневрам воспрепятствовало. Короче, невиданная доселе природа нападенья настолько лишила врага присутствия духа, что часть кораблей в бегство обратилась, не успели мы к ним приблизиться. Другие же, бойню узревши на корабле флагманском и не ведая, что адмирал цел и невредим, ибо флаги свои персональные захватить он с собою позабыл, в замешательстве пребывали. И когда «Сагганд» сурускандский задумал корабль великий протаранить, последний даже не пошевелился, дабы гибельный удар отвратить, вследствие чего ко дну пошел незамедлительно, а остальные же в бегство ударились. Взяли на абордаж мы флагман, где все еще баталия бестолковая бушевала, диспутантов утихомирили и на буксир взяли. Все наши потери — один из летунов моих, что мимо полосы посадочной промазал и потоп, бедолага.

На следующее утро, как только заалевший Рокир разорвал оковы тумана на горизонте, на флагмане союзного флота протрубили сигнал к штурму. Маджбурская эскадра во главе с потрепанным «Джунсаром» двинулась на веслах вверх по каналу.

А тем временем вдоль края терпалы, по обе стороны от входа в пиратскую крепость, на плотный слой водорослей широким полумесяцем высаживались со своих судов десантники с лыжами на ногах. Воины неловко пошатывались, впервые оказавшись на зыбкой, чавкающей тверди. Некоторые тут же попадали, и их пришлось поднимать. Однако вскоре целые сотни их двинулись вперед, выстроившись в три цепи: первая несла огромные плетеные щиты, чтобы прикрыть себя и идущих позади от метательных снарядов, вторая — копья, а третья — луки.

Со стороны пиратских укреплений не доносилось ни звука. За ночь сунгарцы составили большинство своих кораблей вместе, так что получилось нечто вроде цитадели, где посредине, в окружении суденышек поменьше, располагались наиболее крупные галеры. Все это хозяйство, в свою очередь, было оцеплено нагромождениями плотов и шаланд. Такой строй не позволял таранить пиратские корабли, по крайней мере, до тех пор, пока оставались на месте менее ценные посудины по краям.

«Джунсар» придвинулся еще ближе — по-прежнему зловещая тишина. Штурмовики, шлепавшие сквозь терпалу, тоже подтягивались, охватывая поселение с боков, чтобы проникнуть в него сразу с обеих сторон.

Приблизившись на расстояние выстрела из катапульты, «Джунсар» замедлил ход, чтобы выпустить вперед бирему «Сагганд» — тот самый корабль, что днем ранее столь отважно таранил дюрскую галеру втрое крупней себя.

От удаленных жилых посудин по краям поселения донеслось щелканье самострелов, и в сторону надвигающейся цепи лыжников пронеслись темные черточки. Барнвельт понял, что далеко не все пираты оттянулись в центральную цитадель, чтобы сдерживать их на подступах к плавучему городу. Десантники-лучники открыли ответный огонь над головами своих соратников.

В глубине цитадели сработала катапульта. Гигантская стрела пронеслась над каналом, чтобы нырнуть в воду у борта «Сагганда». После этого скрип, стук и хлопанье катапульт стали слышаться беспрерывно.

«Сагганд» уткнулся носом в ближайший из плотов, которыми была заставлена цитадель. Нос «Джунсара» при этом притянули швартовами к его правому борту, а «Доурии Деджанаи» королевы Альванди — к левому. Остальные галеры, словно стадо слонов, плотно сгрудились за ними. Все корабли быстро соединили мостками, чтобы бойцы могли без помех высадиться с них на передний край цитадели.

Барнвельт, стоя на носу «Джунсара», услышал вопли и лязг битвы, завязавшейся по бокам поселения, когда лыжники добрались до крайних судов и попытались на них закрепиться. Однако разглядеть что-либо было трудно. Его воины выстроились в затылок у него за спиной, один за другим соскальзывая по канату на палубу «Сагганда», а оттуда уже перелезали через носовой фальшборт на плот.

И тут цитадель разразилась таким бешеным огнем, какой только Барнвельт когда-либо видел. Свист и жужжание катапультных снарядов, больших и маленьких стрел, камней, выпущенных из пращей и рогаток, слились в единый протяжный вой. Смертоносный дождь обрушился на плот и палубу «Сагганда», кося ряды нападавших. Уцелевшие бестолково заметались на тесном пространстве, пытаясь отступить, но большей частью тоже полегли под огнем. Отдельные счастливчики успели метнуться вперед и полезли на борт небольшой галеры на противоположной стороне плота. Навстречу им тут же встали сунгарцы.

Барнвельт обнаружил, что истошно орет: «Давай-давай! Вперед!!!»

Ко всему прочему, захватчиков ждал еще один неприятный сюрприз: вдоль канала, оставляя за собой длинный хвост густого дыма, пронеслась здоровенная ракета, с торчащим спереди то ли копьем, то ли просто заостренным бревном. Летела она крайне неустойчиво, бестолково вихляясь в разные стороны, но, тем не менее, врезалась точнехонько в полуют «Джунсара» и с грохотом разорвалась, взметнув в небо горящие обломки. Воины, выстроившиеся в затылок в проходе между скамьями для гребцов, разлетелись по сторонам, а экипажу «Джунсара» пришлось спешно кидаться тушить множество очагов пожара по всему кораблю. Другая такая же ракета ударилась в нос «Доурии Деджанаи». Застлавший корабли дым и языки пламени мешали прицеливаться, и пехотинцы сразу лишились огневой поддержки.

В конце концов атака захлебнулась. Воины понемногу стали стекаться назад. Десятки из них едва двигались, а десятки других усеивали «Сагганд» и плот, убитые или слишком тяжело раненные, чтобы спастись бегством.

Под бомбардировкой со стороны цитадели на организацию новой атаки ушло несколько часов. Барнвельт увидел, что передовой отряд на сей раз снабдили такими же большими плетеными щитами, что и у десантников. Последние вроде уже более-менее прочно закрепились на подходах к поселению. Больше Барнвельту не удалось ничего выяснить, поскольку связь с ними поддерживалась исключительно посредством гонца, шлепавшего туда-сюда на лыжах по слою терпалы.

Вторая атака началась вскорости после полудня. Прикрываясь плетеными щитами, передовой отряд пробился на галеру за плотом и чуть было окончательно не выбил с нее пиратов, прежде чем внезапная контратака обратила его в бегство.

Долгий кришнянский день тянулся невыносимо медленно. Барнвельт распорядился задействовать все гребные лодки флота и начать комбинированную атаку, окружив ими цитадель и высаживая людей во всех возможных местах.

На сей раз нападавшим и впрямь удалось закрепиться на небольшой галере у самого канала, которую они удерживали до самого заката, когда оставшиеся на плаву лодки отошли назад. Но вскоре очередная контратака опять выбила союзный десант с занятого корабля, и все стало точно так же, как и в самом начале.

На вечернем совещании дарийский дашт доложил, что лыжникам удалось занять большинство судов по краям поселения, а королева Альванди влезла с предложением:

— О Ферриан, а почему бы летунам вашим бравым не приземлиться на страшилищах своих прямо посреди цитадели, дабы с тылу врага уязвить?

— Не вижу я в сем особого смысла. Коли сядут они поодиночке, аппараты свои наверняка поломавши, перережут их там, будто унхов на ярмарке сельской!

— Иль побаиваются они драки честной, бой предпочитая вести с расстоянья безопасного? Полегло уж там число несметное девочек моих отважных, потому как герои ваши деликатные сражаться могут, лишь забравшись повыше и всякой пакостью оттудова кидаясь…

— Довольно, карга! — взвыл Ферриан. — А кто, интересно, в бегство обратил флот дюрский, а? Летуны мои по сравненью с псевдовоителями вашими…

— Не боец ты, но калькулятор хитрый…

Стуча кулаком по столу и возвысив голос, Барнвельт восстановил порядок. Тем не менее адмиралы весьма нетерпимо воспринимали указания на собственные просчеты и долго грызлись между собой и с Дирком, так и не приходя к чему-либо путному. Барнвельт понял, что его затея с лыжным десантом, хоть сама по себе и довольно удачная, все же не особо помогла прорвать столь мощную оборону одним махом, по крайней мере, при той численности войска, которой он располагал.

Наконец он встал с видом человека, который и так уже достаточно долго слушал.

— Завтра мы опять повторим атаку, используя все имеющиеся средства сразу. Ферриан, снарядите свои планеры стрелами и фейерверками и заготовьте побольше кувшинов с фондагами. Владыка мой дашт, заставьте своих лыжников продвинуться еще дальше от их нынешних позиций, даже если вам придется в задницы их подталкивать. Расставьте лучников на лыжах вокруг всего внутреннего края терпалы, чтоб цитадель простреливалась целиком. А вы, королева Альванди…

После того как адмиралы разошлись по своим кораблям, Барнвельт побрел на палубу «Сунгара». Глядя на тусклые звезды, он думал о Зее. Несколько дней разлуки с ней совсем не погасили пылавший в нем огонь — скорее, наоборот. В голове у него крутились самые фантастические замыслы, вроде организации налета на Рулинди при поддержке ряда личных последователей, похищения Зеи и отлета вместе с ней на Землю. Дурь, конечно…

Звуки во тьме говорили о том, что с «Сагганда» и прилегающего плота подбирали убитых и раненых — живых, чтобы перевязать, а мертвых освободить от могущего пригодиться снаряжения перед тем, как бросить фондагам. Из глубины нагромождения пиратских кораблей доносился перестук топоров.

— Сигару? — послышался мелодичный голос Тангалоа.

— Спасибо. Эх, если б можно было сейчас дать задний ход, я бы точно свернул это мероприятие.

— С чего это вдруг? У тебя все получается хоть куда, такой адмирал весь из себя…

— Игоря мы получили, фильм получили, деньги, которые нам заплатила королева, тоже получили…

— В смысле, тебе заплатила. Тебе они принадлежат, а не фирме.

— Неплохая мысль, — заметил Барнвельт. — Если б еще и Панагопулос так считал…

— А ты ему не говори. Кстати, коли речь зашла о деньгах, тебе не кажется, что нам причитается и вознаграждение за Игоря, раз уж мы его сами взяли? Компании можно будет подать так, будто его кто-нибудь другой зацапал.

— Я просто уверен, что с Панагопулосом такой номер не пройдет. Итак, как я уже сказал, остальное совершенно не наше дело. Единственное, на что мы теперь способны, так это помочь несчастным кришнянам убивать друг друга и постараться при этом самим не попасть под шальную стрелу. Почему бы нам не погрузить Игоря в какую-нибудь лодку и не слинять потихоньку?

Тангалоа помедлил.

— Вообще-то, мне очень бы хотелось поснимать и внутри поселения. Все, что ты там нащелкал в темноте, наверняка пойдет в корзину.

— Ты что, еще не наснимался?

— Это не совсем то. «Виаженс» это не устроит. К тому же что-нибудь в этом духе наверняка пробудит подозрения у адмиралов, и с воздуха они нас застукают. Многие жутко настроены против землян, и мне просто страшно подумать, что произойдет, если нас приволокут обратно и… гм… сорвут маски.

— Я могу сказать, что плохо себя чувствую, и передам командование Ферриану, тем более он просто-таки убежден, что ему тут нет равных.

— Не забывай — Игорь все еще под осирийским псевдогипнозом. Лично я понятия не имею, пройдет это само или же…

— Пройдет, — кивнул Барнвельт, — но, насколько мне известно, при этом становишься просто ходячей коллекцией всяких неврозов, если вовремя не найдешь другого осирианина, чтобы разрушить заклятье.

— Вот именно! Следовательно, нужно захватить Шиафази живым, чтобы он вернул Старику разум.

— Не знаю, не знаю. Я уже настолько упился упоеньем в звоне битв,[77] что меня просто тошнит.

— Послушай-ка, дружок, я ведь тоже не собираюсь сбрасывать вес, но боюсь, что деваться нам уже некуда. И будь ты тут хоть самый разверховный адмирал, не забывай, что в «Игорь Штайн Лимитед» твой начальник я.

Барнвельт даже несколько обалдел, впервые услышав от разгильдяя Тангалоа напоминание о должностных различиях. Должно быть, Джорджа и впрямь так уж припекли его страноведческие изыскания, если, конечно, дело не в чем-то другом.

— О! Я давно уже взял руководство на себя, и ты это сам прекрасно понимаешь. А коли дело дошло до таких разборок, то имей в виду, что лично для меня на Игоре свет клином не сошелся!

— Давай тогда обойдемся без разборок, — примирительно сказал Тангалоа. — Если ты мне организуешь в цитадели всего один солнечный денек, я обязуюсь не совать нос ни в какие военные вопросы.

— Ладно. Постараюсь выполнить свою сторону этого соглашения.

— Ну, вот и славненько, А теперь, извини, конечно, но у меня свидание.

— Что у тебя?

— Свидание. С одной из десантниц королевы Альванди, на предмет кое-какого социологического исследования. Лично я нахожу их весьма женственными, в совершенно земном смысле этого слова, несмотря на весь этот воинственный налет. Что… кхе-гм… лишний раз подтверждает правильность моих слов насчет стабильности базовых культурных представлений. Чао!

На следующее утро из-за низкой облачности и густого тумана, из которого едва торчали верхушки мачт, летуны Ферриана остались сидеть на своем корабле, а эффективность навесного огня метательными снарядами значительно снизилась. В свинцовом полусвете было видно, что осажденные успели возвести вокруг судов, окаймлявших цитадель, укрепления из бревен и досок с бойницами для лучников. Вдобавок они повсюду понавешали сетей и понатыкали копий наконечниками наружу, что явно уменьшало шансы захватчиков.

После обычных отсрочек и приготовлений протрубили трубы. Воины снова выступили вперед. Защелкали луки, захлопали катапульты, залязгали мечи и завопили раненые.

К вечеру союзные войска выбили сунгарцев со всех подступов к цитадели и закрепились на самом переднем краю обороны. Но вновь за это было заплачено слишком дорогой ценой, и считать сунгарцев побитыми не было ровно никаких оснований.

Адмиралы, некоторые из которых уже щеголяли свежими бинтами, собрались на разбор атаки в еще более сварливом настроении, чем обычно, и с ходу принялись цапаться между собой, как пауки в банке.

— Пошто не поддержали вы людей моих, когда запросил я помощи?

— Досточтимый зер Ферриан, с какой это стати бездельники ваши проклятые баклуши били на «Куманиште», покуда более достойные люди гибли на копьях вражеских?

— Мадам, вы что, предлагаете мне скальпелем дрова колоть? Один летун мой стоит шести солдат обычных…

— А где же хваленый гений великого генерала Сньола?

— Следует оставить нам налеты сии тщетные и голодом заморить негодяев!

— Предложенье сие трусостью попахивает…

— Это кто еще трус?! Да я сейчас…

Дирк без особого успеха пытался навести порядок, когда вахтенный объявил:

— Движутся сюда на лодке, повелители мои, парламентеры сунгарские!

— Пропустить, — распорядился Барнвельт, радуясь неожиданной передышке. Если противник размяк уже до такой степени, что запросил переговоры, окончание битвы наверняка не за горами.

Снаружи послышались чьи-то шаги. Вахтенный провозгласил:

— Гизил бад-Башти, верховный адмирал сунгарцев морских!

— Гизил-Шорник! — взвизгнула королева Альванди. — Отступник вероломный! Ну погоди, покуда я…

— Визгаш! — опешил Барнвельт, поскольку низкорослый малый со шрамом на физиономии, показавшийся в дверях, и был тем самым кришнянином, который постоянно путался у него под ногами в качестве Визгаша бад-Мурани.

Парламентер, который держался с величием испанского идальго, снял шлем и отвесил дурашливый поклон.

— Гизил бад-Башти, он же Гизил-Шорник, он же Визгаш-Галантерейщик, к вашим услугам! — продребезжал он. — Приветствую старого своего знакомого Сньола из Плешча, известного еще как Гоззан-Курьер, а также…

Тут он примолк и одарил Барнвельта заговорщицкой ухмылочкой. Тот представил его собравшимся и поинтересовался:

— А с каких это пор вы стали сунгарским предводителем, Гизил?

— Сегодня, в четвертом часу, когда прежний предводитель наш, Шиафази-осирианин, скончался от раны, полученной вчера. Шальной стрелою в него угодило.

— Так Шиафази мертв?! — воскликнул Барнвельт, обмениваясь растерянным взглядом с Тангалоа. Если главаря-осирианина, способного вывести Штайна из его плачевного состояния, уже не было в живых, во все их планы требовалось вносить довольно радикальные коррективы.

— О да, — подтвердил Гизил-Визгаш. — Продвиженье по службе мое скорым оказалось, ибо стеченьем обстоятельств горестным лишились мы почти всех властителей наших. Гавао погиб безвременно в ходе налета нашего на Рулинди. Корфа с Урганом Сньол могучий зарубил, принцессу из плена выручая. Даже землянина, Игора Эштайна, что быстро выдвинулся, едва был к компании нашей причислен, потеряли мы в первый же день битвы. Так что вот он я перед вами — адмирал верховный.

Кстати, насчет того набега Сньола упомянутого. Готовясь к осаде длительной, проверяли мы корабли свои, под склады провизионные отведенные, и в одном корабле таком наткнулись на некого юнца, что сладко спал на куле с тунистами в наряде курьерском. Допросивши его, мы выяснили, что сопровождал он Сньола вашего в набеге его грабительском. Отделившись от товарищей своих, укрылся он на оном корабле, кормясь припасами нашими. Уверяет он, будто Заккомир он бад-Гуршмани, хранитель престола квирибского. Правда ли сие, королева Альванди?

— Возможно. Что сделали вы с малышом моим?

— Пока ничего. Безопасность его послужит залогом моей собственной, на случай, коли софизмами какими хитроумными убедите вы себя, что честности не стоит хранить с такими, как мы.

— Все это очень интересно, — сухо заметил Барнвельт, — но не думаю, что вы из-за него сюда заявились. Так вы сдаетесь?

— Сдаемся? — Гизил поднял антенны. — До чего же грустное слово! Речь бы вел я скорей о неких условиях справедливых, на коих кровавому конфликту сему конец мог быть бы положен.

— Он еще торгуется с нами, язви его в корень! — взвился сурускандский адмирал. — Давайте-ка лучше самому ему конец положим веревкою крепкой да навалимся на мерзавцев без жалости! У них, видать, ни людей, ни припасов не осталось, чтоб условий иных требовать!

— Погодите-ка, — вмешалась королева Альванди. — Не забывайте, зер, что томится у них душка Заккомир!

— Что, никак и вы раскисли окончательно? — вскричал Ферриан. — Никак это вы толкуете о благоразумии да умеренности, топор боевой в образе женском?

— Вам слово, господин Гизил, — торопливо вставил Барнвельт.

— Давайте взвесим разумно положенье сложившееся, — начал пиратский адмирал, не моргнув и глазом. — Милостию Дании вы и впрямь отвратили спасителей наших, флот дюрский. Но не стоит рассчитывать, что бежали они без оглядки до самой гавани родной. Скорей, адмирал их, поостывши немного, поразмыслил о потере званья или самой головы своей, дома его ожидающих, и назад повернул, дабы повторить нападенье.

Далее — не надо зренье иметь, как у акебата, чтоб заметить, что за три дня битвы понесли вы потери ужасающие: пожалуй, не меньше четверти воинов ваших погибло иль тяжело покалечено. А посему предположить я осмелюсь, что, задумай вы сей же час по домам вернуться, обнаружите вы, что весла-то есть у вас, а вот гребцов нехватка. Еще один день состязанья подобного, и впрямь окажетесь вы в затрудненье серьезном.

Теперь же о нашем положенье. Верно, что окружены мы и, ежели предположить, что флот дюрский не вернется, оборону строить вынуждены лишь на собственных припасах, в то время как вы свои пополнять можете. Верно также, что теряем мы людей и оружье. И даже более чем верно, что выбиты мы были с форпостов своих задумкою хитроумной людей послать прямо сквозь водоросли, на досках, к ногам привязанных. Кто оный способ выдумал, должен быть самого Карара воплощеньем.

И все ж таки, за счет обустройства убежищ и укрытий, сохраняем мы потери свои относительно невеликими. Что же до оружья да снарядов, то позаботились мы, еще крепость свою плавучую закладывая, чтобы припасов подобных, а также еды да питья вдоволь тут было.

Давайте на миг представим, чтоб понятней вам было, будто после противостояния долгого удалось вам нас одолеть. И что же тогда? Не забывайте, что войска ваши людям противостоят отчаянным, коим терять нечего и кои, следовательно, биться станут до последней капли крови, в то время как ваши, пусть и отвагою отличаясь, не возжены безрассудством подобным. А посему, в сочетании с преимуществом от крепких сооружений оборонительных, вытекает из сего, что лишитесь вы двоих иль троих за каждого из нас, погубленного вами. Повезет вам еще, коли бойня эдакая, помимо истощенья государств ваших, что крепчайших бойцов лишатся, смутою иль мятежом открытым промеж них не завершится еще до окончанья осады.

Что же ищете здесь вы тогда? Королева Альванди, догадываемся мы, заполучить мечтает сам Сунгар и хранителя трона своего, Заккомира, в целости и сохранности. Остальные ж, видать, рассчитывают на казну нашу и флот, да избавиться заодно желают от разбоя нашего разнузданного на морях окрестных. Разве не прав я? Так что, ежели способны вы в самый зрачок шейхану угодить, отвративши кровопролитие дальнейшее, почему бы тогда от предубежденья не отойти и с безумием сим не покончить?

— Каковы ваши условия? — спросил Барнвельт,

— Чтоб всех сунгарцев уцелевших, вреда не причиняя, на материк высадили, дозволив каждому забрать с собою семью и пожитки, включая наличность и оружие.

Гизил пристально смотрел на Барнвельта и тщательно подбирал слова:

— Сньол из Плешча известен широко как муж, весьма щепетильный в вопросах чести, — качество, коего печально недостает в наши дни вырожденья всеобщего. По одной лишь причине сей, решаемся мы вверить себя милосердию вашему, ибо, коли истинный Сньол обещает, что не даст нас в обиду, уверимся мы — так оно и будет.

Опять все тот же заговорщицкий взгляд. Барнвельт понял, что Гизил имеет в виду: «Соглашайся на сделку, как поступил бы настоящий Сньол, а я не проболтаюсь, что еще с Новуресифи знаю тебя как землянина». Ну и ловкач этот Гизил-он-же-Визгаш!

— Не затруднит ли вас выйти, зер? — сказал ему Барнвельт. — Мы обсудим ваше предложение.

Когда Гизил удалился, адмиралы загомонили все разом:

— Срамно упускать трофеи, что, считай, в руках уже держишь…

— Нет, у малого сего вполне есть основанья…

— Сие условие насчет денег личных в жизни у них не пройдет! Что мешает им по возвращении Гизила, казну раздать всем сунгарцам?

— То же самое и насчет оружия…

— Следует нам, по меньшей мере, головы предводителей затребовать…

Где-то после часа оживленного спора Барнвельт предложил проголосовать. Голоса разделились поровну. Королева была теперь обеими руками за мир, раз уж сунгарцы удерживали Заккомира.

— Я тоже за мир, — объявил Барнвельт. — А что же до деталей…

Когда Гизила позвали снова, Барнвельт сообщил ему, что условия принимаются с двумя исключениями: сунгарцам не дозволяется брать с собой деньги и оружие, а уроженцы Квириба должны быть высажены на материк как можно дальше от этой страны — скажем, на юго-восточном побережье Ваандао. На последнем настояла Альванди, поскольку не желала, чтобы они пробрались обратно в Квириб, где могли наделать неприятностей. Гизил ухмыльнулся:

— Ее Грозность полагает, видно, что раз избегнув когтей ее, возжелаем мы вернуться? Как бы ни было там, обязан донести я слово ваше до совета сунгарского. Продлевается ли перемирие данное до той поры, покуда вопрос сей утрясен будет?

Получив положительный ответ, он удалился.

На следующий день над противостоящими войсками нависла тревожная тишина. На обеих сторонах спешно исправляли повреждения и укрепляли позиции. Вскорости после полудня опять появился Гизил, и взлетевший на мачту флаг созвал адмиралов на «Джунсар».

Гизил объявил:

— Тяжелы, владыки мои, условия ваши встречные — чересчур тяжелы, чтобы приняли их люди воинственные, с оружием в руках. А посему предлагаю внести в них ряд исправлений, а именно: жители наши возьмут с собою деньги в сумме одного карда золотого на голову, чтоб не пришлось голодать им, занятье честное себе подыскивая, и оружие в количестве одного ножа или кинжала, дабы не были беззащитны совершенно. И что только совершенно целые и невредимые квирибцы бывшие, вроде меня самого, высланы будут в те края отдаленные, о коих Альванди толкует, увечные же и хворые высажены должны быть на берег поближе к жилью, в местностях цивилизованных.

— Принимается, — торопливо сказал Барнвельт, прежде чем кто-либо из адмиралов успел раскрыть рот. Многие уставились на него в явном недоумении, особенно королева, похожая в этот момент на какую-то кусачую черепаху. Но, поймав за хвост столь желанный мир, Дирк совсем не намеревался выпускать его из рук. Даже если это им пришлось не по вкусу — ну что ж, скоро они с Джорджем отвалят отсюда навсегда, а что там про него потом напишут в кришнянских учебниках истории, его мало трогало.

— Даете ли вы в том обещанье торжественное, о Сньол из Плешча? вопросил Гизил.

— Даю.

— Отправитесь ли со мною на борт корабля моего, дабы повторить обещанье сие пред моими сотоварищами?

— Конечно.

— Ох-ха! — воскликнул принц Ферриан. — Не опасаетесь ли голову совать прямиком в пасть екию? Ужель настолько негодяю сему доверяетесь?

— Думаю, ничего страшного не будет. Ему прекрасно известно, что их ждет, если они на этой стадии начнут водить нас за нос. Если не вернусь, принимайте командование на себя.

Вместе с Гизилом Барнвельт отправился в цитадель и между торчащих пик и наружных укреплений пробрался на большие галеры, в самое сердце плавучей крепости. Он повсюду видел признаки значительных повреждений, мертвых и раненых пиратов; но вместе с тем было там еще полным-полно живых и здоровых, так что Гизил в своих аргументах не так уж и уклонился от истины.

Представленный кружку собравшихся военных чинов, он повторил свое обещание.

— Конечно, всем вашим людям придется подвергнуться обыску, — добавил он при этом.

Они составили письменное соглашение относительно условий капитуляции, подписали его и отвезли на «Джунсар» на подпись адмиралам. Все это оказалось весьма занудным делом и отняло довольно много времени.

Заккомир, как всегда восторженный, но несколько спавший с лица, которое заметно потеряло эдакую раскормленную кошачью округлость, был освобожден. Барнвельт отвел его в сторонку со словами:

— Хочешь оказать мне одну услугу?

— Вся жизнь моя в вашем распоряженье, владыка Сньол!

— Тогда забудь, что пираты хотели наложить лапу на нас с Таджди. Усек?

Обыск сунгарцев с целью убедиться, что они не прихватили с собой больше денег и оружия, чем было предусмотрено договором, и погрузка их на всевозможные суда союзников заняли весь остаток дня. Поскольку бывших квирибцев, которых оказалось около половины от общего числа пиратов, ожидала ссылка, Барнвельт одолжил у сурускандского адмирала для их доставки десантный транспорт под названием «Ярс».

Королева Альванди настояла на том, чтобы его укомплектовали ее собственными людьми — мужчинами-гребцами и амазонками для присмотра за пассажирами.

— Не буду удовлетворена я до той поры, покуда от собственных девочек не услышу, что мерзавцев высадили там, откуда им и за несколько лет до Квириба не добраться! — добавила она при этом.

В красноватом вечернем свете Рокира не получившие ран экс-пираты всходили на борт «Ярса» у самого входа в канал. Их оказалось триста девяносто семь мужчин, сто двадцать три женщины и восемьдесят шесть детей, и они битком забили корабль даже без квирибских гребцов, которые отправлялись вместе с ними, чтобы привести потом галеру назад.

Ужинал Барнвельт в одиночестве: Тангалоа шатался по Сунгару, увлеченный киносъемкой. Покончив с едой, Барнвельт приказал гребцам отвезти его с «Джунсара» вниз по каналу на «Доурию Деджанаю» Альванди. До этого ему еще не приходилось бывать в личной каюте королевы, теперь изрядно прокопченной после пожара, вспыхнувшего в результате попадания сунгарской ракеты. Он чрезвычайно изумился, заслышав до боли знакомое приветствие:

— Багган! Чувой зу!

Это был, естественно, попутай Фило, прикованный цепочкой к насесту у стены. Сначала он скосил на Барнвельта один глаз, потом другой и, видно, в конце концов его признал, поскольку позволил почесать себя между перьями, Вошедшая королева Альванди заметила:

— Только мы с тобою и умеем обращаться с сим монстром. Ты неким могуществом непонятным над подобными тварями обладаешь, меня ж он попросту боится. Шарахни-ка кружечку фалату отборного — вон там, в графине. Полагаю я, что председательствовать будешь ты ныне и на собраньи, дележу добычи посвященном?

— С ужасом об этом думаю. Все хотят захапать побольше, начнется грызня… Единственно, что меня успокаивает, так это уверенность, что, скорее всего, это будет мое последнее деяние в качестве главнокомандующего.

— Нашел о чем переживать! Объяви решенье свое да кулаком покрепче по столу тресни. Лично мне лишнего не надо — хватит мне самого Сунгара да доли соответственной казны и кораблей.

— Чего-то подобного я и опасаюсь.

Она бесшабашно отмахнулась:

— Аи, ладно, не станешь наглеть, аж четвертую часть себе вытребовал, не будет и разногласий.

— Честно говоря, я вообще не собираюсь ничего себе вытребовать.

— Что?! Сдурел? Иль в том коварство некое, дабы кого-то из нас с престолу скинуть? Уж не удумал ли ты хлыща этого сотаспийского пощипать?

— Ни на минуту даже о таком не подумал! Ферриан мне весьма симпатичен.

— А причем тут симпатии, когда о политике высокой речь заходит? Без сомненья, Ферриан тоже тебе симпатизирует, что нисколько не помешает ему ремней из тебя понарезать во благо своего Сотаспе! Ну да ладно, плевать, ибо в отношенье тебя иные у меня планы.

— Что-что? — воскликнул Барнвельт, охваченный нехорошими предчувствиями, поскольку Альванди отличалась слишком большим талантом проводить свои планы в жизнь, невзирая на огонь, воду и медные трубы.

— Можешь отказываться от доли своей, ежели тебе угодно, с надменностью да любовью показной к честности, будто Абхар-деревенщина в басне народной. Смотри на дело так, словно доля твоя просто ко мне перешла. Все в дом, все в семью. Это другим немало ты мне сегодня досадил — поддался на ворья сего уговоры сунгарцев пораненных поближе к жилью высадить.

— Я как раз и пришел это обсудить, — встрепенулся Барнвельт. — С ранеными проблем нет, они у нас идут вперемешку с остальными. Но я тут подсчитал, что на «Ярсе» никак не хватит ни провизии, ни воды на всю эту уйму народа, если он пойдет туда, куда вы его посылаете. Так что надо либо рассадить их на два корабля, либо…

— Что за чушь! — рявкнула Альванди в своей обычной манере карточной дамы червей. — Ужель подумал ты хоть на мгновенье, что позволю я пакостникам сим на берег вылезти, дабы в государство мое проникнуть и низвергнуть его? Дура я, что ли?

— Это вы о чем?

— Капитан «Ярса» получил указания мои, едва только с глаз они скроются, в море покидать отступников вместе с пожитками да отродьями ихними. От язвы одно леченье — ножик острый.

— Алле! Я никогда этого не допущу!

— Чего это нашло на тебя, господин Сньол?

— Я слово дал!

— А пошел-ка ты к Хишкаку со своим словом! Ты-то кто такой, интересно? Бродяга заграничный, поставленный мною походом сим командовать, а ныне, когда дельце наше обтяпано, никакой не предводитель, а лишь один из подданых моих, с коим сделать я могу, что пожелаю! А желаю я в данном случае…

Барнвельт с ощущением, будто в горло ему крепко вцепилась какая-то ледяная рука, подскочил, расплескивая вино.

— Так вот к чему был весь этот базар насчет все в дом, все в семью?

— Дошло, наконец? Ясно то, как пики дарийский, что дочка моя Зея по уши в тебя втрескалась. А посему назначаю я тебя первым ее мужем, чтоб служил согласно древним нашим и неизменным обычаям, покуда срок полномочий твой не истечет. Большинство голосов — сие для дурачков лишь доверчивых. И будем надеяться, что с точки зрения кулинарной попристойней окажешься ты в конце службы своей, нежели от Кая неоплаканного ожидалось!

Барнвельт стоял, тяжело дыша. Наконец, ему удалось произнести:

— Вы забываете, мадам, что я не квирибец, а тут не Квириб. На меня у вас нет абсолютно никаких законных прав.

— А ты забываешь, зер, что наделила я тебя гражданством квирибским, когда вернулся ты в Рулинди с Зеей. Не отвергнув его в порядке установленном, принял ты на себя все обязательства, со статусом означенным связанные, — с чем, как весьма просвещенный доктор наук юридических, наверняка согласишься. Так что давай не будем наводить туману мятежного…

— Прошу прощения, но его будет гораздо больше, чем вы думаете. Я ни в коем случае не стану жениться на вашей дочери и ни в коем случае не допущу резни среди сдавшихся квирибцев.

— Ах, вот как? Сейчас я задам тебе, предатель непокорный!

С этими словами, сорвавшись под конец на визг, она кинулась в другой конец каюты и принялась рыться в ящике письменного стола.

Барнвельт сразу понял, что она там ищет, — емкость с духами янру, очевидно, флакон или даже водяной пистолет, чтобы его обрызгать. Единственная понюшка, и он подчинится ее воле еще почище, чем под осирийским псевдогипнозом. Оказалась она в этот момент ближе к дверям, чем он. Что же делать?

— Гр-р-рк! — недовольно подал голос пробуженный всеми этими воплями Фило.

Барнвельта осенило, что против подобного нападения у него есть лишь один способ обороны. Он скакнул к насесту, сграбастал изумленного попугая, сунул свой длинный нос в перья у него на грудке и глубоко вдохнул.

Фило возмущенно крякнул, затрепыхался и с аккуратностью кондуктора, компостирующего билет, откусил от края уха Барнвельта треугольный кусочек.

Барнвельт отпустил птицу в тот самый момент, когда Альванди налетела на него с пульверизатором, прыская из него прямо ему в лицо. Но глаза у него уже покраснели, из носу текло, а с треугольной зазубринки, оставленной на ухе клювом Фило, сбегала струйка крови. Ухмыляясь, он выхватил меч.

— Бде очедь жаль, — проговорил он, — до у бедя собсеб отбило ободядие. А ду быстро в спальдю, идаче Зее де подадобится ваше отречедие, чтоб получить короду!

Когда он подкрепил эту команду основательным тычком меча в корсет, она повиновалась, бормоча проклятия, как цыганка-попрошайка, которую сажают в полицейский «воронок». В королевских спальных покоях он набрал простыней и разорвал их на полосы. «Мои лучшие простыни, наследство от бабки моей!» причитала при этом Альванди.

Вскоре ее жалобы утихли под плотным кляпом. Еще с четверть часа ушло на то, чтобы увязать ее, словно тюк с бельем, сунуть в собственный платяной шкаф и запереть дверь.

Караульной у входа в каюту он сказал:

— Ее Гроздность деваждо себя чувствует и велела передать, что будет очедь рассержеда, коли ее побеспокоят. Где боя шлюпка?

На свой корабль он вернулся в эдаком пузырящеся-приподнятом настроении, несмотря на опасность, которой едва избежал, — словно, управившись с королевой, нанес заодно поражение и собственной матери, раз и навсегда.

На палубе «Джунсара» он столкнулся с Тангалоа, который начал было:

— Я уже везде тебя ищу…

— Честно говоря, я тоже тебя ищу. Надо нам рвать отсюда. Альванди вбила себе в голову, что ей нужно перерезать всех пленных сунгарцев и сделать меня своим зятем по полной программе вплоть до разделки на мясо.

— Господи, что же делать? А где эта старая крыса?

— Сидит связанная в собственном шкафу. Давай в темпе грузить Игоря в лодку… Хотя постой: «Ярс» ведь у самого входа в канал, верно? В общем, так: ты отвлекаешь воительниц Альванди, а я договариваюсь с Визгашем, Гизилом то есть, захватить «Ярс» и плыть на нем в Новуресифи.

— С бывшими пиратами в качестве экипажа?

— А почему бы и нет? Это бездомные, неприкаянные люди, которые наверняка будут только рады, если мы возьмем их под крыло. Они точно в меня поверят, если я скажу, что предпочел перейти на их сторону, узнав о том, что их собираются убить, поскольку это как раз одна из тех глупостей, на которые способен настоящий Сньол.

— Неплохо! — протянул страновед. Они поспешили вниз.

— Достань-ка мне пару наручников, — приказал Барнвельт часовому у дверей оружейной. Получив кандалы, они направились в трюм, где на койке апатично сидел Штайн.

— Руки! — приказал Барнвельт и защелкнул наручники на запястьях Штайна. — А теперь пошли.

Штайн, по-прежнему погруженный в полное безразличие, прошаркал вверх по трапу на палубу и перелез через борт в лодку.

— Поехали вниз на «Ярс», — сказал Барнвельт гребцам. — Потихоньку!

— Слушай, а как тебе удалось не нюхнуть духов «Nuit d'amour», пока ты там барахтался с королевой? — поинтересовался Тангалоа. Когда Барнвельт рассказал, как было дело, он расхохотался: — Ни черта себе! В жизни еще не слышал, чтоб кто-то спасся от участи похуже смерти при помощи перьев!

Чтобы ускорить погрузку, с другого конца канала еще днем притащили плавучий причал, который пришвартовали к борту «Ярса». К этому причалу и подошла лодка. Пассажиры вышли.

Караульная на причале осветила их фонарем и окликнула, после чего сконфузилась:

— Прошу пардону, генерал Сньол. О, Тагго! Девочки, Тагго пришел с нами позабавиться!

— Вот как тебя уже тут кличут? — удивленно проговорил Барнвельт. Постарайся заманить их в рубку. Наври, что научишь играть в покер на раздевание или еще чего-нибудь в этом духе.

Он возвысил голос:

— Адмирал Гизил!

— Здесь я. Что вам угодно, генерал Сньол?

— Спускайтесь сюда, поговорить надо. Все в порядке, девочки, все под неусыпным контролем. Идите наверх и поиграйтесь с Тагго, а мы тут пока посовещаемся.

Кришнянин легко спрыгнул с борта на причал. Когда амазонки удалились на безопасное расстояние, Барнвельт рассказал, что случилось.

Гизил стукнул кулаком в ладонь:

— Редкостный болван я, что сюрприза подобного не предусмотрел! Теперь — пусть даже известно нам о том — что же делать? Сидим мы тут под стражею в окруженье кораблей враждебных, вооруженные лишь ножиками обеденными. Что помешает им взять в оборот нас в любую минуту?

— Я помешаю.

— Вы?!

— Да, я. Пойдут ли за мной ваши люди?

— Вы хотите сказать, что на нашу сторону переходите, исключительно по соображеньям чести?!

— Естественно. В конце концов, я — это я! — подтвердил Барнвельт, воспользовавшись излюбленным кришнянским фразеологизмом.

— Позвольте пожать ваш большой палец, зер! Вот теперь и впрямь узрел я, что, хоть не больший вы Сньол из Плешча, чем я сам, а всего лишь землянин бродячий, все ж обладаете вы духом возвышенным, что молва благородному ньямцу приписывает. Ничего не бойтесь. Тайна сия умрет вместе со мною. Из тех же соображений хранил я ее и пред собраньем адмиралов ваших. Что следует учинить нам?

— Когда Таджди заманит баб в каюту, созовем всех ваших военачальников — вы еще сохранили свое влияние?

— Ясное дело.

— Мы им расскажем, что стряслось, а в подходящий момент запрем каюту на засов, обрежем швартовы и отвалим. Если кто-то будет задавать вопросы, я сам с этим управлюсь.

Из каюты доносились звуки разнузданного веселья и непристойности. Барнвельт отметил, что за последние несколько часов дисциплина на флоте явно развалилась к чертям, хотя и понимал, что это вполне естественный исход после нечеловеческого напряжения кампании.

Объявили сбор командиров. Барнвельт распорядился:

— Гребцов по местам — пускай приготовят весла, чтоб оставалось только за борта просунуть. Первый же, кто уронит весло, получит по мозгам. У кого есть нож поострее? Обрежьте швартовы и оттолкните багром причал подальше. На воду первую пару весел… Режь швартовы, которые к водорослям привязаны… Теперь греби. Потише — только чтоб корабль двигался… Эй, уключины там тряпками заткните, чтоб не стукнули. Нет тряпок? Возьмите одежду у женщин. Начнут выступать — по шее… Вот так. Теперь следующая пара… Ребенка кто-нибудь там уведите вниз…

Как только «Ярс» черепашьим шагом выполз на фарватер и двинулся к выходу, где-то совсем рядом послышался оклик.

— Кто там? — отозвался Барнвельт, перегибаясь через фальшборт и вглядываясь в проплывающую мимо темную массу корабля. — Я Сньол из Плешча, все в порядке.

— О владыка мой Сньол!.. А я подумал… Разве это не «Ярс» с пиратами плененными?

— Это «Ярс», но со своим обычным экипажем. Пленников еще не грузили, мы идем на занятия по гребле.

— Но сам я видел, как всходили они днем на борт…

— Ты видел, как их сажали на «Миньян» из Сотаспе, их там временно разместили. Вот он, где он стоит! — ткнул он рукой в сторону черного расплывчатого нагромождения корпусов.

— Ну что ж, — проговорил бдительный страж изумленным тоном, — коли говорите вы, что все в порядке, так оно, видать, и есть.

И корабль пропал за кормой, слившись с остальным флотом.

— Ф-фух! — облегченно выдохнул Барнвельт. — Право руля — так держать. Все весла на воду. Третий ряд, не сбивать ритм! Навались! И-и — р-раз! И-и — р-раз!

Они вырвались из канала, оставляя позади темную массу кораблей союзного флота, ошвартованных вдоль края терпалы, фонарики которых подмигивали в темноте, словно рой застывших на месте светлячков. Поскольку ветерок по-прежнему поддувал с юга, Барнвельт распорядился распустить паруса, чтобы использовать их с максимальной отдачей, и повернул «Ярс» на север. Укутанный густым туманом, Сунгар начал медленно таять за кормой.

Барнвельт наблюдал, как он растворяется во тьме, со смешанным чувством. Если удача будет улыбаться им и дальше, они благополучно доберутся до Маджбура, после чего поднимутся вверх по Пичиде до Новуресифи, где он окончательно расстанется с сунгарцами.

Иногда ему казалось, что он просто смертельно устал от зеленовато-синих волос и оливковых физиономий, ярких примитивных одежд, звона режущих и колющих предметов и высокопарных речений на ритмичном, гортанном гозаштандоу, сопровождаемых величавыми жестами. Он бросил взгляд туда, где среди незнакомых созвездий пряталась яркая точечка Солнца. До чего же хорошо сейчас, наверно, в Нью-Йорке, с его хитроумной путаницей улиц и путепроводов, уютными уголками для еды, питья и житья, сжатой ироничной речью…

А действительно ли так хорошо? Он вернется в Нью-Йорк, постаревший почти на двадцать пять лет по сравнению с тем, каким он его оставил. И хотя друзья его и родственники, благодаря современной гериатрии, в большинстве своем будут живы и не так уж заметно постареют, все они уже наверняка поразъехались и забыли о нем. Его будет отделять от них целое поколение, и, чтоб опять сориентироваться, что там к чему, понадобится не меньше года. Почти перед самым отлетом он купил шляпу наимоднейшего островерхого фасона. Теперь эта шляпа будет выглядеть таким же анахронизмом, как в его время котелки, которые, не исключено, опять вошли в моду. Только сейчас он понял, почему люди вроде Штайна и Тангалоа, связавшие свой бизнес с межзвездными путешествиями, держатся своей собственной замкнутой кликой.

Да и мать наверняка еще там. И, хоть он и решил все задачи, возложенные на него официально, — раскрыл тайну Сунгара, спас Штайна и выполнил условия контракта с «Виаженс» — его личные проблемы остались при нем. Вернее, он лишь временно избавился от проблемы, связанной с матерью, убравшись от нее за несколько световых лет, но с возвращением все грозило вернуться на круги своя.

Страдал он также и от какого-то странного чувства потери, словно упускал некий данный жизнью шанс. Один из его старых профессоров сказал ему как-то, что молодому человеку следует хоть раз в жизни поддаться романтическому порыву:

Наполни кубок, и в костер весны

Одежды зимние Раскаянья швырни!

[78]

Надо, похоже, либо послать к чертям босса, либо примкнуть к радикальному политическому движению. А он тут мнется, уступая благоразумию и осмотрительности!

С другой стороны, предложение Тангалоа забрать с собой на Землю существо совсем другого биологического вида и жить с ним просто-таки вызывало у него ужас. Подобная жизнь окажется слишком сложной, чертовски сложной, чтоб он сумел ее вынести, особенно если мать…

По крайней мере, дал он себе страшную клятву: на сей раз, отношения с экипажем будут строиться с головой. Доброта и приветливость должны основываться на твердости и последовательности, и никакого сюсюканья.

Гизил явился с докладом. Барнвельт спросил:

— Кстати, а это случайно не вы были тем типом в маске, которого я вырубил кружкой в Джазмуриане?

Гизил стыдливо ухмыльнулся:

— Надеялся я, что Ваше Благородство меня не признает, но сие верно. Требовалось мне неразбериху учинить — как самолично видали вы, затеял я свару с осирианином, — чтоб Гавао без помех мог снотворное в напиток ваш подсыпать, да дурья башка себя лекарством своим залечил по ошибке. Чего еще ждать от балхибца тупоумного?

— Вы тогда и впрямь собирались убить Сишена?

— О нет, и в мыслях такого не было, хоть и приятно мне было поглядеть, как чудище жуткое от страху трясется!

— Видать, вы здорово недолюбливаете осириан, хоть и работали на одного из них.

— Пришлось, ибо стоило ему раз лапы свои наложить на кормило власти, как обрел он такое могущество над всеми нами благодаря талантам своим пленительным, что ни о чем уже мог не беспокоиться, хоть многие из нас и считали тайком, что безрассудным курсом его плывем мы прямиком к гибели, как и взаправду оказалось. Не выпади ему на костях богини Давии пустышки, прекратив существованье его, понуждал бы он нас противостоять вам до самого последнего человека.

— А что вы хотели сделать с Таджди и мной?

— Похитить, а если б не вышло — жизни лишить. Верю я, что не держите вы на нас зла, ибо делали мы лишь то, что Шиафази приказывал, и уклониться от приказаний оных никак не могли из-за хватки той мысленной, в коей удерживал он нас. Благодаря знакомствам своим на Земле, сразу прознал он про замысел Игора Эштайна Сунгар исследовать и расставил силки свои соответственно.

Дальнейший рассказ Гизила прояснил множество закулисных делишек Кольца янру — организации, в которую входили земляне, осириане и кришняне: как они, еще на Земле, похитили Штайна и подвергли псевдогипнозу; как под именем Визгаша внедрили Гизила в Новуресифи высматривать людей, идущих по следу Штайна, и так далее.

— …Один из главарей Кольца оного — важный чин с корабля того межпланетного — стайшинеханик, так, по-моему… Что там такое?

Бешеный рев из каюты возвестил, что амазонки наконец догадались, как бессовестно их надули.

Два десятиночия спустя «Ярс» вошел в шумную маджбурскую гавань, снесенный по пути с курса хвостом первого в сезоне урагана и дважды уклонившийся от неопознанных флотов на горизонте.

Барнвельт с Тангалоа сошли на берег, волоча под руки Штайна и оставив Гизила на корабле за старшего. В конце плавания Барнвельт уже совсем другими глазами смотрел на экс-пирата, начиная испытывать к нему самое настоящее уважение, несмотря на его типично кришнянские величественные манеры, преступное прошлое и неоднократные попытки его, Барнвельта, убить.

Направились они прямиком в контору Горбоваста, официального агента службы безопасности межпланетных перевозок.

— Боги вы мои! — опешил Горбоваст, которого этот визит настолько выбил из колеи, что заставил даже позабыть об обычной учтивости. — Флот вольного города два дня тому назад прибыл с некой дикой и невероятной сказкою, будто оба вы флот возглавили триумфально супротив Сунгара, а потом, после спора какого-то темного со старою Альванди, увязали ее, словно унху на базаре, угнали корабль сурускандский с экипажем пиратским и как в воду канули. И вот вы и сами тут! Что ж побудило мужа, о честности коего легенды слагают, плащ свой вывернуть по моде столь удивительной?

Барнвельт рассказал уполномоченному о планах королевы перебить пленных сунгарцев.

— О, — поразился Горбоваст, — не зря молва идет, что одним идеалам вы подвластны! А кто сей оборванец в оковах? Запрещается в городе вольном помимо закона силою свободных людей удерживать, пусть даже и землян…

— А это, — пояснил Барнвельт, — тот самый Штайн, за которым мы охотились.

— Никак сам Игор Эштайн!

— Он самый. Кольцо янру его похитило, а осирианин из этого Кольца силой мысленного внушения превратил его в пирата, так что теперь он даже старых друзей не узнает. Шиафази убит, но несколько десятиночий тому назад в Джазмуриане нам повстречался другой осирианин, Сишен. По-моему, он тогда собирался в Маджбур. Вы случайно не в курсе, здесь он или нет?

— Нет, но можно сие вызнать. Пройдемте в палаты синдика верховного это недалеко, только улицу перейти.

Верховный синдик, с которым они последний раз виделись в Рулинди, поприветствовал их с еще большим изумлением, чем Горбоваст. Когда ему объяснили ситуацию, он послал за своим начальником полиции, а тот, в свою очередь, за кем-то из своих подчиненных, который сказал, что да, означенный Сишен действительно остановился в гостинице «Рунар» и может быть доставлен в течение часа.

— Только не пугайте его, — предупредил Барнвельт. — У него очень ранимая душа. Просто скажите, что с ним хотят повидаться старые друзья.

— Кхе-гм, — напомнил о себе верховный синдик. — Хоть и не в привычках моих с неприятностей беседы начинать, служба моя понуждает меня поднять вопросы определенные.

Он порылся в столе:

— Имеется у меня посланье от президента сурускандского с мольбою о помощи в возвращенье корабля его похищенного.

Барнвельт отмел вопрос с «Ярсом» легкомысленным взмахом руки:

— Да получит он назад свой корабль. А пока я заплачу ему за аренду. У вас есть бланк платежного поручения?

Немало поломав голову над диковинным типографским документом, имевшим весьма мало общего с земными, Барнвельт в конце концов выписал республике Сурусканд чек на «Талун и Фосг» на сумму пятьсот кардов.

— Я уверен, что президент должным образом оценит ваше… гм… довольно лихое решенье вопроса означенного, — заверил верховный синдик. Есть тут у меня еще одно посланье, касающееся вас, зер. Прибыло оно не далее как утром нынешним почтою дипломатической — от Заккомира бад-Гуршмани, хранителя трона королевы Альванди. После преамбулы положенной пишет он: «С самого возвращенья нашего в Рулинди обречен я на смерть ужасную, а именно: избран я был лотереей подставной первым консортом принцессы Зеи, дабы сочетаться с нею браком в день коронованья ее, сифта месяца десятого дня». (То есть, как видно из вон того календаря, через шесть дней). «Известно вам, господин синдик, что за участь ожидает в конце года того, на кого честь сия выпала. И Зея не радостней меня известие сие восприняла, да только беспомощные марионетки мы в когтях властительных опекунши моей, поелику все равно сохранит она все ниточки правящие в своих кулаках, даже опосля того, как от престола отречется номинально. Однако ж есть тот, кто спасти нас в силах, — землянин могущественный, что путешествует под псевдонимом «Сньол из Плешча». Это, насколько я понимаю, про вас, зер?

— Верно, — со вздохом согласился Барнвельт. Верховный синдик сделал умоляющее движение:

— Не бойтесь признать сей факт в уединенье наших покоев, ибо мы с Горбовастом просвещенные люди, кои всеми силами борются супротив предубежденья к землянам, что многие испытывают. Средь друзей наших добрых немало землян, ибо следующие взгляды мы исповедуем: потому лишь только, что грубияны отдельные с надменностью ведут себя неподобающей, похваляясь превосходством всего в мире своем ужасном, нельзя всю расу достойную проклинать столь люто.

Однако же вернемся к канве беседы нашей. Цитирую дальше: «Не ведал я, что герой сей землянином является, покуда Зея не рассказала мне о том после освобожденья моего с Сунгара, хоть и подозревал я нечто подобное раньше. А теперь и самое главное. Он землянин, а также и Зея — факт, что долго хранил я как секрет придворный. Не отпрыск она королевы Альванди, коя бесплодна, яко скала харгайнская, но приблуда земная, у работорговцев добытая и выданная за дочь королевскую, кою с малых лет обучили выдавать себя за уроженку нашей планеты. Не один лишь закон квирибский в ежегодном убиенье консортов повинен. Дело тут больше в самой королеве, что уж пять лет правленья своего яйцо животворное снести не в силах.

Поведала мне принцесса, что вызнала натуру сего псевдо-Сньола еще во время побега их совместного, и сочла, что и он суть ее вызнал. И посему более всего уязвлена она непоследовательностью чувств, кои он ей выказывает…»

Синдик поднял взгляд от письма.

— Полагаю, что известно вам, о чем тут речь, зер? Далее: «Раз уж землянин он, с наибольшей вероятностью направит он стопы свои в Новуресифи, поближе к сотоварищам своим. А посему заклинаем мы вас со всем пылом, на который способны, не пропустить появленья его. А паче чаянья проскользнет в Новуресифи он помимо вниманья вашего, попытайтесь весточку подать ему прямиком в крепость землянскую. Ибо так спасти вы можете не одну лишь жизнь мою ничтожную, но и счастье принцессы моей властительной.

Должен прибавить я, что королеве Альванди тоже известна Сньола сущность истинная, а посему еще пуще возжелала она заполучить его консортом для дочери своей, ибо скорей допустит она правленье чужеземное в Квирибе, нежели принципы свои матриархальные под угрозу поставит. Не сумевши удержать его, сочла она меня следующим по выгоде — выбор, что счел бы я наичестнейшим, если б зрелище топора взметнувшегося не занимало все помыслы мои. А поелику Зея — к коей питаю я лишь привязанность братскую — никак таким, как я, оплодотворена быть не может, полагаю я, что задумала Альванди еще одним младенцем бесхозным разжиться, чтоб династию свою дутую не прервать».

— Вот и все, — объявил синдик. — Как вы теперь поступите — самим вам решать. Заклинаю лишь об одном: коли задумаете повернуться к миру сему спиною, никому означенных тайн не раскрывайте, ибо гибельными последствиями сие чревато!

— Мыслится мне, что знаю я теперь, кто Зея на самом деле, — задумчиво проговорил Горбоваст.

— Кто? — резко повернулся к нему Барнвельт.

— Слыхали ль вы про миссионера земного, что веру исповедует весьма невнятную, Мирзу Фатаха? Супругу коего погубили, а дочку с собой утащили разбойники в год Биштара?

Синдик согласно закивал головой:

— Зея и возрастом подходит, и породою, хоть, по сведеньям моим, продали ребенка в Дюре, где и помер он вскорости. А где сейчас Мирза Фатах?

— Не так давно был в Мише, — откликнулся Горбоваст. — Так дело складывается, генерал Сньол, что способны учинить вы весьма волнительное семьи воссоединенье!

— Посмотрим, — уклончиво ответил Барнвельт, хотя мозг его уже гудел, как перегруженный трансформатор. — Лично я сторонник того, чтоб родители поменьше маячили у молодых на горизонте.

— Если хочешь проверить, — вмешался Тангалоа, — скажи Зее: «Шума фарси, фарх мизанад?»

— А что это такое?

— Это «Говорите ли вы по-персидски?», на фарси. Я ведь жил в Иране. Но вряд ли тебе представится такая возможность, поскольку я просто не могу себе вообразить, как ты увидишься с шейлой до отлета.

Барнвельт все еще тренировался в произношении этой фразы, когда появился Сишен. Осирианин, похожий на двуногого динозавра ростом с человека, едва бросив взгляд на Барнвельта, сразу скакнул к нему тем же манером, как в свое время на Тангалоа в номере джазмурианской гостиницы.

— Эй! — вякнул Барнвельт, тщетно пытаясь вырваться из объятий рептилии.

— О дражайший спаситель мой! — умильно шипел осирианин. — Какое счастье увидеть вас снова! Ни на единую минуту не устаю я возносить благодарности вам с той самой поры, как расстались мы в Джазмуриане! Я люблю вас!

— Давайте не будем это так афишировать, — проговорил Барнвельт, не без труда отцепляясь от восторженного чудища. — Если действительно хотите оказать мне услугу, то тут есть один землянин под осирийским псевдогипнозом, который напрочь забыл про свою жизнь на Земле и убежден, что он пират сунгарский. Можете прочистить ему мозги?

— Попытаюсь. Найдется ли тут помещенье свободное?

Когда рептилия увела Штайна, Барнвельт справился о судьбе «Шамбора». Однако крошечный контрабандистский парусник с бермудским вооружением, похоже, канул в никуда. Барнвельт подозревал, что бунтовщики попросту опрокинулись или каким-то иным образом потерпели крушение, не справившись с незнакомой оснасткой. По крайней мере, это снимало все возможные проблемы с Межпланетным Советом.

Полчаса спустя Штайн вошел в кабинет синдика, тряся головой и потирая свой щетинистый скальп. Он крепко стиснул руки Барнвельту с Тангалоа.

— Господи, — пробурчал он, — до чего ж хорошо опять стать нормальным! Отвратно чувствовать, как часть твоих мозгов прекрасно сознает, что творится, но ни черта не можешь с этим поделать! Вы, парни, молодцы, просто молодцы. Даже я сам лучше бы не управился. Ну чего, когда отваливаем?

Русский акцент Штайна был таким же жутким, как и прежде.

— Не знаю, как там вы оба, — сказал Барнвельт, — но лично я собираюсь вернуться в Рулинди вместе со своими пиратами.

— Что?! — взревел Штайн. — Не болтай глупостей! Ты вернешься на Землю вместе с нами…

— Не вернусь!

— Погоди, погодите вы оба! — встрял Тангалоа. — Сейчас я с ним разберусь, Игорь. Послушай, приятель, не принимай всю эту бучу вокруг Зеи с Заккомиром слишком серьезно. Пленку мы всю отсняли. Приключений тоже получили по горло. Вернувшись на Землю, можешь плевать в потолок и почивать на лаврах…

— Нет, — отрезал Барнвельт. — Во-первых, на Земле живет моя мать, а во-вторых, я собираюсь выручить Зею.

— Да другую в момент подцепишь!

— Только не такую, какую хочу.

— Ну хорошо, если ты ее действительно выручишь, возьмешь ее на Землю следующим рейсом?

— Не думаю. Я уже почти окончательно решил попытать счастья здесь, на Кришне.

Штайн уже давно возбужденно метался по кабинету синдика, стиснув кулачищи от необходимости сдерживать эмоции. Наконец он взорвался:

— У тебя что, совсем мозги набекрень съехали?! Как это «Игорь Штайн Лимитед» без тебя обойдется? Где я еще такого писателя для своих статей найду? Я вдвое увеличиваю тебе зарплату! Ты не можешь взять вот так и уйти!

— Простите, конечно, но о том, какой я ценный работник, вы могли подумать и раньше.

Штайн бессильно разразился потоком русской матерщины.

— Кхе-гм, Дирк, — подал голос Тангалоа. — Ты, наверное, в курсе, что все эти земные авантюристы, которые болтаются по задворкам космоса и якшаются с обитателями отсталых планет, — в большинстве своем всякая шушера, которая никак не способна реализовать себя дома, среди равных. А там они выезжают за счет более проработанной земной культуры, для формирования которой сами и палец о палец не ударили…

— Ладно-ладно! Эту лекцию я тоже уже слышал. Считай меня шушерой, если тебе угодно, но здесь я, по крайней мере, человек, а не нытик с эдиповым комплексом!

— И все же это не жизнь для человека с интеллектуальными…

— И вот еще что: хоть мы и разбабахали банду Шиафази, Сунгар-то по-прежнему в руках кришнян, так что проблема с янру как была, так и остается. А поскольку Альванди просто-таки фанатичная…

— Гинерхистка?

— Спасибо, — гинерхистка, то она наверняка станет и дальше изготавливать и продавать эту дрянь. Шиафази не устраивал ее вовсе не потому, что продавал янру межзвездным контрабандистам, а потому, что вздумал прибрать к рукам всю торговлю целиком.

— Ну и что? Наше дело — передать эту информацию, куда следует. Остальное за Всемирной Федерацией и Межпланетным Советом.

— Но подумай, насколько все упростится, если я сам буду командовать Сунгаром!

— Ну, будь по-твоему. — Тангалоа повернулся к Штайну, губы которого продолжали выпаливать славянские проклятия с быстротой пулемета. — Пожалуй, лучше нам действительно от него отстать — его укусила муха романтики. Через пару лет ему все это прискучит, и он вернется на Землю. К тому же он влюблен.

— Чего ж ты сразу не сказал! — Штайн вздохнул, как кузнечные мехи. Вот когда я был помоложе, я тоже бывал влюблен — в трех-четырех сразу. Прощай, мой мальчик! Мне противно твое ослиное упрямство, но я люблю тебя, как сына!

— Спасибо, — проговорил Барнвельт.

— Если через год ты заявишься домой, то сперва я сверну тебе шею, а потом возьму на старую работу. Джордж, какого дьявола мы просиживаем тут штаны и не едем в Новуресифи?

Шесть дней спустя в дамовангскую гавань на полном ходу влетели два корабля. Первый из них был «Ярс», а второй — грузовая барка, битком набитая айями, которых Барнвельт приобрел для своего личного войска на часть вознаграждения, полученного от Альванди. При виде флагов, которые реяли на мачтах обоих кораблей, дамовангские обыватели только недоуменно чесали затылки, поскольку это были древние флаги Квириба, отмененные еще королевой Деджанаей в пору основания матриархата.

Уменьшив ход, корабли подошли к свободному причалу. На берег змеей полетел швартов и был тут же подхвачен и закреплен одним из оборванцев, которых полным-полно на любом пирсе в любом портовом городе.

После этого с первого корабля с тяжким топотом сбежала толпа вооруженных людей в доспехах. Портовая публика брызнула по сторонам, визжа, словно стая перепуганных акебатов.

— Живей разгружай! — рявкнул Барнвельт, закованный в сталь с головы до пят.

Со второго корабля уже торопливо выводили на причал зверей. Как только выгрузка закончилась, наиболее тяжело вооруженные воины Барнвельта вскарабкались им на спины. Некоторых даже пришлось подсаживать.

(После долгого спора между Барнвельтом и Гизилом относительно преимуществ пешего десанта с моря против налета верхами с суши было решено совместить оба способа нападения в один, который можно было бы назвать амфибийно-кавалерийским. Сложнее всего Барнвельту было убедить своих людей надеть доспехи. Будучи в большинстве своем моряками, ко всему этому железу они относились весьма недоверчиво, прекрасно зная, как быстро идут ко дну закованные в броню воители, если их скинуть за борт.)

— За мной! — крикнул Барнвельт. Гизил у него за спиной протрубил в трубу. Колонной по два верховые с грохотом устремились в ближайшую улочку. Вслед за ними поспешили пехотинцы.

— Что сие значит? — послышался чей-то визг, и на пути у захватчиков выросло трио амазонок.

— Квирибские мужчины вернулись, чтобы потребовать назад свое! ответствовал Барнвельт. — С дороги, девочки, не то получите по мозгам!

Одна из амазонок ткнула было в Барнвельта пикой, но он тут же отрубил от пики наконечник, после чего плашмя огрел по бронзовому шлему. Девица с лязгом покатилась по булыжникам. Пришпорив своего айю, он отвесил шлепок и второй девице. Когда третья сделала попытку улизнуть, он протянул руку и ухватил ее за волосы, выбивавшиеся из-под шлема.

— Минуточку, красотка, — проговорил он. — Скажи, где это тут устраивается свадьба новой королевы и ее консорта?

— В х-храме Матери-Богини, в центре.

— Гизил, показывай дорогу. Да про листовки не забывай!

Некоторые из людей Барнвельта принялись выхватывать из седельных сумок охапки листовок и швырять их в воздух. Листовки гласили:

МУЖЧИНЫ КВИРИБА, ВОССТАНЬТЕ!

Сбросьте оковы! Настал День Освобожденья!

Сегодня, после пяти поколений женской тирании, бесстрашный отряд

изгнанников вернулся в Квириб, дабы возглавить славную революцию за

РАВНЫЕ ПРАВА ДЛЯ МУЖЧИН!

Вооружайтесь и присоединяйтесь к нам!

Ныне мы снесем с пьедестала страхолюдное изваянье несуществующей

кровожадной богини, вырожденческий культ и непотребные ритуалы которые так

долго служили предлогом для порочного и неправедного правленья.

Барнвельт едва сдерживал желание бешеным галопом рвануть вперед, оставив пехотинцев позади. Когда колонна, украшенная реющими на пиках вымпелами, уже поднималась по серпантину в утыканный шпилями город на коленях Кунджара, он обернулся и увидел, что вслед за пехотой бестолково поспешает разношерстная толпа обывателей мужского пола, размахивающих ножками от стульев и прочими импровизированными орудиями. Одни при их появлении разбегались, другие сбивались в кучки, с любопытством вытягивая шеи. Мужчины издавали одобрительные возгласы, а женщины грозились кулаками и выплевывали проклятия.

На площади перед храмом Варзаи Барнвельт натянул поводья. На противоположной стороне ее суетились амазонки, выстраиваясь полукольцом перед входом. Командирша носилась взад-вперед, расставляя девиц по местам. Копья они выставили вперед, как в день пиратского налета на Рулинди: те, что во втором ряду, — над головами амазонок в первом, которые встали на одно колено.

Барнвельт махнул Гизилу, чтоб тот придержал своих людей, и рысью пересек площадь.

— Свадьба еще не началась? — крикнул он командирше.

— Вот-вот начнется. А это что еще за явленье?

Барнвельт оглянулся. Логичней было бы начать с обстрела, держа кавалерию в тылу на случай пешей контратаки. Однако лучники и арбалетчики еще только начинали перестраиваться в каре, и на организацию огневой подготовки ушло бы, как минимум, несколько минут. Соображать надо было быстро.

— А ну разойдитесь! — гаркнул он. — Нам нужно пройти.

— Никогда! Мы вызываем вас!

Барнвельт вихрем развернул скакуна и галопом поскакал обратно.

— В каре!

Айю он осадил в самой середине переднего ряда и с лязгом захлопнул забрало.

— Готовы? Шагом!

Цок-цок — защелкали копыта по булыжникам. Было бы просто прекрасно, если бы такой тактический ход позволил обойтись без кровопролития; но это была Кришна, где страх перед насильственной смертью далеко еще не развился до земного уровня, и психологический момент атаки мог и не сработать.

— Рысью!

Рысь у шестиногих скакунов была тяжелая и тряская, поскольку седло располагалось аккурат над средней парой ног.

— Галопом!

Пики впереди казались жутко острыми. Если девицы не бросятся в последний момент врассыпную, а айя не отпрянут назад, испугавшись этого колючего частокола, получится хорошая свалка. Он очень надеялся, что его не сбросят с седла и не затопчут.

— Наизготовку!

Пики всадников опустились. Грохот шести копыт несущегося галопом айи слился в бешеную барабанную дробь. Барнвельт чуть придержал зверя, пока снова не увидел с боков наконечники соседних копий, — не было смысла вламываться в строй амазонок самым что ни на есть первым.

Строй все приближался и приближался. Ему очень не хотелось ранить смазливую девчонку, оказавшуюся прямо перед ним…

Тресь! Смазливая воительница неожиданно куда-то исчезла. Острие одной пики Барнвельт отбил левой рукой, другое скользнуло вдоль доспехов. Айя его было споткнулся, но тут же снова рванул вперед, бешено натягивая поводья, вплетенные ему в усы. Мгновенье окружающий мир представлял собой невиданную мешанину из амазонок и экс-пиратов. Середина строя амазонок пропала, когда по нему прокатились айи, остальные девицы побросали свои копья и щиты и ударились в бегство.

Мимо проскакал айя без всадника. Спешенный всадник неистово молотил амазонку обломком пики, а на его скакуна уже взбирался кто-то другой. На земле валялась пара убитых айев, несколько амазонок тоже лежали неподвижно.

Подняв забрало, Барнвельт приказал Гизилу трубить отбой, позаботиться о раненых и оцепить площадь вместе с храмом. После этого он завел свой отряд прямиком в главный вход.

Собравшиеся в храме так и застыли на своих местах, когда звери со всадниками в стальных панцирях процокали через центральный зал к тому месту, где тесной кучкой стояли королева Альванди, Зея, Заккомир и несколько жриц Варзаи.

— Спасены! — вскричал Заккомир. Альванди наконец тоже обрела дар речи:

— Не удастся тебе фиглярское предприятье твое, землянин поганый! Люди мои в клочки тебя разорвут!

— Да ну? Пойдите взгляните, чем заняты ваши люди, мадам.

Он ухмыльнулся ей с высоты седла, развернул айю и сквозь толпу ворвавшихся за ним последователей сопроводил группку к выходу.

— Видали?

Его воины уже выстроились в каре перед порталом, а за ними вся площадь была плотно заполнена квирибцами мужского пола. Перед ними горячо разглагольствовал Гизил, и, судя по тому, как они орали и размахивали своими импровизированными дубинами, речь эта пришлась им весьма по душе.

— Что сим сказать ты хочешь? — проговорила Альванди. — Угрозами не запугать меня, ибо воззренья мои на устройство общественное дороже мне жизни самой!

— Восхищен вашим присутствием духа, мадам, — заметил Барнвельт, — но насчет общественного устройства я бы на вашем месте не выступал. Начать хотя бы с того, что у вас самой права на власть довольно сомнительные, поскольку за всю жизнь вы не снесли ни одного жизнеспособного яйца. За это, если я не ошибаюсь, у вас полагается казнь. — (Королева съежилась.) — Чтобы прикрыть это, вы купили похищенную девочку-землянку, младенца, и выдали ее за собственную дочь. Покажешь, Зея? Вот так!

Он протянул руку ко лбу и сорвал накладные антенны. Зея сделала то же самое.

— А сейчас, — продолжал он, — я не хочу убивать вас только потому, что вас и так ждет плаха согласно вашему же собственному идиотскому закону. Поскольку существующий режим держался только на обмане людей, пришла пора изменить старые порядки, которым придется уступить место новым. Я помогу написать конституцию…

— С собою в качестве правителя? — ядовито поинтересовалась Альванди.

— Ни в коем случае. Мне эта должность нужна, как дырка в голове. Я ограничусь ролью советника — к примеру, посоветую изгнать вас. А потом возьму Зею, пару-тройку кораблей, кое-кого из добровольцев и отправлюсь на Сунгар.

— Но он мой, согласно договору с адмиралами…

— Был ваш, вы хотели сказать. Это государственное имущество, и мои последователи, которые одновременно и квирибцы, и сунгарцы, вольные распоряжаться его судьбой, отдали его мне.

Королева повернулась к Зее.

— Ужель, дочка, по своей воле уступишь ты домогательствам нечестивым самохвала сего распутного?

— А почему бы и нет? Не дочь я вам, но существо расы иной, кое, будто марионетку, использовали вы для поддержанья власти собственной. Настолько во лжи вы своей погрязли, что даже к альянсу кровосмесительному понудить меня не погнушались! Предпочитаю супруга я своей породы!

— Заккомир? — обернулась Альванди.

— Я тоже.

— Все супротив меня! — проскрежетала королева, совсем падая духом. Она повернулась к Барнвельту с последним проблеском вызова: — А что с воительницами моими ты сделал, коих похитил столь дерзко? Обесчестил да рыбам скормил?

— Ну зачем же, королева! Все они повыходили замуж за моих бывших пиратов.

Сделав то, что следовало сделать для сохранения порядка в Рулинди — в частности, подвергнув примерному наказанию пару обывателей мужского пола, пытавшихся отпраздновать наступление свободы грабежом магазинов, Барнвельт навестил Зею в ее покоях. Обретя способность говорить, она произнесла:

— Властитель мой и возлюбленный, ежели и впрямь ты меня любишь, то почему же, ведая о происхождении моем земном, держался ты в стороне, покуда не дошло до тебя посланье Заккомира? Еще мгновение, и навеки были бы скованы мы с ним узами брачными!

— А откуда я мог это ведать? Надеюсь, ты не считаешь, что я способен дергать каждого встречного за антенны, чтобы проверить, хорошо ли они держатся?

— Но я-то догадалась, кто ты такой!

— Как? У меня кончик уха отклеился, или еще что-нибудь?

— Нет, но когда сушили мы платье свое на плоту в Сунгаре, и когда потом еще от сажи отмывались после пожара, узрела я, что имеешь ты пупок!

Барнвельт хлопнул себя по лбу.

— Ну, конечно! Стоило тебе об этом сказать, до меня дошло, что яйцекладущим существам он совсем ни к чему!

— Так вот, зная, что и ты видел его у меня, решила я, будто тебе все известно, и никак объясненья сыскать не могла робости твоей уклончивой! Может, мыслилось мне, воспитывался в Ньямадзю он с младенчества, как я в Квирибе воспитывалась, и больше кришнянином мнит себя, нежели землянином? Может, лишь колесико он в неком заговоре коварном? Иль, может, просто уродиною меня считает…

— Уродиной?! Ну знаешь ли, дорогая…

— Во всяком случае, ясней было пиков дарийских, что, тогда как знали мы с тобою истинную расу друг друга, желал ты, тем не менее, чтоб продолжали оба мы кришнянами себя выставлять. И хоть снедало меня любопытство великое, отважилась я не более чем на намек крохотный. Помнишь слова мои, что одной мы с тобою породы?

— Действительно, что-то такое припоминаю, но тогда я просто не въехал. У меня тогда голова была занята… гм… несколько другими вещами.

Он пожирал ее взглядом, пока она не залилась краской.

— И далее, когда намек сей до цели не долетел, будто акебат под стрелою охотника меткого, согласна была я на то, что считала желаньем твоим. Ибо любила и люблю я тебя настолько, что — несмотря на решимость хранить честь мою девичью, как принцессе приличествует — понуди ты меня отдать наипоследнейшую драгоценность мою, не ведала бы я, как тебе отказать.

Барнвельт с несчастным видом вздохнул:

— Теперь я все понял. Считай меня последним идиотом — хотя, пожалуй, во время подобного перехода такая ошибка была только кстати. Но как же ты прятала свой пупок, когда шла купаться или изображала скульптуру в парке?

— Прикрывала я его заплатою накладною, но перед фестивалем отлепила ее, не видя нужды в ней под мантией официальной.

— Ясно. Раз уж пошли признания в жульничестве, то это был никакой не екий на дороге в Шаф, когда ты вздумала от меня уйти. Это я сам рычал.

— Надо же, будто я не знала! — лукаво отозвалась она. Через некоторое время Барнвельт проговорил:

— А теперь нам нужно решить, каким именно образом мы поженимся — мы ведь поженимся, верно?

— Давно уж я гадаю, когда ж, наконец, до сего ты додумаешься, произнесла она многозначительно. — Ну что ж, зер, коли хватило ума у тебя, по крайней мере, спросить меня, ответ мой — да и еще раз да. Но за чем же заминка?

— Мы земляне, а я где-то читал, что только земляне могут законно сочетать браком других землян. Единственный, кто может нас окрутить на Кришне с полным юридическим эффектом согласно земным законам, — это комиссар Кеннеди и судья Кешавачандра в Новуресифи. А нам совсем ни к чему делать такой здоровенный крюк, раз мы собираемся в Сунгар.

— А как насчет Кванселя-астролога иль кого-то из жриц?

— Не пойдет. Твой брак с Заккомиром, кстати, тоже не был бы законным. Дай подумать… На Земле есть какое-то правило насчет того, что мужчина и женщина могут законно считать себя мужем и женой, если встанут перед свидетелями и это скажут. Это называется гражданский брак. Такая система есть даже у квакеров,[79] а это весьма почтенная публика. Наверное, в качестве свидетелей вполне сгодятся наши квирибские друзья. Подожди здесь.

Через несколько минут он притащил в апартаменты Зеи Гизила, Заккомира и придворного астролога.

Когда они выстроились перед ними, он сказал:

— А теперь встань, дорогая, и дай мне руку — левую. Берешь ли ты, Зея бад-Альванди, меня, Дирка Корнелиуса Барнвельта, себе в мужья?

— Да! Берешь ли ты, Дирк, меня в жены?

— Беру. Этим кольцом, — он стянул с пальца перстень с камерой и надел ей, — я соединяю нас!

И он заключил ее в объятия.

Еще десятиночие, и свежевыкрашенная «Доурия Деджаная» у причала дамовангской гавани приготовилась отдать концы. На корме ее Барнвельт прощался со своими друзьями-кришнянами.

— Мним мы вас мужем скромности нечеловеческой, что возвел в президентство меня заместо того, чтоб самому оный пост занять! провозгласил Гизил.

— Не забывайте, что я не квирибец, — напомнил Барнвельт. — Всем очень скоро надоело бы правление проклятого землянина, и меня живо бы скинули. А потом, выбрали-то вас.

— Благодаря той конституции, что вы нам составили!

— Ну что ж, вы просили наипоследний образец республиканской конституции, так я такую и написал. Надеюсь, сойдет. Допивайте, ребята, мы отваливаем.

Провожающие сошли на берег. Корабль отошел от причала в сопровождении еще двух, составлявших маленький флот Барнвельта.

Когда из-за расстояния уже нельзя было различить людей на берегу, а солнце опустилось за вершины Зоры, Барнвельт отвернулся, обнял Зею и направился вниз. По пути он приостановился у клетки Фило, чтоб почесать какаду между перьями (королева позабыла прихватить с собой попугая, улепетывая из Квириба), а потом и у клетки со своим недавним приобретением — парой бижаров, купленных в том же зоомагазине в Рулинди, где в свое время он обнаружил потерянного Фило.

— Думаешь, что новый закон, что дал ты квирибцам, будет незыблем, как скалы харгайнские?

Припомнив замечания Тангалоа относительно базовых культурных представлений, он задумчиво произнес:

— Учитывая тот факт, что у них нет традиции демократического самоуправления, я буду приятно удивлен, если эта новенькая, с иголочки конституция сумеет противостоять человеческим слабостям и амбициям хотя бы несколько лет. Но сейчас, по-моему, это как раз то, что нужно освобожденным бедолагам.

— А что за правленье намерен основать ты в Сунгаре? Послушай-ка, зер, побольше вниманья ко мне и поменьше к зверям сим неразумным, особенно монстру земному, из-за коего носом ты шмыгаешь! При нынешнем количестве собранья твоего предвижу я день, когда величайшую славу Сунгар приобретет как парк зоологический!

— Извини, — ответил Дирк, выдвинул стул и налил ей вина. — Я думаю основать то, что на Земле именуется акционерным обществом, с тобою и мной в качестве держателей большинства акций. Будем капиталистами. Послушай, Зея…

— Да, дражайший Сньол… то есть Дирк.

Он улыбнулся при этой оговорке. Потом ему пришло в голову, что Зея тоже наверняка не ее настоящее имя, хотя, если оно их обоих устраивало, не было смысла выкапывать на свет божий некое полузабытое персидское. При такой куче псевдонимов в их кругу — его собственном, Тангалоа, Гизила — и так уже в голове все путалось. Дабы еще больше усложнить этот вопрос, все поголовно квирибские мужчины поменяли матрилинейные фамилии на патрилинейные.

Не в силах сдержать любопытство, однако, он произнес:

— Шума фарси харф мизанад?

Она слегка вздрогнула.

— Вообще-то, да… Что это было, любимый? Язык сей мнится мне смутно знакомым, хоть ныне окутан для меня туманом. Спросил ты меня: не могу ли произнести я речь некую?

— Как-нибудь потом объясню, — сказал он, с наслаждением проводя рукой по порядком отросшей щетине на голове. С тех пор как Зея бросила красить волосы, они у нее тоже стали обретать нормальный цвет воронова крыла.

— А почему Альванди взяла земного ребенка, а не кришнянского? спросил он.

— Взяла поначалу она и впрямь младенца кришнянского, да умер он за десятиночье до церемонии представления наследницы. Так что в спешке великой и тайне Альванди работорговца к себе вызвала, дабы замену подыскать. Послал он меня, не сказавши, что землянка я, а когда обман сей распознался, поздно уж было, и исчез мошенник с уплатою. Временами гадала я, кто ж родители мои истинные могли быть.

Имелся прекрасный шанс разыграть из себя доброе божество и воссоединить семью, поскольку лично у него не было абсолютно никаких сомнений, что она была дочерью Мирзы Фатаха. Однако спящего эшуна лучше было пока не трогать. Ему хотелось поближе познакомиться с папой Фатахом, перед тем как приглашать его переехать к ним. Из того, что ему приходилось слышать про миссионера, напрашивался вывод, что он вряд ли чем-то лучше его собственной матери или королевы Альванди.

Лихорадочная неделя политиканства практически не оставила ему времени подумать о будущем. С целью финансирования своего сунгарского проекта он заключил со Штайном договор на съемку дополнительного киноматериала и регулярную отсылку его на Землю, в ответ на что Штайн открыл на его имя текущий счет в банке Новуресифи. Тангалоа особенно интересовали кадры и данные, касающиеся хвостатых фоссандеранцев. В то же время «Межроу Гурардена» изрядно потаскала его по квирибским судам за самозванство в роли курьера…

— Дирк, — проговорила Зея. — Хоть и рада я, что все утряслось и теперь мы солидная пара супружеская, недостает мне все ж волненья упоительного побега нашего с Сунгара. Никогда не жила я еще жизнью столь насыщенной! Как думаешь ты, придут ли к нам вновь подобные чувства?

— Выше нос, дорогая, — отозвался он, раскуривая сигару. — Приключения только начинаются.

Кришнянский год спустя в баре «Нова-Йорк» в Новуресифи разглагольствовал какой-то поднабравшийся толстяк:

— На хрен это надо — позволять этим дикарям вытворять, что им вздумается! Давно бы уже послали армию и цивилизовали их к чертовой матери! Пущай устроят тут современный водопровод, демократию, массовое производство и все такое прочее. И религию какую-нибудь поприличней… Слышь, а это что за фрукт? — он ткнул пальцем в долговязого, с лошадиной физиономией землянина в кришнянском наряде, с треугольной зарубкой на левом ухе, который сидел за одним столиком с комендантом Кеннеди и помощником начальника службы безопасности Куштаньозо.

— …Да не приглашал я его! — горячо доказывал долговязый. — Он прочитал про нас в газете, которую издают у них там в Мише, и просто помножил два на два. И в один прекрасный день я вдруг узнаю, что он сошел с малайерского корабля и всем твердит, что он мой давно потерянный тесть. А поскольку Зея просто от него без ума, теперь от него уже не отделаешься. Вообще-то говоря, против самого Мирзы я ничего не имею, он нас, по крайней мере, окрутил по-человечески, так что прекратилась вся эта болтовня, будто мы, мол, как-то не так женаты. Но вся эта шизовая публика, которая к нему шляется…

— А почему бы вам не запрячь его в работу? — предложил Куштаньозо.

— Обязательно запрягу, как только…

— Это, — ответил спутник толстяка, — знаменитый Дирк Барнвельт, президент Сунгарской корпорации. Он только что провернул крупную сделку с Межпланетным Советом. Хотите познакомиться?

— Ясно дело. Жуть как хочу познакомиться хоть с каким-нибудь человеком.

— Э-э, сеньор Барнвельт, разрешите представить сеньора Элиаса. Новичок.

— Рад познакомиться, — отозвался Барнвельт, стискивая пухлую ручку.

— Так вы, выходит, из тех ребят, что живут среди местных?

— Можете понимать и так, — не особо любезно бросил Барнвельт и собрался было отвернуться.

— Без обид, сынок! Меня тут просто интересует, уж не считаете ли вы их лучше наших?

— Нисколько. Кто-то считает, что с ними проще ладить, чем с землянами, кто-то нет. И мне с ними проще, хотя я не нахожу их лучше там, или хуже. Все зависит от конкретного человека.

— Конечно-конечно. Но они ведь жутко примитивные? Национальные суверенитеты, войны, благородство и прочая такая фигня?

— Честно говоря, они мне и такие хороши.

— Да вы, видать, из романтиков?

— Нет, скорей мне нравится быть первопроходцем.

— Первопроходцем!

Толстяк погрузился в туповатое молчание. Барнвельт, сочтя своего нового знакомого невоспитанным и утомительным типом, встал было, чтобы уйти, но Элиас очнулся и спросил:

— А что за новая сделка? Вонг мне что-то там такое говорил.

— Ох! Слышали про Сунгар?

— А-а, такая здоровенная куча тины посреди моря?

— Угу. Там в свое время делали янру из терпалы…

— Слышьте, а я вас знаю — вы тот самый парень, который удрал с кришнянской принцессой, только потом она оказалась землянкой. Пардон, так чего там со сделкой?

— Ну вот, на Сунгаре теперь хозяйничаю я, так что с производством янру и Кольцом контрабандистов покончено. Однако мне захотелось получить кое-что взамен, так что я убедил М. С. выдать мне разрешение на техническую помощь для основания на Кришне производства мыла. Водоросли дают неограниченное количество поташа, а на Кришне мыла нет. Так что…

Барнвельт вновь сделал попытку удалиться, но толстяк крепко вцепился ему в руку.

— Собираетесь стать мыльным магнатом, выходит? Вот покончите с кришнянами, станут они сплошь цивилизованные вроде нас, и придется вам искать другую немытую планету… Скажите, а давно вы… того… женились на этой даме?

— Около года назад.

— Детишки есть?

— Трое. Вас не затруднит отпустить мою руку?

— Трое. Так-так. Тут это как — годы длинней, чем у нас? Не-ет, ихний год короче земного. Трое, говорите? Хо-хо-хо…

И без того румяная физиономия Барнвельта стала просто-таки пунцовой, и его костлявый кулак с треском смазал по жирной роже. Элиас отлетел назад, опрокинул стол и рухнул на пол.

— Господи, Дирк! — воскликнул Кеннеди, вскакивая, чтобы вмешаться.

— Пусть попробует еще выступать насчет моей жены, — проворчал Барнвельт.

— Но погодите, — встрял спутник толстяка, — я все-таки не улавливаю. Вы вправду сказали «трое», так что, сами понимаете…

Барнвельт резко обернулся к нему:

— У нас тройня. Что в этом смешного?

Указатель морских терминов

(комментарий переводчика)

Бак — носовая часть палубы.

Бакштаг — курс, промежуточный между курсами фордевинд и галфвинд.

Бейдевинд — курс, при котором парусное судно движется против ветра под углом к нему: используется для лавировки.

Бейфут — снасть, крепящая середину реи к мачте.

Бреге — снасть, которая крепится к концу реи и служит для управления парусом наряду со шкотами.

Ванты — снасти, при помощи которых раскрепляется мачта.

Выбленки — тросовые или деревянные ступеньки, привязанные к вантам.

«Высота» — положение судна относительно какого-то ориентира (например, другого судна) с учетом направления ветра; «набрать высоту» — подняться против ветра.

Галс — положение судна относительно ветра (правый галс — когда ветер дует справа, левый — слева); нижний передний угол паруса.

Галфвинд («полветра») — курс, при котором ветер дует перпендикулярно борту.

Гак — горизонтальное рангоутное дерево, шарнирно крепящееся к мачте.

Квадрант — старинный угломерный астрономический инструмент, служивший для измерения высоты небесных светил над горизонтом и угловых расстояний между светилами.

Косое парусное вооружение — в отличие от прямого, позволяет двигаться и в лавировку против ветра.

Крутизна хода — угол между курсом судна и направлением ветра при движении в бейдевинд; чем он меньше, тем выше лавировочные качества судна.

Лавировать — зигзагообразно двигаться против ветра курсом бейдевинд, меняя галсы.

Люверс — металлическое кольцо, которым укрепляют отверстие в парусе от разрыва и перетирания.

Набивать снасть — сильно натягивать.

Оверштаг — поворот, при котором нос судна пересекает линию ветра; служит для смены галсов на лавировке.

«Полветра» — см. галфвинд.

Полуют — приподнятая относительно основной палуба в корме.

Порт — отверстие в борту, как правило, прямоугольное.

Прямое парусное вооружение — вооружение, позволяющее ходить курсами не круче галфвинда; пригодно лишь при попутном ветре.

Пяртнерс — отверстие в палубе для мачты.

Румб (угловая величина) — 11°5.

Сезень — снасть, при помощи которой парус притягивается к рее при его убирании.

Стеле — гнездо, в которое вставляется шпор мачты; устанавливается на киле в трюме.

Табанить — грести назад; тормозить веслами.

Топ — верхушка мачты.

Травить снасть — отпускать.

Фал — снасть, служащая для подъема паруса на мачту.

Фордевинд — курс, при котором ветер дует прямо в корму судна, движение с попутным ветром; поворот, при котором корма судна пересекает линию ветра при смене галса на курсе бакштаг.

Шкаторина — кромка паруса.

Шкот — снасть, служащая для управления парусом.

Шпор — нижний конец мачты.

Ют — кормовая часть палубы.

БАШНЯ ЗАНИДА

Глава 1

Доктор Джулиан Фредро встал с койки, покачнулся и вновь обрел равновесие. Медицинская сестра из Новоресифе убрала аппаратуру. Свет перестал мигать, а вещи прекратили свое вращение. Правда, он все еще чувствовал легкое головокружение. Открылась дверь, и вошел Геркулес Кастанхозо, похожий на белку офицер службы безопасности из земного космопорта, с полными руками бумаг.

— Здравствуйте, синьор Джулиан, — на бразильско-португальском варианте космоязыка сказал он. — Все в порядке, но вам не мешает еще раз проверить. Вот ваши бумаги. Вам разрешено посетить Гозаштанд, Микаранд, свободный город Маджбур, Квириб, Балхиб, Замбу и все прочие дружественные государства Кришнана, с которыми у нас имеются дипломатические отношения.

— Хорошо, — сказал Фредро.

— Нет необходимости напоминать вам о параграфе 368 Устава, запрещающем передавать сведения о земной науке и изобретениях туземцам планет типа Н. Псевдогипноз, которому вы только что были подвергнуты, эффективно предотвратит такое намерение, даже если оно у вас и было.

— Простите, — сказал Фредро на португальском с легким польским акцентом, — но это похоже на — как это по-английски говорят — на стремление скрыть всем известное.

Кастанхозо пожал плечами:

— Что я могу сделать? Утечка сведений произошла до того, как был изобретен псевдогипноз. Вы знаете, он появился несколько десятилетий назад после работы Сан-Реми о телепатических свойствах осирианцев. Когда мой предшественник Абро был офицером службы безопасности, мы с ним своими руками разрушили пароход, построенный каким-то землянином для Ферриана, пандра Сотаспа.

— Должно быть, это было весьма волнующим.

— Волнующим не то слово, синьор доктор Джулиан, — сказал Кастанхозо с яростным жестом. — Самое удивительное, что кришнанцы все-таки многого не усвоили: винтовок, например, или машин. Конечно, некоторые требуют, чтобы они лишились своей туземной оригинальности… Кстати, говоря о принце Ферриане, вы посетите Сотасп? Он все еще правит этим островом — весьма яркая личность.

— Нет, — сказал Фредро, — я иду в противоположном направлении, в Балхиб.

— Вот как? Желаю вам приятного путешествия. Могу ли я спросить, чего вы надеетесь достичь в Балхибе?

Глаза Фредро сверкнули, как у человека, после многих дней воздержания увидевшего бутылку виски.

— Я хочу разрешить загадку Сафка.

— Вы имеете в виду колоссальную искусственную спиралевидную раковину?

— Конечно. Исследование Сафка будет достойным завершением моей карьеры. После этого я уйду в отставку — мне уже почти двести лет — и проведу остаток своих дней, играя со своими пра-пра-правнуками и посмеиваясь над работами молодых коллег. Благодарю вас за вашу любезность, синьор Геркулес. Я иду осматривать достопримечательности, а вы остаетесь здесь, как голландский мальчик с пальцем во рту.

— Вы хотели сказать — с пальцем в дамбе. Обескураживает, — сказал Кастанхозо, — когда видишь, что дамба расползается во многих местах. Технологическая блокада была бы успешной, если бы проводилась решительно с самого начала и если бы тогда у нас был псевдогипнотический метод Сан-Реми. Но вы, синьор, увидите изменяющийся Кришнан. Возможно, это интереснее.

— Поэтому-то я и нахожусь здесь. До свидания, синьор.

Был праздник Анерика, и любящий веселье народ Занида отмечал это событие на пыльной равнине к западу от города.

Поперек мелкой и мутной Эсквы был огорожен участок равнины более одного квадратного хода. В одном углу этого пространства молодые кришнанцы состязались в верховой езде на шомалах и эйпсах и в скачках на различных типах колесниц. В другом — маршировали отряды копьеносцев под звуки труб и цимбал, а Рокир — звезда Тау Кита — ярко сверкал на их полированных шлемах. Кое-где бронированные рыцари пытались сбить друг друга с седел длинными острыми пиками, выбивая искры копытами своих лошадей.

На поле для игры в минашт толпа кричала, когда команда Занида захватывала узорчатое полотно команды гостей из Луссара. Личный оркестр короля Кира играл на временном настиле, возвышавшемся среди океана лавочек, где можно было починить обувь и вычистить одежду, подстричь волосы и купить пищу, напитки, табак, ювелирные изделия, шляпы, одежду, мечи, инструмент и оборудование для стрельбы из лука, медные изделия, глиняные изделия, медикаменты (большей частью бесполезные), книги, картины, божков, амулеты, яды, семена, сосуды, светильники, ковры, мебель и множество других предметов. Жонглеры показывали свое искусство, акробаты проделывали упражнения, танцоры плясали, актеры расхаживали с напыщенным видом и какие-то люди передвигались на ходулях. Музыканты гремели, певцы пели, поэты выкрикивали свои творения, рассказчики излагали очередную выдумку, фанатики разглагольствовали. Шуты выкрикивали свои шутки, колдуны заклинали злых духов огнем, матери с криками разыскивали своих детей.

Среди собравшихся встречались не только кришнанцы, но и представители других миров. Два осирианца, похожие на маленьких двуногих динозавров с чешуйчатым туловищем, расписанных сложным узором, возбужденно бросались из стороны в сторону; три обросших мехом, с глазами-бусинками, тотианина, вполовину ниже ростом кришнанцев, обыгрывали туземцев в азартные игры дюжины планет; похожий на кентавра вишнуванин мрачно жевал зелень из большого кожаного мешка; была здесь и рассудительная супружеская пара ормаздиан, человекоподобных, но украшенных большим гребнем, их карминовая кожа была обнажена, если не считать сандалий и узкой накидки, свисавшей со спины; и, конечно, группа одетых в брюки земных туристов с женами и камерами в маленьких кожаных чехлах.

Кое-где виднелись земляне, одетые в кришнанский наряд, то есть набедренную повязку от талии до колен типа духоти и туземную шапку с концами, связанными наподобие тюрбана. Несколько десятилетий назад они замаскировались бы, покрасив волосы в сине-зеленый цвет, прикрепив большие остроконечные уши (искусственные) и приклеив ко лбу пару перьевых антенн, как имитацию органа обоняния кришнанцев. Эти органы напоминали вторые брови, начинавшиеся у внутреннего конца настоящих бровей.

Какой-то землянин прогуливался вдоль настила с оркестром как будто без особой цели. На нем была кришнанская накидка, но слишком просторная для него, и полосатая рубашка или туника с аккуратно заштопанными дырами; обыкновенная кришнанская рапира свисала у него вдоль бедра. Он был довольно высок для землянина — примерно среднего кришнанского роста, а кришнанцы, на земной взгляд, были высокой гуманоидной расой с оливково-зеленой кожей и плоским лицом, как у монголоидной расы на Земле.

Этот человек, однако, принадлежал к белой расе, он явно был европейцем; его волосы, подстриженные в балхибском стиле, поседели на висках. В молодые дни он, несомненно, был красив со своим агрессивным орлиным носом; теперь же мешки под налитыми кровью глазами и сеть мелких красных сосудов на лице портили первоначальное впечатление. Если бы он никогда не принимал лонговита, при помощи которого земляне втрое увеличивали продолжительность их жизни, ему можно было бы дать около сорока лет. На самом деле ему было девяносто четыре года.

Это был Энтони Феллон из Лондона. Короткое время он был королем острова Замба в кришнанском море Садабао. К несчастью, обладая излишним высокомерием, он напал на могучую империю Гозаштанд с отрядом наемников и двумя десятками пулеметов, провезенных контрабандой. Этот поступок навлек на него гнев Межпланетного Союза. МС объявил технологическую блокаду Кришнана, чтобы уберечь воинственных, но не имевших промышленности туземцев этой прекрасной планеты от овладения мощным разрушительным оружием, пока успехи культуры и цивилизации на планете не сделают этот процесс безопасным. Ясно, что в подобных обстоятельствах ввоз пулеметов был строжайше запрещен.

В результате Феллон был свергнут с трона и заключен в Гозаштанде. Много лет он провел в заключении в состоянии каталептического транса, пока его вторая жена Джульнар, которую вынудили улететь на Землю, не вернулась на Кришнан и не добилась его освобождения. Феллон, освободившись, попытался вернуть свой трон, но потерпел неудачу, потерял Джульнар и теперь жил в Заниде, столице Балхиба.

Феллон прошел мимо здания префектуры, с центральной колонны которого свисал черно-зеленый флаг Кира, доура Балхиба, слегка колеблемый ветром. Ниже был специальный флаг праздника с изображением шена, дракона экваториальных лесов Мутаабка, на котором, согласно легенде, полубог Анерик много тысячелетий назад, распространяя просвещение, въехал в Балхиб. Пройдя путаницу лавок, Феллон снова поравнялся с настилом, на котором оркестр играл марш, сочиненный триста лет назад земным композитором по имени Шуберт.

Музыку Шуберта заглушал громкий голос с земным акцентом. Феллон взглянул туда и увидел землянина, говорившего с высокого ящика на ломаном балхибском:

— …бойтесь гнева единого Бога! Ибо этот Бог ненавидит зло, особенно грех идолопоклонства, фривольности и нескромности, к которым так склонны вы все, балхибцы. Я должен спасти вас от этого гнева. Покайтесь, пока еще не поздно! Разрушьте храмы ваших лживых богов!..

Феллон слушал недолго. Говоривший был дородным человеком в черном земном костюме, его невыразительное лицо было искажено фанатизмом, длинные черные волосы выбивались из-под белоснежного тюрбана. Казалось, он особенно был разгневан женским национальным нарядом Балхиба, состоявшим из короткой плиссированной юбки и небольшого платка на плечах. Феллон узнал доктрину вселенских монотеистов, широко распространенной синкретической секты бразильского происхождения, появившейся на Земле после третьей мировой войны. А кришнанская аудитория больше забавлялась, чем слушала.

Устав от построений, Феллон более целеустремленно двинулся дальше. Его остановила триумфальная процессия с поля минашт. Болельщики несли на плечах капитана местной команды с рукой на перевязи. Когда дорога освободилась, Феллон прошел мимо тира, в котором кришнанцы всаживали в цель белые стрелы, и остановился перед палаткой с надписью по-балхибски:

ТУРАНЖ, ЯСНОВИДЕЦ

Астролог, гадальщик по стеклу, некромант, одомант.

Вижу все, знаю все, говорю все. Предсказываю будущее, обнаруживаю возможности, предотвращаю несчастья, отыскиваю утерянное, помогаю в сватовстве, разоблачаю врагов. Позвольте мне помочь вам!

Феллон просунул голову в дверь палатки; внутренность ее была разделена на две части. В меньшей сидел на подушечке морщинистый кришнанец и курил длинную сигару.

На беглом балхибском Феллон сказал:

— Привет, Квейс, старина!

— В Балхибе я Туранж, — резко ответил кришнанец. — Не забывайте этого, сэр!

— Значит, Туранж. Могу я войти, о ясновидец?

Кришнанец стряхнул пепел с сигары.

— Конечно, можете, сын мой. Почему вы пришли ко мне?

Феллон закрыл за собой дверь.

— Вы знаете, о прозорливый… Если вы укажете мне путь…

Туранж, ворча что-то, встал и провел Феллона в большую часть палатки, где между подушками стоял стол.

Каждый взял себе подушку, и Туранж (или Квейс из Бабаала, как он был известен в своем родном Кваасе) сказал:

— Ну, Энтони, дитя мое, что интересного у тебя?

— Вначале позволь взглянуть на деньги.

— Ты так же скупишься со своими новостями, как Дакхак с золотом. — Квейс извлек шкатулку с монетами и со звоном поставил ее на стол. Он открыл крышку и достал с десяток десятикардовых монет.

— Продолжай.

Феллон подумал, потом сказал:

— Кир глупеет. Он решил, что его оскорбляет борода посла республики Катай-Джогорай. В сравнении с бородами землян ее едва можно было заметить, но король приказал послу отрубить голову. Затруднительное положение, не правда ли? Особенно для бедного посла. Все, что мог сделать чабарианин, это побыстрее вытолкать посла и отправить его паковать вещи, в то же время уверяя доура, что жертва уже обезглавлена.

Квейс хихикнул:

— Я рад, что не служу министром у короля, более глупого чем Джедик, пытавшегося заарканить луну. Почему Кир так раздражается при виде бороды?

— О, разве ты не знаешь этой истории? У него самого была борода в 12 или 14 волосинок, а потом великий мастер порядка Микарданда отправил одного из своих рыцарей на поиски приключений точно с такой же бородой. Кир где-то увидел его и причинил множество неприятностей Микарданду; вынужден был вмешаться Джувиам и дать ему хороший урок. Кир всегда был эксцентричным, но теперь у него явно винтика в голове не хватает.

Квейс протянул ему две золотые монетки.

— Одна за новость о сумасшествии Кира, другая — за рассказ, откуда бы ты его ни взял. Камуран получит от него удовольствие. Но продолжай.

Феллон вновь задумался:

— Существует заговор против Кира…

— Они всегда существуют.

— Похоже, что этот серьезный. Есть парень по имени Чиндор, Чиндор эр-Квинан. Он племянник одного из мятежных дворян, уничтоженных Киром, когда он отменил феодальные владения. Он собирается свергнуть с трона Кира, как он клянется, из благородных побуждений.

— Они всегда так клянутся, — пробормотал Квейс.

Феллон пожал плечами:

— Возможно, у него на самом деле бескорыстные мотивы, кто знает? Я знаю его как честного человека. Как бы то ни было, Чиндора поддерживает один из новых магнатов среднего класса Лийяра-медеплавильщик; и говорят, Чиндор обещал ему ввести протекционный тариф против медных изделий Мадхика в благодарность за поддержку.

— Это тоже земное усовершенствование, — сказал Квейс. — Если так будет продолжаться и дальше, нарушится торговля по всей планете. Подробности известны?

— Никаких, кроме того, что я рассказал. Если ты оценишь эти сведения, я покопаюсь еще. Чем лучше оценишь, тем глубже покопаюсь.

Квейс протянул еще одну монету.

— Копай, а потом мы оценим, сколько это стоит. Есть еще что-нибудь?

— Некоторое беспокойство вызывают земные миссионеры, космотеисты, монотеисты и другие. Местные знахари натравливают на них свою паству. Чабарианин старается защитить их, так как опасается Новоресифе.

Квейс улыбнулся.

— Чем больше таких беспокойств, тем для нас лучше. Что еще?

Феллон протянул руку ладонью вверх и пошевелил пальцами. Квейс сказал:

— Новости незначительные, я знаю их и сам, поэтому и маленькая плата.

Он положил пятикардовую монету в ладонь. Феллон нахмурился.

— О мудрец, я знал бы гораздо больше, но моя маскировка несовершенна из-за отсутствия у тебя щедрости.

Он спрятал монету и продолжал:

— Жрецы Бакха начинают новую кампанию против культа Ешта. Бакхиты обвиняют ештитов в человеческих жертвоприношениях и тому подобных мерзостях. Обвиняют их также в том, что они, как представители государственной религии, не смогли искоренить культ бога тьмы. Они надеются застать Кира в одном из припадков сумасшествия и заставить его разорвать договор, заключенный его дядей Биладом, по которому Сафк отдается оштитам в вечное пользование.

— Гм, — сказал Квейс, протягивая еще одну десятикардовую монету. — Еще что?

— Не сейчас.

— Кто построил Сафк?

Феллон изобразил кришнанский эквивалент пожатия плечами:

— Бог его знает! Возможно, в библиотеке можно откопать что-нибудь об этом.

— Ты бывал в этом сооружении?

— Ты считаешь меня дураком? Каждый, кто хочет сохранить свою голову, не сунет ее туда, если он не провозглашен оштитом.

— До нас дошли слухи, что в этом Сафке творятся странные вещи, — сказал Квейс.

— Ты считаешь, что оштисты делают то, в чем их обвиняют бакхиты?

— Нет, это слухи не о религиозных делах. Я не знаю, что делают оштиты. Но говорят, что в этом зловещем сооружении разрабатываются планы, как погубить империю Кваас.

Феллон вновь пожал плечами, слушая.

— Попытай счастья. Правдивое и подробное сообщение о том, что происходит в Сафке, стоит тысячу кардов. И не говори мне, что не возьмешься за это. За золото ты сделаешь все, что угодно.

— Не возьмусь даже за миллион кардов, — сказал Феллон.

— Клянусь зелеными глазами Хои, ты возьмешься! Камуран настаивает.

Феллон подумал, что бы он мог сделать с золотом могучего Камурана из Квааса.

— Послушай, — уговаривал его Квейс. — За это золото ты купишь достаточно мечей, чтобы вернуть себе трон Замбы. Разве не к этому ты стремишься?

— Не только к этому. Разложившемуся полностью трупу все равно, на троне он или нет.

— Но разве не этой цели добиваешься ты много лет, как Кварар, совершивший свои девять подвигов?

— Да, но годы сделали меня предусмотрительным. Я не стану даже обещать обсуждать это предприятие, пока не буду знать заранее, что встречу в этом строении, — я имею в виду план всего здания, а также расписание всей его деятельности.

— Если бы у меня было все это, мне не нужно было бы нанимать землянина, чтобы он совал свой нос в чужие дела, — Квейс в раздражении плюнул на пол. — Ты упускаешь прекрасную возможность. Вы, земляне, иногда сбиваете меня с толку. Может, я дополняю предложение…

— К Хишкаку это предложение! — выпалил Феллон, вставая. — Где я найду тебя в следующий раз?

— Я буду в Заниде еще день или два. Ты сможешь увидеть меня на постоялом дворе Ташин.

— Где останавливаются игроки и шуты?

— Ну, разве я не играю роль одного из них?

— Вы играете ее весьма натурально, маэстро!

— Гм, однако никто не знает, кто я на самом деле, поэтому попридержи свой ядовитый язык. Прощай!

Феллон попрощался и вышел на яркий свет Рокира. В уме он взвешивал результаты: 45 кардов — достаточно, чтобы он и Гази продержались некоторое время. Но совсем мало для того, чтобы начинать возвращение трона.

Феллон хорошо знал свои слабости; даже если бы он получил большую прибыль, как и надеялся, он должен был бы побыстрее нанять воинов и с их помощью вернуть себе трон, иначе деньги пробежали бы у него сквозь пальцы, как вода. Ему хотелось получить тысячу кардов, о которой говорил Квейс, но просить его пробраться в Сафк — это уж слишком. Многие пытались сделать это, а конец был один и тот же.

Он остановился возле одной лавки и купил бутылку квада, самого крепкого кришнанского напитка, напоминавшего по вкусу разведенную водку. Как и большинство землян из Кришнана, он предпочитал этот напиток всем остальным; вкус мало интересовал его. Он хотел напиться, чтобы забыть свои неприятности.

— О, Феллон! — произнес резкий, язвительный голос.

Феллон обернулся. Его первое опасение оправдывалось. Рядом с ним стоял другой землянин: высокий, стройный, чернокожий, с курчавыми волосами. Помимо балхибской накидки на нем был новый земной костюм. Со своим резким голосом, четкими жестами и живыми манерами он составлял полную противоположность Феллону. У него был вид человека, уверенного в себе и сознающего свое превосходство над остальными. Это был Перси Мжипа, консул Земной Федерации в Заниде.

Лицо Феллона приняло уклончиво-бессодержательное выражение. По некоторым причинам он не любил Перси Мжипу и не мог заставить себя лицемерно улыбаться консулу. Он просто сказал:

— Хэлло, мистер Мжипа!

— Чем вы заняты сегодня? — спросил Мжипа на беглом английском, но с акцентом, шедшим из его родного языка банту.

— Ем лотос, старина, всего лишь ем лотос.

— Не согласитесь ли вы пройти со мной в префектуру? Я хотел бы познакомить вас с одним человеком.

Озадаченный Феллон последовал за Мжипой. Он хорошо знал, что не относится к числу тех людей, которых Мжипа мог бы продемонстрировать заезжему значительному лицу, как пример землянина, приносящего добро Кришнану.

Они миновали тренировочную площадку, где маршировали отряды гражданской гвардии Занида: взводы копьеносцев и алебардщиков. Их строевая выправка была несовершенной, и им недоставало глянца профессионалов Кира, но они выглядели внушительно в своих алых туниках под кольчугами.

Мжипа взглянул на Феллона.

— Я думал, вы тоже в гвардии.

— Верно. Сегодня вечером патрулирую. Кошачьей походкой…

— Тогда почему вы не на параде?

Феллон улыбнулся:

— Я в отряде, где половина гвардейцев — не кришнанцы. Можете себе представить землянина, кришнанца, осирианца и тотианина, шагающих на параде в одном строю?

— Зрелище пугающее. Что-то вроде делириум тременс или ужасов ТВ.

— А как насчет восьминогого осидианина?

— Думаю, ему можно было бы поручить нести флажок, — сказал Мжипа, и они прошли мимо. Теперь они поравнялись с земным миссионером, все еще говорившим.

— Кто это? — спросил Феллон. — Мне кажется, он ненавидит все.

— Его зовут Вагнер, Уилком Вагнер. Американец, вселенский монотеист.

— Вклад Америки в межпланетные недоразумения, не так ли?

— Можно сказать и так. Самое странное, что он известный авантюрист. Его настоящее имя Даниэль Вагнер; под прозвищем Унылый Дэн он известен на многих планетах как отъявленный мошенник.

— Что же с ним случилось? Бросил свое занятие?

— Да, решил замолить свои грехи, сидя в тюрьме Новоресифе. Когда он вышел оттуда, вселенские монотеисты нуждались в миссионерах на Западе. Вот они и послали его. Но сейчас он еще большая помеха, чем раньше.

Тень беспокойства промелькнула на темном лице Мжипы:

— Эти парни доставляют мне большую головную боль, чем такие обманщики, как вы.

— Обманщики? Дорогой Перси, вы удивляете меня, больше того, вы меня обижаете. Никогда в жизни я…

— Идемте, идемте! Я знаю о вас все. Или точнее, — поправил пунктуально Мжипа, — гораздо больше, чем вы думаете.

Они подошли к большой, увенчанной флагом палатке. Африканец ответил на приветствия алебардщиков, охранявших вход в павильон, и вошел. Феллон следовал за ним по путанице коридоров в комнату, отведенную для консула на время праздника. Здесь стоял плотный, почти квадратный морщинистый человек с щетинистыми, коротко подстриженными волосами, вздернутым носом, широкими скулами, невинными голубыми глазами и белыми усами в эспаньолке. Он был тщательно одет как землянин-турист. Когда они вошли, этот человек встал и вынул изо рта трубку.

— Доктор Фредро, — сказал Мжипа, — вот этот человек. Его зовут Энтони Феллон…

— Спасибо, — пробормотал Фредро, слегка наклонил голову и полузакрыл глаза, как от яркого света.

Мжипа продолжал:

— Доктор Фредро прибыл для археологических исследований. Он самый неутомимый из туристов, каких мне приходилось встречать.

Фредро сделал протестующий жест, сказав на английском со славянским акцентом:

— Мистер Мжипа преувеличивает, мистер Феллон. Я нахожу Кришнан интересной планетой, только и всего. Поэтому я и хочу использовать удобный момент.

— Он меня загонял, — вздохнул Мжипа.

— О, это преувеличение, — сказал Фредро. — Мне нравится изучать язык тех стран, которые я посещаю, и смешиваться с туземцами. Сейчас я изучаю язык. Что же касается туземцев… О, мистер, Феллон, не знаете ли вы балхибских философов в Заниде? Мистер Мжипа знакомил меня с солдатами, дворянами, купцами, рабочими, но не с интеллигентами.

— Боюсь, что нет, сказал Феллон. — Кришнанцы не особенно интересуются вопросами разума, особенно балхибцы, которые считают себя практичной расой. Единственный же философ, которого я знал, был Сайниан бад-Сабзован при дворе доура Гозаштанда. И я никогда не понимал его.

— А где сейчас этот философ?

Феллон пожал плечами.

— Там, где прошлогодний снег.

Мжипа сказал:

— Ну что ж, я уверен, что вы сумеете показать доктору Фредро множество интересных вещей. Его особенно интересует одна достопримечательность, которую не посещают обычные туристы.

— Что же это? — спросил Феллон. — Если вы имеете в виду усадьбу мадам Фаруди в Изенду…

— Нет, нет, ничего подобного. Он хочет, чтобы вы проводили его в Сафк.

Глава 2

Феллон удивленно взглянул, потом воскликнул:

— Что?!

— Я сказал, — повторил Мжипа, — что доктор Фредро хочет, чтобы вы провели его в Сафк. Вы, конечно, знаете, что это такое?

— Конечно. Но что, во имя Вакха, хочет он там делать?

— Если… если позволите объяснить, — заявил Фредро, — я археолог.

— Один из тех парней, что откапывают куски разбитой масленицы и восстанавливают по ним историю империи Калвм? Продолжайте, я понимаю.

Посетитель несколько раз развел руками, казалось, он с трудом подбирал слова:

— Послушайте, мистер Феллон. Представьте себе это отчетливо. Вы знаете, что на Кришнане ведется большой эксперимент.

— Ну и что?

— Межпланетный Совет своей технологической блокадой пытается защитить население этой планеты от слишком быстрых культурных изменений. Конечно, полностью это не удается. Некоторые земные изобретения и… гм… обычаи просочились до того, как был изобретен псевдогипноз, а другие — например, печатные машины — разрешается ввозить. Итак, сегодня мы видим… как бы это сказать… мы являемся свидетелями постепенного разрушения туземной культуры под культурным воздействием Земли. Чрезвычайно важно, чтобы вся информация о туземной культуре и истории была собрана поскорее, пока этот процесс не завершился.

— Почему?

— Потому что первым следствием подобных культурных сдвигов является пренебрежение прошлым, отсутствие почтительного, благоговейного отношения к национальным традициям, истории, памятникам, реликвиям — и всему в этом роде. И, наоборот, появляется преклонение перед явлениями, характеризующими… гм… хорошо развитую индустриально-научную культуру.

Феллон начал нетерпеливо ерзать. Из-за многосложных абстракций и заметного акцента он не был уверен, что понимает хотя бы половину из сказанного Фредро.

Фредро продолжал:

— Например, в XIX столетии в Египте собирались разрушить великую пирамиду Хуфу и ее камни использовать для воздвижения промышленных зданий какого-то европейского типа.

— Да, да, да, но какое это имеет отношение к нашей попытке сунуть голову в петлю? Я знаю, что существует культ, ссылающийся на размеры и устройство этого сооружения… Как их называют, Перси?

— Неофилософское общество, — сказал Мжипа, — или, как называет себя его кришнанская ветвь, Межраф Джанджира.

— Что это? — спросил Фредро.

— О, они верят, что на каждой планете есть свой памятник — типа египетских пирамид, о которых вы упомянули, или башни Богов на Ормазде; по его размерам и устройству можно предсказать будущее планеты. Они считают, что эти сооружения построены могущественной космической расой задолго до начала письменной истории. Эта раса знала будущее, так как умела путешествовать во времени. Естественно, что они признали таким сооружением на Кришнане Сафк.

Феллон сказал:

— Я не ученый, доктор Фредро, но мне все же не верится, чтобы вы серьезно воспринимали эти рассказы. Должен сказать, вы не выглядите чокнутым, хотя бы внешне.

— Конечно, нет, — сказал Фредро.

— Тогда почему вам так хочется попасть внутрь? Вы там ничего не найдете, кроме нескольких каменных коридоров и помещений, приспособленных для ештитских обрядов…

— Видите ли, мистер Феллон, — сказал ему Фредро, — ни один землянин не бывал там, а такое посещение могло бы во многом прояснить калвмский и докалвмский периоды кришнанской истории. Если мы сейчас в нем не побываем, потом балхибцы, вероятно, разрушат его вместе со всей своей культурой.

— Прекрасно, старина. Не то, чтобы я заинтересовался этими древностями, но я вас понимаю. Вам должно быть очень интересно.

— Благодарю вас, — сказал Фредро.

— Но если вы хотите рисковать головой, делайте это без меня.

— Но, мистер Феллон…

— Не интересуюсь. Решительно, окончательно, абсолютно.

— Но ваша помощь будет оплачена. Мне выделили небольшой фонд для оплаты услуг туземных помощников…

— Вы забываете, — резко прервал его Мжипа, — что мистер Феллон, несмотря на его образ жизни, не кришнанец.

— Оставьте, — сказал Феллон, — я не обижаюсь. Я не разделяю предубеждений Перси по поводу кришнанцев.

— У меня нет предубеждений, — возразил Мжипа. — Некоторые из моих лучших друзей — кришнанцы. Но другой народ — это другой народ, и это всегда нужно иметь в виду.

— То есть они хороши, пока знают свое место, — сказал Феллон, зло улыбаясь.

— Я не стал бы это так выражать, но вот суть примерно такова.

— Да?

— Да. Различные расы одного вида могут не различаться в умственном развитии, как на Земле, например. Но разные виды, жители разных планет — это совсем другое дело.

— Но мы говорим о кришнанцах, — сказал Фредро. — А психологические тесты не показывают разницы в среднем интеллектуальном уровне.

— Вы можете доверять своим тестам, — заявил Мжипа, — а я знаю этих нищих лично уже много лет, и вы не сможете доказать, что они проявляют земную изобретательность и оригинальность.

Феллон сказал:

— А как насчет сделанных ими изобретений? Они, например, самостоятельно изобрели фотоаппарат. Вы сумели бы, Перси?

Мжипа сделал нетерпеливый жест:

— Скопировали с земных экземпляров. Прорыв блокады.

— Нет, — сказал Фредро, — дело в другом. Кришнанский фотоаппарат — это случай… гм… стимулированного изобретения.

— Что? — спросил Мжипа.

— Стимулированное изобретение — термин, изобретенный американским антропологом Кребером около двухсот лет назад.

— Что он означает? — спросил Мжипа.

— Когда туземцы узнают о существовании какого-нибудь аппарата и, не видя его, создают свой вариант. Некоторые примитивные земные племена несколько столетий назад таким образом изобрели письменность. Но это требует большой изобретательности.

Мжипа настаивал:

— Все равно они отличны от землян по темпераменту и по другим признакам.

— Откуда вы об этом узнали? — спросил его Фредро.

— Тут было несколько психологов, и они подвергли многих кришнанцев тестам и установили, что у них совершенно не встречаются некоторые земные душевные болезни, например, паранойя…

Феллон прервал его:

— Разве у этого типа Кира не паранойя?

Мжипа пожал плечами:

— Тут я не специалист. Но то, что этот парень вытворяет, действительно указывает на стойкую тенденцию к садизму.

Фредро настаивал:

— Тем не менее, я не могу с вами согласиться. Я никогда не был здесь раньше, но много изучал кришнанское искусство и ремесло на Земле; они свидетельствуют о необходимости высокоразвитого творческого воображения: скульптура, поэзия, а также…

Феллон, сдерживая зевок, прервал его:

— Может, отложите спор, пока я не уйду? Я не понял и половины из того, о чем вы говорили… Кстати, а сколько бы вы заплатили? — спросил он больше из любопытства, чем желая серьезно обдумать предложение.

— Два с половиной карда в день, — ответил Фредро.

Это была высокая оплата, а общая сумма, как подсчитал Феллон, составила бы около тысячи. «Жаль, доктор Фредро, но ничего не выйдет».

— Возможно, я мог бы… я могу несколько увеличить сумму…

— Нет, сэр! Даже если увеличите в десять раз. Люди уже пытались туда пробраться, и это всегда кончалось плохо.

— Что ж, — сказал Мжипа, — плохой конец вам и так предназначен, раньше или позже.

— Я предпочитаю, чтобы он наступил позже, а не раньше. Как вы знаете, джентльмены, я не упускаю шансов, но это не шанс — это верная гибель.

— Послушайте, — сказал Мжипа. — Я обещал доктору Фредро помощь. Вы мне кое-чем обязаны, и я чрезвычайно хочу, чтобы вы взялись за эту работу.

Феллон бросил резкий взгляд на консула.

— Почему чрезвычайно?

Мжипа ответил:

— Доктор Фредро, вы простите нас, если мы удалимся на несколько минут. Подождите меня здесь. Идемте, Феллон.

— Спасибо, — ответил Фредро.

Феллон, нахмурившись, вышел вслед за Мжипой. Когда они нашли укромное место, где никого поблизости не было, Мжипа тихо сказал:

— История такова. Трое землян исчезли в последние три года, и я не нашел и следа их. А они не из тех людей, что попадают в дурную компанию, где им могут перерезать глотку.

— Ну и что? — сказал Феллон. — Если они пытались пробраться в Сафк, это только доказывает мою правоту.

— У меня нет причин считать, что они пытались попасть в Сафк, но их могли привести туда насильно. В любом случае я пренебрег бы своими обязанностями, если бы, столкнувшись с этой загадкой, не приложил всех усилий для ее разрешения.

Феллон покачал головой.

— Если вас интересует это чудовище, отправляйтесь сами…

— Я так бы и поступил, если бы не цвет моей кожи. Его замаскировать невозможно, — Мжипа схватил Феллона за руку. — Итак, мой дорогой Феллон, не говорите, что вы не возьметесь за это.

— А зачем? Быть четвертым в партии бриджа с этими исчезнувшими?

— Нет, узнать, что произошло. Ради бога, неужели вы оставите землян во власти этих дикарей?

— Это зависит от того, какие именно земляне.

— Но ведь они принадлежат к нашему же виду…

— Я склонен судить о людях по их личным качествам, — сказал Феллон, — независимо от того, руки у них, хоботы или щупальца. И, думаю, что это более цивилизованный взгляд на подобное, чем ваш.

— Ну, что ж, вероятно, не стоит больше говорить о патриотизме, но когда вы в следующий раз явитесь за очередной дозой лонговита, не удивляйтесь, если не застанете меня.

— Я могу купить лонговит на черном рынке.

Мжипа тяжело посмотрел на Феллона:

— Как вы думаете, долго ли вам придется употреблять ваш лонговит, если я расскажу Чабарианину о вашем шпионаже в пользу Камурана из Квааса?

— О моем шпи… я не понимаю, о чем вы говорите, — ответил Феллон, всем существом чувствуя, как ледяной холод пополз по его спине.

— О, вы понимаете. И не думайте, что я не расскажу ему.

— Так… и как насчет ваших благородных разговоров о предательстве землянина перед кришнанцами?

— Мне это не нравится, но вы не оставляете мне другого выхода. Вы сами по себе не слишком большая ценность для человеческой расы, вы и так роняете наш авторитет в глазах туземцев.

— Почему же вы беспокоитесь обо мне?

— Потому что при всех ваших недостатках вы единственный человек, способный выполнить эту работу, и я, не колеблясь, заставлю вас сделать это.

— Но я не смогу это сделать без маскировки.

— Я снабжу вас всем необходимым. А теперь я возвращаюсь в павильон либо сообщить Фредро о вашем согласии, либо рассказать министру Кира о ваших встречах с этой змеей Квейсом из Бабаала. Что я должен сказать?

Феллон взглянул на консула своими налитыми кровью глазами.

— Можете ли вы снабдить меня какой-нибудь добавочной информацией? Я имею в виду план помещения, например, или описание обрядов ештитов.

— Нет. Кажется, неофилософы знают, или думают, что знают кое-что о внутренностях здания, но я не знаю ни одного члена этого культа в Балхибе. Вам придется раскапывать это самому.

Феллон с минуту помолчал. Затем, видя, что Мжипа вновь собирается говорить, сказал:

— О, дьявол! Вы победили, будьте же вы прокляты! Давайте кое-что выясним. Кто же эти трое исчезнувших землян?

— Во-первых, это был Лаврентий Боткин, автор научно-популярных книг. Он отправился вечером на городскую стену и не вернулся.

— Я читал что-то об этом в «Рашме». Ну, продолжайте.

— Во-вторых, Кандидо Соарес, инженер-бразилец; и наконец, Адам Дели, американец, управляющий фабрикой.

— Предполагаете ли вы что-нибудь о причинах их исчезновения? — спросил Феллон.

— Они все — люди, имеющие отношение к технике.

— Может, кто-нибудь с их помощью пытается создать современное оружие? Такие попытки уже были, вы знаете.

— Я думал об этом. Я помню, например, — сказал Мжипа, — что вы сами предпринимали такую попытку.

— Ну, Перси, кто старое помянет, тому глаз вон.

Мжипа продолжал:

— Но это было до того, как был введен псевдогипноз. Если бы это происходило несколькими десятилетиями раньше… Во всяком случае, эти люди не выдадут никаких знаний — даже под пыткой — так же, как вы и я. Туземцы знают об этом. Однако, когда мы найдем этих людей, мы узнаем и причину их похищения.

Глава 3

Долгий кришнанский день умирал. Когда Энтони Феллон открыл собственную дверь, его движения стали осторожными. Он тайком проскользнул внутрь, снял свой пояс с рапирой и повесил его на вешалку.

Он постоял, прислушиваясь, затем на цыпочках прошел в комнату. Достал с полки два маленьких кубка из натурального хрусталя, изготовленных умелыми руками ремесленников Маджбура. Они были единственной ценной вещью в этой убогой маленькой комнате. Феллон приобрел их в один из удачных периодов своей жизни.

Феллон откупорил бутылку (кришнанцы еще не знали навинчивающихся крышек) и сделал два глотка квада. При звуках льющейся жидкости женский голос на кухне произнес:

— Энтон?

— Это я, дорогая, — сказал Феллон на балхибском. — Твой герой вернулся домой…

— Да уж герой! Я надеюсь, ты насладился праздником. Клянусь Апериком— просветителем, я стала бы рабыней за все эти развлечения.

— Ну, Гази, любовь моя, придет время, и я скажу тебе…

— Ты скажешь? Но должна лия верить тому всякому вздору? Ты считаешь меня совсем глупой. Не понимаю, почему я согласилась признать тебя своим джагайном?

Вынужденный защищаться, Феллон выпалил:

— Потому что у тебя нет братьев, женщина, и дома тоже не было. Перестань кричать и давай выпьем. Я кое-что хочу показать тебе.

— Ты зафт! — начала женщина яростно, но потом, когда смысл его слов дошел до нее, сказала:

— О, в таком случае, я иду немедленно.

Занавеска кухни отдернулась, и вошла джагайни Феллона. Это была высокая, хорошо сложенная кришнанка, привлекательная по меркам Кришнана. Ее отношения с Феллоном были чем-то средним между экономкой и женой.

Балхибцы не признавали брака, считая его неприемлемым для такой воинственной расы, какой они были несколькими столетиями раньше. Женщина жила с одним из своих братьев, и ее через определенные промежутки времени посещал джагайн-возлюбленный. Их отношения были временными и могли прекратиться по желанию любого из них. Брат обычно воспитывал и детей сестры. Поэтому хотя у остальных народов планеты ребенок наследовал имя отца, у балхибцев он назывался по имени дяди с материнской стороны, который воспитывал его. Полное имя Гази было Гази эр-Доукх, то есть Гази, племянница Доукха. Женщина, которая, подобно Гази, действительно жила со своим джагайном, считалась несчастной и деклассированной.

Феллон, глядя на Гази, размышлял, прав ли он был, выбрав Кришнан полем своей внеземной деятельности. Не убраться ли и ему отсюда? Она его не задержит. Впрочем, она хорошо готовит, она вообще нравилась ему…

Феллон протянул ей один из кубков. Она взяла его, сказав:

— Спасибо, но ты истратил на это наши последние деньги.

Феллон снял с пояса, висевшего на вешалке, кошелек и набрал полную горсть золотых монет, полученных им от Квейса. Гази удивленно раскрыла глаза; рука ее потянулась к монетам. Феллон, смеясь, уложил монеты обратно, потом протянул ей две десятикардовые монеты.

— Этого хватит на ближайшее время, — сказал он. — Понадобится еще, скажешь.

— Бакхан, — пробормотала она, садясь в кресло и прихлебывая квад. — Поскольку я знаю тебя, я не спрашиваю, откуда эти деньги.

— Ты права, — весело ответил он. — Я ни с кем не обсуждаю свои дела. Именно поэтому я до сих пор жив еще.

— Ручаюсь, что это подлые и низкие дела.

— Они нас кормят. Что на обед?

— Котлеты из унха с бадром, а на десерт тунест. Твои таинственные дела на сегодня кончены?

— Думаю, да, — ответил он осторожно.

— Что же мешает тебе пойти со мной на праздник? Будет фейерверк и шуточная битва.

— Очень жаль, дорогая, но ты забыла: я сегодня вечером дежурю.

— Всегда что-нибудь! — она уныло посмотрела на свой кубок. — Что я сделала такого, что боги держат меня в таком положении?

— Выпей еще, и тебе станет легче. Когда-нибудь, когда я верну свой трон…

— Долго ли я буду слышать эту песню?

— …когда я верну свой трон, будет достаточно веселья и игр. А пока — вначале дела, потом удовольствия.

Третья секция района Джуру гражданской гвардии Занида уже строилась, когда Феллон появился на учебном манеже. Он схватил со стойки алебарду и занял свое место.

Как объяснил Феллон во время праздника Мжипе, было нецелесообразно выставлять гражданскую гвардию Джуру на парад. Район Джуру был большей частью населен некришнанцами, и в гражданской гвардии собрались представители многих миров с разумными обитателями. Кроме кришнанцев, здесь было несколько землян: Уимс, Кисари, Нунец, Рамананд и другие. Было также двенадцать осириан и тринадцать тотиан. Был и торианин (не путать с тотианином) — что-то вроде страуса с руками, развившимися из крыльев. В отряде состоял и исидианин — кошмарная восьминогая комбинация слона и таксы. И другие различные формы и различного происхождения.

Перед линией гвардии стоял Кордак эр-Джилан, хорошо сложенный капитан регулярной армии Балхиба, хмурившийся под гребнем, торчавшим у него на шлеме. Феллон знал, почему хмурится Кордак. Капитан был добросовестным солдатом и хотел бы превратить гражданскую гвардию в точный и единый, подобный машине, военный организм. Но какого единства можно было ожидать от столь разнородного состава? Бесполезно было даже пытаться заставить их приобрести мундиры: тотиане, надев одежду поверх своей шерсти, тут же задохнулись бы, и ни один портной в Балхибе не взялся бы шить костюм для исидианина.

— Жуго-й! — крикнул капитан Кордак, и неровная линия проявила некоторое внимание.

Капитан объявил:

— В следующий пятый день состоится тренировочный бой для всех моих героев на западной равнине через час после того, как алые лучи Рокира упадут на нее. Следует захватить с собой…

Капитан Кордак, подобно другим кришнанцам, любил украшать свою речь; даже простые предложения звучали с напыщенной высокопарностью. На этот раз, однако, он был прерван громким возгласом неодобрения своей секции.

— Почему, во имя Хишкака, вы, заржавленные лезвия, воете и скрипите, как старое дерево в бурю? — воскликнул капитан. — Можно подумать по вашему вытью, что вас посылают потрошить слона при помощи метлы?

— Тренировочный бой! — простонал Чаванч, толстый содержатель таверны с улицы Шимад и командир отделения секции. — Зачем нам это? Мы знаем, что один верховой джунга может засыпать весь отряд стрелами, как Кварар засыпал войско Джупулана. Зачем эта глупая игра в солдатиков?

Джунгами балхибцы называли жителей западных степей — воинственных обитателей Квааса, Джаукии или Джерамиса.

Кордак сказал:

— Стыдно, мастер Сванч. Как может представитель нашего мужественного народа так говорить трусливо. Есть чрезвычайный приказ министра, чтобы все отряды гражданской гвардии приняли участие волей-неволей.

— Я отказываюсь, — пробормотал Сванч.

— Отказы не принимаются, — Кордак понизил голос. — Между нами, до моих ушей донесся слух: положение на западе опасное и угрожающее. Камуран из Квааса — пусть Ешт уничтожит его уши — созвал племенные войска и ходит с ними взад и вперед вдоль границ своих огромных владений.

Он произнес «Кваас» как «Квасф», так как в балхибском языке нет дентальных согласных.

— Он не может напасть на нас! — сказал Саванч. — Мы ничем не спровоцировали его, он же поклялся не нарушать договора, заключенного после битвы при Таджроше.

Кордак преувеличенно вздохнул:

— Итак, старая бочка сала, вы считаете, что джунги из Квааса, Сурии, Джаукии стали соблюдать договоры? И мне больше нечего делать сегодня вечером, как спорить с вами? Во всяком случае, таков приказ. Теперь отправляйтесь в обход, и пусть запах винных магазинов не отвратит вас от выполнения ваших обязанностей. Следите, не выходит ли кто ночью из домов горожан. Это могут быть воры. В таких обстоятельствах, когда готовится горячая схватка, цена на металл увеличивается и появляется множество воров.

Мастер Энтон, ваш маршрут включает район улицы Джафал, окружает Сафк, возвращаетесь вы по улице Барфур. Будьте особо бдительны на аллеях вблизи фонтана Кварара. За последние десять ночей там было три случая грабежа и одно убийство: черный позор для нашей бдительной гвардии… Мастер Мокху, ваш маршрут…

Когда каждое отделение получило свой маршрут, они отправились в ночь с алебардами, возвышавшимися под разными углами над телами, закутанными от ночного холода в верхние туники. Хотя времена года выражены на Кришнане менее резко, чем на Земле, суточный перепад температур значителен, особенно в степных районах, где был расположен и Занид.

Отделение Феллона, кроме него, включало еще троих: двух кришнанцев и осирианина. Обычно некришнанец не назначался командиром, но у многоэтнического района Джуру были свои правила.

Задание патрулировать район, в котором находился Сафк, вполне устраивало Феллона. Отделение направилось к улице Джафал и затем двинулось по этой главной улице города, разделившись по двое и внимательно вглядываясь в двери в поисках следов кражи со взломом или других происшествий. Тусклый свет двух из трех спутников Кришнана, Каррима и Голназа, смешиваясь с отблесками пламени железных светильников, установленных на перекрестках, давал вполне приличное освещение. Однажды отделение прошло мимо повозки, заправленной одним шейханом: эта повозка по ночам развозила топливо для светильников.

Феллон слышал, что проект замены этих светильников более эффективными битумными лампами был отвергнут из-за происков магнатов, продававших Заниду топливо.

Время от времени Феллон и его «люди» останавливались, когда их внимание привлекали звуки, доносившиеся из домов. Но в этот вечер ничего незаконного не происходило. Один раз шум объяснился ссорой женщины со своим джагайном; другой случай объяснялся криками пьяной компании.

На своем восточном конце, перед тем, как перейти в площадь Кварара, улица Джафал изгибается. Приблизившись к этому изгибу, Феллон услышал какой-то шум, доносящийся с площади. Отделение двинулось быстрей и, выйдя за угол, обнаружило у фонтана Кварара толпу кришнанцев.

Площадь Кварара (или Гарара, если использовать балхибскую форму этого названия) была не квадратной, а продолговатым, неправильной формы, многоугольником. В одном конце его находился фонтан Кварара, в середине которого возвышалась над толпой статуя этого туземного Геркулеса. Скульптор изобразил Кварара верхом на чудовище. Одной рукой герой сражался с еще одним из чудищ, а другой прижимал к себе одну из своих многочисленных возлюбленных. На другом конце площади громоздилась могила короля Балада, увенчанная статуей этого великого короля, сидевшего в глубокой задумчивости.

Из толпы слышался звон стали, а свет лун отражался в лезвиях, поднятых над головами. Феллон различал отдельные крики:

— Бей грязного ештита!

— Берегись, он нападает!

— В сторону, в сторону!

— Пошли! — скомандовал Феллон, и четверо гвардейцев с алебардами наготове бросились вперед.

— Стража! — крикнул кто-то.

С удивительной быстротой толпа рассеялась, любители дуэлей разбегались в разные стороны, исчезая в прилегающих улицах и аллеях.

— Задержите нескольких свидетелей! — выкрикнул Феллон и побежал к центру беспокойства.

Когда толпа расступилась, он увидел только двоих кришнанцев, сражавшихся мечами у фонтана.

Углом глаза Феллон заметил, что Квон, один из его кришнанцев, поймал крюком алебарды и тащил к себе сопротивляющуюся жертву. Тогда Феллон обратил все свое внимание на сражающихся.

Но, прежде чем он подошел, один из дуэлянтов, удивленный их вмешательством, оглянулся, отведя взгляд от своего противника.

Тот немедленно воспользовался и нанес сильный удар по мечу своего соперника, и меч покатился по булыжнику мостовой. Затем второй боец прыгнул вперед и ударил мечом своего противника по голове.

«Пожалуй, череп треснет», — подумал Феллон. Кришнанец, получивший удар, упал на мостовую. Его убийца наклонился, чтобы добить жертву. Но смертельный удар не был нанесен — помешал Феллон.

С криком ярости дуэлянт повернулся к Феллону. Феллон вынужден был отступать и защищаться, но в это время Кисаса, гвардеец-осирианин, обхватил дуэлянта вокруг талии своими чешуйчатыми руками и швырнул его в фонтан. Плюх!

Тут появился и Квон, таща свидетеля цепью, которую он обернул вокруг его шеи. Когда разъяренный дуэлянт, подобно морскому богу, появился из воды фонтана, Кисаса вновь охватил его, вытащил из воды и тряс до тех пор, пока ярость того не уменьшилась.

— Он пьян, — свистящим голосом сказал осирианин.

В этот момент появился второй кришнанский гвардеец, запыхавшись и стаскивая с крюка своей алебарды куртку:

— Мой сбежал.

Феллон наклонился к лежащему на булыжниках кришнанцу, но тот вдруг застонал и сел, ощупывая рукой окровавленную голову. Осмотр показал, что концы его тюрбана смягчили удар и уменьшили его силу.

Феллон помог раненому кришнанцу встать на ноги, сказав:

— Этот тоже пьян. Что говорит свидетель?

— Я все видел, — закричал свидетель. — И почему вы схватили меня? Я пошел бы добровольно. Я всегда на стороне закона.

— Я знаю, — сказал Феллон. — Когда вы бежали от нас, это был всего лишь обман зрения. Рассказывайте!

— Тот, что с разрубленной головой, сэр, ештит, а второй — приверженец нового культа, называемого кришнанской наукой. Они начали спорить в таверне Разджуна; научник утверждал, что зла вообще не существует, поэтому не нужны ни Сафк, ни храмы Ешта, ни вообще культ Ешта. Ну, ештит оскорбился и вызвал его…

— Он лжет! — закричал ештит. — Я не делал вызова и лишь защищался от подлого нападения этого труса…

«Этот трус», очистив от воды дыхательное горло, закричал:

— Сам лжешь! Кто выплеснул мне в лицо стакан вина? Разве это не вызов?..

— Это было лишь вежливое доказательство моей правоты, ты, сын Мянды Отвратительного! — Ештит, покрытый засыхающей кровью, взглянул на Феллона и обратил свой гнев против землянина. — Существо с Земли отдает приказы балхибцу в его собственной же столице! Почему вы не убираетесь на свою планету? Почему развращаете веру наших предков своими губительными ересями?

Феллон спросил у гвардейцев:

— Вы сумеете втроем отвести этого богослова и его противника в Дом Правосудия?

— Конечно, — сказал кришнанский гвардеец.

— Тогда отправляйтесь. Я встречу вас на учебном манеже, когда начнется второй обход.

— Почему вы уводите меня? — завопил свидетель. — Я скромный законопослушный горожанин. Меня можно вызвать в любое время.

— Если ваша личность будет установлена в Доме Правосудия, — ответил Феллон, — вас отпустят.

Феллон наблюдал, как они покидают площадь Кварара под звон наручников дуэлянтов. Он радовался, что не пошел с ними: это была прогулка в добрых три хода, а омнибусы в это время уже не ходили.

Но больше он радовался возможности в одиночестве приблизиться к Сафку. В своем теперешнем официальном положении он вызовет меньше подозрений. Похоже, что ему везет.

Энтони Феллон взял алебарду на плечо и двинулся на восток. Когда он прошел несколько кварталов, из-за низких крыш окружающих домов появилась верхушка Сафка. Сооружение, как знал Феллон, находилось на границе районов Джуру и Бача. В районе Бача были расположены все остальные храмы Занида. Главным занятием Бача была религия, так же как главным занятием района Изанду было ремесло.

Балхибское слово «Сафк» обозначало название семейства маленьких кришнанских беспозвоночных, частично водных, частично наземных. Обычный наземный сафк был похож на земную улитку со спиральной раковиной, но передвигался не только на слизи, смазывающей ей путь, но и благодаря множеству крошечных ног.

Собственно Сафк представлял собой огромный конический зиккурат, сложенный вручную из плит джадента, в сто пятьдесят метров высотой, со спиральным желобком, имитирующим раковину живого сафка. Происхождение его терялось в бесконечных эпохах кришнанской истории. В период строительства городов, последовавший за падением Калвмской империи под ударами варваров Варастумы, вокруг Сафка вырос город Занид, и вскоре беспорядочные груды домов заслонили Сафк. Великий предшественник Кира король Балад приказал снести дома перед монументом и разбить на их месте парк.

Феллон вступил в этот парк и двинулся вдоль гигантской окружности Сафка, внимательно прислушиваясь и рассматривая сооружение, как бы пытаясь усилием воли проникнуть через его стены.

Однако делать этого было нельзя. Многочисленные грабители на протяжении последних тысячелетий неоднократно пытались пробиться через эти стены, но отступали перед твердостью джадента. Сафком с того времени, как велись исторические записи, владели жрецы Ешта.

Сафк был не единственным сооружением, посвященным культу Ешта; в Луссаре, Малмадже и других городах Балхиба были меньшие храмы. А за парком, к востоку, на границе с районом Бачу, Феллон различал увенчанное куполом здание церкви Ешта. Они использовались для меньших служб, куда допускались все. Там же находились учебные помещения для новообращенных. Но жрецы Ешта допускали мирян в большое здание только в исключительных случаях, и то только членов своей секты.

Феллон подошел ко входу, соответствовавшему отверстию раковины живого сафка. Лучи Каррима отразились в больших бронзовых дверях, которые, как утверждали, поворачивались на алмазных шарах. На них все еще виднелись следы тщетных атак солдат Руза, со времен которых прошло сто кришнанских лет. Что-то белое слева от двери привлекло внимание Феллона.

Он подошел ближе. Ни звука не доносилось изнутри, пока он не приложил ухо к бронзовой поверхности. Тогда он услышал слабый звон или гул, ритмично повторявшийся, но слишком заглушенный расстоянием и толщиной каменной стены, чтобы можно было определить, был ли это звук барабана, колокола или ударов о наковальню. Через некоторое время все смолкло, затем началось опять!

Феллон перестал размышлять об этом — если ему удастся попасть внутрь, разгадка звуков будет найдена — и обратил внимание на белый предмет, который оказался несколькими листками местной кришнанской бумаги, прикрепленной к своеобразной доске объявлений. На верху доски были слова:

ДАКХТ ВА-ЕШТ ЗАНИДО

(Собор Ешта в Заниде)

Феллон, не слишком искусный в балхибском письме, принялся изучать листки. Слово «Ешт» было легко узнать, так как, изображенное балхибскими печатными или прописными буквами, оно выглядело как ОУ62, хотя и читалось справа налево.

Он стремил взгляд на листки. Наибольший из них был озаглавлен: «Программа службы», но, несмотря на яркий свет лун, он не смог разобрать напечатанного ниже (когда я был моложе, подумалось ему, я бы прочел это). В конце концов он вытащил кришнанскую зажигалку и зажег ее.

Потом Феллон достал маленький блокнот и карандаш и скопировал все написанное.

Глава 4

Когда Феллон явился в дежурное помещение учебного полигона, капитан Кордак сидел за письменным столом — его увенчанный гребнем шлем стоял на полу, на носу у капитана были очки в черной оправе — и он что-то писал при свете лампы. Он взглянул поверх очков на Феллона:

— Мастер Энтон! А где ваше отделение?

Феллон рассказал ему обо всем.

— Хорошо. На этой площади такое бывает часто. Садитесь. — Капитан взял кувшин и наполнил кружку шурабом. — Мастер Энтон, вы джагайн Гази эр-Доукх?

— Да. Но откуда вы знаете?

— Вы говорили кое-кому.

— А вы знаете ее, сэр?

Кордак вздохнул:

— Да. В прежние времена я сам стремился к этой роли. Я горел страстью, как озеро с лавой, но потом была война, ее брат был убит, а я потерял ее из виду. Могу я рассчитывать на ваше гостеприимство для возобновления нашего знакомства?

— Конечно, в любое время. Буду рад вас видеть.

Феллон взглянул на дверь и увидел своих гвардейцев. Они возвращались, доставив дуэлянтов и свидетеля в Дом Правосудия. Он сказал им:

— Дайте вашим костям отдохнуть, друзья, потом отправимся в следующий обход.

Отделение отдыхало и пило шураб с четверть часа. Потом явилось с обхода другое отделение, и Кордак отдал приказ команде Феллона на следующий обход:

— Пойдете по улице Барфур, потом осмотрите границу района Думу: банды негодяев наводнили восточную часть Думу…

Думу, южный район Занида, был известен как главная квартира городских преступников. Жители других районов громко кричали о том, что преступники подкупили стражу в своем районе и потому действуют открыто. Стража отрицала это обвинение, указывая на недостаток гвардейцев.

Отделение Феллона миновало улицу Барфур и двигалось по зловонной дороге, отделявшей район Думу, когда шум впереди заставил Феллона остановиться и приказать своим гвардейцам двигаться вперед осторожно. Выглянув за угол, он увидел горожанина, прижатого к стене тремя фигурами. Одна из них угрожала жертве арбалетом, другая — мечом, а третья отбирала у него кошелек и кольца. Грабеж, очевидно, только что начался.

Это был редкий шанс. Обычно отделение гвардейцев заставало на месте лишь жертву — мертвую на булыжниках или живую и обвинявшую городскую стражу в беззаконии.

Понимая, что если они направятся прямо к грабителям, те исчезнут в путанице домов и аллей, прежде чем они подоспеют, Феллон прошептал Кисасе:

— Обойди квартал и напади на них с другой стороны. Беги изо всех сил. Когда мы тебя увидим, мы тоже выбежим.

Кисаса исчез как тень. Феллон слышал слабый звук, с которым когти осирианина скребли о булыжник, когда динозавроподобный гвардеец убегал со скоростью ветра. Феллон знал, что Кисаса может перегнать и землянина, и кришнанца, иначе он не послал бы именно его. Грабеж длится недолго, но за это время осирианин сумеет обогнуть квартал.

Вновь, на этот раз громче, раздался шум и скрежет когтей, и осирианин появился из-за противоположного угла.

— Вперед! — скомандовал Феллон.

При звуках их приближения грабители достаточно смутились. Феллон услышал щелчок курка арбалета, но в темноте не мог сказать, кто стрелял и в кого. Не было признаков того, что стрела попала в цель.

Грабители бросились бежать. Кисаса на своих птичьих ногах догнал вооруженного арбалетом грабителя и бросил его ничком на землю.

Высокий стройный грабитель с мечом пришел в себя от неожиданности и побежал к Феллону, но потом затормозил. Феллон с алебардой наготове шагнул вперед, услышал звон стали и дрожание рукояти от сильного удара. Двое кришнанских гвардейцев побежали за третьим грабителем, который уносил добычу: тот мимо Кисасы проскользнул в аллею.

Феллон парировал удар меча своей алебардой, прыгнул вперед, внимательно следя за своим противником, который свободной рукой ухватил древко алебарды и старался ее вырвать. По счастливой случайности он ударился рукой с мечом о стену дома. Меч упал на тротуар, а грабитель бросился бежать. Видя, что догнать этого долговязого мошенника не удастся, Феллон метнул ему вслед свою алебарду. Острие ударило того в спину. Грабитель пробежал еще несколько шагов, потом зашатался и упал.

Феллон подбежал к нему, вытаскивая рапиру, но, подойдя ближе, увидел, что грабитель лежит ничком и кашляет кровью. Двое кришнанцев вернулись, на все лады ругая ускользнувшего третьего грабителя. Они принесли кошелек горожанина, брошенный грабителем, но не смогли вернуть колец, и ограбленный громко бранил их за нерасторопность.

Рокир посылал свои красные лучи над крышами домов Занида, когда Энтони Феллон со своим отделением вернулся с последнего обхода. Они поставили алебарды в стойку и выстроились, чтобы получить номинальную плату, которая полагалась им за каждое ночное дежурство.

— На сегодня работа окончена. Не забудьте об учебном бое, — сказал Кордак, передавая каждому по серебряной монете в четверть карда.

— Что-то говорит мне, — пробормотал Феллон, — что неизвестная болезнь уложит весь наш отряд накануне маневров.

— Клянусь кровью Кварара, этого не случится! Командиры отделений будут отвечать за явку своих людей.

— Я плохо чувствую себя, сэр, — с улыбкой сказал Феллон, кладя в карман монету.

— Дерзкий шут! — выпалил Кордак. — Я не знаю, почему мы терпим твое нахальство?.. Но вы не забыли, о чем мы говорили с вами ночью, друг Энтон?

— Нет, нет, я все подготовлю… — Феллон, уходя, сделал прощальный жест своим гвардейцам.

Феллон считал себя глупцом за то, что проводил одну из каждых своих десяти ночей таким образом за ничтожную плату. Он был очень своевольным и небрежным, чтобы удовлетворить военную машину, желая командовать, но не желая подчиняться. Как чужеземец, он вряд ли мог рассчитывать на высокое место в балхибской регулярной армии.

Но он продолжал носить нарукавную повязку гражданской гвардии. Почему? Потому что мундир сохранял для него какое-то детское очарование. Таская свою алебарду по пыльным улицам Занида, он сохранял иллюзию, что является потенциальным Александром Македонским или Наполеоном Бонапартом. В его положении он цеплялся за любую возможность самоутверждения.

Гази спала, когда он добрался до дома, продолжая мучительно размышлять над проблемой Сафка. Когда он ложился, она проснулась.

— Разбуди меня в конце второго часа, — пробормотал он и мгновенно уснул.

Немедленно, как ему показалось, Гази начала трясти его за плечи, говоря, что пора вставать. Он спал всего лишь три земных часа. Но пришлось вставать, чтобы успеть выполнить все, что он наметил на этот день. Зная, что придется выступать и на суде, он надел свой лучший костюм, торопливо проглотил завтрак и вышел в яркое сияние утреннего солнца и направился к постоялому двору Ташин.

Район Авад начинался грудой трущоб, граничивших с районом Джуру до ворот Балада. За трущобами находился стадион и район Сахи, где в основном жили актеры и художники. Постоялый двор Ташин, расположенный у городской черты в западной части района Авад, представлял собой группу строений, окружавших, как и в большинстве балхибских домов, круглый центральный двор.

В это утро двор был заполнен фигурами циркачей и актеров, постоянных обитателей Ташина. Канатоходец натянул веревку по диагонали от одного угла двора к другому и взбирался на него, помахивая для равновесия зонтом. Трио акробатов подбрасывали друг друга. В противоположном углу фокусник репетировал свои номера. Певец выводил рулады; что-то читал актер, живо жестикулируя.

Феллон спросил содержателя двора:

— Где найти ясновидца Туранжа?

— Второй этаж, комната 13. Направо.

Переходя через двор, Феллон столкнулся с одним из акробатов. Выпрямившись, акробат поклонился, сказав:

— Тысяча извинений, мой добрый сэр! Вино Ташина подкосило мои ноги. Послушайте, не с вами ли мы пили на вчерашнем празднике?

Одновременно с разных сторон подошли остальные два акробата. Человек, толкнувший Феллона, продолжал что-то говорить, а другой дружески положил ему руку на плечо. Феллон скорее почувствовал, чем увидел маленький острый нож, которым третий хотел срезать его кошелек.

Не переставая улыбаться, Феллон плечами раздвинул кришнанцев, сделал шаг вперед, повернулся и выхватил рапиру. Теперь он стоял лицом к лицу со всеми тремя в боевой позиции. Он чувствовал некоторое удовлетворение своим проворством.

— Прошу прощения, джентльмены, — сказал он, — но у меня назначено свидание. А деньги мне нужны самому.

Он быстро осмотрел двор. При словах Феллона раздался взрыв насмешливого хохота. Тройка мошенников переглянулась и направилась к воротам. Феллон вложил оружие в ножны и продолжил свой путь. Если бы он попытался задержать воров или хотя бы позвать на помощь стражу, его жизнь не стоила бы и медного арзу.

Феллон отыскал на втором этаже тринадцатую комнату. В ней он увидел Квейса из Бабаала, вдыхавшего пахучий запах раманду с маленькой жаровни.

— Ну? — спросил он, не поднимая глаз.

— Я обдумал сделанное вами вчера предложение.

— Какое предложение?

— Имеющее отношение к Сафку.

— О, только не говорите, что длительные размышления придали вам храбрости.

— Возможно. Я хочу когда-нибудь вернуться на Замбу, вы знаете. Но из-за несчастной тысячи кардов…

— А какова ваша цель и цена?

— Пять тысяч будет достаточно.

— Что? Тогда уж просите всю сокровищницу Камурана. Может, я смогу увеиличить эту сумму на сотню кардов…

Они торговались и торговались; наконец, Феллон добился половины требуемого, включая аванс в сотню кардов. Двадцати пяти сотен кардов недостаточно, чтобы вернуть ему трон, как он знал, но это будет только началом. Он сказал:

— Все закончится хорошо, мастер Кв… Туранж, за одним исключением.

— Каким именно, сэр?

— В делах такого рода вряд ли разумно полагаться на слово. Вы меня понимаете?

Квейс поднял брови и антенны.

— Сирраж! Вы намекаете, что я, верный слуга великого Гхуура Квааса, обману вас? Клянусь носом Тиазана, такое оскорбление нельзя простить!

— Спокойно, спокойно! В конце концов, я сам обманывал других не раз.

— В это, землянин, я охотно верю, хотя и плачу вам безрассудно аванс.

— Я имел в виду передачу денег какому-нибудь третьему лицу, достойному доверия.

— Держателю ставок? Гм. Идея неплохая, сэр, но у нее два слабых места, а именно: не думаете ли вы, что я ношу с собой такие соблазнительные суммы? Кроме того, где вы найдете нужного человека, учитывая пылкую «любовь» балхибцев к Кваасу?

Феллон улыбнулся:

— На днях я кое-что сообразил. У вас есть в Заниде банкир.

— Нелепость!

— Вовсе нет, если только вы не держите свои деньги где-нибудь закопанными в землю. Дважды, имея дело со мной, вы отправлялись за деньгами. Каждый раз вы отсутствовали не более двух часов. Вряд ли вам хватило бы этого, чтобы добраться до Квааса, но вполне достаточно, чтобы навестить кое-кого в Заниде. И я знаю, кто это был.

— В самом деле, мастер Энтон?

— В самом деле. Кто же в Заниде может служить для вас банкиром? Конечно, какой-нибудь финансист, который не любит короля Кира. Я начал припоминать, что мне известно о банкирах Занида, и вспомнил, что несколько лет тому назад Кастамбанг эр-Амирут поссорился с доуром. Кир решил, что все его посетители должны приближаться к нему босиком. Кастамбанг не мог этого сделать, так как, упав с моста, повредил ногу и передвигался только с помощью своих ортопедических ботинок. За несколько лет до этого он дал Киру взаймы несколько сотен тысяч кардов, и Кир воспользовался случаем, чтобы наложить на Кастамбанга соответствующий штраф. С тех пор Кастамбанг не имел никаких дел с доуром и не посещал его двор. Логично считать, что он и есть ваш банкир. Если же он сейчас не является вашим банкиром, то может быть им. В любом случае мы можем использовать его как хранителя денег.

Феллон откинулся, сложил руки за голову и триумфально улыбнулся. Квейс размышлял, положив подбородок на руку, потом сказал:

— Я ничего не утверждаю, но должен признать, что вы неплохой наблюдатель, мастер Энтон. Вы смогли бы украсть сокровища Дакхака у него из-под носа. Прежде чем мы отправимся дальше по зловещему берегу Зунгу, соединяющего небо с землей, скажите мне, как вы собираетесь проникнуть в Сафк?

— Я подумал, что если мы заключим соглашение с Кастамбангом, он, возможно, укажет нам человека, знающего расположение помещений и порядок церемоний. Например, это может быть бывший жрец Ешта, изменивший культу, — такие существуют, хотя они, конечно, скрываются. Если мы найдем такого человека, он сможет рассказать…

Квейс прервал его:

— Рассказать нам, что происходит внутри Сафка? Ха! Зачем же мне тогда платить вам? Вы же ничем не рискуете. Я сам смогу заплатить этому жрецу.

— Я не кончил, — холодно сказал Феллон. — Я собираюсь сам осмотреть Сафк, а не передавать вам сообщения, основанные на слухах и пересказах. Но, согласитесь, у меня будет больше шансов остаться живым, если я буду хоть что-то знать заранее. И, больше того, если этот жрец расскажет нам подробности ритуала Ешта, я смогу пробраться в храм, переодевшись, и принять участие в службе… Ну, подробности излагать не буду, но теперь вы имеете представление о том, что я собираюсь делать.

— Ну что ж, — Квейс зевнул, заставив невыспавшегося Феллона последовать его примеру. — Увы! Вы прервали такой мой чудесный сон. Но долг превыше наслаждений, мой мастер. Идемте.

— К Кастамбангу?

— Конечно.

Глава 5

На улице Квейс окликнул Квизун — балхибский наемный экипаж. Настроение Феллона поднялось. Он уже давно не мог позволить себе прогулку в экипаже, а контора Кастамбанга находилась в торговом районе Кхарджу, в дальнем конце города.

Вначале они проехали зловонные переулки Авада, затем через северную часть Изанду. Слева от них были пышные театры Сахи, а справа — суета ремесленного Изанду. От работавших кузниц доносился дым, а шум молотков, сверл, напильников, пил и других инструментов сливался в постоянный гул. Они проехали ряд широких улиц и попали в небольшой парк, где ветер из степей поднимал маленькие пыльные вихри.

Наконец, они оказались в тесном великолепии Кхарджу с его магазинами и торговыми конторами. Когда они повернули на юго-восток, перед ними появился холм, увенчанный древним замком королей Балхиба.

— Кастамбанг, — сказал Квейс, указывая своей тростью.

Феллон великодушно позволил Квейсу заплатить извозчику — в конце концов у мастера-шпиона была возможность покопаться в бездонном кошельке Гхуура Квааса — и последовал за Квейсом в здание. Здесь был обычный привратник и обычный центральный двор, украшенный фонтанами и статуями из далекого Катай-Джогорая.

Кастамбанг, которого Феллон никогда не встречал раньше, оказался не совсем обычным кришнанцем с волосами не зеленого, а скорее желтого цвета и с изборожденным глубокими и резкими морщинами лицом. Его огромное тело было завернуто в ярко-красную тогу в стиле сурусканда. Квейс после обычной церемонии приветствия сказал:

— Сэр, мы хотели вы поговорить наедине.

— О, — сказал Кастамбанг, — это можно устроить.

Не изменяя выражения лица, он ударил в небольшой гонг, висевший на стене. Человек с хвостом, выходец из Колофтских болот Микарданда, просунул голову в комнату.

— Подготовь логово, — сказал банкир, а затем обратился к Феллону. — Не хотите ли, землянин, сигару? Место скоро будет готово.

Сигара оказалась великолепной. Банкир сказал:

— Вы были на нашем празднике, мастер Туранж?

— Да, сэр. Я был в театре прошлым вечером, третий раз в своей жизни.

— Что показывали?

— «Печальную трагедию королевы Деджанай из Квириба» Саккиза, в 14-ти актах.

— Она понравилась вам?

— Только до десятого акта. После этого пьеса начала повторяться. Больше того, сцена была так завалена трупами, что актеры с трудом пробирались по ней…

Квейс зевнул. Кастамбанг сделал презрительный жест:

— Сэр, этот Саккиз из Руза — один их тех современных писателей, которые, не зная, что сказать, говорят ерунду, но в наиболее эксцентричной манере. Вы бы лучше посетили классические пьесы, например, «Заговорщиков» Харианина, которую будут представлять завтра вечером.

В этот момент вновь появился колофтианин, сказавший:

— Готово, хозяин.

— Пойдемте, господа, — сказал Кастамбанг, вставая.

Стоя, он производил менее внушительное впечатление, так как был коротконог и передвигался с трудом, подпрыгивая и прихрамывая. Он провел их через зал к занавешенной двери, около которой стоял хвостатый колофтианин. Лакей отворил дверь, и Кастамбанг жестом пригласил их входить. Они вступили в большую клетку, укрепленную на столбе. Клетка вдруг начала спускаться, а сверху послышался скрип зубчатого колеса. Кастамбанг выжидательно поглядывал на своих гостей, но потом разочарованно сказал:

— Я забыл, мастер Энтон. На Земле вы, конечно, привыкли к лифтам?

— Конечно, — сказал Феллон. — Но это прекрасное новшество. Напоминает лифты в маленьких французских гостиницах на Земле, но те используются лишь для подъема.

Лифт с шумом остановился на большой кожаной подушке на дне углубления. Лифт Кастамбанга после Сафка был наибольшей достопримечательностью Занида, и Феллон слышал о нем раньше. Подъем его осуществлялся двумя дюжими колофтианинами при помощи системы блоков, а спуск тормозился грубым тормозом. Феллон подумал, что когда-нибудь лифтеры утратят бдительность и обрушат своего хозяина на дно с грохотом. А тем временем новоизобретенное приспособление частично возмещало недостаточную подвижность банкира.

Кастамбанг провел гостей через тускло освещенный зал и несколько коридоров к большой двери из дерева конг, перед которой стоял арбалетчик с заряженным оружием. Феллон заметил поперечный разрез в полу длиной в несколько метров перед дверью. Взглянув вверх, он увидел такой же разрез в потолке. Через разрезы можно было опустить решетку. Арбалетчик открыл дверь, в которой оказалось несколько амбразур, прикрытых сдвигающимися металлическими плитами, и они оказались в небольшой комнате с несколькими дверями. Колофтианин стоял перед одной дверью с дубинкой, усеянной шипами.

Эта дверь вела в соседнюю маленькую комнату, где находился человек в облачении микардандского рыцаря с обнаженным мечом. А оттуда еще одна дверь вела уже непосредственно в логово — подземное помещение из огромных каменных плит с единственной дверью и несколькими вентиляционными отверстиями в потолке.

На каменном полу стоял большой стол из дерева конг, инкрустированный другими породами дерева с изображением стилизованной раковины сафка среди сложных узоров. Вокруг него — дюжина стульев из того же материала. Феллон был рад, что поселился среди балхибцев, которые используют стулья, в то время как другие кришнанские народы садятся на корточки или складывают ноги наподобие йогов. Его же суставы были мало приспособлены к такой гимнастике.

Они сели. Колофтианин встал у двери.

— Во-первых, — сказал Квейс, — я прошу принести две с половиной тысячи кардов в золоте за мой счет.

Кастамбанг поднял свои антенны:

— Вам говорили, что банкирский дом Кастамбанга испытывает финансовые трудности? В таком случае, могу вас заверить, что это ложь!

— Вовсе нет, сэр. У меня есть цель.

— Хорошо, мой добрый сэр, — сказал Кастамбанг, начиная писать записку. — Очень хорошо.

Он отдал записку колофтианину, который поклонился и исчез. Квейс сказал:

— Мастер Энтон обещает мне… нам нужно составить обязательство. Он расскажет мне, что происходит в Сафке…

Квейс сообщил еще несколько подробностей, добавив, что деньги будут выплачены Феллону после выполнения задания. Колофтианин вернулся и со звоном поставил мешок, весивший около семи килограммов. Кастамбанг развязал его и вывалил монеты на стол.

Феллон затаил дыхание и с трудом удержался от того, чтобы не наклониться над грудой монет и с жадностью глядеть на них. Человек может прожить всю жизнь на Земле и не увидеть золотой монеты. Но вот здесь, на Кришнане, монеты все еще делаются из тяжелого блестящего металла, который заставляет сердца биться — настоящие монеты в древнем смысле — не кусочки ничего не стоящей бумаги. Республика Микарданд однажды, узнав о земном обычае, попыталась выпустить бумажные деньги, но безудержная инфляция настроила все остальные государства против выпуска бумажных денег.

Феллон осторожно взял одну десятикардовую монету и принялся осматривать ее при желтом свете лампы, поворачивая ее, как бы из интереса к экзотической вещи, нежели к золоту, из-за которого он готов был лгать, воровать, убивать — ради трона, который он решил вернуть себе во что бы то ни стало.

— Устраивают вас эти монеты, мастер Энтон? — спросил Кастамбанг. — Удобно будет вам их использовать?

Феллон вздрогнул: он находился в своеобразном трансе при виде золота. Он взял себя в руки, сказав:

— Конечно. Во-первых, прошу выплатить мне мою сотню… Спасибо. Теперь давайте составим письменное обязательство. Ничего компрометирующего, только чек от мастера Туранжа.

Квейс сказал:

— Как же предупредить моего друга, чтобы он не выдавал денег, если задание не будет выполнено?

Кастамбанг сказал:

— В Балхибе мы обычно разрываем чек на две части и даем половинки каждому партнеру. Каждая половина не имеет силы без другой. В данном случае, я думаю, нужно разорвать на три части.

Кастамбанг открыл ящик стола, достал пачку бланков и начал заполнять один из них. Феллон сказал:

— Оставьте место для имени в чеке. Я заполню его позже.

— Почему? — спросил банкир. — Это небезопасно, так как любой мошенник сможет поставить свое имя.

— Возможно, я приму другое имя. И если документ разделен на три части, то это не опасно. У вас ведь есть счет в банках Талупа и Фоска в Маджбуре?

— Конечно, сэр.

— Тогда укажите, что деньги могут быть получены и там.

— Зачем, сэр?

— Возможно, после выполнения этой работы я отправлюсь в путешествие, — сказал Феллон. — И я не хотел бы везти все это золото с собой.

— Да, те, кто имеет дело с мастером Туранжем, часто отправляются в путешествия.

Кастамбанг сделал надпись на чеке. Когда Квейс подписал его, Кастамбанг сложил его и осторожно разорвал на три части. По одной части дал каждому из посетителей, а третью положил в ящик стола.

Феллон спросил:

— В случае спора вы согласитесь быть судьей, Кастамбанг?

— Если мастер Туранж согласен, — ответил банкир. Квейс кивнул в знак согласия.

— В таком случае, — сказал Кастамбанг, — мы еще раз встретимся здесь, чтобы завершить дело. Тогда я смогу решить, выполнил ли мастер Энтон свое обещание. Если я решу, что выполнил, он сможет получить свое золото или все три части чека и взять это свое золото в шумном Маджбуре.

— Хорошо, — сказал Феллон. — А теперь чем вы можете мне помочь в осуществлении этого дела?

— Чем? — подозрительно спросил Кастамбанг. — Я всего лишь банкир, сэр, а не крадущийся интриган.

Феллон поднял руку.

— Нет, нет! Но я удивился бы, если бы вы, с вашими обширными связями, не знали кого-нибудь, знакомого с обрядами службы Ешта.

— А! Вот что вы имеете в виду! Да, у меня действительно обширные связи. Да, сэр, очень обширные… Позвольте мне подумать. — Кастамбанг сложил пальцы вместе. — Да, сэр, я знаю одного. Но он не сможет рассказать вам секреты Сафка, потому что он никогда в нем не был.

— Откуда же он тогда знает ритуал?

Кастамбанг хихикнул:

— Очень просто. Он был жрецом Ешта в Луссаре, но под влиянием земного материализма сбежал, сменил имя, чтобы скрыться от мести, и поселился в Заниде; здесь он стал ремесленником. Так как, кроме меня, никто не знает его прошлого, я, за некоторое вознаграждение, смог бы убедить его кое-что рассказать вам…

— Вознаграждение за счет мастера Туранжа, — сказал Феллон, — а не за мой счет.

Квейс возразил, но Феллон стоял на своем, рассчитывая на то, что необходимость получения информации победит скупость жадного кваасца. Он оказался прав, и вскоре мастер-шпион и банкир договорились о сумме вознаграждения. Феллон спросил:

— Кто же этот сбежавший жрец?

— Клянусь Бакином, так я вам и сказал его имя! Чтобы вы взяли его в руки. Нет, мастер Энтон, нет, он будет моим козырем, не вашим. Больше того, он никогда не согласится раскрыть свое прошлое.

— Как же тогда?

— Сделаем так. Завтра в моем городском доме прием, будет много приглашенных…

Кастамбанг протянул карточку с приглашением.

— Спасибо, — сказал Феллон, с деланным безразличием спрятав карточку и не взглянув на нее. Кастамбанг объяснил:

— Вы оба будете в масках одни в комнате и никто не будет знать своего собеседника, что исключит предательство. Найдется ли у вас маскировочный костюм?

— Найду, — сказал Феллон, мысленно обозревая свой гардероб. Этот шанс доставит развлечение Гази и прекратит ее жалобы, что он никуда не водит ее.

— Хорошо, — сказал банкир. — Итак, завтра в начале двенадцатого часа. Не забудьте, двенадцатый час.

Кришнанские законы, возможно, уступают земным в разработанности, но никто не может отказать им в быстроте действия. Дуэлянты были признаны виновными в нарушении общественного порядка и уплатили за это штраф, чтобы избежать более серьезного наказания.

Выходя, ештит по имени Джиредж остановился у скамьи свидетелей, на которой сидел Феллон.

— Мастер Энтон, примите мои извинения за вчерашние грубые слова. Придя в себя, я сообразил, что именно вы своей алебардой предотвратили удар, которым проклятый кришнанский научник собирался проткнуть меня. Благодарю вас за спасение моей жизни.

Феллон жестом остановил его:

— Все в порядке, старина; я лишь выполнял свои обязанности.

Джиредж кашлянул:

— Чтобы искупить мою невоспитанность, не разрешите ли вы в знак моей благодарности выпить со мной квада?

— С удовольствием, если вы подождете, пока разберут следующее дело.

Ештит согласился, и Феллон был вызван как свидетель по делу о грабеже (один из грабителей, которого он ударил алебардой, был тяжело ранен, второго не обнаружили). Грабитель, пойманный на месте преступления, был допрошен и признан виновным.

Судья сказал:

— Уведите его и пытайте, пока он не назовет сообщника, потом отрубите ему голову. Следующий случай.

Феллон отправился с ештитом Джиреджем, — он поддерживал подобные контакты, надеясь получить нужные сведения. Они направились в таверну, где подкрепили свои силы, пока Джиредж многословно выражал свою благодарность. Он сказал:

— Вы не только спасли жителя нашего святого, хотя и ветреного города, мастер Энтон, от безвременного и несправедливого конца — вы спасли своего коллегу-гвардейца.

— Разве вы тоже в гвардии?

— Да, сэр, и даже в том же районе Джуру, что и вы.

Феллон недоверчиво взглянул на него.

— Это неправда. Я не встречал вас на сборах и учениях, а я никогда не забываю увиденных мною…

Последнее не было хвастовством. У Феллона была феноменальная память на имена и лица, и он знал гораздо больше жителей Занида, чем многие из горожан.

— Я выполняю специальное задание, сэр.

— Что же вы делаете?

Ештит хмуро посмотрел на него:

— О, я дал слово хранить тайну и не могу ответить на ваш вопрос, прошу меня простить. Я скажу только, что охраняю дверь.

— Дверь? — переспросил Феллон.

— Да, дверь. Но вы никогда не узнаете, где она находится и куда ведет.

— Интересно. Но послушайте: если эта дверь действительно так важна, почему же правительство использует для ее охраны вас? Прошу прощения, конечно. Но я думаю, они скорее поставили бы кого-нибудь из личной охраны Кира.

— Так они и делали, — сказал Джиредж с удовлетворением. — Но в начале этого года начались волнения на границах с Кваасом, и все регулярные войска были отправлены туда. Гвардия Кира уменьшилась больше чем наполовину, самые опытные воины разосланы частью на границы, частью на сборы новых рекрутов. Поэтому министр Чабарианин отправил на этот пост надежных гвардейцев моей веры, чтобы занять место солдат.

— Но какое отношение к этому имеет ваша религия?

— Потому что только ештит — но молчок, я и так сказал слишком много. Лучше выпейте, мой земной друг, и не пачкайте свой нос, суя его в чужие дела.

Это было все, что смог узнать Феллон от Джиреджа, хотя тот обнимал Феллона, клялся ему в дружбе и обещал отплатить в будущем благодарностью.

Глава 6

— Гази! — позвал Энтони Феллон, входя в свой дом.

— Что? — послышался раздраженный голос изнутри.

— Накинь платок, моя прелесть, мы отправляемся за покупками.

— Но я уже закупила все необходимое на сегодня…

— Нет, не вульгарная пища. Мы идем покупать тебе наряд.

— Опять напился? — спросила Гази.

— И это благодарность за щедрое приглашение? Нет, дорогая. Веришь или нет, но мы приглашены на прием.

— Что? — Гази появилась, упершись кулаками в бока. — Энтон, если это твоя очередная дурацкая шутка…

— Шутка? Взгляни сама.

Он протянул ей приглашение. Гази обняла Феллона:

— Мой герой! Как тебе удалось его достать? Ты его украл, наверное?

— В чем это ты меня подозреваешь? Кастамбанг сам дал мне его своей короткой толстой рукой, — Феллон распрямил позвоночник. — Прием завтра вечером, поэтому идем.

— Что за спешка?

— Разве ты не помнишь — сегодня день купания. Надо хорошенько вымыться перед приемом. Ты ведь не хочешь, чтобы джагайни банкира рассматривала тебя в лорнет?.. Захвати мыло.

— Единственная стоящая вещь, которую вы, земляне, принесли на Кришнан, — сказала она, начиная суетиться. — Увы! В этих лохмотьях мне даже стыдно заходить в магазины, чтобы купить лучшую одежду. А у тебя, правда, есть деньги для таких безрассудных трат?

— Не беспокойся. Денег хватит.

Они двинулись по городу мимо Сафка. Феллон лишь один раз взглянул на чудовищное сооружение, не желая показывать интереса к нему при Гази. Потом они миновали Дом Правосудия, где только что насадили на острия головы казненных сегодня уголовных преступников. Под каждой головой мелом было написано имя преступника и его вина.

И вот они в Кхарджу, где топот копыт шестиногих эайсов, развозивших экипажи с богатыми покупателями, смешивался с криками газетчиков, продающих «Рашм», с воплями уличных торговцев, расхваливающих свой товар, с шелестом плащей и юбок, со звоном ножен, со слабым звяканьем браслетов и других ювелирных изделий, — и над всем этим вздымались округлые ритмические предложения гортанной резонирующей балхибской речи.

В Кхарджу Феллон разыскал первоклассное заведение Веквира и смело вошел в полупустое помещение. В этот момент Веквир собственноручно показывал что-то украшенное оборками джагайни наследного дашта Квеба в то время как сам дашт сидел на табуретке и ворчал по поводу цены. Веквир взглянул на Феллона, поднял антенны в знак того, что узнал его, и вновь обернулся к покупательнице. Помощница Веквира, молодая женщина, подошла и выжидательно посмотрела на Феллона, но тот взмахом руки отослал ее.

— Я хочу, чтобы нас обслужил сам хозяин, — сказал он. С покорным видом благовоспитанная помощница отступила, а Феллон прошептал на ухо Гази. — Перестань пялиться на эти тряпки. Из-за тебя старый фастук увеличит цену.

Послышался чей-то голос:

— Хэлло, мистер Феллон! Это ведь вы, мистер Феллон?

Феллон быстро обернулся. Перед ним стоял седовласый археолог Джулиан Фредро. Феллон ответил на приветствие и добавил:

— Осматриваете достопримечательности, Фредро?

— Да, благодарю вас. Как продвигается наше дело?

Феллон улыбнулся и указал на Гази:

— Я как раз этим занимаюсь. Это моя джагайни, Гази эр-Доукх. — Он перевел вторую фразу на балхибский, потом вернулся к английскому. — Мы одеваем ее к завтрашнему приему. Эти глупые социальные предрассудки Занида, понимаете?

— О, вы совмещаете дела с удовольствиями. Это тоже часть нашего дела?

— Да. Прием у Кастамбанга. Он обещал дать мне кое-какие сведения.

— Ах, так? Прекрасно! Я тоже получил приглашение на этот прием. Увидимся там. Мистер Феллон… гм… а где будет происходить это публичное купание? Я слышал, что оно будет сегодня.

— Хотите познакомиться с причудливыми туземными обрядами? Оставайтесь с нами. Закончив покупки, мы тоже пойдем туда.

Феодал закончил свои покупки, и Веквир подошел к Феллону, потирая руки. Феллон потребовал лучший вечерний наряд, и вскоре Гази медленно поворачивалась, пока Веквир прикладывал различные части туалета к ее обнаженному телу. Феллон выбрал блестящую юбку из тонкого материала, такую дорогую, что даже Гази запротестовала.

— Ничего, продолжай, — сказал он. — Мы с тобой всего лишь люди среднего возраста, не так ли?

Она бросила на него ядовитый взгляд, но юбку одобрила. Затем владелец магазина предложил ей украшенную золотом улемду и усеянную полудрагоценными камнями — разновидность кожаной упряжи, которую надевали в торжественных случаях женщины Балхиба, принадлежащие к высшему классу.

Гази стояла перед зеркалом, медленно поворачиваясь то в одну, то в другую сторону и разглядывая себя.

— За это, — сказала она Феллону, — я прощу тебе многое. Но если ты так богат, то почему бы тебе не купить что-нибудь и для себя? Доставь мне удовольствие. Я выберу тебе наряд.

— Мне не нужно ничего нового. К тому же уже поздно…

— Нет, тебе нужно, любовь моя. Твоего плаща постыдился бы последний нищий, так он изорван и весь в заплатах.

— Ну, ладно, — с деньгами в кармане Феллон недолго противился ее уговорам. — Веквир, есть ли у вас хороший мужской плащ? Ничего особенного, хорошая вещь для представителя среднего класса.

У Веквира, конечно, имелось то, что нужно.

— Хорошо, сказал Феллон, которому уже наскучило выбирать одежду. — Добавьте его стоимость и не забудьте о полагающейся мне скидке.

Завершив покупки, Феллон окликнул кхизун и в сопровождении Гази и Фредро направился в Джуру. Гази сказала:

— Ты необыкновенно расточителен, любовь моя. Но скажи мне, как тебе удалось получить скидку у Веквира? Ведь Веквир готов отобрать последний арзу у нищего.

Феллон улыбнулся.

— Видите ли, — сказал он, повторяя каждую фразу на двух языках, — у Веквира был враг, некто Гулил, прославившийся, как преступник опаснее Чиллана. Этот Гулил шантажировал Веквира и вымогал у него деньги. Но однажды этот глупец слишком наклонился через окно и разбил свой череп о камни. Правда, Веквир просил меня заняться этим делом, но потом, когда следователи префектуры занимались этим случаем, я доказал, что был в это время в другом месте.

Когда они проходили мимо Сафка, Фредро чуть не свернул шею, разглядывая его, и начал наивно говорить о том, что хорошо бы туда зайти, пока Феллон не ударил его по ноге. К счастью, Гази знала едва ли полдюжины английских слов, и все они выражали возражения.

— Куда мы идем? — спросил Фредро.

— Ко мне домой: положим покупки и возьмем наши суфкира.

— Пожалуйста, постоим немного и посмотрим на Сафк.

— Нет, мы пропустим купание.

Феллон с беспокойством взглянул на солнце, думая, как бы в самом деле не опоздать. Он так и не привык к отсутствию часов; хотя кришнанцы уже изобрели примитивные солнечные часы, они все еще оставались народом, не знающим измерения времени.

Гази и Фредро заставляли Феллона все время служить переводчиком, так как Гази практически не знала земных языков, а балхибский язык Фредро был весьма несовершенным; но Фредро был полон интереса к домашнему быту балхибцев, а Гази хотела удовлетворить его любопытство. Гази попыталась скрыть свое замешательство, когда они остановились перед убогим маленьким кирпичным домом, где жил Феллон, зажатым между двумя большими домами и с широкой трещиной поперек фасада. У дома не было даже центрального двора, и это, по балхибским понятиям, превращало его в лачугу.

— Скажи ему, — попросила Гази, — что мы живем здесь временно, пока ты не подыщешь помещение получше.

Феллон, не обратив внимание на ее просьбу, ввел Фредро в дом. Через несколько минут он и Гази появились вновь, закутанные в суфкира — большие полотенца, обернутые вокруг тела наподобие тоги.

— Это близко, — сказал Феллон. — И вам понравится.

Они двинулись на восток по улице Авада, пока эта оживленная магистраль не соединилась с улицей Джафал, идущей с юго-запада и переходящей в площадь Кварара. По мере их приближения к площади, на улицах появлялось все больше людей, и наконец они были поглощены толпой завернутых в суфкира кришнанцев.

Сотни жителей Занида собрались на той самой площади Кварара, где в предыдущую ночь Феллон со своим отделением прекратил дуэль. Здесь было только несколько некришнанцев: большинство жителей других планет не следовало кришнанским купальным обрядам. Осирианцы, например, вообще не умывались, а только счищали и вновь наносили краску на свои тела. Тотиане, отличные пловцы, часто просто погружались в воду. А большинство гуманоидов, если они только не ассимилировались полностью на Кришнане или не прибыли из стран типа Японии, соблюдали принятый у них запрет на обнажение тела.

Повозка с водой, которую тащила пара лохматых шестиногих шейханов, стояла возле статуи Кварара. Булыжники площади сверкали, вымытые и протертые помощником возчика, высоким хвостатым колофтианином, и необыкновенно мускулистым. Сейчас этот помощник укладывал метлу с длинной ручкой в специальное углубление повозки.

Возчик взобрался на верх повозки и направил головки разбрызгивателей на толпу. Вот он крикнул:

— Будьте готовы!

Толпа задвигалась. Половина кришнанцев сняла свои суфкира и передала их другой половине. Обнаженные кришнанцы двинулись ближе к душам, а остальные отошли к краю площади.

Феллон отдал свои суфкира Фредро, сказав:

— Подержите, старина.

Точно так же поступила и Гази. Фредро с некоторым удивлением взял их одежду, промолвив:

— Примерно так же мылись в Польше во время русского господства двести лет назад. Русские говорили, что это «не культурно». А разве нельзя купаться, просто оставив полотенца?

— Жители Занида вороваты. Мы с Гази впервые купаемся вместе. Если хотите, мы подержим вашу одежду.

— Нет, нет, спасибо! В отеле есть вода.

Феллон, держа в одной руке мыло, а другой таща за собой Гази, пробирался к ближайшему душу. Возчик и его помощник закончили расправлять шланги и теперь взялись за рукояти насоса. Они двигали рукоять вверх и вниз, и из душей появилась вода.

Занидцы закричали, когда холодная вода потекла по их зеленоватой коже. Они смеялись и хлопали друг друга; у всех было праздничное настроение. Занид расположен в лишенной растительности западной части Балхиба; менее чем в ста ходах отсюда начинались сухие степи Джоола и Квааса. А воду для города добывали из глубоких колодцев или брали из мутной мелкой Эсквы. Через весь город проходила водопроводная магистраль, при помощи системы насосов подававшая воду, но она обслуживала только королевский дворец, отель для землян и несколько богатых особняков.

Феллон и Гази вымылись и уже выбирались из толпы, когда Феллон, взглянув в конец площади, увидел, как Фредро, положив оба суфкира себе на плечо, наводит на толпу фотоаппарат.

— Ой! — сказал Феллон. — Этот проклятый дурак не знает о вере в похищение душ.

Он побежал к археологу, таща за собой Гази, которая обернулась и спросила:

— Что это, Энтон? Посмотри.

Над площадью прозвучал голос. Обернувшись, Феллон увидел над головами кришнанцев землянина в черном одеянии и белом тюрбане, взобравшегося на стену могилы короля Балада и обратившегося с речью к купающимся.

— …ибо этот единый Бог ненавидит все формы нескромности. Берегитесь, грешные балхибцы, прекратите свои беззаконные поступки, или Бог отдаст вас под власть Квааса или Гозаштанда. Грязь в тысячу раз лучше вашего бесстыдства…

Это был Уилком Вагнер, американский вселенский монотеист. Феллон заметил, что головы кришнанцев поворачиваются к источнику этого зычного крика.

— …в Библии сказано, что человек не должен обнажаться в присутствии других. И больше того…

«Когда-нибудь он вызовет бунт», — подумал Феллон. Он вновь повернулся к Фредро, снимавшего фотокамерой спины толпы и заторопился к археологу, крича:

— Уберите эту штуку, идиот!

— Что такое? — переспросил Фредро. — Убрать фотоаппарат? Но почему?

Толпа, все еще глядевшая на Вагнера, начала ворчать. Вагнер же продолжал свой пронзительный скрежет:

— Вы не должны есть мясо тех животных, которых вы называете сафк, ибо Бог запретил употреблять в пищу улиток, моллюсков и других животных в раковинах.

Феллон сказал Фредро:

— Балхибцы верят, что тот, кто делает из изображения, крадет часть их души.

— Но это не может быть правдой. Я фотографировал их во время праздника, и никто не возразил.

Кое-кто из толпы начал отвечать разговорившемуся оратору:

— Мы будем есть то, что нам нравится!

— Убирайся на планету, откуда пришел!

Крики становились громче, но Уилком Вагнер продолжал свою проповедь. Возчик и его помощник, увлеченные этой сценой, перестали качать воду. Когда вода перестала течь, те, что собрались у повозки, тоже присоединились к толпе вокруг могилы Балада.

Фредро сказал:

— Еще один снимок…

Феллон нетерпеливо схватил фотоаппарат. Фредро, не отпуская его, закричал:

— Пся крев! Что ты делаешь, дурак!

Пока они боролись за обладание камерой, суфкира упали с плеча Фредро на землю. Гази с сердитым восклицанием, так как ей приходилось стирать белье, подобрала их. Крики Фредро и его борьба с Феллоном привлекли внимание ближних занидцев. Один из них крикнул:

— Держите землян! Они хотели украсть наши души!

— Да, да, я видел! — крикнул другой.

Обернувшись, Феллон понял, что они стали центром внимания, привлекшим множество враждебных взглядов. Вокруг могилы голоса крикунов утихли, но по — прежнему же слышался громкий голос Вагнера. Но толпа подбиралась к нему, чтобы сдернуть вниз и забить досмерти, если только они не решат предать его более медленной и мучительной смерти. Даже возчик и его помощник слезли с повозки и подошли поближе, чтобы узнать, что происходит.

Феллон дернул Фредро за рукав:

— Пошли, вы, идиот! Быстро!

— Куда? — спросил Фредро.

— О, черт вас возьми! — крикнул Феллон, готовый ударить его от раздражения.

Он подхватил Гази за талию и увлек ее к повозке. Один из занидцев подскочил к Фредро, плюнул на него и закричал:

— Проклятый землянин!

Кришнанец замахнулся. Феллон услышал за собой глухой звук удара. Обернувшись, он увидел, что кришнанец валяется на мостовой. Ученый, хоть и состарился, сохранил немалую силу в своих кулаках.

Другой занидец приближался, крича и размахивая кулаками. Фредро, впервые почувствовав опасность от того, что он наделал, побежал за Феллоном и Гази. Аппарат свисал на кожаном ремне, а Фредро бежал, выкрикивая многосложные польские ругательства.

— На повозку! — кричал Феллон своей джагайни.

Подбежав к повозке, Гази швырнула сверток полотенец Феллону и взобралась на сидение возчика. Затем она протянула руки за суфкира и помогла взобраться Феллону. Сразу за ним появилось грузное тело Джулиана Фредро.

Феллон схватил хлыст, взмахнул им над головами шейханов и закричал:

— Хас! Хас!

Животные переступили своими двенадцатью ногами и потащили упряжь. Повозка со скрипом двинулась. В этот момент Феллон не собирался вмешиваться в распрю между горожанами и Уилкомом Вагнером. Однако, повозка оказалась рядом, когда Феллон увидел, как обнаженные руки протянулись из толпы, чтобы схватить проповедника, все еще продолжавшего говорить.

Хотя Феллон не особенно заботился о судьбе Вагнера, он не мог противостоять соблазну проявить себя с лучшей стороны в глазах Гази и Фредро. Он вновь хлопнул кнутом, крича:

— Вьян-хао!

При этом крике толпа занидцев начала расступаться, и повозка двинулась среди них.

— Вьян-хао! — продолжал кричать Феллон, размахивая кнутом над головами.

Глава 7

Повозка двигалась в толпе, разделяя ее, как корабль разделяет плавающие обломки, а кришнанцы, гнавшиеся за Фредро, бежали за повозкой, выкрикивая угрозы и оскорбления. Управляемая Феллоном повозка, как корабль, входящий в док, обогнула могилу короля Балада, а Вагнер в это время, сбитый с ног, пытался встать вновь.

— Прыгайте! — крикнул Феллон.

Вагнер пригнулся и прыгнул, приземлившись на дальнем конце повозки. Еще несколько щелчков кнутом, и повозка, ускоряя ход, направилась к ближайшему выходу с площади Кварара.

— Эй! — закричал возчик. — Отдайте мою повозку!

Он бежал за повозкой и попытался взобраться на нее. Феллон ударил его по голове рукоятью кнута, и он упал на булыжник. Взгляд назад показал, что еще несколько кришнанцев пытаются взобраться наверх, но одного Феллон ударил в лицо, другому Вагнер наступил на пальцы, которыми тот цеплялся за край повозки. Наклонившись вперед, Феллон хлестнул кришнанца, который пытался перехватить узду. С криком боли кришнанец отскочил и занялся рубцом на руке.

Феллон подгонял шейханов, и повозка неслась уже по ближайшей улице. Ему казалось, что половина жителей Занида устремится за ними в погоню. Но с опустевшей на три четверти цистерной повозка развила хорошую скорость, заставляя встречных разбегаться в поисках безопасности.

— Куда… куда мы едем? — спросила Гази.

— Подальше от толпы, — ответил Феллон, указывая пальцем в направлении площади. — Держись!

Повозка резко завернула за угол и опасно накренилась. Последовал еще один поворот, потом еще. В конце концов Феллон, прекрасно знавший город, уже с трудом мог сообразить, где они находятся. Он немного притормозил и пустил шестиногих шейханов легкой рысью.

Люди на улицах с любопытством смотрели на повозку, где находились три землянина: два в земных костюмах, третий обнаженный и одна кришнанка, тоже нагая.

Вагнер сказал:

— Я не знаю, кто вы, но я вам благодарен за то, что вы меня вытащили оттуда. Я не думал, что эти язычники так рассердятся. Они были очень возбуждены.

Феллон ответил:

— Меня зовут Феллон, а это Гази эр-Доукх и доктор Фредро.

— Рад встрече с вами, — сказал Вагнер. — А не можете ли вы одеться?

— Когда слезем с повозки.

— Но это вызывает подозрение, — сказал Вагнер.

Фелон собирался ответить, что ничто не мешает Вагнеру слезть, когда повозка въехала в парк, окружающий Сафк. Фредро возбужденно воскликнул что-то.

Вагнер взглянул на огромное здание и, показав кулак, закричал:

— О, если бы я мог разрушить это логово языческого идолопоклонства!

— Что? — воскликнул Фредро. — Вы с ума сошли! Разрушить бесценное археологическое сокровище?

— Не желаю ничего знать об атеистической науке.

— Невежественный дикарь, — сказал Фредро.

— Невежественный? — с жаром повторил Вагнер. — Ваша так называемая наука — богохульство, мистер. Я знаю правду, и это делает меня выше вас, хотя у вас и куча ученых званий.

— Прекратите! — крикнул Феллон. — Вы привлекаете к себе внимание.

— Не прекращу, — сказал Вагнер. — Я свидетель правды и не желаю молчать, когда богохульственные языки…

— Тогда убирайтесь с повозки! — прервал Феллон.

— Не хочу. Это не ваша повозка, мистер, и у меня на нее столько же прав, как и у вас.

Феллон поймал взгляд Фредро:

— Высадим его, да?

— Так точно! — ответил поляк. Они говорили на немецком.

— Держи, — сказал Феллон Гази, передавая ей вожжи.

Затем они вдвоем с Фредро схватили Уилкома Вагнера за руки. Мускулистый евангелист сопротивлялся, но вдвоем они оказались сильнее. Шум борьбы, и Вагнер с верха повозки полетел на землю, а его тюрбан угодил в грязную лужу: «Шлеп!»

Феллон перехватил вожжи и заставил шейханов бежать быстрее, так как Вагнер мог догнать их и попытаться вновь забраться в повозку. Но, оглянувшись, он увидел, что Вагнер, склонив голову, сидит в луже и колотит грязную воду кулаками.

Фредро улыбнулся.

— Бог с ним! Сумасшедших дураков, как он, которые хотят разрушить замечательный памятник, следовало бы вываливать в масле. — Он сжал кулаки. — Когда я думаю о подобной безумной глупости, я… я… — он крепко сжал зубы, так как литературный английский язык оказался недостаточным для выражения его чувств.

Феллон натянул вожжи, остановил шейханов и укрепил тормоз.

— Лучше оставим ее здесь.

— А почему бы не поехать прямо к вашему дому? — спросил Фредро.

— Вы слышали американскую пословицу: «Не крадите цыплят возле своего дома»?

— Нет. Что же она означает?

Феллон, удивляясь подобной наивности, объяснил, что не хочет оставлять повозку рядом со своим домом, где ее найдут люди префекта, когда будут обыскивать район Джуру. Объяснив это, он слез с повозки и надел свою суфкира.

— Не хотите ли глоток квада, Фредро? После сегодняшних приключений это не помешает.

— Благодарю вас, нет. Мне нужно вернуться в отель, чтобы проявить пленку. Кроме того, я… я обещал встретиться сегодня с консулом Мжипой.

— Что ж, передайте Перси привет. Вы можете подсказать ему, чтобы он аннулировал паспорт преподобного Вагнера. Этот парень одной проповедью настолько ухудшает балхибско-земные отношения, что потом Перси не загладит это сотней благородных жестов.

— Проклятый обскурант! Я так и скажу. Отлично. Я знаю нескольких вселенских монотеистов на Земле. Хотя я и не разделяю их учения и не одобряю их действий, все они приличные люди. Но Вагнер!

— Что ж, — сказал Феллон, — никто не хочет ехать в такую даль миссионером, поэтому они берут первого попавшегося добровольца и шлют его на ловлю душ. Кстати, говоря о душах, никогда не фотографируйте нагих балхибцев. Или, по крайней мере, не делайте этого без их разрешения. Это не лучше проповедей Вагнера.

Фредро смутился:

— Я поступил глупо. Но вы и меня извините. Я больше не буду. Обжегшись на молоке, дуют и на воду.

— О, конечно. В крайнем случае, если вам нужно очень их сфотографировать, используйте миниатюрную камеру Хайяти.

— У них не очень четкое изображение, но благодарю вас еще раз, — Фредро посмотрел вдоль улицы, по которой они ехали, и его лицо выразило ужас. — Смотрите, кто там! Пся крев!

Он повернулся и быстро пошел прочь. Феллон сказал на балхибском: «Насук Дженда» и быстро взглянул в указанном направлении. К его удивлению, он увидел Уилкома Вагнера, бегущего к ним с грязным тюрбаном в руке.

— Эй, мистер Феллон! — сказал Вагнер. — Мне жаль, что у нас вышла небольшая ссора. Я так сержусь, когда кто-нибудь не соглашается с моими принципами, что не всегда понимаю, что делаю.

— Ну? — сказал Феллон, глядя на Вагнера, выбирающегося из очередной кучи мусора.

— Нельзя ли мне отправиться к вам домой? И провести у вас некоторое время?

— Все хотят сегодня ко мне в гости, — сказал Феллон. — Зачем это вам?

— Видите ли, когда я сидел на улице после того, как вы меня оставили, появилась толпа голых кришнанцев, и многие из них с дубинками. Они расспрашивали, куда проехала повозка. Я и подумал, что будет безопасней, если я пережду где-нибудь в помещении, пока они разыскивают нас. Эти язычники были очень сердиты.

— Тогда пошли быстрее, — сказал Феллон и быстро двинулся, таща за собой Гази. — Ну, идемте, Вагнер. Вы вызвали эту неприятность, но я не оставлю вас. Кришнанская толпа способна на худшее, чем даже земная толпа.

Они быстро, как могли, только что не переходя на бег, миновали несколько кварталов до дома Феллона. Пропустив Вагнера и Гази вперед, Феллон запер дверь.

— Вагнер, беритесь за этот диван. Придвинем его к двери. Вдвоем они придвинули кушетку к двери. — Теперь, — сказал Феллон, — посидите здесь, пока мы переоденемся.

Через несколько минут, надев свою накидку, Феллон вновь появился в комнате.

— Что слышно о наших друзьях?

— Ничего. Ни звука, — ответил Вагнер.

Феллон достал сигару.

— Курите? Наверное, нет.

Он зажег сигару, затянулся и сделал глоток квада.

— Немного алкоголя?

— Нет, не нужно, но вы продолжайте. И я не собираюсь указывать, как вам поступать в вашем собственном доме, даже если вы совершаете грех.

— Правильно, Унылый Дэн.

— О, вы слышали об этом? Да, я был худшим грешником в системе планет Цетис, а может быть, и во всей Галактике. Вы даже представить себе не можете, какие грехи я совершал. — Вагнер задумчиво вздохнул, как бы заново переживая эти грехи. — Но потом я прозрел. Мисс Гази…

— Она не понимает вас, — сказал Феллон.

Вагнер перешел на ломаный балхибский:

— Миссис Гази, я хочу сказать, что человек не знает настоящего счастья, пока не увидит свет истины. Все земные наслаждения исчезают, как облако дыма перед лицом того, кто правит миром. Вы знаете всех богов, в которых верят на Кришнане? Они не существуют: когда вы поклоняетесь своему богу любви, вы на самом деле поклоняетесь одной стороне истинного Бога, который в то же время и бог любви. Но если вы поклоняетесь одной стороне единого истинного Бога, почему бы вам не поклоняться ему полностью?..

Феллон, потягивая квад, вскоре устал слушать проповедь. Однако Гази она, по-видимому, нравилась, и Феллону пришлось слушать дальше. Он вынужден был признать, что Вагнер обладает каким-то магнетизмом. Его длинный нос дрожал, глаза сверкали со страстью приобрести еще одного новообращенного. Когда Феллон пытался задать вопрос или возразить, Вагнер обрушивал на него лавину силлогизмов, цитат и призывов.

Прошел уже час, Рокир садился, а толпа занидцев не появлялась. Феллон, почувствовав голод, сказал:

— Мы не гоним вас, старина, но…

— О, конечно, вам нужно обедать. Я забываю обо всем, когда говорю об истине.

— Мы были рады вас видеть, — коротко сказал Феллон, отодвигая диван от двери. — Вот ваш тюрбан, и воздерживайтесь от соблазнов.

Вагнер со вздохом надел длинную грязную ленту на свои черные волосы.

— Постараюсь. Но вот моя карточка, — и он протянул визитную карточку с надписью на английском, португальском и балхибском. — Это адрес меблированных комнат в Думу. В любое время, когда упадете духом, приходите, а я озарю вас божественным светом.

— Я думаю, — сказал Фелон, — что вам не стоит задевать древние обычаи кришнанцев, которые очень хорошо приспособлены к своему образу жизни.

Вагнер наклонил голову:

— Постараюсь быть тактичнее. Я ведь всего лишь бедный, подверженный ошибкам грешник, подобный всем остальным. Еще раз спасибо. До свидания, и пусть вас благословит Господь.

— Слава богу, он ушел! — сказал Феллон. — Как насчет еды?

— Сейчас приготовлю, — сказала Гази. — Но я думаю, ты несправедлив к мастеру Вагнеру. Он кажется не эгоистичным человеком.

Феллон, чувствуя некоторую неуверенность после выпитого квада, сказал:

— Я не верю лицам, которые кажутся бескорыстными. Вагнер был авантюристом и остался им.

— Ты всех — и землян, и кришнанцев — судишь по своей мерке, Энтон. Я думаю, что мастер Вагнер хороший человек, даже если его методы поспешны и опрометчивы… Что касается его веры, то я не знаю, что она может быть истинной. В конце концов его доводы не более ошибочны, чем у поклонников Бакха, Ешта, Квондира и других.

Феллон нахмурился. Восхищение его джагайни этим презренным Вагнером раздражало его, а алкоголь лишь усиливал это раздражение. Чтобы удивить Гази и изменить предмет разговора, он нарушил свое правило — не обсуждать с нею дела — и сказал:

— Кстати, если мне удастся одно дело, трон Замбы нам обеспечен.

— Какое дело?

— Так, одно расследование. Если я кое-кому доставлю нужные сведения, мне заплатят достаточно, чтобы мы смогли начать.

— Но кому именно?

— Ты не догадаешься. Шут и шарлатан, но он распоряжается всем золотом Дакхака. Я встретил его утром у Кастамбанга. Кастамбанг выписал чек, он подписал его, потом банкир разорвал чек на три части и дал нам по одной. Если кто-нибудь соберет все три части, он сможет получить золото здесь или в Маджбуре.

— Как интересно! — Гази появилась из кухни. — Можно мне взглянуть?

Феллон показал ей третью часть чека и спрятал его вновь.

— Никому не говори об этом.

— Не скажу.

— Ну, так когда же обед?

Глава 8

На следующее утро Феллон уже приканчивал вторую рюмку шураба, когда зазвонил маленький дверной колокол. Пришел мальчик-занидец с письмом. Заплатив ему пять арзу, Феллон прочел:

«Дорогой Феллон. Вчера вечером доктор Фредро рассказал мне о вашем намерении посетить прием Кастамбанга. Не сможете ли вы навестить меня сегодня, захватив с собой приглашение?

Ваш П. Мжипа, консул».

Феллон нахмурился. Неужели Мжипа собирается вмешиваться в его планы со своими соображениями о том, как не уронить престиж человеческой расы перед туземцами?.. Он вполне способен делать это и одновременно обсуждать с Феллоном проект проникновения в Сафк. И Феллон вынужден был признать, что консул является честным и правдивым представителем человеческого рода.

Итак, он решил отправиться к Перси Мжипе и выяснить, что тому нужно, тем более что ему нечем было заняться в это утро. Феллон принялся собираться.

— Ты куда? — спросила Гази, убирая со стола.

— Меня хочет видеть Перси.

— А зачем?

— Он не сказал.

Без дальнейших объяснений Феллон вышел, положив приглашение в кошелек, подвешенный к поясу. Чувствуя, что его кошелек значительно полегчал по сравнению с прошлым днем, он сел в омнибус, запряженный парой тяжелых эйасов и шедший по улице Авада к Кхарджу, где на улице правительственных учреждений помещалось земное консульство. Феллон подождал, пока Мжипа закончил долгий разговор с каким-то кришнанским правительственным чиновником.

Когда чиновник ушел, Мжипа провел Феллона во внутренние помещения и начал своим резким голосом:

— Фредро сказал, что вы собираетесь на прием взять с собой Гази. Это верно?

— Верно. Но какое отношение это имеет к консульству?

— Вы захватили с собой приглашение, как я просил?

— Да.

— Разрешите взглянуть?

— Пожалуйста, Перси, но надеюсь, вы не совершите никакой глупости, например, не разорвете его. Потому что это связано с вашим проклятым предложением. Не будет приема — не будет и Сафка.

Мжипа покачал головой:

— Не говорите вздор. — Он внимательно изучал карточку. — Так я и думал.

— О чем вы думали?

— Вы внимательно прочли ее?

— Нет. Я свободно говорю по-балхибски, но читаю очень плохо.

— Значит, вы не читали этого примечания: «Приглашается только один человек».

— Что?

Мжипа указал на надпись. Феллон прочел с упавшим сердцем.

— Черт возьми! — гневно воскликнул он.

Мжипа объяснил:

— Видите ли, я хорошо знаю Кастамбанга. Он принадлежит к дворянам, лишенным титула. Ужасный способ — даже на вас смотрит свысока, можете себе представить такую наглость? Я уже видел его приглашения с надписью «Приглашается только один человек» и подумал, что он не захочет пригласить Гази, не имеющую братьев женщину низшего класса. Поэтому я и решил предупредить вас, чтобы избавить от затруднений, когда вы с ней явитесь к нему в дом и лакей не впустит Гази.

Феллон беспомощно посмотрел в лицо Мжипе. Он не увидел признаков злорадства. Приходилось признать, что консул действительно хотел сделать ему одолжение.

— Спасибо, — сказал в конце концов Феллон. — Теперь мне нужно постараться сообщить эту новость Гази так, чтобы она не сломала мне шею. Для этого мне понадобится мудрость Анерика.

— Тут я не могу вам помочь. Если уж вы хотите жить с этой огромной сильной кришнанкой…

Феллон удержался от замечания, что жена Мжипы напоминает слона с ее родины. Он только спросил:

— Вы там будете?

— Нет. Я добыл приглашение для себя и Фредро, но он решил не ходить.

— Почему? Я думал, он заинтересован в нашем проекте.

— Он слышал, что на подобных приемах устраивают бой зверей, а он ненавидит жестокость. Что касается меня, то наутро после приемов у меня болит голова. Я лучше останусь дома и буду читать «Аббек и Данжи».

— На гозаштандском, в оригинале? Все двести шестьдесят четыре песни?

— Конечно, — ответил Мжипа.

— Да, как ужасна судьба интеллектуала! Кстати, вы обещали на следующий день дать мне необходимые средства для маскировки.

— Хорошо, что вы напомнили мне. — Мжипа порылся в ящике стола и достал оттуда сверток. — Здесь достаточно для вас обоих: краска для волос, уши, антенны и прочее. Земляне сейчас уже не используют это в Балхибе, но вам придется.

— Спасибо, Перси.

Феллон шел по городу, напряженно размышляя. Вначале он подавил не без борьбы желание напиться так, что когда он протрезвеет, проклятый прием уже окончится. Затем, поскольку выдался очень хороший день, он решил прогуляться к городской стене, а не возвращаться сразу домой.

Он не хотел ссориться или порывать с Гази; с другой стороны, будет буря, если он просто скажет ей правду. Конечно, он совершил ошибку, не прочитав все на карточке. Он показывал ее Гази, так что она тоже могла заметить роковую фразу. Но говорить ей об этом сейчас не стоило.

Ближайший участок стены находился на востоке, прямо напротив его дома, там, где тянется от дворца на холме до ворот Луммиш. Большая часть пространства между дворцом и этими воротами была занята казармами регулярной армии Балхиба. Эти казармы были заняты частями, расположенными в столице, плюс офицеры и военные, откомандированные на другие службы. Одним из таких военных был капитан Кордак, командовавший отрядом гражданской гвардии в районе Джуру.

Воспоминание о Кордаке дало ему новую пищу для размышлений. Возможно, если он будет действовать правильно…

Он направился к баракам и вскоре увидел капитана, протиравшего свои очки.

— Хэлло, Кордак! — сказал Феллон. — Как живет регулярная армия?

— Приветствую вас, мастер Энтон. Отвечая на ваш вопрос, должен сказать, что жизнь в армии затруднительна, но это кое-чем компенсируется.

— Новые слухи о войне?

— Эти слухи продолжают летать, как неразумные аквебаты, но их не больше, чем раньше. Ко всему можно привыкнуть. Человек, выживший после чумы бамбир, больше не боится ее. Но, сэр, что привело вас сюда, в это угрюмое помещение?

— Я в затруднении, мой друг, — ответил Феллон, — и только вы можете помочь мне.

— В самом деле? Я благодарю вас за похвалу, но надеюсь, вы не взвалите слишком большую тяжесть на мой хрупкий болотный камыш.

Феллон рассказал о своей ошибке и добавил:

— Вы ведь хотели возобновить свое знакомство с миссис Гази?

— Да, сэр, из-за старых воспоминаний.

— Если я заболею и лягу в постель, конечно, Гази будет разочарована.

— Конечно, будет, — сказал Кордак. — Но что за необычная суматоха из-за приема? И почему просто не сказать ей, что идти нельзя, и не отправиться с ней в другое место?

— Но я-то должен туда идти. У меня деловое свидание.

— О! И что же тогда?

— Если вы случайно зайдете ко мне домой в одиннадцатом часу, вы порадуете больного и затем предложите утешить Гази, взяв ее с собой.

— И куда же я должен буду повести эту хорошенькую маленькую шалунью?

Феллон сдержал улыбку, подумав о весе Гази.

— Вечером в Сахи возобновляют постановку «Заговорщиков» Хариана. Я заплачу за билеты.

Кордак почесал подбородок:

— Не совсем обычное предложение, но… Клянусь Бакхом, я согласен, мастер Энтон. Капитан Квум задолжал мне одно дежурство, и я пошлю его за себя. Значит, в одиннадцатом часу?

— Да, пожалуйста. И не торопитесь возвращаться с ней домой. — Заметив блеск в глазах Кордака, Феллон добавил. — Вы понимаете, я всего лишь хочу немного развлечь ее.

Придя домой, Феллон застал Гази по-прежнему в приподнятом настроении. После ленча он прилег с занидской пятидневной газетой «Рашм» (это мифологическое имя в переводе означало приблизительно «громовой»). Скоро он начал жаловаться на боль.

— Гази, что было в этой еде?

— Ничего необычного, мой дорогой. Лучший бадр и свежевыловленный амбар.

— Гм, — Феллон не испытывал обычного для землян отвращения к амбару, большому беспозвоночному животному, внешне напоминавшему омара. Но явно, что мясо этого животного быстро портилось и могло послужить причиной болезни. Немного позже он начал корчиться как бы от боли и стонать, перепугав Гази. Миновал еще час: Феллон лежал в постели, а Гази с разочарованием истерически рыдала и била в стену кулаками.

Когда крики и рыдания несколько утихли и она смолкла и смогла говорить членораздельно, Гази сказала:

— Конечно бог землян лишает нас всех радостей. А мой прекрасный, вышитый золотом наряд будет лежать, пока не сгниет.

— О, мы найдем случай его использовать, дорогая, — сказал Феллон, симулируя приступ боли. — Не беспокойся, мне скоро будет лучше.

— Вызвать доктора Квоурапа?

— Не хочу, чтобы ко мне притрагивался кришнанский доктор. Он вырежет мне легкое, приняв его за аппендикс.

— Ну, тогда вызовем землянина. Тут поблизости есть доктор Нанг. Я позову его…

— Нет, я не настолько болен. К тому же он китаец и будет лечить меня какими-нибудь варварскими средствами (это было неверно, но как оправдание годилось).

Время после полудня показалось Феллону очень долгим, так как он не осмеливался даже читать, чтобы не производить впечатление выздоравливающего. Когда подошел час третьей еды, он сказал, что ничего не хочет. Это встревожило Гази, привыкшую к его аппетиту, больше, чем его стоны и гримасы.

После бесконечного ожидания свет Рокира потускнел и зазвонил дверной колокол. Гази торопливо вытерла слезы и отправилась открывать. Феллон услышал голоса у входа, затем вошел капитан Кордак.

— Привет, мастер Энтон! — сказал он. — Я слышал, что вы заболели, и пришел подбодрить вас, если позволит мой грубый солдатский язык. Что же беспокоит моего боевого товарища?

— Я что-то съел. Ничего серьезного — и завтра все пройдет. Вы знакомы с моей джагайни Гази эр-Доукх?

— Конечно. Раньше мы были друзьями и узнали друг друга у входа, не без грусти вспомнив, сколько лет прошло с тех пор. Как приятно увидеть ее вновь после такого перерыва, — капитан замолчал как бы в замешательстве. — Я хотел пригласить вас на представление «Заговорщиков», но так как вы больны…

— Возьмите Гази, — сказал Феллон. — Мы с ней собирались на прием к Кастамбангу, но я не могу идти.

Начались вежливые отговорки; Гази сказала, что не может оставить больного Феллона, а Феллон при поддержке Кордака настаивал, чтобы она пошла. Скоро она сдалась и отправилась надевать свой новый наряд.

Когда они вышли, Феллон встал с постели и надел свою лучшую тунику и накидку. Торопливо поев, прицепив на бок рапиру, сделав глоток квада и быстро оглядев себя в зеркало, он направился к дому банкира Кастамбанга.

Глава 9

Сотни свеч заливали ярким светом вечерние туники кришнанцев и обнаженные плечи и груди их жен. Сверкали бриллианты, блистали драгоценные металлы.

Созерцая этот блеск, Феллон, обычно не очень склонный к отвлеченным размышлениям, спросил себя: эти люди перенеслись из феодализма в капитализм за несколько лет. Будет ли у них социализм и коммунизм, как это было у некоторых земных народов, прежде чем повсюду установился единый смешанный экономический строй? Неравенство в богатстве может послужить стимулом такой революционной тенденции. Впрочем, подумал Феллон, кришнанцы слишком агрессивны, романтичны и индивидуалистичны для любого коллективистского режима.

Он сидел в одиночестве, потягивая квад из кружки, полученной в баре, и ожидал на небольшой сцене представления. Если бы здесь была Гази, он отправился бы с ней танцевать в бальный зал, где группа балхибских музыкантов энергично, но неумело подражала земному джазу. Поскольку Энтони Феллон не любил и плохо умел танцевать, то одиночество не тяготило его.

На сцене пара, представившаяся как Иван и Ольга, прыгала, скакала и подбрасывала ноги в танце славянского типа. Хотя их зеленоватая кожа была выкрашена розовой краской, антенны спрятаны, а маленькие уши замаскированы (мужчина надел овчинную шапку типа «казак»; а женщина воспользовалась своей прической), Феллон по незначительным анатомическим деталям видел, что это кришнанцы. Почему они выдавали себя за землян? Конечно, для рекламы: по мнению кришнанцев, именно Земля, а не их родная планета, была символом волшебства и романтизма.

Кто-то притронулся к плечу Феллона. Он оглянулся. Это был Кастамбанг, сказавший:

— Мастер Энтон, все готово. Пойдемте.

Феллон последовал за хозяином в маленькую комнату, где его ждали двое слуг: один с маской, а другой с просторным черным комбинезоном.

— Наденьте это, — сказал Кастамбанг. — И ваш собеседник будет одет так же, чтобы вы не узнали друг друга.

Феллон, чувствуя себя шутом, позволил слугам надеть на себя маску и комбинезон. Затем Кастамбанг, пыхтя и прихрамывая, повел его через коридоры, крытые черным бархатом, которые вызывали у Феллона чувство, будто он пробирается по внутренностям какого-то животного. Они подошли к двери какого-то помещения. Банкир открыл эту дверь.

Вводя Феллона в помещение, он сказал:

— Никаких трюков и хитростей. Мой человек будет осторожен.

После этого он вышел и закрыл дверь.

Когда глаза Феллона привыкли к полумраку комнаты, то первое, что он увидел, была маленькая масляная лампадка, горевшая в нише перед маленькой медной статуэткой злого бога из Зиада у Тройственных морей. У противоположной стены он увидел сидящую на корточках темную фигуру, которая вдруг поднялась, став одного роста с ним.

Феллон вздрогнул, и рука его потянулась к рукояти рапиры. Но тут он вспомнил, что оставил оружие при входе в дом. А потом сообразил, что перед ним кришнанец, одетый точно так же, как и он.

— Что вы хотите знать? — спросила черная фигура.

В голосе чувствовалось напряжение, язык балхибский, акцент как будто восточно-балхибский, где чувствуется сильное влияние соседнего Гозаштанда.

— Полный ритуал службы Ешта, — сказал Феллон, доставая блокнот и карандаш и придвигаясь ближе к лампадке.

— Клянусь богом землян, в ней нет ничего необычного, — ответил собеседник. — Руководство и поучения для молящихся и гимны занимают всю службу, но я помню из них только немногие.

— Эти поучения секретны?

— Нет. Их можно купить в любом книжном магазине.

— Тогда опишите то, чего нет в поучениях: костюмы, движения и тому подобное.

Прошел час. Феллон исписал всю свою записную книжку.

— Это все?

— Все, что я знаю.

— Ну что ж, спасибо. Кстати, если бы я знал, кто вы, мы могли бы оказывать друг другу услуги время от времени. Мне часто бывает нужна информация…

— С какой целью, мой добрый сэр?

— Ну… скажем, для «Рашма», — Феллон действительно напечатал в «Рашме» несколько очерков, прикрывая этим подозрительное отсутствие постоянной работы.

Собеседник ответил:

— Не возводя на вас клевету, мой добрый сэр, должен все же сказать, что тот, кто знает мое имя и мое прошлое, может причинить мне большое зло.

— Но я не собираюсь причинять вам зла. Кроме того, я мог бы сообщить вам свое имя.

— Это мне легко определить и самому. У землян своеобразный гнусавый выговор, а ваш хозяин пригласил на прием лишь нескольких землян. Выбрать несложно.

Феллон подумал, не попытаться ли сорвать с собеседника маску. Но тот мог прятать в своей одежде нож; даже безоружный, он, вероятно, сильнее; хотя земляне в среднем сильнее, так как они привыкли к большей силе тяжести, но Феллон был уже далеко не молод.

— Ну, ладно, — сказал он. — До свидания.

И он постучал в дверь, через которую вошел.

Когда дверь отворяли, Феллон услышал, как его собеседник постучал в противоположную дверь. Феллон вышел и пошел за слугой по затянутым черным бархатом коридорам в маленькую комнату, где снял и оставил свою маскировку.

— Вы удовлетворены? — спросил Кастамбанг, входя. — Получили то, что нужно?

— Да, благодарю вас. Не скажете ли, что ожидает нас сегодня вечером?

— Вы как раз успеете на звериный бой.

— Да?

— Да, да. Если хотите, я прикажу лакею проводить вас в подвал. На представлении будут только мужчины, во-первых, потому, что мы сангвиники и ведем себя так, что это не нравится слабому полу; во-вторых, многие наши женщины наслушались земных проповедников, которые говорят, что такие представления аморальны. Когда наши воины станут такими изнеженными, что вид крови будет вызывать у них отвращение, мы погибнем от стрел и сабель джунга.

— О, я, конечно, пойду, — сказал Феллон.

Подвал дома Кастамбанга представлял собой небольшое подземное помещение с амфитеатром. Часть помещения была отведена им под бар, столики для игр и другие развлечения. В конце, где и должен был происходить звериный бой, находилось углубление, окруженное несколькими рядами сидений, и напоминавшее круглую яму диаметром в пятнадцать метров и глубиной в семь. В помещении находилось пятьдесят-шестьдесят кришнанцев. Воздух был полон дымом, запахами, гулом разговоров, в которых каждый говорящий старался перекричать всех остальных. Раздавались проклятия, заключались пари, многие пили крепкие напитки.

Когда зашел Феллон, двое споривших гостей перешли от слов к действиям. Один из них схватил другого за нос, а второй выплеснул первому в лицо содержимое своей кружки. Первый, покраснев от ярости, хотел схватиться за саблю, но ее не оказалось, и он набросился на своего противника. Они покатились по полу, нанося друг другу удары, царапаясь и выдирая друг у друга волосы.

Группа лакеев разняла их. Один занялся своей ушибленной рукой, другой осматривал глубокие царапины. Их увели в противоположные двери.

Феллон взял в баре кружку квада, поздоровался с несколькими знакомыми и направился к яме, куда устремились и все остальные. Он подумал: «Немного посмотрю бой, потом пойду домой. Не нужно, чтобы Гази и Кордак возвратились раньше меня».

Поторопившись к краю ямы, он успел занять одно из сидений первого ряда. Опершись о перила, он оглянулся и узнал своего соседа справа — высокого стройного и молодого кришнанца. Это был Чиндор эр-Квинан, вождь тайной оппозиции сумасшедшему королю Киру.

Встретившись с ним взглядом, он сказал:

— Здравствуйте, ваше высочество.

— Привет, мастер Энтон. Как дела?

— Хорошо, благодарю вас. Что у нас сегодня в программе?

— Йеки, пойманные в лесах Джераба, против шена из тропических джунглей Мутаабвка. Вы знакомы с моим другом, мастером Лийярой?

— Рад познакомиться с вами, — сказал Феллон, пожимая протянутую руку.

— Я тоже, — ответил Лийяра. — Я надеюсь, что нас ожидает редкое зрелище. Не хотите ли заключить пари? Я ставлю на шена.

— Восемь монет за йеки, — ответил Феллон, вглядываясь в Лийяра.

Восточный акцент напоминал ему голос человека в маске. Возможно, он ошибся, но, кажется, Лийяра тоже внимательно присматривается к нему.

— Вы проиграете, — сказал Лийяра. — И я ставлю три к двум…

Спор был прерван движением и шумом в аудитории; теперь все собрались у ямы. А высокий колофтианин, хлопнув маленькой дверцей, вышел на середину арены, ударил в небольшой гонг, призывая к молчанию, и объявил:

— Добрые господа, мой хозяин Кастамбанг предлагает для вашего удовольствия звериный бой. Из этого входа, — он указал на одну из больших решеток, — выйдет взрослый самец йеки из лесов Джераба; из противоположной — огромный шен, пойманный с большим риском в экваториальных джунглях Мутаабвка. Быстрее заключайте пари, ибо схватка начнется, как только звери будут достаточно разъярены. Благодарю вас.

Колофтианин ушел тем же путем. Лийяра продолжил:

— Я говорю: три к двум…

Но он был вновь прерван скрежетом зубчатых колес и звоном цепей: решетки были подняты. Глухой рык донесся до аудитории, и ответом ему был мощный рев, как будто гигант разрывал железный лист.

Вновь раздался рык, на этот раз поближе, и на арену вышел, рыча, огромный, покрытый коричневой шерстью хищник: йеки, похожий на шестиногую норку размером с тигра. Из противоположной двери выползло еще более ужасное чудовище — тоже шестиногое, но безволосое. Это был ящер с длинной шеей и туловищем, сужающимся к хвосту. Его бока блестели и были разукрашены причудливыми узорами зеленых и серых линий и пятен. «Прекрасная маскировка для того, чтобы скрываться в тропических джунглях», — подумал Феллон.

Наземные животные Кришнана развились из водных двумя различными путями: одни яйцекладущие с четырьмя конечностями, другие живородящие с шестью конечностями. Видов с четырьмя конечностями было меньше: сюда входили гуманоиды, а также похожие на верблюдов шомалы. Шестиногие составляли большинство наземных форм жизни: домашние эйасы, шейханы, эшуны, биштары; большинство хищников; летающие формы, такие, как аквебат, у которого средняя пара конечностей развилась в крылья, как у земной летучей мыши. Параллельная эволюция привела к нескольким удивительным совпадениям между четырехногими и шестиногими, так же, как и между животными Кришнана и других планет.

Феллон подумал, что хищников предварительно дразнили, чтобы привести их в сильную ярость. Обычно же инстинкт заставлял их избегать друг друга.

Йеки продвигался вперед, прижимаясь к полу брюхом, как кот, крадущийся к птице; а его пасть раскрылась в судорожном зевке, обнажив огромные клыки. Шен отступил, изогнув свою длинную шею подобно лебедю. Рык за рыком вылетали из его пасти. Когда йеки подполз ближе, голова шена метнулась вперед, челюсти хлопнули, но йеки с быстротой мысли отскочил. А затем вновь начал осторожно подползать.

Кришнанцы пришли в состояние крайнего возбуждения. Они выкрикивали ставки, клятвы и проклятия. Они подскакивали на своих сидениях, как обезьяны, и кричали в уши сидящим впереди. Рядом с Феллоном Чиндар эр-Квинан в клочья разорвал свою элегантную шляпу.

Щелк-щелк-щелк огромных клыков. Все собравшиеся испустили крик при виде первой крови. Йеки не успел уклониться от выпада шена, и зубы тропического хищника впились в плечо противника. Коричневая кровь, похожая на какао, показалась в густой шерсти йеки.

В нескольких сидениях от него какой-то кришнанец пытался заключить пари с Чиндаром, но они не слышали друг друга. Наконец дворянин перегнулся через колени Феллона. Второй же взобрался на свое сидение и наклонился через зрителей.

Щелк-щелк! Еще кровь: и йеки и шен были ранены. Воздух сгустился от сигаретного дыма, запаха крепких духов, алкоголя и запаха потных тел кришнанцев и зверей. Феллон закашлялся. Лийяра что-то сказал ему.

Звери следили за движениями друг друга. Феллон обнаружил, что сам что есть силы сжимает перила, наклонившись через них.

Бах! Йеки и шен столкнулись. Шен перекусил переднюю лапу йеки, но в тот же момент йеки впился в длинную шею дракона… Песок с арены облаком закрыл дерущихся зверей. Теперь на арене виден был лишь клубок лап и тел, с ревом перекатывающихся по полу.

Феллон, как и все остальные, не отрывал глаз от зверей, не обращая внимания на окружающих. Но тут он почувствовал, что чьи-то руки ухватили его за лодыжки и он был поднят. Толчок — и он, перевалившись через перила, упал на арену.

Ему показалось, что его перебросил через перила Лийяра; но затем облако песка ударило ему в лицо.

Феллон перевернулся, чуть не вывихнув себе шею. Во всяком случае она сильно болела при каждом его движении. Он вскочил на ноги перед мордой йеки, стоявшего над шеном. Дракон был мертв.

Феллон взглянул вверх. Кольцо бледно-зеленых лиц окружало арену. У большинства были раскрыты рты, но он ничего не услышал: все кричали враз.

— Меч! — крикнул он. — Пусть кто-нибудь бросит мне меч!

Все задвигались в поисках меча. Но все оставили оружие при входе в дом. Кто-то кричал, что нужна веревка, кто-то искал лестницу, другие выкрикивали, что нужно связать плащи. Они двигались вокруг арены и выкрикивали советы, но никто ничего не предпринимал.

Йеки пополз вперед на брюхе.

Но тут хозяин дома перегнулся через перила и крикнул:

— Эй, мастер Энтон! Держите!

Вниз рукоятью вперед полетел меч. Феллон поймал его за рукоять, повернул и направил на йеки.

Зверь приближался. Феллон подумал, что сейчас хищник прыгнет, тогда никакой меч ему не поможет.

Единственным выходом было напасть самому. Феллон двинулся к зверю, размахивая мечом. Хищник заревел и отступил, поджимая перекушенную лапу. Феллон ударом меча отбил удар когтистой лапы зверя.

Йеки заревел громче. Феллон с замирающим сердцем приблизил лезвие к носу зверя. При первом же уколе йеки с ревом и рычанием повернул назад.

— Мастер Энтон! — прозвучал голос. — Гоните его в открытый проход!

Выпад — выигран еще один шаг; еще выпад — и меч назад, как только зверь пытается достать лапой. Еще один шаг. Понемногу Феллон теснил йеки к проходу, каждую минуту ожидая яростного прыжка к смерти.

Но вот в поисках безопасности зверь повернулся и, как змея, скользнул в открытую дверь. Сверкнул коричневый мех, и он исчез. Звякнула опустившаяся решетка.

Феллон покачнулся. Наконец кто-то бросил веревку-лестницу. Он медленно взобрался наверх и протянул меч Кастамбангу.

Феллона хлопали по спине, ему протягивали сигары и напитки, его обнимали и вели по комнате. Ничто не могло остановить восторга кришнанцев. Наконец кто-то протянул Феллону полную шапку золотых и серебряных монет, собранных присутствующими, чтобы наградить землянина за доблесть.

Лийяра нигде не было видно. Из замечаний присутствующих Феллон понял, что никто не видел, как его столкнули на арену.

— Клянусь носом Тиазана, но почему вы упали?

— Он соскучился!

— Нет, он убивает чудовищ ради удовольствия!

Если бы Феллон попытался обвинить Лийяра, у него не было бы свидетелей.

Через несколько часов, проглотив огромное количество спиртного, Феллон обнаружил, что он сидит, развалившись, в кхизуне, в компании нескольких гостей и поет пьяную песню в такт топоту шестиногого эйаса. Остальные постепенно сходили, но никто не жил так далеко в бедном районе к западу. Значит, ему придется заплатить за всех. Но с этими деньгами, которые они для него собрали…

Но где же, ради Хишкака, эти деньги? Но тут он смутно вспомнил азартные игры, где выиграл около тридцати тысяч кардов. Потом непостоянный Дави, бог удачи, покинул его, и вскоре он проиграл все выигранное, а за ними и то, что собрали для него гости.

Он застонал. Неужели он никогда не поумнеет? С такими деньгами, которые были у него, он мог бы отряхнуть пыль Балхиба со своих башмаков, предоставить Мжипе, Квайсу и Фредро самим решать загадку Сафка и набрать наемников в Маджбуре для возврата себе трона Замбы.

Но вдруг новая ужасная мысль возникла у него. С этим приключением с йеки и последующей оргией он перестал следить за временем и совершенно забыл о Гази и ее возвращении с Кордаком. Конечно, они уже вернулись. И как же он объяснит свое отсутствие? Он сжал болевшую голову. И от него несет, как от самогонного аппарата.

Его мозг, обычно такой изобретательный в поисках объяснений, казался парализованным. Может, так: «Мои друзья Гарган и Уимз зашли посмотреть, что со мной. Я уже чувствовал себя лучше, и они уговорили меня пойти с ними к Саванчу, но там у меня снова начался приступ…»

Она не поверит, но ничего лучше он не мог придумать. Кхизун остановился у дверей. Платя за проезд, Феллон смотрел на фасад, казавшийся при лунном свете менее жалким, чем днем. Света не было. Или Гази в постели, или…

Войдя, Феллон почувствовал, что дом пуст. Действительно, нигде ни следа Гази.

Феллон сбросил башмаки и рапиру, упал на постель и мгновенно уснул.

Глава 10

Энтони Феллон проснулся с одеревеневшим телом и отвратительным вкусом во рту. Шея болела так, будто ее всю ночь постоянно перекручивали. Постепенно приходя в себя, он наконец вспомнил, что не застал Гази, вернувшись домой… Где она теперь?

Он сел и окликнул ее. Никакого ответа.

Феллон спустил ноги на пол и несколько секунд протирал глаза и поворачивал шею, чтобы проверить, не повреждена ли она. Он встал и обыскал дом. Гази не было. И она не просто ушла, она взяла с собой свою одежду и другие личные вещи.

Пока он трясущимися руками готовил себе завтрак, мозг его усиленно отыскивал имеющиеся возможности. Феллон знал, что в Балхибе женщины могут свободно менять своих джагайнов, когда пожелают. Но теперь мысль о том, что Гази могла оставить его ради Кордака, вызывала в нем такой гнев, что все остальные соображения забылись.

Он проглотил холодный завтрак, надел башмаки, прицепил рапиру, не заботясь о ножнах, и отправился к казармам в восточной части города. Солнце уже с час как встало, и ветерок начал свой танец с пыльными маленькими смерчами.

Получасовая поездка на запряженном эйасами омнибусе привела его к казармам, где хмурый солдат из военной канцелярии сообщил ему адрес частной квартиры Кордака. Еще полчаса, и он был у указанного дома.

Дом, в котором снимал квартиру Кордак, находился в северном конце Кхарджу, где магазины и банки уступали место кварталам горожан среднего класса. Феллон прочел имена квартиросъемщиков на табличке, прибитой к стене рядом с дверью, и направился по лестнице на третий этаж. У двери направо он ударил в небольшой гонг.

Не получив ответа, он ударил еще раз, сильнее, и наконец застучал в дверь, что балхибцы делают очень редко. Но вот он услышал звуки движения, дверь открылась, и показался заспанный Кордак. Его зеленые волосы были всклокочены, одеяло свисало с плеч, защищая тело от утренней прохлады, а в руке он держал обнаженную шпагу. Для кришнанцев было обычаем так отвечать на стук в дверь в такой неблагоприятный для визитов час, так как посетитель мог оказаться грабителем.

Кордак спросил:

— Во имя зеленых глаз Хои… а, это вы, мастер Энтон! Что заставило вас нарушить мой сон, сэр? Я думаю, что что-то необычное?

— Где Гази? — спросил Феллон, хватаясь за рукоять своей рапиры.

Кордак поморгал, прогоняя остатки сна.

— Поскольку она оказала мне честь, избрав меня своим новым джагайном, она со мной. Я… Что еще? — нетерпеливо спросил он.

— Вы… вы хотите сказать, что позволили себе…

— Что позволил? Я ответил вам прямо. А теперь, мой добрый сэр, уходите и позвольте мне продолжить мой прерванный сон. В следующий раз, идя к человеку, работающему по ночам, выбирайте более подходящее время.

Феллон вспыхнул от гнева.

— Вы забрали мою жену, а теперь говорите, чтобы я уходил и не мешал вам спать?

— Что вас смущает, землянин? Здесь не варварский Кваас, где женщины являются собственностью. Теперь идите, или же я научу вас приличным манерам.

— Что? — выкрикнул Феллон. — Это я научу вас манерам!

Он сделал шаг назад, выхватил рапиру и взмахнул ею.

Все еще не вполне проснувшийся Кордак колебался, ответить ли на атаку Феллона или захлопнуть дверь; пока он думал, лезвие рапиры приблизилось к его груди. Парировав удар и сделав шаг назад, Кордак едва избежал укола в грудь.

Но, отступив, он утратил контроль над дверью; Феллон вошел в квартиру и захлопнул дверь за собой.

— Сумасшедший! — сказал Кордак, обматывая одеяло вокруг правой руки. — Злой рок уже навис над тобой, — и он в свою очередь сделал выпад.

Дзинь-дзинь! — звенели тяжелые лезвия. Феллон отбил атаку, но все его приемы и выпады легко отбивались шпагой или рукой, обернутой в одеяло.

— Энтон! — раздался голос Гази.

Феллон и Кордак одновременно посмотрели в глубину квартиры на дверь, в которой стояла Гази, прижав руки к щекам. И они немедленно же обратили все свое внимание друг на друга, чтобы никто не воспользовался этим отвлечением внимания.

Дзинь-дзинь-дзинь!

Дуэлянты кружили по комнате. Феллон по первым же секундам боя понял, что силы их примерно равны. Хотя он был тяжелее, а как землянин сильнее физически, зато Кордак был моложе и имел большую практику в фехтовании.

Дзинь-дзинь-дзинь!

Феллон наткнулся на небольшой столик и отбросил его в сторону.

Дзинь-дзинь!

Кордак сделал ложный выпад и попытался ударить Феллона в голову. Феллон увернулся: лезвие Кордака отрубило верхушку бронзовой напольной лампы, которая со звоном покатилась по полу.

Дзинь-дзинь!

Они продолжали кружить. Оказавшись лицом к Гази, все еще стоявшей в дверях, Феллон крикнул:

— Гази, уходи! Ты нас отвлекаешь!

Она не обратила на это внимание, и дуэль продолжалась. Внезапным вихрем приемов и выпадов Кордак прижал Феллона к стене. Последний его удар должен был пригвоздить Феллона к стене, но тот отпрыгнул, и лезвие капитана врезалось в дешевую копию известной картины Машира «Рассвет над Маджбуром». Пока лезвие торчало в стене, Феллон нанес удар, Кордак отразил его одеялом, вытащил шпагу и вновь стоял лицом к лицу со своим противником.

Дзинь-дзинь!

Феллон нанес еще один удар, но Кордак вновь парировал его, и удар пришелся по опрокинутому столику.

Феллон чувствовал, как у него колотится сердце. Он двигался медленно, как будто пробирался сквозь вязкий густой туман. Но и Кордак, как он мог видеть, выглядел таким же усталым.

Дзинь-дзинь!

Схватка продолжалась, пока оба бойца не были истощены настолько, что могли лишь стоять, не двигаясь, и следить друг за другом. Через каждые полминуты один из них набирался сил, делал выпад, второй отражал его, и они вновь стояли, глядя друг на друга.

Феллон прохрипел:

— Мы слишком… слишком выдохлись.

Послышался голос Гази:

— Вы оба трусы и хвастуны, боитесь приблизиться друг к другу.

Кордак задыхающимся голосом прокричал:

— Мадам, займите мое место и посмотрите, как это легко.

— Вы оба отвратительны, — сказала Гази. — Я думала, что кто-нибудь из вас будет убит, и тем самым решится вопрос: я останусь у победителя. Но если вы будете дурачиться и гримасничать целый день…

Феллон, задыхаясь, проговорил:

— Кордак, я думаю, она нас подстрекает, она хочет видеть кровь… но за наш счет.

— Я согласен… вы правы, мастер Энтон.

Они отдувались, как два паровоза. Потом Феллон сказал:

— Как насчет того, чтобы кончить это? Кажется, мы равны по силе.

— Дуэль начали вы, сэр, но если вы хотите прекратить ее, я, как благоразумный человек, с удовольствием принимаю ваше предложение.

— Тогда кончим.

Феллон отступил и наполовину вложил рапиру в петлю на поясе, все же опасаясь предательской атаки Кордака. Тот отошел к стене и сунул шпагу в пустые ножны, висевшие на вешалке. Он посмотрел на Феллона, чтобы убедиться, что он спрятал свое оружие, и продолжал пока рукой снимать рукоять шпаги. Потом он унес ножны со шпагой в спальню.

Гази повернулась и вошла в спальню перед ним. Феллон упал в кресло. Из спальни доносились взаимные обвинения. Потом снова показалась Гази в юбке, платье и сандалиях, неся сумку со своими вещами. Затем вышел и Кордак, тоже одетый и с пристегнутой шпагой.

— Мужчины, — сказала Гази, — и кришнанцы, и земляне — самые жалкие, ненавистные и презренные животные. Не ищите меня, я рву с вами обоими. Прощайте, я не желаю вас видеть!

Она хлопнула дверью. Кордак засмеялся и утомленно растянулся в другом кресле.

— Это мой самый серьезный бой после схватки в джунгами при Таджроше, — сказал он. — Удивляюсь, как может женщина приходить в такую ярость. Она кипела, как прибой у утесов Квеба.

Феллон пожал плечами:

— Иногда мне кажется, что я вообще не понимаю женщин.

— Вы завтракали?

— Да.

— Тогда понятно. Если бы у меня был набитый живот, все было бы по-другому. Пошли на кухню, я приготовлю себе яичницу.

Феллон встал. Кордак снял с кухонных полок припасы и бутылку.

— Не очень-то похвально начинать день с квада, — сказал капитан, — но битва вызывает жажду, и глоток, которым мы компенсируем то, что потеряли во время дуэли, не причинит нам вреда.

Осушив несколько рюмок, Феллон почувствовал, что пьянеет, и сказал:

— Кордак, старина, как я рад, что не ранил вас. Вы для меня идеал мужчины.

— Мастер Энтон, я чувствую по отношению к вам то же самое. Вы для меня ближе лучших друзей-кришнанцев.

— Выпьем за дружбу!

— За дружбу! — воскликнул Кордак, поднимая свой стакан.

— Бороться или погибнуть вместе! — сказал Феллон.

Кордак, выпив, поставил стакан и посмотрел на Феллона.

— Дорогой друг, — сказал он, — вы очень благоразумный и рассудительный человек, когда не поддаетесь варварской ревности. Кроме того, вы служите со мной в гвардии. Поэтому я хочу намекнуть вам на предстоящие события, чтобы вы подготовились.

— А что?

— Этот варвар Чкуур из Квааса в конце концов выступил. Это сообщение было получено вчера вечером, перед тем, как я отправился к вам домой. Он еще не перешел границу, но сообщение об этом ждут с минуты на минуту.

— Значит, гвардия…

— Вы уловили мою мысль, сэр. Приведите свои дела в порядок, ибо нас могут отправить в любой день. А теперь мне нужно отправиться в казармы, там я буду оформлять документы для отправляющихся отрядов. Какое ужасное общество! Почему я не родился несколькими столетиями раньше, когда искусство письма было так редко, что все необходимое солдат держал в голове.

— Кто же будет охранять город, если отправят всю гвардию?

— Не все будут отправлены. Новобранцы, ограниченно годные и отставные гвардейцы останутся и займут посты тех, что уходят. Мы, капитаны районных отрядов, отправимся тоже, но кто-то с большим отрядом останется нести службу в…

— В Сафке? — спросил Феллон, видя, что Кордак колеблется.

— Я не настолько пьян, чтобы выболтать это. Откуда вам известно?

— Слухи. Но что нужно охранять?

— Этого я не имею права говорить. Скажу только: в этом древнем здании хранится что-то такое новое и смертоносное, по сравнению с которым стрелы лучников Чкуура покажутся безопаснее весеннего ливня.

Феллон сказал:

— Ештиты всегда хранили в тайне внутренние помещения Сафка. Я не знаю ни одного плана или чертежа этого сооружения.

Кордак улыбнулся и пошевелил одной антенной, что было кришнанским эквивалентом подмигивания:

— Это не такой уж секрет, как они думают. Тайна теперь известна, как и их смешные ритуалы.

— Вы полагаете, что кто-то из не принадлежащих к культу знает его тайну?

— Да, сэр. Во всяком случае, мы можем догадываться…

Кордак выпил еще одну порцию квада.

— Кто это «мы»?

— Ученое общество, к которому я принадлежу, именуемое «Меджраф Джандишира». Вы слышали о таком?

— Неофилософское общество? — пробормотал Феллон. — Я немного знаю о его доктрине… Значит, вы… — Феллон вовремя удержался от замечания, что эта доктрина является самым отъявленным примером межзвездной глупости.

Кордак, однако, уловил презрительную нотку в оборванной фразе Феллона и сказал:

— Встречаются такие, кто смеется над нашими принципами, не зная их и предпочитая отвергать мудрость, а не проверять ее. Что ж, я постараюсь объяснить вам, как смогу — ведь я всего лишь необразованный солдат. Если вы заинтересуетесь, я познакомлю вас с более образованными членами нашего братства. Вы слышали о Пятсмифе?

— О ком?

— О Пятсмифе… Как велико невежество землян, даже не знающих о величайшем из своих соплеменников!

— Он был землянином? — Феллон никогда не слышал о Чарлзе Пьяцци Смите, эксцентричном шотландском астрономе девятнадцатого столетия, основавшего псевдонауку пирамидологию. Но даже если бы и слышал, вряд ли узнал бы это имя в интерпретации Кордака.

— Этот Пятсмиф первым понял, что великие древние сооружения на вашей планете значат и означают большее, чем кажется с первого взгляда. На самом деле, они вмещают в своих пропорциях ключ к вечной мудрости и к секретам Вселенной…

В следующие полчаса Феллон с трудом подавлял зевоту, пока Кордак читал свою лекцию. Он не решался прерывать его, так как надеялся получить от капитана какие-нибудь сведения.

В конце концов квад оказал свое воздействие: капитан заговорил бессвязно и наконец утратил мысль.

Запутавшись, он сказал:

— …но, добрый Энтон, я всего лишь солдат, не фил… фол… ософ… Если бы у меня было красноречие…

Он замолчал и, прищурясь, уставился в потолок. Феллон сказал:

— Значит, у вас есть план Сафка?

Кордак хитро взглянул на него:

— Раз… ве я гово… сказал это? Кажется, нет. Но я не отрицаю: план существует.

— Сомневаюсь в этом.

— Вы сомневаетесь в моих словах, сиррах! Я… капитан…

— Тише, тише. Я поверю в этот план, но только когда увижу его. Ведь это не будет нарушением закона?

— Нарушением закона? — Кордак некоторое время размышлял над этой проблемой, потом потряс головой, как бы прочищая ее. — Упрямый, как биштар, и скользкий, как фондак, — вот каков мой друг Феллон. Ладно, я покажу вам этот план, вернее, копию плана. Тогда вы поверите?

— О, конечно!

Кордак, покачиваясь, направился в гостиную. Феллон слышал звуки отпирания и запирания ящиков стола, потом вновь появился Кордак с листом кришнанской бумаги в руке.

— Вот он! — сказал капитан и бросил лист на стол.

Феллон увидел грубый чертеж внутренних помещений Сафка, который легко было узнать по причудливо изогнутой внешней стене. Чертеж был не очень ясным, так как был сделан кришнанским свинцовым карандашом. Графит был сравнительно редок на этой планете, поэтому стержни карандашей чаще делали из свинца.

Феллон ткнул пальцем в самое большое помещение, как раз напротив входа.

— Это, вероятно, главный храм?

— По правде говоря, не знаю: я никогда не был внутри. Но ваше предположение кажется справедливым, добрый сэр.

Остальная часть плана представляла собой лабиринт комнат и коридоров, что ничего не говорило человеку, не знающему назначения этих помещений и никогда их не видевшему. Феллон глядел на план, стараясь запечатлеть его в мозгу.

— Откуда он?

— О, это забавный случай. Один из членов нашего братства по неосмотрительности служителей оказался в секретном отделе королевской библиотеки, куда обычно никого не пускают, и нашел там целую охапку таких планов наиболее важных сооружений Балхиба. Он не мог унести их, но, выйдя оттуда, сделал план по памяти, а уж с той копии снята эта.

Капитан взял листок, сказав:

— А теперь, дорогой друг, прошу меня извинить, но я должен идти. Клянусь кровью Кварара! Я слишком много выпил, лорд Чиндор будет недоволен, если я приду в казармы, шатаясь как пьяный осирианин. А вы пойдете со мной?

— С радостью, — ответил Феллон и вышел вслед за Кордаком.

Глава 11

— Как дела? — спросил доктор Джулиан Фредро.

Феллон объяснил:

— Все готово для проникновения в Сафк. У меня даже есть план здания. Вот он.

Он показал Фредро план, который начертил по памяти, как только ему удалось отвязаться от Кордака и купить в одном из магазинов Кхарджу карандаш и блокнот.

— Хорошо, хорошо, — сказал Фредро. — Когда же?

— Завтра ночью. Но теперь вам придется идти со мной заказывать костюм.

Фредро глядел на него с сомнением.

— Я пишу важную статью в «Пшегляд Археологичны».

Феллон прервал его:

— Это подождет. За оставшуюся часть дня портной сошьет нам костюмы. Так как завтра полная служба Ешта, которая бывает раз в тридцать дней. Что — то связано с астрологическими соотношениями. А во время полной службы там целая толпа жрецов, так что мы сможем проскользнуть среди них незамеченными. Поэтому пойдем завтра вечером.

— Хорошо. Подождите, я оденусь.

Они вышли из Аврид Террао, или Земного Отеля, и направились к магазину Веквира. Феллон отвел Веквира в сторону и спросил:

— Вы ештит, сэр?

— Да, мастер Энтон. А почему вы спрашиваете?

— Я хочу убедиться, что у вас не будет религиозных возражений против моего заказа.

— Клянусь дубинкой Кварара, это звучит весьма зловеще. О каком заказе вы говорите?

— Два костюма жрецов Ешта третьего разряда…

— Как, разве вас, язычников, допускают в это священное сословие?

— Нет, но костюмы нам нужны.

— О, сэр! Если об этом станет известно, у меня будет много заказчиков среди ештитов…

— Но это не должно стать известным. Вы должны изготовить костюмы своими руками и побыстрее.

Мастер ворчал, отказывался, но Феллон в конце концов его уговорил.

Большую часть дня они провели в задней комнате магазина за примеркой. Это было нетрудно, так как свободные, похожие на плащи, костюмы, которые носили жрецы Ешта, можно было шить по приблизительным меркам. Веквир обещал, что к полудню следующего дня все будет готово, и Феллон с Фредро разошлись, и последний отправился в отель дописывать статью.

На прощание Феллон сказал:

— Вам придется расстаться с вашей растительностью.

— Обрить мою бороду? Ни за что! Я носил эту бороду на пяти различных планетах.

Феллон пожал плечами:

— Но тогда вы не сойдете за кришнанца. У них обычно безволосые лица.

Фредро сердито согласился, и они договорились встретиться на следующее утро, забрать костюмы и пойти к Феллону домой, чтобы подучить обряды службы.

Феллон в задумчивости направился в Джуру, поел и пошел домой. Приблизившись к дому, он увидел маленькую деревянную стрелу, подвешенную к дверному молотку.

С выражением неудовольствия он внял ее. Стрела означала, что все члены гвардии района Джуру должны вечером собраться на полигоне. Несомненно, этот вызов был связан с растущей опасностью со стороны Квааса.

Капитан Кордак осмотрел собравшихся на полигоне гвардейцев отряда Джуру — двести семьдесят разумных существ. Около половины из них — кришнанцы, остальные земляне, тотиане, осирианцы и другие.

Он прочистил горло и сказал:

— Вы, конечно, слышали о нападении Квааса и поняли, что вас собрали сюда из-за этого. Слухи правильные. И хотя я всего лишь грубый и необразованный солдат, я в двух словах должен объяснить вам положение.

Как вы все знаете — многие из вас знают по своему собственному горькому опыту — Камуран из Квааса (пусть Дупулан смешает его с грязью) разбил нас при Таджроше и рассеял наших воинов по ветру. Это поражение лишило нас власти над Джоолом, который до этого служил буфером между нами и дикими жителями степей. Верховые лучники Гхуура наводнили всю эту землю, и Гхуур принудил пандра Джоола подчиниться ему. С тех пор Джоол независим только на словах, и пандр Джоола выполняет все приказания Гхуура, как ранее выполнял наши.

— Если бы наш король был в здравом рассудке… — сказал кто-то из глубины, но на него тут же зашикали.

— Не должно быть никакого неуважения к королевскому дому, — строго сказал Кордак. — Я также сожалею о трагической болезни его величества, и мы все должны хранить верность монархии, а не отдельному человеку. Продолжаю. С тех пор могущественный Гхуур еще дальше распростер свою губительную власть, подчинил Даукию и Сурию и присоединил их к своей огромной империи. Его кавалерия захватила каменный Маджбур и прекрасный Кхааст и даже полусказочные земли Гоббеджд и Джерамис — для нас это всего лишь названия на карте, страны, населенные безголовыми людьми и разнообразными чудовищами.

Почему же, спросите вы, он не напал на Балхиб, а послал свои войска в такие отдаленные земли? Потому что, хотя мы и не те, что в прежние великие для нашей страны дни, мы все еще воинственный народ, как закаленная сталь, стоящий между молотом степных джунгавов и остальными цивилизованными странами, для которых мы уже много столетий служили защитой от вторжения степных народов. И хотя Гхуур разбил нас под Таджрошем, он так ослабел сам в результате этого сражения, что у него не хватило сил для вторжения в наши границы. Теперь, объединив под своей властью много народов, этот варвар собрал достаточно сил, чтобы вновь напасть на нас. Его армии заняли беззащитный Джоол. С часу на час он может перейти и нашу границу. Наши разведчики доносят, что воинов его армии больше, чем песчинок на берегу моря, что их стрелы закрывают солнце, что они выпивают реки и, уходя, оставляют их сухими. А кроме верховых лучников Квааса, там пехотинцы из Сурии, драгуны из Даукии, арбалетчики из Маджбура и воины из далеких фантастических стран, где садится солнце. А слухи ходят о том, что у них имеется и новое оружие, никогда не применявшееся на нашей планете.

Говорю ли я это, чтобы испугать вас?

Нет. Ибо мы тоже сильны. Мне нет нужды напоминать вам о прежней славе балхибского оружия.

Но, кроме наших могучих армий, мы имеем кое-что еще. Это оружие такой силы, что перед ним не устоит и стадо диких биштаров. Если все пойдет как нужно, оно будет готово к учебному бою — через три дня. Готовьтесь к активным действиям.

А теперь второй вопрос, мои цыплята. Отряд Джуру известен среди гвардии Занида отсутствием мундира — и за это вас никто не осуждает. Из-за крайнего разнообразия форм вашего тела вам невозможно изготовить стандартные мундиры. Однако, нужен какой-то отличительный знак, когда вы будете участвовать в грандиозной битве, чтобы на вас не напали другие отряды нашей армии, приняв за врага, как случилось с королем Зидзурешем из легенды.

Я осмотрел арсенал и нашел запас древних шлемов. Конечно, они исцарапаны и сильно проржавели, хотя оружейники их и чистили, чтобы предохранить от коррозии. Но они все единого образца и, защищая ваш череп, будут к тому же служить отличительным знаком героев Джуру.

К тому же, у вас должен быть белый бант на правом рукаве, а не эти наручные повязки, которые вы обычно надеваете на дежурство. Заставьте своих сестер и джагайни пришить этот бант. Это не щегольство — ваша жизнь, возможно, будет зависеть от аккуратного исполнения этого приказа.

И еще одно дело, тоже очень важное в данный момент. Правительству стало известно, что агенты проклятого Гхуура, как привидения, блуждают по нашему священному городу. Поэтому попридержите ваши языки и следите, не проявит ли какой-нибудь горожанин излишнее любопытство, которое ему не подобает. Если мы сумеем схватить одного из этих негодяев, его судьба заставит дрожать перо историка и ужасаться поколения читателей.

Теперь отправляйтесь на примерку шлемов и носите их с достоинством, как и наши славные предки.

Отправившись за своим шлемом, Феллон подумал, что Кордак был не очень осторожен сам сегодня утром. Он подумал также, что было бы забавно, если бы Кордак обнаружил, что его информация передана противнику.

По пути домой Феллон заглянул к Саванчу и провел там несколько часов за питьем и разговорами с приятелями. Оттуда он пошел домой спать, а на следующее утро поторопился пересечь город, чтобы встретиться с Фредро в отеле.

Ему показалось, что город охвачен легким возбуждением. В омнибусе он уловил обрывки разговоров о последних событиях:

— …да, сэр, говорят, что джунгавы обладают силой биштара, вдвое превосходящей нашу, и могут обратить в паническое бегство любого противника…

— …наши генералы глупцы, что посылают ребят воевать в отдаленные страны. Лучше было бы встретить их здесь, на родной земле…

— …вся эта суматоха лишь провокация Гхуура. Если бы мы сохраняли спокойствие, он никогда не осмелился…

— …нет, сэр, это слабый и вырождающийся век. Во время наших дедов мы плюнули бы в лицо варварам…

Феллон застал археолога печатающим на портативной машинке статью на своем родном языке, который, как показалось Феллону, заглянувшему через плечо Фредро, состоял из одних «ж», «ш» и «с». На лице у Фредро по-прежнему красовались усы и эспаньолка, которые он попросту позабыл сбрить.

Феллон беспокоил археолога, пока тот не вынырнул из своих размышлений, и они отправились в магазин Веквира. После часового ожидания они вышли из магазина с костюмами в свертке, который нес Фредро, и отправились домой к Феллону. Омнибус проезжал мимо главного парка Занида, к югу от Дома Правосудия, между Габанж и Бача, когда Фредро схватил Феллона за руку и на что-то показал.

— Смотрите! — крикнул он. — Это зоопарк!

— Да, — ответил Феллон. — Я знаю.

— Но я не знаю. Пойдемте посмотрим. Мы можем взглянуть на зверей и потом поесть.

Не ожидая ответа Феллона, поляк соскочил с сиденья и направился к выходу из омнибуса. Феллону пришлось идти за ним.

Вскоре они обходили клетки с йеки, шейханами, кароупами, биштарами и другими дикими кришнанскими животными. Фредро спросил:

— Что это за толпа? Должно быть, что-то необычное.

Множество кришнанцев собралось перед одной из клеток. Из-за дневной жары большинство из них сняли туники и платки и были одеты лишь в набедренные повязки или юбки и сандалии. Земляне подошли к ним. Из-за толпы они не видели, что находится в клетке, но над головами висела табличка, прикрепленная к решетке. Феллон с усилием перевел:

— БУРЫЙ МЕДВЕДЬ: УРСО НЕГРО. Место обитания: Соединенные Штаты, Северная Америка, Земля. — Он помолчал, потом продолжал:

— О, я помню его. Я написал о нем статью в «Рашм», когда его привезли детенышем… Это гордость и радость Кира. Кир хотел бы привезти с Земли слона, но плата за провоз даже слоненка оказалась непосильной и для его сокровищницы.

— Но что это?

— Американский бурый медведь. Если вы хотите пробраться сквозь эту толпу, чтобы взглянуть на толстого, сонного и совершенно обыкновенного медведя…

— Нет, нет. Пойдемте смотреть других животных.

Они стояли у края бассейна и следили за аввалом — десятиметровой помесью крокодила и змеи, — плававшим взад и вперед безостановочно, когда до них донеслись звуки волынки. Феллон оглянулся и сказал:

— Ой! Я совсем забыл: сюда идет король. Проклятье! Он ежедневно приходит сюда кормить зверей.

Фредро не обратил внимания на его слова и пытался извлечь пылинку из своего глаза.

Глава 12

Звуки королевских волынок и барабана стали громче, и вскоре из-за поворота тропы показалась процессия. Впереди шли три волынщика и барабанщик. Волынщики дули в инструменты, напоминавшие шотландские волынки, но более сложные. Барабанщик бил в два больших, обитых медью барабана. За ними шли шесть высоких гвардейцев в позолоченных кирасах, двое с заряженными арбалетами через плечо, двое с алебардами и двое с большими двуручными мечами.

В середине шел очень высокий кришнанец преклонных лет, опираясь на украшенный драгоценными камнями посох. Он был одет очень пышно, но беспорядочно. Концы тюрбана свисали незавязанными; на шитой золотом куртке болтались незавязанные шнурки, а башмаки были непарными. Вслед за охраной шло с полдюжины штатских, их одежда развевалась на ветру.

Толпа кришнанцев вокруг клетки с медведем рассеялась при первых же звуках волынки. Теперь было видно лишь несколько кришнанцев, преклонивших одно колено.

Феллон потянул Фредро за руку:

— Преклоните колено, проклятый глупец!

— Что? — Фредро глядел на него красным, полным слез глазом, из которого он наконец-то извлек пылинку. — Мне на колени? Я гражданин П… Польской Республики и не собираюсь…

Феллон полуобнажил рапиру:

— На колени, старик, или я вынужден буду заставить вас.

Фредро с ворчанием повиновался. Но когда процессия про ходила мимо них, высокий, эксцентрично выглядевший кришнанец что-то резко приказал. Все остановились. Король Кир уставился в лицо доктору Фредро, который невозмутимо глядел на него.

— Вот! — воскликнул наконец король. — Вот проклятый Шургец, явившийся насмехаться надо мной. На нем украденная у меня борода. Ну, сейчас я ему покажу!

Свита окружила короля, все одновременно говорили что-то успокоительное. Кир, не обращая на них внимание, потянул за оба конца своей трости. Оказалось, что внутри трости была шпага. С обнаженной шпагой доур Балхиба бросился на Фредро.

— Бежим! — крикнул Фредро и побежал, не ожидая, пока Фредро последует его примеру.

На первом повороте тропы он рискнул оглянуться. Фредро бежал в нескольких шагах за ним, за ним — Кир, а за королем — волынщики, барабанщики, охранники и приближенные, вытянувшись вдоль тропы и выкрикивая советы, как утихомирить безумного монарха, не допуская оскорбления величества.

Феллон продолжал бежать. За время пребывания в Заниде он был в зоопарке лишь дважды и не очень хорошо знал его планировку. Поэтому, когда тропа свернула в проход между двумя клетками, он побежал туда.

Слишком поздно понял он, что этой тропой пользовались служители зоопарка, чтобы проникать в расположенные справа и слева закрытые клетки. Тропа упиралась в крутую скалу, образовывавшую заднюю часть обеих клеток. По скале можно было взобраться на несколько метров, но дальше она становилась совершенно отвесной. В самом высоком и доступном для подъема месте были поставлены решетки в два метра из дерева конг, а изнутри клеток скала была слишком крутой, чтобы могли взобраться обитатели тех клеток.

Феллон оглянулся. Несмотря на свой возраст, Фредро по-прежнему держался за ним. Король Кир с обнаженной шпагой бежал по служебной тропе. Дальше можно было лишь карабкаться по скале.

Так Феллон и поступил. Он взобрался, пока было за что цепляться. Там, где в скале находился намек на небольшой выступ, он опять оглянулся. Фредро был как раз под ним, король начал взбираться, а королевская свита бежала за ним и отовсюду же сбегались кричащие зрители. Феллон, конечно, мог бы выхватить свою рапиру и отбить атаку короля; но если бы он так поступил, охранники, видя его стычку с королем, расстреляли бы его из арбалетов.

Единственный выход заключался в том, чтобы перелезть через решетку в клетку. У Феллона не было времени, чтобы прочесть надпись на передней клетке, а с того места, где он теперь находился, была видна лишь тыльная сторона таблички с надписями. В правой клетке находилась пара джетаксов — хищников среднего размера, напоминавших йеки. Они, несомненно, были опасны для тех, кто вторгнется в их клетку. В скале, закрывавшей с тыла левую клетку, была пещера, и там, видимо, находился обитатель клетки.

Феллон ухватился за верхушки прутьев у решетки слева и подтянулся. Хотя ему было уже немало лет, меньшая, чем на Земле, сила тяжести и страх смерти позволили ему взобраться наверх; и вот он, широко расставив ноги, уже стоял на решетке. Он протянул руку Фредро, который все еще держал сверток с костюмами жрецов. Фредро протянул этот сверток Феллону, и тот бросил его внутрь клетки.

С помощью Феллона Фредро тоже взобрался на верх решетки и спустился по склону той скалы до выступа внутри клетки. В это время снаружи показался король Кир. Одной рукой ухватившись за решетку, чтобы не соскользнуть вниз, другую доур со шпагой просунул между прутьев.

Когда сверкнуло лезвие шпаги, оба землянина соскользнули ниже и удержались на выступе скалы. Здесь Фредро в изнеможении свалился.

За ними слышался крик безумного монарха:

— Назад, вы, подлые воры, получите вашу награду!

Свита, отделившись от остальных зрителей, взобралась на скалу вслед за королем. Они окружили Кира, успокаивая и уговаривая его, пока наконец все не спустились по склону вниз и не удалились по дорожке между клетками. Охранники разгоняли любопытных с дороги королевской процессии, и вновь заиграли волынщики, и все скрылись за поворотом.

— Теперь, если бы мы могли выбраться… — сказал Феллон, оглядываясь в поисках выхода.

Скала была слишком крутой, чтобы вернуться тем же путем, каким они сюда попали, но в одном месте выступ переходил в несколько расселин, которые позволяли им спуститься ниже и спрыгнуть на дно клетки.

Небольшая кучка служителей зоопарка собралась у передней решетки клетки, очевидно, обсуждая, как вызволить невольных пленников, и жестикулируя при этом с живостью итальянцев. Вокруг них и за ними собрались посетители зоопарка.

Фредро, придя в себя от истощения, поднялся, подобрал удерживающийся на выступе сверток с одеждой и пошел вдоль выступа, говоря:

— Нехорошо, нехорошо, если это обнаружат…

Пройдя немного вперед, он спросил:

— Что значит «шургец», мистер Феллон? Король кричал мне это слово все время.

— Шургец — это микардандский рыцарь, из-за которого наш сумасшедший король лишился своей бороды. Поэтому борода — это слабое место короля Кира. Но мне и в голову не приходило, что ваша маленькая бородка… смотрите, что это!

Громовой рев заставил обоих землян отскочить назад. Из пещеры в задней части клетки на своих шести лапах выползал огромный шен, самый большой из всех, каких приходилось видеть Феллону. Зловещие глаза следили за Феллоном и Фредро, цеплявшихся за выступ.

Фредро крикнул:

— Почему вы не выбрали более безопасную клетку?

— Откуда, во имя Квондора, я мог знать об этом? Если бы вы обрили свою бороду, как я говорил вам?..

— Он сможет достать нас. Что нам сейчас делать?

— Приготовимся умереть, как подобает мужчинам, — ответил Феллон, обнажая рапиру.

— Но у меня нет оружия!

Кришнанцы перед клеткой что-то кричали, но трудно было сказать, хотят ли они отпугнуть шена или, наоборот, подстрекают его к нападению. А шен между тем прополз через всю клетку, где, как в западне, и оказались двое землян, и поднял голову.

Феллон стоял, готовый к защите. Кришнанцы что-то кричали ему, но он не смел оторвать глаз от хищника.

Челюсти раскрылись и щелкнули. Феллон ударил рапирой. Шен ухватил лезвие зубами, легко дернул головой, вырвал оружие из руки Феллона и отбросил его в дальний конец клетки. Зверь вновь зарычал. Когда он вновь открыл пасть, оказалось, что лезвие его ранило. Из верхней челюсти текла коричневая кровь.

Чудовище отдернуло голову и подготовило себя к последнему броску — и в этот момент ведро жидкости опрокинулось на Феллона сверху. Когда он прочистил глаза, то увидел, что на Фредро тоже обрушился поток, и почувствовал ужасное зловоние.

Шен, вначале отпрянувший от неожиданности, вновь протянул вперед голову, принюхался и неожиданно с презрительным фырканьем убежал на своих шести лапах. Он забрался в свою пещеру и не показывался оттуда.

Феллон огляделся. Два служителя зоопарка держали лестницу, приставленную к решетке против того места, где находились Феллон и Фредро. Третий кришнанец взобрался по лестнице наверх и держал над землянами пустое ведро.

Еще один кришнанец, взобравшись на скалу, сказал через решетку:

— Побыстрее спускайтесь, мои господа, и мы выпустим вас через ворота. Запах защитит вас от шена.

— Что это за жидкость? — спросил Феллон, спускаясь вниз.

— Алиеб-джуайс. Зверь чувствует отвращение к этому запаху, поэтому мы всегда опрыскиваем ею нашу одежду, когда нам нужно зайти к нему в клетку.

Феллон подобрал свою рапиру и поторопился к воротам, которые открыл один из служителей. Он не знал, да и не хотел знать, что это за алиеб-джуайс, но подумал, что его спасители злоупотребили этой жидкостью. Сверток Фредро весь промок, а кришнанская бумага, неустойчивая к жидкости, начала расползаться.

Подошли два служителя, намекнувшие, что неплохо бы заплатить им за спасение. Феллон, крайне раздраженный, хотел сказать им, чтобы они убирались к Хишкаку и что он подаст в суд на город, загнавший их в клетку. Но потом решил, что это было бы глупостью: Балхиб еще не достиг такого уровня цивилизации, который позволяет его гражданам судиться с правительством. Кроме этого, они действительно спасти ему жизнь.

— Эти парни просят денег, — сказал он Фредро. — Заплатим им поровну?

— Я заплачу, — ответил Фредро. — Я виноват в этом. Это дело чести всей Польши.

Он протянул Феллону горсть монет, сказав, чтобы их разделили между теми, кто принимал участие в спасении. Феллон передал деньги кришнанцу и сказал:

— Пошли. Надо, чтобы это вещество побыстрее выветрилось.

За их спинами разгорелся яростный спор из-за дележа монет. Земляне сели в первый же омнибус и заняли свободные сидения.

Некоторое время экипаж двигался на запад по северной части района Бача. Феллон заметил, что сидения вокруг него и Фредро освободились. Он пересел ближе к поляку.

В проходе крикливо одетый кришнанец с мечом на боку побрызгал духами носовой платок и поднес его к носу, глядя на Феллона и Фредро через этот импровизированный респиратор. Другой рассматривал землян через лорнет, повернув к ним голову. Потом он встал, направился к кондуктору и что-то сказал ему.

Тот подошел поближе, принюхался и сказал Феллону:

— Вам придется сойти, земляне.

— Почему? — поинтересовался Феллон.

— Потому что вы делаете омнибус непригодным для использования из-за вашего запаха.

— Что он говорит? — спросил Фредро, так как кондуктор говорил слишком быстро на городском диалекте, и археолог не понимал его.

— Он говорит, что мы провоняли весь омнибус и должны сойти.

— Скажите ему, что я гражданин Польши, — фыркнул Фредро. — Я пахну не хуже его…

— О, клянусь Квараром! Идемте, мы не можем драться с ними из-за вашего польского гонора.

Феллон встал и протянул кондуктору руку.

— В чем дело? — спросил кондуктор.

— Будьте добры вернуть нам плату.

— Но вы проехали уже десять кварталов.

— Фастук! — закричал Феллон. — Я уже достаточно получил сегодня от города Занида. Если только вы…

Кондуктор отскочил от разгневанного землянина и торопливо протянул ему монету.

Когда они вошли в дом Феллона и освободились от своей ноши, Фредро спросил:

— Где ваша… гм… джагайни?

— В гостях, — кратко ответил Феллон, не желая посвящать его в свои семейные неприятности.

— Весьма привлекательная женщина, — сказал Фредро. — Видно, я достаточно уже долго нахожусь на Кришнане и зеленый цвет кожи кажется мне естественным. Но она очаровательна. Жаль, я не увижу ее.

— Я передам ей, — сказал Феллон. — Давайте развесим одежду и костюмы жрецов; может, когда мы их вновь наденем, запах уже выветрится.

Фредро, развешивая одежду, вздохнул.

— Я уже тридцать четыре года вдовец. У меня много потомков — дети, внуки и так далее — шесть поколений.

— Завидую вам, доктор Фредро, — искренне сказал Феллон. Фредро продолжал: — Но женщины у меня нет. Мистер Феллон, скажите, как землянину найти джагайни в Балхибе?

Феллон взглянул на своего компаньона с сардонической усмешкой:

— Так же, как и на Земле.

— Понятно. Видите ли, мне нужны эти сведения в чисто научных целях.

— Конечно, в вашем возрасте другие цели и невозможны.

Остаток дня они провели, изучая ритуал службы Ешта и практикуясь в плавной жреческой походке. На обед были у Саванча.

Вернувшись в дом Феллона, Феллон сбрил у Фредро бороду и усы, несмотря на протесты поляка. Тонкий слой зеленой краски придал их лицам туземный цвет. Они выкрасили и волосы и приклеили к головам искусственные уши и бороды, которыми их снабдил Мжипа.

Наконец они надели пурпурно-черные священнические ризы поверх своей обычной одежды. Опустили капюшоны, а поверх всего набросили занидские дождевые плащи: Феллон — новый, а Фредро — старый.

И вот они пешком направились к Сафку. Вскоре огромное загадочное коническое сооружение появилось перед ними на фоне вечернего неба.

Глава 13

Феллон спросил:

— Вы все еще уверены, что хотите идти туда? Еще не поздно повернуть обратно.

— Конечно, уверен. Сколько… сколько у него входов?

— Только один, насколько мне известно. Должен быть еще подземный туннель, ведущий в храм, но для нас он бесполезен. Теперь помните, что мы должны осторожно подойти поближе и все осмотреть. Я думаю, что у них должен быть пост, где они проверяют входящих. Но, может быть, костюмы помогут нам пройти. Мы подождем, пока никто не будет смотреть на нас, спрячемся за доской объявлений и снимем дождевики.

— Да, да, — нетерпеливо сказал Фредро.

— Можно подумать, что вам не терпится, чтобы вам перерезали горло.

— Когда я думаю о тайнах этого здания, меня ничто не пугает.

Феллон фыркнул и посмотрел на Фредро с презрением, с каким относился к безрассудно храбрым идеалистам.

Фредро продолжал:

— Вы думаете, я глуп? Консул Мжипа говорил мне о вас. Разве вы не похожи на меня в своем стремлении вернуть себе трон?

Феллон вынужден был согласиться, что такое сравнение справедливо. Но, поскольку они уже входили в парк, окружающий Сафк, у него не было времени обдумывать эту мысль.

Фредро продолжал шепотом:

— Кришнан — это археологический рай. Его руины и памятники соответствуют тридцати или сорока тысячелетиям земной истории — в восемь-десять раз дольше, чем на Земле, — но все это перемешано, имеются большие пробелы, и материал никем, кроме самих кришнанцев, не изучался. Я мог бы стать Шлиманом, Шампольоном и Карнарвоном в одно и то же время…

— Тише, мы уже близко.

Главный вход в Сафк был освещен факелами, закрепленными в зажимах на стене. Их пламя колебалось от ветра. Двери были раскрыты. Множество кришнанцев — и священников, и мирян, — проходили через эти двери. Приглушенно звучали голоса, пурпурно-черные ризы жрецов развевались на ветру.

Когда Феллон и Фредро подошли ко входу, они через головы кришнанцев смогли заглянуть во внутренность, освещенную многочисленными свечами и масляными лампами… Там толпа редела, и через просветы Феллон увидел стол, за которым сидел жрец и проверял входящих.

Со времени распространения фотографии на Кришнане жрецы Ешта, помимо особых отличительных знаков на одежде, ввели еще удостоверения с маленькой фотографией владельца. Пятнадцать или двадцать посетителей выстроились в линию от стола к двери и спускались по трем каменным ступеням входа.

Феллон прогуливался у входа, всматриваясь и вслушиваясь. Он с облегчением заметил, как и надеялся, что жрецы проходили через толпу у входа, не подвергаясь проверке. Очевидно, что мирянину надеть костюм жреца было таким неслыханным поступком, что никаких мер предосторожности не было принято против этого.

Никто не обратил внимания на Феллона и его компаньона, прогуливающихся у доски объявлений и делавших вид, что они что-то читают. Через минуту они присоединились к толпе в облачении жрецов Ешта третьего же разряда. Их дождевые плащи лежали свернутыми на мостовой в тени за доской объявлений. Капюшоны закрывали их лица.

Феллон с бьющимся сердцем направился ко входу. Миряне уступали им путь, так что им не пришлось проталкиваться сквозь толпу. Фредро шел за ним так близко, что наступал на пятки изношенных башмаков Феллона.

Через исцарапанную бронзовую дверь они проникли внутрь. Прямо перед ними стена, идущая слева, оставляла лишь уз кий проход между столом проверяющего и стеной. Слева стояли два человека в мундирах гражданской гвардии. Они вглядывались в лица проходивших мирян. Жрец, шедший перед Феллоном, наклонил гордую голову и пробормотал что-то вроде «рукхвал», проходя между гвардейцами и столом.

Феллон тоже наклонил голову, собираясь с мужеством для решительного шага. Где-то прозвучал звонок. Какое-то движение пробежало по толпе у входа. Феллон решил, что звонок означает приказ поторопиться.

Он шагнул вперед, пробормотал «рукхвал» и схватился за рукоять рапиры под ризой.

Жрец за столом не взглянул на проходивших мимо Феллона и Фредро: он шепотом о чем-то разговаривал с гвардейцем. Феллон не решался глядеть на гвардейцев, опасаясь, что они даже при слабом свете разглядят земные особенности в его лице. Его сердце забилось сильнее, когда он услышал голос одного из них:

— Сой! Сой хоа!

Мозг Феллона настолько оцепенел, что не менее секунды понадобилось, чтобы он понял, что гвардеец просто предлагает кому-то поторопиться. Обращался ли он к Феллону и Фредро или к гвардейцу и жрецу за столом, Феллон не стал выяснять и двинулся дальше. За землянами пошли другие жрецы.

Феллон дал увлечь себя их потоку. Оказавшись в Сафке, он вновь услышал те звуки, что и четыре ночи тому назад, когда он тайком осматривал Сафк снаружи. Внутри они звучали громче, но по-прежнему казались сложными и загадочными. Это был не только глубокий ритмичный гул, но и более частые легкие удары молотков и еще звуки раскалывания.

Поток кришнанцев огибал тыльную часть главного храма Ешта, построенного внутри Сафка, и оказывался в большом помещении, обозначенном на плане Кордака. Осторожно выглядывая из — под капюшона, Феллон разглядел заднюю часть спинок церковных скамей — они стояли в помещении тремя большими прямоугольниками. Скамьи были наполовину заполнены. Идя по проходу между ними, он смог также разглядеть ограду, отделявшую священников от молящихся. В центре и немного слева стояла кафедра проповедника — цилиндрическое сооружение из блестящего серебра. За ней в тени возвышалось что-то большое и непонятное. Это могла быть огромная статуя Ешта, которую согласно сообщению в «Рашме» создал ештит Панджаку из Гулинда.

Свет от лампы отражался в драгоценных украшениях и полудрагоценных камнях, из которых была сделана мозаика в верхней части стены. С того места, где он находился, Феллон не мог разглядеть подробностей рисунка — ему показалось, что это серия картин, иллюстрирующих миф о Еште — миф, даже среди верующих кришнанцев считающийся фантастическим.

Поток кришнанцев в этом помещении разделялся. Миряне проходили вперед, в проход между скамьями, и занимали свои места, в то время как жрецы, которых было гораздо меньше, чем мирян, за спинками скамей уходили в другую дверь.

Согласно инструкциям Лийяра, там должна была находиться комната, где жрецы надевают верхние ризы, в которых и присутствуют на службе. Низшие разряды жрецов, в том числе и третий, при этом не снимали своих риз; это делали только священники высших разрядов, начиная с пятого.

Взглянув назад, чтобы убедиться, что Фредро идет за ним, Феллон прошел в эту дверь. Но здесь он не обнаружил того помещения, которое здесь должно было быть в соответствии с планом Кордака.

Он оказался в комнате среднего размера, слабо освещенной, с еще одной дверью в противоположном конце, через которую торопливо уходили жрецы. И тут звон цепей заставил его повернуть голову налево. То, что он увидел, заставило его так резко отскочить, что он наступил на носки даже вскрикнувшего Фредро.

В дальнем углу комнаты был прикован шен. Длина цепи вместе с длиной шеи дракона позволяла ему доставать до любого места в комнате. Меньший по размеру, чем тот, что был на арене у Кастамбанга или в зоопарке, этот шен все же мог проглотить человека в два приема.

Дракон положил голову на передние лапы и пристально следил за Феллоном и Фредро. Его голова была не далее двух метров от них. Достаточно было одного прыжка.

Затаив дыхание, Феллон взял себя в руки и двинулся вперед, надеясь, что никто из кришнанцев не заметил его задержки. Он вспомнил ливень алиеб-джуайса, полученный ими в зоопарке. Несомненно, шена удержал от нападения этот запах. Возможно, жрецы обрызгивали свои ризы этой жидкостью, чтобы замаскированный чужак, не зная этого, был бы схвачен шеном. Феллон не мог сказать, был ли у жрецов этот запах, так как сам уже привык к нему. Но если это так, то их импровизированная ванна в зоопарке оказалась как нельзя кстати.

Глаза шена следили за ними, но зверь не поднял головы с лап. Феллон поторопился выйти.

Перед ним лежал длинный коридор, образующий пологую дугу, огибавшую наружную сторону здания. Окон не было; и хотя джадент в тонких пластинках прозрачен, внешняя стена была слишком толстой, чтобы пропускать свет. С небольшими интервалами к стене были прикреплены светильники. Левая сторона коридора также была дугообразной и усеяна множеством дверей. Феллон знал из плана, что за поворотом дуги должны быть ступени, ведущие на верхние и нижние этажи сооружения.

Слева от них находился широкий коридор или продолговатая комната. В ней у длинной стойки с ризами толпились жрецы. Они надевали одежду и поправляли ее перед зеркалами, развешанными на стене. Хотя были слышны негромкие голоса, Феллон отметил, что жрецы были гораздо сдержаннее обычной кришнанской толпы.

Руководствуясь инструкциями Лийяра, он с уверенным видом пошел вдоль стойки, пока не нашел груду красных шапок, являвшихся принадлежностью жрецов третьего разряда. Он взял две шапки, протянул одну Фредро, а другую надел сам перед зеркалом.

В это время дважды ударил колокол. Засуетившись, жрецы образовали двойной ряд, который двинулся вперед вдоль зеркал. Феллон потянул за руку Фредро, который все еще не мог справиться со своей шапкой, и они заняли свободное место в двойной линии жрецов третьего разряда. Перед ними двигались жрецы четвертого разряда и синих шапках, за ними — второго в желтых шапках. К счастью, тут, видимо, не было такого строгого размещения жрецов одного разряда.

Колокол прозвонил трижды. Послышался топот. Уголком глаза Феллон успел заметить группу торопливо идущих кришнанцев. Один из них держал кадило, из которого шел ароматный дым, перекрывавший запах алиеб-джуайса и крепкий дух тел кришнанцев. У другого в руках было что-то вроде арфы, у третьего — маленький медный гонг. Еще у нескольких кришнанцев, богато разукрашенных золотом и драгоценными камнями, несли посохи с укрепленными на них символами культа.

Феллон удержал себя от резкого движения, увидев, что посредине шла в металлическом ошейнике, к которому были прикованы металлические цепи, нагая хвостатая кришнанка со связанными сзади руками.

Хотя свет был тусклым, и Феллон не вглядывался пристально, он решил, что эта женщина из племени бледнокожих первобытных народов, населявших большие леса от Катай-Джогорай к востоку, в районе Тройственных морей. Западные кришнанцы мало знали об этих областях, хотя эти леса и снабжали варварские нации рабами. Большинство кришнанцев слишком горды, строптивы и агрессивны, чтобы быть хорошими рабами. Они предпочитают убивать своих хозяев, если даже это будет стоить им жизни.

Но робкие хвостатые люди из лесов Джаени и Ауруса становились рабами. Их обычно захватывали пираты Тройственных морей и продавали в портах.

Феллону некогда было думать о том, что жрецы собираются делать с этой лесной женщиной. Вновь прозвучал колокол, и жрецы двинулись длинной процессией, во главе которой шла группа с женщиной. Арфист и человек с гонгом начали издавать музыкальные звуки. Все двинулись вперед, торжественно и неторопливо, что резко контрастировало с предшествующей спешкой. При этом все запели печальный траурный гимн. Феллон не понимал его слов, так как жрецы пели на варасту — мертвом языке — предке балхибского, гозаштандского, квирибского и других языков варастианских наций, которые населяли земли к западу от Тройственных морей.

Глава 14

Под звуки мрачного пения жрецы двигались вдоль комнаты с костюмами и входили в боковую дверь внутреннего храма. Предводительствуемые священниками высших разрядов и музыкантами, они прошли за рядами сидений и вышли вперед. Глаза Феллона были прикованы к украшениям зала, богатым, старинным, великолепно изготовленным; в них постоянно встречалось изображение раковины сафка, как символ бога. Леса вдоль одной из стен указывали место, где жрецы реставрировали украшения.

Верхняя треть стен была покрыта мозаичными изображениями, иллюстрирующими миф о Еште. Феллон по описанию Лийяра узнавал сюжеты изображений. Ешт первоначально был богом земли в варастианском пантеоне. Варастианские народы заимствовали его культ у калвмиан, которых они победили и чью империю они покорили. Однако в последующие столетия, при всеобщей тенденции к монотеизму, жрецы Ешта и Бакха, варастианского бога неба, начали борьбу друг с другом за монополию у религии. Времена балхибского политеизма уходили в прошлое. Со временем бакхиты взяли верх в этой борьбе и заручились поддержкой царствующей династии и объявили, что Ешт не бог, а ужасный демон, которому поклоняются примитивные хвостатые народы, населяющие земли у Тройственных морей, в то время как бесхвостые кришнанцы, населявшие эти земли раньше, всегда поклонялись Бакху.

Согласно каноническому мифу о Еште, бог воплотился в смертного человека Кхараджа, во времена докалвмианского королевства Руакх. В облике смертного он проповедовал кришнанцам.

Ешт-Кхарадж побеждал чудовищ, заклинал злых духов и воскрешал мертвых. Некоторые из его приключений казались сюрреалистически непонятными непосвященным, хотя для верующих они были полны глубокого смысла.

Однажды он был пленен женщиной-демоном, и их сын впоследствии стал королем Руакха Миандой Отвратительным. После долгой и напряженной борьбы бога с его демоническим сыном Ешт был пленен солдатами короля, предан долгой и ужасной пытке и умер. Его останки погребли люди короля, и на следующий день на этом месте вырос вулкан и уничтожил короля и его город.

Мозаика изображала эти события с наивной искренностью и буквализмом. Феллон слышал восторженный шепот Фредро, рассматривавшего мозаику. Он наступил Фредро на ногу, призывая его к молчанию.

Процессия прошла через вход в ограде между сидениями и алтарем. Здесь она разбилась на группы. Феллон двинулся за остальными жрецами третьего разряда, держась в задних рядах, чтобы вызывать меньше подозрений. Он оказался слева от алтаря, если глядеть из зала; цилиндрическая серебряная кафедра проповедника закрывала от него большую часть молящихся.

Слева от него возвышалась большая статуя Ешта, стоящего на четырех ногах в виде древесных стволов; на голове у бога была гора, в одной из его шести протянутых рук — город, в другой — лес. В остальных руках были другие предметы: в одной меч, в других предметы, которые было трудно распознать.

За кафедрой, между статуей и молящимися, Феллону был виден алтарь. С ужасом он увидел, что священники приковали лесную женщину к алтарю золотыми цепями, укрепленными на ее лодыжках и запястьях.

За алтарем, как он теперь заметил, стоял высокий кришнанец с головой, закрытой черным капюшоном с прорезями для глаз. И этот кришнанец калил на огне инструменты, предназначение которых было слишком очевидным.

Феллон услышал испуганный шепот Фредро:

— Они будут ее пытать?

В ответ он пожал плечами. Пение смолкло и наиболее роскошно одетый священник взошел на ступеньки кафедры. Откуда-то поблизости Феллон расслышал шепот на балхибском:

— Почему жрецы третьего разряда отделились? Это не соответствует ритуалу. Они так столпились, что среди них вполне может скрыться чужак…

Другой человек шепотом призвал к молчанию, и священник на кафедре заговорил.

Начало службы не очень отличалось от обрядов большинства земных религий: молитвы на варастианском языке, гимны, провозглашение благословений и проклятий, и тому подобное. Феллон ерзал, переступал с ноги на ногу, стараясь не шуметь. В паузах были слышны слабые стоны лесной женщины. Жрецы кланялись друг другу и статуе Ешта, протягивая символические предметы.

В конце церемонии жрец вновь поднялся на кафедру. Молящиеся застыли в ожидании, и Феллон понял, что приближается кульминация службы.

Жрец заговорил на современном балхибском:

— Слушайте, дети мои, рассказ о том, как бог Ешт был человеком. И следите за нашими действиями во время моего рассказа, чтобы вы всегда помнили об этих печальных событиях и чтобы это впечатление отразилось на всей вашей жизни…

На берегах реки Зигрос бог Ешт впервые воплотился в теле мальчика Кхараджа, игравшего с товарищами. Когда дух Ешта снизошел в тело Кхараджа, тело заговорило так: «О, мои товарищи по играм, слушайте и повинуйтесь. Ибо я больше не мальчик, а бог и несу вам слово и волю богов…»

Во время этого рассказа остальные жрецы пантомимой повторяли действия Ешта-Кхараджа. Когда жрец на кафедре рассказывал о том, как один мальчик отказался повиноваться словам Ешта и смеялся над Кхараджем, а тот указал на него пальцем, и мальчик упал мертвым, роскошно одетый жрец упал на пол, изображая умершего.

Пантомима продолжалась, в подробнейших деталях рассказывая о юности Кхараджа; в ней приняла отнюдь не добровольное участие женщина, игравшая роль бога, погибающего от пыток. Глаза кришнанцев — и жрецов, и мирян — сверкали во время этого спектакля. Феллон с ужасом отвел взгляд, а рядом с собой он слышал славянские проклятия Фредро.

Энтони Феллон не был человеком с благородным характером. И хотя он был ответственен за смерть многих людей в своих приключениях и авантюрах, он никогда не был бессмысленно жесток. Ему нравились кришнанцы, но только не их садизм, обычно скрытый и проявляющийся только в таких случаях, как это изображение пыток бога.

Теперь, хотя он старался не смотреть на это постепенное расчленение тела жертвы, он был вынужден до боли стиснуть зубы, ногти его впились в ладони. Он с удовольствием взорвал бы Сафк со всем его содержимым, как призывал неистовый Вагнер. Неужели потерявшиеся земляне Мжипы нашли свой конец на этой окровавленной плахе? Феллон, недолюбливавший бакхитов, раньше считал их обвинения против ештитов рекламным ходом в соперничестве. Но теперь он понял, что жрецы Бакха знали, что говорили.

— Спокойно, — прошептал он Фредро. — Все должны считать, что мы наслаждаемся этим зрелищем.

Жрец запел новый гимн, и служба продолжилась. После длинного ряда молитв и благословений жрец спустился с кафедры и пошел во главе процессии обратно тем же путем. Когда Феллон и Фредро в составе колонны жрецов достигли гардеробной комнаты, они услышали гул множества ног: молящиеся покидали зал. В то же время послышался и звон цепей, и провели нового пленника. И вскоре должна была начаться очередная жестокая служба. Украдкой посматривая на последних жрецов, Феллон положил свою шапку на стойку и пошел к выходу в сопровождении Фредро, все еще не пришедшего в себя после ужасного зрелища.

Необъяснимые звуки вновь донеслись до ушей Феллона, на этот раз яснее, так как их не заглушало пение и молитвы. Остальные жрецы столпились группами, разговаривая, или уходили куда-то по своим делам. Феллон кивнул в сторону коридора, шедшего вдоль наружной стены.

Они пошли по этому дугообразному коридору. На левой стене был ряд надписей, при виде которых Фредро пришел в крайнее возбуждение.

— Вероятно, докалвмский язык, — прошептал он. — Кое-что я могу расшифровать. Мы должны задержаться и скопировать…

— Даже не думайте! — прошипел Феллон. — И можете вообразить, что подумают эти парни, увидев ваше занятие? Если они нас поймают здесь, то мы будем участниками следующей службы.

Некоторые двери налево были открыты. Они вели в помещения, где хранилась церковная утварь и другие предметы; из одной из комнат доносились кухонные запахи.

Феллон видел, что стены везде имеют необычную толщину, так что коридоры и комнаты были похожи на углубления в сплошной массе, а не на помещения, разделенные перегородками.

Никто не остановил их и не заговорил с землянами, пока они шли по изгибающемуся коридору к лестнице, известной Феллону по плану. Здесь звуки слышались яснее. Лестница занимала половину ширины коридора, и по ней поднимались и спускались жрецы.

Феллон быстро поднялся по ней на следующий этаж. Здесь, по-видимому, были жилые помещения и спальни жрецов. Земляне быстро осмотрели эти помещения. В одной из комнат Феллон увидел жреца-проповедника, его великолепное одеяние сменилось черным костюмом. Он сидел в кресле, курил большую сигару и читал спортивную страницу «Рашма». Странные звуки на этом этаже были слабее.

Феллон и Фредро вновь спустились по лестнице и вновь пошли вдоль по коридору. И вскоре они наткнулись на лестницу, ведущую вниз. Они привела их к массивной железной двери, перед которой стоял кришнанец в мундире гражданской гвардии Занида; в руках он держал алебарду.

И Энтони Феллон узнал Джиреджа, ештита, которого он задержал за участие в дуэли две ночи тому назад.

Глава 15

В течение нескольких секунд Феллон всматривался в вооруженного кришнанца. Затем инстинкт игрока, который в прошлом не раз приводил его к успеху — впрочем, и к поражениям тоже, — заставил его подойти к охраннику и сказать:

— Здравствуйте, Джиредж!

— Здравствуйте, преподобный отец, — ответил Джиредж с вопросительной ноткой в голосе.

Феллон поднял голову, чтобы его лицо было видно из-под капюшона.

— Я пришел, чтобы вы выполнили свое обещание.

Джиредж вгляделся в лицо Феллона и почесал затылок.

— Я… я где-то видел вас, отец. Ваше лицо мне знакомо. Готов поклясться мужеством Ешта, что мы встречались, но…

— Вспомните землянина, который спас вас во время дуэли.

— О! Вы хотите сказать, что вы…

— Вот именно. Вы ведь не прогоните нас?

Охранник выглядел обеспокоенным.

— Но как… что… это святотатство, господа. Я должен…

— Послушайте, неужели вам никогда не хотелось сыграть шутку с этими напыщенными жрецами?

— Шутку? В святом храме?

— Конечно. Я бился об заклад в тысячу кардов, что смогу, замаскировавшись, проникнуть в подземелье Сафка и выйти обратно. Естественно, со мной должен быть и свидетель. Я заплачу вам десятую часть из моего выигрыша, если вы подтвердите, что видели меня здесь.

— Но…

— Что «но»? Я не прошу вас совершить святотатство. Я даже не предлагаю вам и взятку. Всего лишь честно заработанный гонорар за правдивый ответ, если вас спросят. Что вас тревожит?

— Но, добрые мои господа… — начал Джиредж.

— И разве вы не обещали мне помочь в случае необходимости?

Переговоры продолжались еще какое-то время; но мало кто из землян или кришнанцев мог долго сопротивляться настойчивости Феллона, когда он хотел чего-нибудь добиться.

Когда Феллон, наконец, поднял гонорар до четверти своего мнимого выигрыша, сбитый с толку Джиредж согласился, сказав:

— Сейчас конец четырнадцатого часа, мои мастера. Вы должны вернуться до конца пятнадцатого, а не то подойдет к концу моя вахта. Если не успеете, вам придется там ждать до завтрашнего полудня, когда вновь на пост заступлю я.

— У вас девятичасовая вахта? — спросил Феллон, сочувственно поднимая брови. Так как кришнанцы делили свои долгие сутки на двадцать часов, начиная с рассвета (точнее от момента, равно отстоящего от полуночи и полудня), это означало, что вахта Джиреджа длилась больше двенадцати земных часов.

— Нет, — сказал Джиредж, — у меня ночное дежурство лишь раз в пять ночей, завтра я замещаю одного из товарищей.

— Мы дождемся, — сказал Феллон.

Кришнанец прислонил алебарду к стене, чтобы отпереть дверь. В двери, как и везде на Кришнане, был грубый замок, состоящий из двух скользящих задвижек с двух сторон. В задвижках были отверстия для ключа. Ключом можно было отодвинуть внутреннюю задвижку. Наружная задвижка тоже была защелкнута.

Джиредж взялся за эту задвижку и отодвинул ее, затем ключом открыл внутреннюю. Затем нажал на металлическую дверную ручку. Дверь со скрипом отворилась.

Феллон и Фредро проскользнули внутрь. Дверь за ними захлопнулась.

Феллон заметил, что загадочные звуки стали намного громче, как будто источник их приблизился. Он решил, что это звуки металлообрабатывающих работ. Феллон повел своего спутника вниз по тускло освещенной лестнице, раздумывая, удастся ли им подняться по ней обратно.

Фредро пробормотал:

— Что если он выдаст нас жрецам?

— Надеюсь, этого не случится, — ответил Феллон. — Иначе я себе не завидую.

— Не нужно было мне так настаивать на посещении Сафка. Это плохое место.

— Подходящий момент для раздумий! Идите за мной с видом постоянного жильца и, может, нам удастся выбраться.

Феллон закашлялся, глотнув дымного воздуха.

У подножия лестницы прямо вперед уходил вырубленный в скале коридор с низким потолком. С обеих сторон его были входы в многочисленные помещения, из которых и доносился металлический лязг. Помимо тусклого света масляных ламп, установленных в гнездах на стене, коридор был освещен отблесками пламени множества кузниц и печей. Перекрещивающиеся красные отблески создавали впечатление преддверия ада.

Кришнанцы — в большинстве хвостатые колофтиане обоих полов — двигались в полутьме, нагие, если не считать грубых фартуков, развозя тачки с материалами, поднося инструменты и ведра с водой и выполняя другие разнообразные работы. Вокруг расхаживали надсмотрщики.

Тут и там стояли вооруженные кришнанцы в мундирах королевской гвардии Кира. Гражданская гвардия заменяла их лишь на менее важных постах. Они искоса взглядывали на Феллона и Фредро, но никто их не останавливал.

По мере того как земляне шли дальше по коридору, им становилось ясным истинное назначение подземелий Сафка. Справа были помещения, где железная руда плавилась, и металл застывал в форме болванок. Эти болванки перевозились дальше по коридору в другие комнаты. Там они вновь расплавлялись и превращались в длинные заготовки, которые передавались кузнецам. Кузнецы же обрабатывали их, превращая в полые трубы.

Земляне проходили комнату за комнатой, и им стало ясно, что тут изготавливают. Феллон понял это раньше, чем они добрались к помещению, где процесс заканчивался.

— Мушкеты! — пробормотал он. — Примитивные ружья.

Он остановился у стойки, где было около дюжины ружей, и взял одно из них.

— Как оно стреляет? — спросил Фредро. — Я не вижу ни курка, ни затвора.

— Вот зарядная полка. Сюда насыпают порох, а зажечь его можно и зажженной сигарой. Я знал, что рано или поздно это случится. Мне не повезло: я опередил время со своими контрабандными пулеметами. МС никогда не удастся загнать этого джина в бутылку!

Фредро сказал:

— Вы думаете, это сделал кто-нибудь из землян… ну, обойдя каким-нибудь образом псевдогипноз… или кришнанцы изобрели это независимо?

Феллон пожал плечами и поставил мушкет на место.

— Чертовски тяжелые штуки. Не знаю, но, вероятно, мы это узнаем.

Они находились в помещении, где рабочие приделывали резные приклады к стволам. В противоположном помещении трое кришнанцев обсуждали какую-то проблему: двое из них были похожи на надзирателей, а третий был небольшого роста пожилой кришнанец с густыми спутанными светло-зелеными волосами и в длинном халате иностранного покроя.

Феллон прогуливался по помещению, дожидаясь, пока двое надзирателей уйдут. Дождавшись этого, он взял за рукав длинноволосого кришнанца.

— Привет, мастер Сэйнэйн, — сказал он. — Как вы здесь оказались?

Пожилой кришнанец повернулся к Феллону.

— Да, преподобный отец? Вы меня о чем-то спросили?

Феллон вспомнил, что Сэйнэйн глуховат, и решил, что не стоит выкрикивать объяснение при всех.

— Пойдемте в вашу комнату, если вы не возражаете?

— О, пожалуйста. Сюда, отец.

Пожилой кришнанец провел их через лабиринт комнат и коридоров в жилые помещения — спальни для рабочих, где были лишь груды соломы, на которых спали храпящие и пахнущие колофтиане, и отдельные комнаты для служащих.

Сэйнэйн провел землян в одну из таких комнат, обставленную скромно, но удобно. Здесь были удобная кровать, кресло, множество книг и большой запас сигар и вина.

Феллон представил обоих ученых на языках, которые они понимали, затем сказал Фредро:

— Вы все равно не сможете следить за нашим разговором. Поэтому стойте снаружи за дверью, пока мы не кончим. Предупредите нас, если кто-нибудь придет.

Фредро заворчал, но вышел. Феллон запер за ним дверь, откинул капюшон и сказал:

— Теперь вы узнаете меня?

— Нет, сэр, я не… но подождите! Но вы кришнанец или землянин? Вы напоминаете мне одного человека…

— Это уже ближе. Вспомните Хершид четыре года назад.

— Клянусь бесконечностью Вселенной! — вскричал Сэйнэйн. — Вы землянин Энтон Фэлн и некогда доур Замбы!

— Не так громко, — сказал Феллон. Сэйнэйн из-за своей глухоты был склонен кричать при обычном разговоре.

— Но что, во имя всех несуществующих на свете демонов, вы здесь делаете? — несколько тише спросил Сэйнэйн. — Вы на самом деле стали жрецом Ешта? Никто не убедит меня в том, что вы искренне поверили в эти сказки.

— Об этом после. Вначале ответьте мне: вы постоянно находитесь в этом подземелье или можете выйти, когда вам захочется?

— Ха! Вы не настоящий жрец, иначе вы бы знали об этом и не спрашивали бы меня.

— Я знаю, что вы умны. Но ответьте на мой вопрос.

— Что касается этого, — сказал Сэйнэйн, зажигая сигару и протягивая коробку Феллону, — то я свободен, как акробат — в клетке зоопарка короля Кира. Я могу выходить, когда вздумается, — как дерево в королевском саду. Короче, я повелитель этого маленького королевства в подземелье Сафка. Но если я попытаюсь выйти отсюда, то получу копье в живот или стрелу в спину.

— И вам такое положение нравится?

— Все относительно, сэр. Кстати говоря, это тусклое подземелье ничуть не хуже пышного двора Хершида. Я предпочитаю жить здесь, чем быть разрубленным на части и сваренным, как эти несчастные, которых ештиты используют во время своих служб. Все относительно, как видите. Можно сказать, что термин «нравится» в моем положении абсолютно лишний и лишен смысла. Кто может знать, что нравится, а что…

— Прошу вас, — Феллон, хорошо знавший кришнанцев, поднял руку. — Значит, я могу рассчитывать, что вы меня не выдадите?

— Значит, это маскировка, как я и полагал. Не бойтесь: ваши дела меня не касаются; я стараюсь смотреть на мир с философской бесстрастностью. Хотя такие ловушки, как та, в которой я оказался, способны нарушить бесстрастность любого философа. Если бы я мог бросить этого сумасшедшего Кира в выгребную яму…

— Да, да. Но как вы здесь оказались?

— Прежде всего, дорогой сэр, расскажите, как вы оказались в этой проклятой клетке? Ведь это не просто любопытство?

— Мне нужны сведения… — Феллон, не вдаваясь в причины, по которым ему нужны были сведения, кратко рассказал, как ему удалось пробраться в подземелье.

— Клянусь Миандой Отвратительным! Отныне я верю всему, что рассказывают о сумасшедших землянах. У вас был лишь один шанс из ста пробраться сюда, не вызвав подозрений.

— Деви стояла рядом со мной все время, — сказал Феллон.

— Будем надеяться, что она так же верно будет стоять рядом с вами, когда вы пойдете обратно. Мне не хотелось бы видеть ваше окровавленное тело на алтаре Ешта.

— Но для чего культ Ешта объединен с пытками? Только для развлечения?

— Вовсе нет. Существует древнее суеверие, что периодические мучения и пытки жертвы, при которых она плачет, заставляет небо — по законам симпатической магии — тоже плакать и тем самым способствовать хорошим урожаям. Ранее этот свирепый обычай естественно связывался с культом бога земли Ешта. Правда же заключается в том, что многим нравится смотреть на страдания других — качество, если я правильно разобрался в земной истории, некогда было и вам свойственно. Не хотите ли чашу вина?

— Только одну и не уговаривайте меня выпить вторую. Когда я буду возвращаться, мне потребуется ясная голова и полная координация движений. Но продолжайте свой рассказ.

Сэйнэйн затянулся и задумчиво посмотрел на горящий кончик своей сигары.

— До меня в Хершиде дошли слухи, что доур Балхиба нанимает ведущих ученых, платит им большое жалование, чтобы они совместными усилиями разгадывали тайны природы. Будучи, как и все ученые, несведущим в обычных делах, я отказался от преподавания в имперском лицее, прибыл в Занид и нанялся на службу сюда.

А у безумного Кира была навязчивая идея, как будто этот проклятый его зять Чабарианин подложил ему колючку в подштанники. Идея заключалась в том, чтобы собрать подобных мне доверчивых простофиль, запереть их в подземелье, снабжать в изобилии пожитками и девицами и затем заявить нам, чтобы мы или изобрели что-нибудь, способное победить Кваас, или мы закончим свои дни на дымящемся алтаре ештитов. Перед лицом этой ужасной альтернативы мы вынуждены были стараться и через три года напряженной работы добились того, что не удавалось на нашей планете никому.

— Что же это? — спросил Феллон.

— Мы изобрели пригодное к употреблению ружье. Не такое удобное и мощное, как земное, но ведь это только начало. Мы знали о земных ружьях. И хотя никто из нас их не видел, мы получали информацию и от других, например, от замбийцев, которых вы взяли с собой в неосторожный поход на Гозаштанд, поход, который привел к воцарению на Замбе короля Экрара. Из их рассказов мы уяснили главные принципы: полая металлическая трубка, пуля, порох и средства для его воспламенения. Труба с деревянным прикладом, как и пуля, не составляли особых трудностей.

Главное затруднение было в порохе. Мы обнаружили, что споры дерева ясувар, которое обычно используется для фейерверков и другой пиротехники, бесполезны для наших целей. После множества опытов проблема была решена моим коллегой Неле-Джурдаром из Катай-Джогорай. Ему удалось приготовить взрывчатую смесь различных веществ. Дальнейшее же уже было делом техники.

— Стимулированное изобретение.

— Что?

— Ничего, — ответил Феллон. — Земной термин, который я слышал от Фредро. Кто, кроме вас, принимал участие в работе?

Сэйнэйн вновь зажег погасшую сигару:

— Здесь всего двое достойны называться подлинными учеными. Неле-Джурдар… но, увы, он недавно погиб, испытывая свою взрывчатую смесь… Когда же это было? Какой сегодня день? Так трудно определять время лишь по смене охраны в этой ловушке.

Феллон сказал ему, добавив:

— Пока я не забыл, три землянина — Соарес, Боткин и Дейли — исчезли в Заниде за последние три года. Вы что-нибудь слышали о них? Не работают ли и они в артиллерийском арсенале Чабарианина?

— Нет, здесь только еще один мой коллега Зарраш из Маджбура. Остальные руководители нашего проекта лишь опытные механики, их пятеро и все они кришнанцы. Трое из них погибли от естественной причины… Остальные двое находятся здесь и будут находиться до тех пор, пока Кир, убедившись, что наши трубы докажут свое могущество в кровопролитном сражении, не выполнит свое обещание и не освободит нас с таким количеством сокровищ, какое мы только сможем унести. Конечно, если предварительно доур не прикажет перерезать нам горло, чтобы мы сохранили тайну, или эти ештиты не убьют нас, так как мы слишком многое узнали о тайнах их культа.

— Где теперь этот Зарраш?

— В третьей комнате отсюда. В настоящий момент мы лишь вежливо здороваемся.

— Почему?

— Разногласия во мнениях. Небольшой эпистемологический спор: Зарраш, как реалист-трансценденталист, придерживается дедуктивного мышления; я же, как номиналист-позитивист, склоняюсь к индуктивному. Слово за словом, и мы поссорились — а длительное заключение расшатывает нервы. Но, конечно, через несколько дней мы помиримся, так как он здесь единственный человек, с которым можно разговаривать.

— Знаете ли вы состав пороха? — спросил Феллон.

— Конечно, но вам я этого не скажу.

— Вы надеетесь продать свои знания другим кришнанским властителям, например, доуру Гозаштанда?

Сэйнэйн улыбнулся:

— Делайте вывод сами, сэр. Но я не рискну дать прямой ответ, пока не выберусь их этой ловушки.

— Как вы думаете, к чему приведет появление ружей на планете?

— Старик Неле-Джурдар порицал весь проект, участвуя в нем лишь потому, что его иначе убили бы. Он считал, что изобретение подобных смертоносных средств — грех перед всеми людьми, недостойный для истинного ученого. Зарраш, наоборот, считает, что эти ружья приведут к полному прекращению войн на Кришнане — слишком ужасными и кровопролитными они станут, эти войны. Хотя на Земле ничего подобного не произошло…

— А вы?

— Я смотрю на это с другой точки зрения. Пока у нас, кришнанцев, не будет точно такого же мощного оружия, как у землян, мы ничего не сможем противопоставить угрозам.

— Но кто же вам угрожает?

— Пока никто, сэр. До сих пор вы проявляли образцовую скромность. Но вы, земляне, изменчивы и непостоянны. С одной стороны, вы снабжаете нас разными полезными вещами, например, мылом. С другой стороны, среди вас встречаются явные мошенники. Ваши методы выбора тех, кто прилетает на нашу планету, ставят нас в тупик. С одной стороны, вы не разрешаете вашим ученым передавать нам ваши знания — боитесь, что мы подорвем ваше превосходство. С другой стороны, вы посылаете на нас рой беспокойных миссионеров и новообращенных из сотен враждующих религиозных сект, чьи учения немного лучше абсурдных утверждений наших культов.

Феллон открыл рот, собираясь возразить, но Сэйнэйн прервал его:

— Вы, как я уже говорил, очень изменчивы. Среди вас нет двух похожих. Мы только приспособимся к одному из вас, как на его место является другой, с совершенно другим характером. Возьмите, например, мастеров Кеннеди и Абру — оба образованные и полноправные представители своих наций. Они вернулись в Новоресифе, а заменили их отупевшие от пьянства варвары Глумелин и Горчаков. Вообще же вы относитесь к нам как добрый и заботливый хозяин к слугам, который не будет с ними бессмысленно груб и жесток, но который, в случае необходимости, сумеет заставить их повиноваться. Вот, например, этот консул в Заниде — как же его зовут…

— Я знаю Перси Мжипу, — сказал Феллон. — Но разве вы не боитесь, что эти ружья вам принесут ужасные разрушения? Или вы надеетесь, что из-за них все ваши народы объединятся?

— На первое я отвечу, что человек, застреленный из ружья, так же мертв, как и убитый дубиной. А на второе — мы нуждаемся в едином правительстве. Во-первых, оно нам нужно для того, чтобы вступить в ваш надменный Межпланетный Союз. Во-вторых, оно даст нам преимущество в отношениях с вами.

— Но разве такое единое правительство не может появиться в результате добровольного соглашения всех наций? — Феллон улыбнулся, подумав, что он, циничный авантюрист, проповедует земной политический идеализм, в то время как Сэйнэйн, ученый с другой планеты, защищает макиавеллиевский реализм.

— Добровольного согласия при нынешнем уровне нашей культуры никогда не будет, и вы, земляне, это отлично знаете. Даже если наши ближайшие небесные соседи с планеты Кордиор — как вы на Земле называете ее?

— Вишну, — сказал Феллон.

— Да, я вспомнил, по имени какого-то земного божества. Так вот, я говорю: если эти свирепые дикари нападут на нас — допустим, их доставят космические корабли землян (земляне пойдут на это по каким-нибудь недоступным для нашего понимания причинам), — как вы думаете, заставит эта угроза объединиться наши народы? Нет. Гозаштанд попытается отомстить Микарданду за захват Меозида. Сурия и Даукия попытаются избавиться от ига Квааса, а затем каждая попытается уничтожить противника при помощи инопланетных захватчиков, не думая о своей грядущей судьбе.

Если бы мы имели впереди еще тысячу лет естественного развития своей культуры, то это другое дело. Но этого времени у нас нет. И если я верно помню земную историю, вы сами чуть не взорвали свою планету, до того как смогли достичь согласия. А ведь уровень вашей культуры намного превосходил наш. Поэтому, говорю я, мы должны создать единое правительство так и только так…

— Простите, — сказал Феллон, — но мне пора уходить, пока не сменился мой друг-охранник.

Он погасил сигару, встал и открыл дверь. Фредро за ней не было.

— Бакх! — воскликнул Феллон. — Либо этот дурак отправился самостоятельно осматривать подземелье, либо его схватила стража. Идемте, Сэйнэйн, помогите мне отыскать его.

Глава 16

Сэйнэйн вел Феллона через коридоры и комнаты подземелья. Феллон шел за ним, бросая из-под своего капюшона взгляды направо и налево.

Сэйнэйн объяснял:

— Здесь после окончания работы и проверки хранятся ружья… В этом помещении шлифуются стволы после ковки… А здесь делают приклады. Поглядите, как они режут и полируют дерево болкис; Чабариан приманивает резчиков по дереву из Сурусканда; в нашей безлесной местности искусство резьбы по дереву развито слабо… Здесь изготовляют порох…

— Подождите, сказал Феллон, глядя на процесс изготовления пороха.

В центре комнаты у котла, под которым горела масляная горелка, стоял хвостатый колофтианин. В котле находилось вещество, похожее на расплавленный асфальт. Колофтианин помешивал его черпаком и добавлял в котел еще материалы из двух сосудов, полных беловатого порошка, похожего на чистый речной песок. Одной рукой он непрерывно помешивал содержимое котла.

— Осторожно! — сказал Сэйнэйн. — Не беспокойте его, иначе мы все можем разлететься на кусочки.

Но Феллон подошел к котлу, сунул палец в один из сосудов с порошком и попробовал его. Сахар!

Хотя Феллон не был химиком, но за свою долгую жизнь он кое-что узнал и предположил, что во втором сосуде находится селитра. За колофтианином находились литейные формы, где содержимое котла должно было застыть в виде небольших брикетов. Но ждать окончания всего процесса он не мог.

Они обошли множество помещений; некоторые из них использовались для жилья, другие — для хранения материалов, третьи же пустовали. В одном месте лабиринта они оказались у запертой двери, перед которой стоял королевский гвардеец.

— Что там? — спросил Феллон.

— Там туннель, ведущий под площадью героя Кварара в храм Ешта. Раньше по нему сюда доставляли продукты и воду. Но с тех пор, как правительство арендовало помещение подземелий Сафка, этот подземный ход закрыт.

Во время дальнейших поисков Феллон услышал отдаленный звук трубы. Донесся лязг оружия.

— Смена охраны, — сказал Сэйнэйн. — Это вас тревожит?

— Конечно, клянусь Хишкаком! — ответил Феллон. — Теперь мы сможем уйти только после полудня завтра. А до тех пор вы нас спрячьте.

— Что? Но, дорогой коллега, это значит, что я рискую своей головой…

— Вы рискуете своей головой в любом случае, так как выдали уже мне тайны этого подземелья.

— Но в таком случае будет естественно, я потребую вознаграждения; вы должны разработать какой-нибудь план моего бегства отсюда.

— Значит, вы хотите бежать?

— Конечно!

— Но тогда вы потеряете право на вознаграждение, обещанное правительством.

Сэйнэйн улыбнулся и постучал себя по лбу:

— Мое вознаграждение здесь. Пообещайте мне извлечь меня отсюда — вместе с Заррашем, — и я спрячу вас и вашего товарища. Хотя Зарраш и пустоголовый осел, но нехорошо оставлять коллегу в таком положении.

— Ладно, попытаюсь. А, вот где этот фастук!

Добравшись до выхода из подземелья, они увидели доктора Фредро. Археолог стоял у древней стены возле лестницы, ведущей к выходу. Стена была покрыта надписями. В одной руке Фредро был блокнот, в другой — карандаш, которым он копировал надписи.

Когда Феллон с обеспокоенным выражением лица подошел к нему, Фредро поглядел на него со счастливой улыбкой.

— Посмотрите, мистер Феллон! Похоже, что это самая древняя часть сооружения, а надписи могут указать, когда оно построено.

— Пойдемте, вы, осел! — прорычал Феллон. На пути в комнату Сэйнэйна он объяснил Фредро, что он о нем думает, не стесняясь в выражениях.

Сэйнэйн сказал:

— Здесь поместится только один из вас, поэтому второго я отведу к Заррашу.

Он постучал в дверь комнаты Зарраша.

— Что нужно? — спросил другой пожилой кришнанец, приоткрывая дверь.

Сэйнэйн объяснил. Зарраш захлопнул свою дверь, сказав изнутри:

— Уходи, проклятый материалист! Не пытайся вовлечь меня в свои подозрительные похождения. С меня достаточно обычных наших шпионов.

— Но это для нас единственный шанс бежать из Сафка!

— Что? Клянусь животом Дашмока, это совсем другое дело! — Зарраш опять открыл дверь. — Входите, входите. Объясните мне, в чем дело?

Сэйнэйн объяснил все более подробно, и Зарраш предложил всем вино и сигары. Узнав, что Фредро земной ученый, оба кришнанца засыпали его вопросами.

Сэйнэйн сказал:

— Дорогой коллега с Земли! Вы, с вашей зрелой мудростью, сможете пролить свет на разницу между индуктивным и дедуктивным методами познания. Что вы нам скажете на это?

И беседа воспарила в высочайшие отвлеченные сферы и затянулась далеко за полночь.

На следующее утро Феллон пощупал щетину на подбородке и поглядел на себя в зеркало Сэйнэйна. Ни один землянин не может выдать себя за кришнанца, если у него начинает расти борода, типичная для белой расы. У кришнанцев на бороде растут лишь редкие волосы, и они аккуратно выщипывают их пинцетом.

Проснувшись, Сэйнэйн принес три тарелки с обычным кришнанским завтраком.

— Пусть вас не парализует страх, — сказал ученый, — но ештиты обыскали весь храм в поисках двух неверных, которые, как говорят, проникли вчера на обряд в одежде жрецов. С какой целью они это сделали и кто это был, неизвестно. Но так как стражники и жрецы у входа клянутся, что после службы никто подозрительный не выходил, то они до сих пор могут находиться в храме. Но в подземелье жрецы не спускались, так как сюда ведет единственно и постоянно охраняемая дверь. Конечно, я и понятия не имею, кто эти святотатцы.

— Как же они обнаружили это?

— Кто-то пересчитал шапки жрецов третьего разряда и обнаружил, что были использованы две лишние. Поэтому, пока поиски не охватили и подземелье, мне кажется, вы и мастер Джулиан должны нас покинуть.

Феллон вздрогнул при мысли об окровавленном алтаре.

— Сколько до полудня?

— Около часу.

— Придется ждать.

— Подождите, но недолго. Я займусь своей обычной работой и скажу вам, когда сменится охрана.

Весь следующий час Феллон провел в мрачных предчувствиях.

Сэйнэйн просунул голову в дверь, сказав:

— Охрана сменилась.

Феллон надвинул капюшон на лицо, приготовился к плавной походке жрецов Ешта и позвал Фредро из комнаты Зарраша. Они направились к выходу. Подземелье, как и накануне, было освещено масляными лампами и отблесками огня; ночь здесь ничем не отличалась от дня. Когда Фредро увидел надписи, у которых его вчера нашел Феллон, он хотел остановиться и докончить их копирование.

— Как хотите, — рявкнул Феллон, — я пойду.

Он решительно двинулся по лестнице, слыша за собой раздражительное фырканье Фредро. На верху лестницы он остановился у большой железной двери. Бросив прощальный взгляд, Феллон ударил в дверь кулаком.

Через несколько секунд послышался стук наружной задвижки, и дверь отворилась.

Феллон оказался лицом к лицу с охранником в мундире гражданской гвардии. Но это был не Джиредж. Этот кришнанец был незнаком Феллону.

Глава 17

В течение нескольких секунд они глядели друг на друга. Затем охранник потянулся к своей алебарде, в то же время поворачиваясь и крича кому-то:

— Эй! Они здесь! Я думаю, что это те самые…

В этот момент Феллон ударил его в промежность. Такие удары, несмотря на некоторые анатомические отличия, кришнанцы не переносили, как и земляне. Охранник вскрикнул и согнулся вдвое, а Феллон высунулся и выхватил у него большой ключ. Затем он захлопнул дверь и закрыл ее изнутри; теперь ее нельзя было открыть снаружи: нужно было или взламывать дверь, или же искать другой ключ.

— Что случилось? — спросил за его спиной Фредро.

Не заботясь об объяснениях, Феллон сунул ключ в карман и побежал вниз по лестнице. В такие отчаянные моменты он становился предельно собранным. Когда они сбежали по лестнице, сверху послышались гулкие удары: кто-то бил в дверь снаружи.

Феллон, вспомнив свое путешествие по подземному лабиринту в предыдущий вечер с Сэйнэйном, двинулся по направлению к подземному ходу. Дважды он сбивался с пути, но снова находил его, рыща как крыса в лабиринте психологов.

Сзади, на лестнице, он услышал топот ног и звон оружия. Очевидно, им удалось открыть дверь.

Наконец он увидел охранника перед верхней дверью, ведущей в подземный ход. Кришнанец держал алебарду наготове. Феллон подбежал к нему, схватил за руку и закричал:

— Спасайся! В комнате со взрывчаткой пожар! Сейчас мы все разлетимся на куски!

Феллону пришлось повторить, пока угроза не дошла до сознания охранника. В его глазах появился страх, он со звоном отбросил алебарду и повернулся к двери.

Задвижка щелкнула, дверь открылась, и тут Феллон, подобравший алебарду, ударил ею плашмя по шлему охранника. Тот упал, и Феллон вместе с Фредро вбежали в подземный коридор.

Феллон попробовал закрыть дверь, но потом сообразил, что, во-первых, ему помешает тело охранника, во-вторых, если он это сделает, в туннеле будет совершенно темно. Можно было оттащить тело и снять одну из ламп со стены и только после этого закрыть дверь.

Но шум множества ног убедил его, что на подобные действия нет времени. Поэтому он схватил ключ, дверь оставил полуоткрытой и повернул в туннель, крикнув Фредро:

— Бегите за мной!

Два землянина что есть мочи бежали по грубому, высеченному в скале проходу, спотыкаясь иногда на неровностях пола. Свет из полуоткрытой двери за ними становился все слабее.

— Остор…

Феллон начал говорить, но в темноте наткнулся на вторую дверь. Он ушиб нос и разбил колено.

Ругаясь на нескольких языках, он наощупь разыскал дверную ручку. Когда дверь не поддалась, Феллон нащупал отверстие для ключа и попробовал оба из имеющихся у него ключей. Один из них подошел: задвижка с внутренней стороны двери отодвинулась.

Звуки в дальнем конце туннеля свидетельствовали о том, что их преследователи обнаружили тело стражника.

— Быстрее, быстрее! — хрипел Фредро, задыхаясь.

Феллон открыл дверь. Они вошли в полутемное помещение, в которое сверху пробивались отблески дневного света. Вдоль стен шли полки, на которых беспорядочными грудами было свалено множество книг — кришнанских книг в деревянных переплетах. Феллон решил, что это церковные книги, собранные в одном месте — сборники молитв культа Ешта, но у него не было времени убеждаться в этом. В туннеле раздавалось эхо топота множества ног.

Земляне взобрались по лестнице и оказались на каменном полу храма Ешта. Феллон, осторожно осматриваясь и положив руку на рукоять своей рапиры под одеждой жреца, не увидел и не услышал ничего подозрительного.

Они миновали зал, несколько комнат с рядами сидений и вышли в вестибюль перед входной дверью. Дверь была закрыта изнутри. Феллон отодвинул задвижку и распахнул дверь.

Мелкий дождь орошал булыжную мостовую и освежал лицо Феллона. Несколько ступеней вели на улицу. Феллон прошептал:

— Идем! За углом снимем костюмы. Затем, когда стражники выбегут из-за двери храма, мы пойдем им навстречу.

Феллон бегом спустился со ступеней и забежал за угол храма, в узкий проход между храмом и соседним домом. Здесь куст какого-то растения закрыл их со стороны улицы. Они сбросили костюмы жрецов, свернули их, связали поясами и забросили на вершину куста, так что снизу их нельзя было разглядеть. Затем они выбрались на улицу и пошли к храму. В этот момент распахнулась дверь храма и оттуда высыпала толпа стражников и жрецов. Они всматривались в дождь, показывали на что-то и переговаривались друг с другом.

Феллон положил руку на рукоять рапиры, приблизился к ним с гордым и независимым видом. Толпа спустилась со ступеней. Он слегка поклонился им и сказал в наиболее красочном изощренном ораторском кришнанском стиле:

— Приветствуем вас, добрые мои сэры. Могу ли я предложить вам мою скромную помощь в тех трудных поисках, которыми вы, несомненно, заняты?

Охранник крикнул ему:

— Вы видели… видели двух человек в одежде жрецов Ешта, вышедших из храма?

Феллон с удивленным видом повернулся к Фредро:

— Вы видели кого-нибудь?

Фредро пожал плечами. Феллон сказал:

— Хотя это крайне огорчает и печалит меня, сэр, но ни я, ни мой товарищ не заметили ничего подобного. Но мы только что подошли — беглецы могли покинуть храм раньше.

— Тогда… — начал кришнанец, но другой, прислушивающийся к их разговору, сказал:

— Помолчи, Югач! Не разглашай происшедшего незнакомцам так охотно, особенно же чужакам с другой планеты. Откуда ты знаешь, что они не те самые, кого мы ищем?

Другие кришнанцы, услышав это, столпились вокруг, обнажив оружие. Сердце Феллона юркнуло в его башмаки из мякоти кожи. Фредро молча открыл и закрыл рот, как рыба, выкинутая на берег.

— Кто вы, земляне? — спросил первый кришнанец.

— Я Энтон Фэлн, из района Джуру…

Второй кришнанец перебил его:

— Да! Тысяча извинений, мои мастера, и, нет, миллион, сто миллионов извинений за то, что я сразу не узнал вас. Я был в Доме Правосудия, когда вы свидетельствовали против грабителя Шейва и его сообщника, умершего от ран, которые вы доблестно нанесли ему. Нет, Югач, я ошибся. Этот Энтон — крепкая опора закона и порядка. Но идемте, сэр, вы поможете нам в поисках!

Он принялся отдавать приказания своим товарищам. С четверть часа Феллон и Фредро помогали искать самих себя. Наконец, когда поиски стали безнадежными, земляне ушли.

Когда их не могли услышать столпившиеся на ступенях храма жестикулирующие охранники и жрецы, Фредро спросил:

— Теперь все? Я могу вернуться в отель?

— Конечно. Но когда будете писать статью в журнал, не упоминайте меня. И расскажите все Перси Мжипе. Скажите ему, что я не нашел следов исчезнувших землян.

— Понимаю. Спасибо, мистер Феллон, спасибо за вашу помощь. Спасибо, и до свидания!

Фредро пожал обеими руками руку Феллона и стал оглядываться в поисках кхизуна.

— Придется ехать в омнибусе, — сказал Феллон. — Здесь как на Земле. Стоит пройти короткому дождю, и все экипажи исчезают.

Он оставил Фредро и пошел на запад, собираясь отправиться прямо на постоялый двор Ташин и передать сведения Квейсу, до того как они устареют. Он насквозь промок и с сожалением вспомнил новый дождевой плащ, лежащий у входа в Сафк — он мог даже разглядеть его с того места, где сейчас находился. Но он был не настолько глуп, чтобы пытаться подобрать его.

Однако, идя через площадь Кварара, Феллон почувствовал, что у него сильно болит нога, ушибленная в подземном туннеле. Он так устал к тому же, что решил завернуть домой, выпить чего-нибудь, переодеться и только тогда идти дальше. Дома у него найдется старый зимний плащ и сухая одежда.

Так он брел под дождем, опустив голову, но тут его внимание привлекли звуки барабана. Он оглянулся. Вниз по улице Авада двигался отряд гражданской гвардии с копьями на плечах; во главе отряда, отбивая такт, шел барабанщик. По двум белым повязкам на каждом рукаве Феллон узнал отряд района Габанж. По сравнению с этим его отряд Джуру выглядел собранием пугал.

Несколько зевак стояли на тротуаре, глядя на проходящий отряд. Феллон спросил у них, что происходит, но никто не смог дать ему правдоподобного ответа. Когда же отряд прошел, Феллон продолжил свой путь к дому. Он уже открывал дверь, когда услышал оклик:

— Мастер Энтон!

Это был Кисаса, гвардеец-осирианин, с древним шлемом, непрочно привязанным к голове и с кришнанским мечом, висящим на перевязи через… можно было бы сказать «через плечо», если бы у него были плечи.

Он сказал на своем искаженном акцентом балхибском:

— Быстрей собирайте свои доспехи и идите со мной на полигон. Приказано собрать весь отряд Джуру.

— Почему? Началась война?

— Не знаю. Я лишь исполняю приказ.

«О, Бакх! — подумал Феллон. — Почему это случилось именно сейчас?» Он сказал:

— Отлично, Кисаса. Идите, я приду вслед за вами.

— Прошу прощения, сэр, но мне это запрещено. Я должен вернуться вместе с вами.

Феллон надеялся как-то увильнуть и все же нанести визит Квейсу; но Кордак, очевидно, предвидел, что некоторые его гвардейцы постараются избежать мобилизации, и приказал принять меры против этого. Не было смысла и пытаться убежать от Кисасы, который мог перегнать любого землянина и кришнанца.

Стремление Феллона избежать явки на полигон было вызвано не трусостью — он не имел ничего против хорошей схватки, — а опасением, что позже он не сумеет передать сведения Квейсу.

Он печально сказал:

— Подождите, пока я оденусь.

— Поторопитесь, добрый мой сэр, мне нужно привести еще троих, после того, как я доставлю вас. У вас есть красный камзол?

— У меня не было времени раздобыть его. Не хотите ли выпить перед уходом?

— Благодарю вас, нет. Вначале долг. И я чрезвычайно взволнован. А вы?

— Весь дрожу от волнения, — пробормотал Феллон.

Полигон был заполнен гвардейцами отряда Джуру; отряд был почти в полном составе, несколько опоздавших должны были подойти с минуты на минуту. Кордак с очками на носу сидел за столом, перед которым стояла очередь гвардейцев, желавших избавиться от действительной службы.

Кордак выслушивал каждого и быстро принимал решение, обычно отклоняя просьбу об освобождении. Тех, чьи доводы он находил незначительными, он отсылал прочь с гневной тирадой по поводу трусости нынешнего поколения по сравнению с героическими временами предков. Тех, кто жаловался на болезни, быстро осматривал Квоуран, живший недалеко по соседству врач, метод которого, казалось, заключался в пересчитывании глаз и рук и ног.

Феллон подошел к стене; к ней было прислонено около двухсот новых мушкетов. Вокруг них толпилось множество гвардейцев. Они брали мушкеты в руки, разглядывали их и гадали, как их можно было бы использовать. Феллон взял один из них и провел по стволу рукой — на стволе был прицел. В это время по полигону раздался голос Кордака:

— Внимание! Поставьте ружья на место и отойдите к противоположной стене. Я в нескольких словах сообщу вам то, что должен сказать.

Феллон, зная, что кришнанец никогда не употребит одно слово там, где можно употребить десять, приготовился слушать долгую речь.

Кордак продолжал:

— Как уже знает большинство из вас, армии варваров Квааса нарушили священные границы древнего Балхиба и движутся на Занид. Наш священный долг — разбить их и отбросить туда, откуда они пришли. Перед вами оружие, на которое я намекал раньше. Это настоящие, пригодные к употреблению ружья, такие же, как и у землян, но изготовленные в тайне здесь, в Заниде.

Если вы удивляетесь, почему именно отряду Джуру, наименее обученному в балхибской армии, среди немногих отрядов доверили это оружие — а его изготовили пока лишь для вооружения трех отрядов — я отвечу вам прямо. Во-первых, потому что ваше искусство владения копьем намного ниже, чем в других отрядах гвардии, не говоря уж о регулярной армии. Поэтому неправильно было бы лишить армию других отрядов, хорошо владеющих копьями и стрелами. Во-вторых, ваш отряд имеет существа с других планет, для которых такие смертоносные игрушки вполне привычны. Эти инопланетяне — я имею в виду прежде всего землян и осириан — могут обучить всех остальных владению ружьями.

Если бы время позволяло, мы провели бы эти несколько дней на тренировке, но сейчас этого сделать нельзя. Мы выступаем немедленно и практиковаться будем на полях сражений. Теперь запомните: никто не должен стрелять без особого приказа, так как количество пуль и пороха ограничено. Если я поймаю кого-нибудь, кто будет стрелять без разрешения, я его свяжу и использую, как цель для обучения остальных.

Теперь о том, как из них стреляют. Видите этот мешок с песком у той стены? А теперь слушайте меня внимательно, герои, и я постараюсь все объяснить вам.

Кордак взял мушкет и стал объяснять, как его заряжают и поджигают заряд. Получалось, что из-за отсутствия спускового механизма мушкетеры должны были стрелять, поднося к пороху кончик зажженной сигары, которую они должны были держать в зубах. Феллон представил себе, сколько носов будет разбито, прежде чем они научатся обращаться с мушкетами.

Один из гвардейцев сказал:

— Ну что ж, теперь, по крайней мере, можно будет свободно курить.

Кордак, нахмурившись при подобном легкомыслии, зарядил мушкет, разжег сигару, прицелился в мешок с песком у противоположной стены и коснулся пороха зажженным концом сигары.

Бах! Стены полигона вздрогнули. Отдача чуть не сбила капитана с ног, а из ствола вырвалось густое облако черного удушающего дыма. В мешке с песком образовалось маленькое отверстие. Феллон, откашливаясь вместе с остальными, подумал, что смесь асфальта, сахара и селитры лучше использовать для производства дымовой завесы, чем в качестве взрывчатки.

Кришнанцы от неожиданности подпрыгнули. Некоторые из них вскрикнули от испуга. Некоторые кричали, что они ни за что не дотронутся до этого изобретения Дупулана. Другие сожалели о старых добрых копьях и арбалетах, в которых все понятно. Кордак успокоил волнение и продолжал объяснять и обратил особое внимание на необходимость держать порох сухим, а ствол — чистым и смазанным.

— Теперь, — сказал он, — есть ли у кого-нибудь из вас еще сомнения?

Да, сомнения были. Тотиане заявили, что они слишком малы для такого тяжелого оружия, а осириане — что дым выстрела вызвал у них припадок кашля, от которого они все еще не могут избавиться. Оба аргумента после длительного обсуждения были признаны уважительными, и было решено, что представители этих планет по-прежнему будут использовать лишь арбалеты и алебарды. В конце концов, сказал Кордак, отряду все равно нужны алебардщики, «если, несмотря на стрельбу, враг приблизится и начнется рукопашная».

Затем выступил единственный исидианин, заявивший, что он своим слоновым хоботом очень хорошо может ловить воров на улицах Занида, но совершенно неспособен справиться с мушкетом. Феллон предложил назначить его знаменосцем. Предложение было принято.

Дождь прекратился, сквозь облака блеснули радостные лучи Рокира, когда отряд Джуру выступил с полигона во главе с капитаном Кордаком, барабанщиком и знаменосцем-исидианином.

Глава 18

Балхибская армия стояла у Чоса, перекрестка дорог в западном Балхибе. Феллон, назначенный часовым, медленно обходил свой участок, занятый гражданской гвардией Занида. Мушкет он нес на плече. Гвардия располагалась на крайнем севере лагеря. А рядом занимал участок другой отряд, за ним — следующий и так далее.

Военная организация кришнанцев была гораздо проще земной, без многоступенчатой иерархии генералов и офицеров и без противопоставления кадровых офицеров и тех, кто призван в армию в период военных действий. Феллон был командиром отделения. Он подчинялся Саванчу, хозяину таверны, который командовал секцией. Над Саванчем был капитан Кордак (его должность можно было сравнить с земным званием майора или подполковника), командовавший всем отрядом Джуру.

Кордак подчинялся лорду Чиндору, командиру всей гвардии. И, наконец, Чиндор же подчинялся только главнокомандующему всей армией министру Чабариану. Теоретически армия делилась на части, кратные десяти: в отделении десять солдат, в секции — десять отделений, в отряде — десять секций и так далее. Практически же, однако, этого никогда не удавалось достигнуть. Например, отряд Джуру, на бумаге состоявший из тысячи бойцов, на самом деле насчитывал чуть больше двухсот человек и по численности был среди других средним. Довольно просто был организован подвоз боеприпасов, продовольствия и медицинская служба.

До сих пор отделение Феллона снабжалось неплохо, хотя и одноообразно. Феллон не видел карты местности, на которой они теперь разместились. Но карта мало что дала бы ему, так как во всех направлениях была видна ровная прерия, покрытая ковром растительности, похожей на земную траву, но биологически представлявшей собой гигантский мох.

На горизонте в бирюзовое небо вздымалась струйка дыма: там всадники Чхуура подожгли деревню. Такие кавалерийские набеги глубоко проникали на территорию Балхиба. Но кваасцы не могли захватить окруженные стенами города только одной кавалерией, не могли они и построить и стенобойные машины, так как в этой местности редкие деревья выращивались из привозных семян и требовали заботливого ухода и частого полива.

Все это Феллон знал по опыту своих прежних военных экспедиций или услышал из разговоров кришнанцев. До его ушей доносился скрип повозок, подвозящих продукты, ржание эйасов, стук молотков о переносные наковальни, крики гавехонцев, племени, что сопровождало армию, щелканье мушкетов — Кордак изредка разрешал гвардейцам тренироваться в стрельбе. За шесть дней, прошедших с ухода из Занида, отряд Джуру несколько привык к новому оружию. Большинство гвардейцев могло попасть в человеческую фигуру на расстоянии двадцати шагов.

За это время при стрельбе из мушкетов было убито двое и ранено пятеро, и четверо из них явно тяжело. Однажды разорвало ствол, очевидно, изготовленный с браком. В других случаях пострадавшие послужили целью мушкетерам, забывшим, в какую сторону нужно стрелять. Все семь несчастных случаев произошли с кришнанцами: обитатели других планет были осторожнее или же привыкли иметь дело с огнестрельным оружием.

В прерии, в том направлении, где проходила дорога, появилось облако пыли. Оно росло, и из него выскочил всадник на эйасе, весь пропыленный. К несчастью для него, его скорость оказалась равной скорости ветра, несшего пыль. Феллон видел, как этот всадник проскакал в лагерь и исчез среди палаток. Это случалось довольно часто, но Феллон знал, что рано или поздно такой всадник привезет зловещие новости.

Похоже, что на этот раз так и случилось — прозвучала труба, взад и вперед понеслись всадники; и Феллон увидел, что мушкетеры собираются в одно место. Он тоже пошел туда, где возвышался флаг отряда Джуру. Гвардейцы точили мечи, полировали шлемы, смазывали мушкеты.

Как раз в тот момент, когда подошел Феллон, маленький барабанщик — обитатель из лесов Джаеги с коротким хвостом — пробарабанил команду «Становись!» С лязганьем, звоном и поисками доспехов и оружия гвардейцы медленно строились. Феллон первым из третьей секции занял свое место.

Наконец, за исключеньем нескольких опаздывающих, все собрались. Ругаясь, Кордак послал Кисасу к палаткам гавехонцев.

Тем временем на западе проскакал кавалерийский отряд, тащивший крепкую веревку. К ее концу был привязан реактивный планер. Чабариан нанял в Сотаспе несколько таких примитивных кораблей и их пилотов для ведения разведки. Планер поднимался, как воздушный змей. Когда пилот поймал восходящий поток, он отцепил веревку и выпустил первую из своих ракет. Ракета, заряженная спорами растения ясувер, толкнула планер вперед.

Отряд Джуру стоял и стоял. Вернулся Кисаса с опоздавшими гвардейцами. Кришнанцы на эйасах скакали туда и сюда, развозя по отрядам приказы. Офицеры в доспехах, сверкавших в ярких лучах солнца, совещались на расстоянии вне пределов слышимости. Два отряда гвардии Занида выступили со своих мест и двинулись налево, чтобы укрепить левый фланг.

Феллон, со скучающим видом опираясь на мушкет, размышляя, что все шло бы по-другому, если бы он командовал армией. Он, если можно так выразиться, начал свой путь с самого верха и постепенно спускался по ступеням военной лестницы. Если когда-нибудь в его распоряжении вновь будет армия, он постарается, чтобы его солдаты были лучше информированы.

Рядом с ним переговаривались:

— Говорят, у Камурана есть механические биштары, одетые в броню…

— У джунгавов есть целый воздушный флот. Корабли движутся при помощи похожих на крылья весел. Они повиснут над головами и забросают нас камнями…

— Я слышал, что министра Чабариана обезглавили за измену…

Наконец, через час после того, как они построились, раздались звуки труб, звон гонгов, гром барабанов, армия двинулась вперед. Феллон, прибираясь вместе с остальными через высокий мох, заметил, что командиры выстраивают войско в форме огромного полумесяца: в середине — более обычные войска, лучники и копейщики, а кавалерию Чабариан разместил за полумесяцем. У него был эскадрон биштаров, но они держались позади, так как эти слоноподобные животные легко возбуждались. Обратившись в паническое бегство, они могли растоптать свои войска.

Пройдя такое расстояние, что палатки лагеря превратились в крошечные точки на восточной стороне горизонта, они остановились и стояли, пока офицеры наводили порядок и строили войска. Феллону ничего не было видно, кроме постоянного волнения травянистого мха под ветром и планера, парящего в зеленовато-голубом небе на фоне ярко-желтого диска Рокира.

Отряд Джуру занял позицию на вершине небольшого холма. Отсюда было видно дальше, но по-прежнему ничего нельзя было различить, кроме оливково-зеленой поверхности степи, покрытой рябью, как море в ветренную погоду. Феллон решил, что численность балхибской армии превышает тридцать тысяч.

Теперь ему видна была дорога, на которой время от времени появлялись облака пыли. Проносились группы всадников. Другие показывались на горизонте, как маленькие черные пятнышки. По их поведению Феллон заключил, что это балхибские разведчики, следящие за передвижением джунгавов.

Еще долгое ожидание; еще группы всадников. Внезапно в нескольких сотнях шагов от Феллона два всадника схватились друг с другом, их шпаги, как иглы, мелькали в воздухе. Один из них повернул эйаса и ускакал, второй последовал за ним.

И вот горизонт покрылся темными точками, которые постепенно росли и превращались в эскадроны степных всадников, покрывших всю равнину впереди.

Кордак крикнул:

— Отряд Джуру! Зарядить мушкеты! Зажечь сигары!

Но противник остановился и перемещался в стороны, казалось, без определенной цели. Вот от армии Квааса отделилась группа всадников и поскакала к тому месту, где стоял отряд Джуру. На ходу всадники пустили тучу стрел, однако, с такого расстояния, что стрелы не причинили никакого вреда. Одна из них с металлическим звоном отскочила от шлема гвардейца, не причинив ему никакого вреда.

Слева донесся звук одиночного выстрела и облако дыма.

— Дурак! — крикнул Кордак. — Не стрелять! Не стрелять!

И вот с оглушительным шумом армия Квааса вновь двинулась вперед. Феллон мельком рассмотрел фаланги копьеносцев, движущихся к центру балхибского лагеря, где размещалась гвардия короля Кира. Фаланги были пешими и, несомненно, состояли из сурианцев и даукианцев, так как все воины Квааса были всадниками. Другие отряды, пешие и верховые, двигались и слева, и справа. Тучи стрел наполнили воздух, звон тетив и свист летящих копий составляли оркестровый аккомпанемент шуму битвы.

Но сцена вскоре закрылась густыми тучами пыли, и Феллон больше ничего не мог разглядеть. К тому же, отряду Джуру приходилось самому принимать участие в битве.

Большой отряд всадников на эйасах двигался к правому крылу полумесяца. Кордак крикнул:

— Приготовиться! Первый ряд, на колено!

Первые два ряда подняли свои мушкеты; и гвардейцы, стоявшие во втором ряду, направили свое оружие поверх голов опустившихся на колено гвардейцев первого ряда. Кордак на своем эйасе поднял вверх шпагу.

Стрелы падали все чаще. Некоторые из них достигали цели. Всадники приблизились настолько, что Феллон, прицеливаясь, мог разглядеть торчащие над их лбами антенны. В этот момент Кордак скомандовал:

— Огонь! — и опустил шпагу.

Раздался залп, и все вокруг и впереди закрылось густым облаком дыма. Феллон услышал крики и стоны за этим облаком.

Ветер постепенно унес в сторону дым, а отряд всадников скакал направо. На мху лежало несколько эйасов, и гораздо больше эйасов скакало с пустыми седлами. Но вот сколько они поразили врагов, Феллон не мог сказать: тела упавших скрыл мох.

— Третий и четвертый ряды, вперед! — тут же крикнул Кордак.

Третий и четвертый ряды выступили вперед, а гвардейцы из первого и второго рядов начали перезаряжать свои мушкеты.

Откуда-то с юга, где находился левый край полумесяца, донесся звук мушкетных выстрелов, но Феллону ничего не было видно. Сзади послышался громкий шум. Оглянувшись, он увидел большой отряд кваасских всадников, вступивших в схватку с балхибской кавалерией. Кордак приказал осирианам и тотианам, стоявшим группой со своими мушкетами, растянуться в линию и охранять отряд от нападения с тыла.

Тем временем новый вражеский отряд появился перед гвардейцами. На этот раз на них напали рыцари на высоких шомалах (животных, похожих на одногорбых верблюдов), вооруженные длинными пиками. Новый залп, и облако дыма. Когда дым рассеялся, всадников на шомалах не было видно.

Какое-то время отряд Джуру никто не беспокоил. Середина балхибского боевого порядка скрылась в туче пыли, откуда раздавался гул битвы, крики схватившихся уже врукопашную, стоны раненых; а равнина впереди была покрыта сражающимися всадниками.

Феллон надеялся, что Чабариан знает о том, что происходит, гораздо больше него.

Кордак вновь призвал всех к вниманию: из облака перед ними материализовалась группа всадников, галопом скачущая на них. Первый залп поразил многих нападавших, но под напором скачущих сзади отряд врага продолжал приближаться. Второй залп произвел огромные опустошения в рядах противника, но тот все продолжал наступать.

Первые два ряда мушкетеров все еще заряжали мушкеты, у третьего и четвертого они были пустыми. Кордак приказал приготовить алебарды, и осириане и тотиане через расступившиеся ряды вышли вперед.

— Вперед! — приказал Кордак.

Осириане и тотиане двинулись вниз по склону. За ними мушкетеры побросали свои мушкеты, извлекли шашки и шпаги и тоже пошли вперед. Вид незнакомых существ, по-видимому, испугал всадников; они повернули обратно, бросая пики и крича, что против них воюют дьяволы и чудовища.

Кордак приказал вернуться на холм. Он гарцевал вокруг гвардейцев, как овчарка вокруг стада, и рукоятью шпаги колотил тех, кто хотел устремиться в погоню за всадниками.

Они вновь собрались на холме, подобрали и перезарядили мушкеты. Вид вражеских тел, устилавших поле впереди них, подбодрил гвардейцев.

День шел к концу. Кордак отправил осирианина на поиски воды. Отряд отбил еще три кавалерийских атаки с разных сторон. Феллон подумал, что их роль в этом не так уж и велика: звуки выстрелов и облака дыма пугали эйасов и шомалов. Битва в центре полумесяца, казалось, затихла.

Феллон сказал:

— Капитан, в центре что-то неладное.

— Что там может быть? Подождите, я что-то вижу. По-моему, наши отступают. Как это получилось, что, выстояв в такой долгой и упорной схватке, они теперь вдруг побежали?

Появился всадник, он что-то сообщил лорду Чиндору, тот крикнул Кордаку:

— Ведите своих мушкетеров за линией наших войск к центру, и побыстрее! Джунгавы применили что-то необычное. Гонец проводит вас.

Кордак построил свой отряд и повел его быстрым маршем за линией войск на юг. Там и тут были видны группы раненых кришнанцев, над ними трудились армейские хирурги. Справа от Джуру стоял сильно поредевший отряд арбалетчиков, зеленоватая кожа их была покрыта толстой коркой пыли, в которой капли пота проделали длинные извилистые борозды. Они устало и равнодушно опирались на свое оружие или сидели на телах погибших. Мох был вытоптан и кое-где даже выжжен.

Перед фронтом гул стал усиливаться, поднялось густое облако пыли. Солдаты впереди с криками указывали друг другу на что-то в пыли. Потом арбалетчики начали туда стрелять.

— Здесь, — сказал гонец и указал на брешь в передовой линии.

Кордак на эйасе, барабанщик и исидианин-знаменосец во главе колонны вступили в эту брешь. Отряд Джуру встал лицом к врагу. Наконец-то Феллон увидел это «необычное».

Оно было похоже на огромный деревянный ящик, медленно двигавшийся вперед на колесах, которые тоже были сделаны из дерева. Спереди и сверху сооружения были отверстия, сзади из него торчала короткая труба. По мере медленного приближения этого сооружения из трубы вырывались облака дыма.

Пафф-пафф-пафф-пафф…

— Боже, — сказал Феллон, — они изобрели танк.

— Что вы сказали, мастер Энтон? — спросил его сосед-кришнанец, и Феллон понял, что он говорил по-английски.

— Я просто молюсь своим земным богам, — ответил он.

— Приготовиться к огню! — крикнул Кордак.

Танк, пыхтя, приближался. Он направлялся не к отряду Джуру, а к линии балхибцев южнее. Его деревянные бока были усеяны щетиной воткнувшихся стрел и копий. За ним двигалось большое количество вражеских солдат. А рядом, дальше к югу, в облаке пыли был виден второй танк.

Громкое «бах!» донеслось от ближайшего танка. Металлическое ядро вылетело из отверстия впереди танка и проделало брешь в линии копьеносцев Балхиба. Копья полетели в сторону, люди закричали. Вся линия подалась назад.

Мушкеты отряда Джуру гремели, усеивая борта чудовища градом пуль. Но вот пыль рассеялась, и Феллон увидел, что танк не поврежден. Он повернул и двинулся на отряд.

— Второй залп! — скомандовал Кордак.

Но вновь раздалось «бах!», и железное ядро ударило в ряды отряда. Оно попало в грудь эйаса Кордака, отбросив капитана далеко назад. Рикошетом оно ударило в голову и убило восьминогого знаменосца-исидианина. Знамя упало.

Феллон выстрелил в отверстие танка и оглянулся. Гвардейцы вокруг кричали:

— Все пропало!

— Мы окружены…

— Спасайся, кто может…

Еще несколько одиночных выстрелов, и отряд Джуру побежал. Танк вновь повернул южнее, к линии балхибцев.

Бах! Убегая вместе со всеми, Феллон заметил третий танк. Он бежал в беспорядочной толпе отступавших — мушкетеров, копьеносцев, арбалетчиков, смешавшихся друг с другом. Он перепрыгивал через упавших и с обеих сторон видел кваасцев, сплеча рубивших своими кривыми саблями. Феллон бросил мушкет, так как у него не было ни пороха, ни пуль, а возобновить их запас нечего было и думать. Тут и там отдельные группы балхибских кавалеристов пытались сдержать натиск степняков, но в целом сражение было безнадежно проиграно.

Над Феллоном что-то крикнули по-кваасски. Он поднял голову и увидел заросшего шерстью кваасца, сидевшего на эйасе с поднятой саблей. Феллон понял из его слов только «Кваас» и «Балхиб». Очевидно, кваасец не был уверен, к какой армии принадлежит Феллон, так как на нем не было мундира.

— Я лондонец! — крикнул Феллон, схватил кваасца за ногу и дернул. Тот свалился с эйаса наземь, а в седло вскочил Феллон. Он повернул эйаса на север и заставил его скакать галопом.

Глава 19

Через четыре дня, обойдя зону военных действий с севера, Феллон прибыл в Занид. Ворота Джеклан были забиты кришнанцами, стремившимися в город: это были солдаты, бежавшие с поля битвы под Чосом, крестьяне, спасающиеся за стенами города, и другие.

Стражники у ворот спросили имя Феллона и задали несколько вопросов, чтобы убедиться, что он настоящий занидец, хотя и не кришнанец.

— Отряд Джуру? — спросил один из них. — Говорят, что вы почти выиграли сражение, остановив орды варваров своими ружьями, но тут напали эти проклятые паровые колесницы, и вы отступили.

— Это более правдивое описание сражения, чем я ожидал услышать, — ответил Феллон.

— Эти проклятые варвары использовали то оружие, которое противно всем нормам цивилизованных людей.

Феллон удержался от замечания, что то же самое кваасцы могут сказать по поводу мушкетов:

— Что было дальше? Сохранилась ли балхибская армия?

Второй стражник воспроизвел балхибский эквивалент недоуменного пожатия плечами.

— Говорят, Чабариан вновь собрал кавалерию и вступил в бой у Малмажа, но был убит. Не знаете ли вы, где теперь противник? Пришедшие утром говорили, что джунгавы идут за ними вслед.

— Не знаю, — сказал Феллон. — Я пришел с севера и никого не видел. Я могу идти?

— Да, но раньше нужно выполнить одну формальность. Поклянитесь в верности лорду-протектору королевства Балхиб, его высочеству пандру Чиндору эр-Квинану.

— Как? Но почему?

Охранник объяснил:

— Чабариан погиб в Малмаже, как вы знаете. А лорд Чиндор, весь в крови после битвы, примчался в Занид и сообщил его величеству доуру Киру об ужасном поражении. Они были вдвоем, и тут доур, огорченный этим известием, выхватил свой кинжал и закололся. Тогда Чиндор созвал уцелевших членов правительства и убедил их наделить его чрезвычайными полномочиями для борьбы с нашествием. Так вы клянетесь?

— О да, конечно, — сказал Феллон, — я в этом клянусь.

В глубине души Феллон подозревал, что Чиндор помог королю покинуть этот свет, а потом попросту заставил министров, угрожая оружием, признать его диктатуру.

Пройдя через ворота, он помчался по узким улицам к своему дому. Он боялся, что хозяин дома пустит других жильцов, так как Феллон уже давно не вносил арендную плату. Но он с радостью обнаружил, что дом в том же состоянии, в каком он его оставил.

Теперь его единственной целью было добыть два остальных куска обязательства Квейса, добыть любыми средствами. Он придет к Кастамбангу с достаточно правдоподобным рассказом о том, что Квейс передал ему свой кусок за сведения, добытые Феллоном до ухода из города.

Он торопливо умылся, переоделся и собрал то свое имущество, которое считал достаточно ценным. Через несколько минут он вышел, захлопнув дверь — в последний раз, если его планы осуществятся — укрепил узел с вещами на спине эйаса, сел в седло и поскакал.

Привратник постоялого двора Ташин сказал, что действительно мастер Туранж сейчас дома и добрый сэр сможет его там найти. Феллон пересек двор, удивительно безлюдный — артистическая клиентура покинула Ташин — и дошел до комнаты Квейса.

Никто не откликнулся на звон дверного гонга. Феллон толкнул дверь, она отворилась. При взгляде внутрь рука его потянулась к рукояти рапиры.

Квейс из Бабаала лежал навзничь на полу, его куртка была пропитана коричневой кришнанской кровью. Феллон перевернул тело и увидел, что шпион пронзен насквозь, вероятно, рапирой. Рядом с ним на полу лежала груда бумаг.

Присев на корточки, Феллон осмотрел эти бумаги. Не найдя того, что он искал, он обыскал тела Квейса и остальную часть комнаты.

Никакого следа чека. Его планы нуждались в корректировке: кто-то узнал о разрезанном на три части чеке и убил Квейса, чтобы овладеть его частью.

Но кто? Феллон помнил, что об этом документе не знал никто, кроме Квейса, Кастамбанга и его самого. Банкир был хранителем денег; если бы он захотел их присвоить, он мог бы обойтись и без чека.

Феллон вторично обыскал комнату, но не нашел ни части чека, ни следов убийцы.

Наконец он со вздохом вышел. У привратника он спросил:

— Кто-нибудь навещал сегодня Туранжа?

Тот задумался:

— Да, сэр. Теперь, когда вы спросили об этом, я вспомнил. Примерно с час назад у него был посетитель.

— Кто? Как он выглядел?

— Он, как и вы, землянин и был одет в гражданский костюм.

— Но как он выглядел? Высокий или низкий? Полный или худой?

Привратник сделал беспомощный жест:

— Не могу сказать вам, сэр. Вы, земляне, все похожи друг на друга.

Феллон вновь сел на эйаса и через весь город направился к дому Кастамбанга. Его дальнейшие действия казались бессмысленными, но он не сдастся, пока есть хоть малейшая надежда заполучить эти деньги.

Город был охвачен возбуждением. Тут и там мчались всадники. Кто-то крикнул:

— Джунгавы уже видны! К стенам!

Феллон проехал мимо Дома Правосудия, где на доске казненных было больше, чем обычно, голов. Он не смотрел на эти ужасные предметы пристально, но, уже проскакав, он понял, что видел чье-то знакомое лицо.

Взглянув на доску, он с ужасом увидел оскаленную в иронической усмешке оскаленную голову кришнанца, к которой он и направился. Под головой он прочел:

КАСТАМБАНГ ЭР-АМИРУТ

банкир из Габанжа, 103 года и 4 месяца

Признан виновным в государственной измене.

Измена, очевидно, заключалась в том, что Кастамбанг финансировал Квейса, шпиона Квааса. А так как пытки уголовных преступников были в Балхибе законной процедурой — с их помощью узнавали имена сообщников — Кастамбанг в предсмертной агонии мог назвать имя Феллон. Теперь у Феллона были все основания побыстрее покинуть Занид.

Феллон пустил эйаса в галоп, направляясь к воротам Луммиш. Он решил без дальнейших отлагательств покинуть Занид. Но, проскакав несколько кварталов, он вдруг понял, что находится рядом с домом Кастамбанга. Проезжая мимо, он заметил, что ворота сорваны с петель.

Нестерпимое любопытство заставило его направить эйаса во двор. Всюду были следы разгромы. Прекрасные статуи из Катай-Джогорая, разбитые на куски, валялись на земле. Фонтаны молчали. Валялись разные предметы. Феллон спешился и начал их рассматривать. Это были записи, чеки, счетные книги и другие принадлежности банкира.

Феллон решил, что после того, как Кастамбанг был арестован, собравшаяся толпа разграбила его дом.

Был лишь ничтожный шанс найти в этом разгроме третью часть чека Квейса. Не стоит тратить время на поиски, подумал Феллон, Занид сейчас — слишком опасное место для него. Но ведь это его последний шанс вернуть себе королевство Замба.

И не стоит забывать об убийстве Квейса. Неужели убийца опередил его и здесь?

Феллон обошел двор, осматривая каждый клочок бумаги. Ничего.

Он вошел в дом, перешагнув через тело одного из колофтианских слуг Кастамбанга.

Где же может быть эта часть чека? Кастамбанг положил его в ящик большого стола в своем подземном убежище. Феллон решил, что надо осмотреть эту комнату; если же чек не найдется и там, он немедленно покинет город.

Лифт, конечно, не работал, но Феллон отыскал ведущую вниз лестницу. Он снял со стены лампу, наполнил ее резервуар из другой лампы и зажег своей зажигалкой, а потом начал спускаться.

Подземный проход был темен и освещался только его лампой. Шаги Феллона и его дыхание громко раздавались в тишине подземелья.

Чувство направления точно привело Феллона через лабиринт коридоров и комнат к подземному «логову» Кастамбанга. Решетка не была спущена. На полу валялось несколько монет, потерянных грабителями; но дверь в логово была закрыта.

Почему? Если здесь побывала толпа, то она не остановилась бы перед запертой дверью.

Из-под двери пробивался слабый свет. Взяв в руки рапиру, Феллон ногой толкнул дверь, и она открылась.

Комната освещалась лампой, которую держала в руках женщина-кришнанка, стоявшая спиной к двери. Лицом к Феллону у стола стоял землянин. Когда дверь хлопнула, женщина обернулась. Мужчина выхватил шпагу.

Феллон от изумления раскрыл рот. Женщина была Гази эр-Доукх, а мужчина — Уилком Вагнер в костюме кришнанца.

— Привет, Гази, — сказал Феллон. — Это твой новый джагайн? Ты быстро меняешь их в последнее время.

— Нет, Энтон, он дал мне истинную религию, которую я так долго искала.

Пока Гази говорила, Феллон убедился, что большой стол изрублен топором, все ящики открыты и опустошены. Бумаги громоздились на полу. Перед Вагнером на столе лежали два маленьких прямоугольных куска бумаги. Хотя на таком расстоянии Феллон не мог прочесть, что в них написано, он был уверен, что это именно то, что он искал.

— Где вы их взяли? — спросил он Вагнера.

— Одну отобрал у одного парня, другую — в ящике этого стола, — ответил Вагнер.

— Они мои. Я заберу их у вас.

Вагнер левой рукой подобрал куски чека, спрятав их в карман.

— Ошибаетесь, мистер. Они никому не принадлежат — я получу эти деньги и использую их для распространения истинной религии. Думаю, что у вас есть третий кусок.

— Отдайте и эти, — сказал Феллон, подходя ближе.

— Это вы отдайте, — ответил Вагнер, отступая. — Я не хочу вредить вам, но вселенский монотеизм может заставить меня сделать это.

Феллон сделал еще шаг.

— Вы убили Квейса?

— Иначе бы он убил меня. Теперь делайте так, как я велю.

— Но как вы узнали обо всем?

— Я присутствовал на суде над Кастамбангом и слышал обвинение. Гази рассказала мне о чеке, разорванном на три части, и я сопоставил сведения.

— Кончайте болтовню! — сказала Гази, ставя лампу на стол. — Вы сможете разделить золото или свести счеты в другом месте. Но город на краю гибели, и у нас нет времени на ссоры.

— Конечно, моя практичная маленькая возлюбленная, — сказал Феллон и вновь обратился к Вагнеру. — Вы настоящий святой! И не останавливаетесь перед убийством, умыкаете женщину — и все это во имя святого Бога…

— Вы ничего не понимаете в этом, — угрюмо сказал Вагнер. — Я не делаю ничего аморального, не то что вы. Меня с Гази связывают лишь духовные отношения. Она моя сестра…

В этот момент Вагнер с кошачьей ловкостью шагнул вперед, взмахнув шпагой. Феллон с трудом парировал неожиданный выпад. Вагнер с легкостью повторил выпад. Лезвия сверкнули в полутьме: дзинь-дзинь-дзинь.

Помещение было слишком тесным для маневра, к тому же Феллона очень стесняла та лампа, которую он держал в левой руке. У Вагнера оказалась крепкая рука, и он был искусным фехтовальщиком.

Феллон уже собирался запустить лампу в строгое фанатичное лицо Вагнера, когда Гази с криком «Прекратите, негодяи!» потянула его сзади за куртку обеими руками. Ноги Феллона поскользнулись. Вагнер сделал выпад.

Феллон видел, как к нему приближается кончик рапиры миссионера. Он пытался отразить удар, но кончик вдруг исчез из вида, и тело Феллона пронзила острая боль.

Вагнер отдернул лезвие и отступил, все еще настороже. Феллон сквозь гул в ушах слышал звон своей рапиры, выпавшей из его ослабевших рук на пол. Колени его подогнулись, и он упал.

В полубессознательном состоянии он слышал стук упавшей лампы, вскрик Гази, чувствовал, как Вагнер обыскивает его и забирает третью часть чека, и наконец услышал удаляющиеся шаги Вагнера и Гази. Все смолкло и наступила тьма.

Феллон не знал, сколько времени он был без сознания. Через некоторое время он пришел в себя и обнаружил, что лежит на полу, куртка его в крови, рана жжет, как огнем, и это подземелье показалось ему неподходящим местом для смерти.

Он начал ползти к двери. Даже в таком состоянии он не мог ошибиться в направлении. Но через несколько метров он почувствовал себя полностью истощенным.

Немного погодя он прополз еще несколько метров. Попытался нащупать свой пульс, но не смог.

Еще один отдых, и опять несколько метров. И еще раз. И еще. Он слабел, и каждое передвижение становилось все короче.

Через много часов, как ему показалось, он добрался до лестницы. Как же он взберется наверх, если он с трудом добрался и по горизонтальному пути?

Но он так просто не отдаст свою жизнь.

Глава 20

Энтони Феллон пришел в себя в чистой постели в незнакомой комнате. Когда он смог различать окружающее, он узнал доктора Нанга.

— Вам лучше? — спросил Нанг и затем проделал все манипуляции, которые выполняют врачи, осматривая больного. Феллон понял, что находится в доме консула. Немного позже доктор ушел и в комнату вошли два землянина: Перси Мжипа и худой высокий белый человек.

Мжипа сказал:

— Феллон, это Эдем Дейли, один из моих пропавших землян. Теперь все они найдены.

Убедившись, что он может говорить, Феллон спросил:

— Что случилось? Как я здесь оказался?

— Камуран увидел вас во время своего триумфального шествия в королевский дворец. Вы лежали в придорожной канаве. Он велел слугам похоронить вас вместе в другими погибшими. К счастью для вас, там находился и я. Вы были в нескольких шагах от смерти, но я доставил вас сюда и предоставил заботам доктора Нанга.

— Кваасцы взяли Занид?

— Город сдался на определенных условиях. Я согласовывал эти условия, убеждая Гхуура, что занидцы будут сражаться насмерть и что я сам встану за воротами Джеклан, если он попытается разбить их стенобитными машинами. Вы знаете, эти туземцы уважают упорство, когда сталкиваются с ним, к тому же, Гхуур далеко не глуп и не захотел осложнять отношения с Новоресифе. Я не собирался вмешиваться, но я не мог видеть того, как варвары превращают в руины прекрасный город.

— Каковы же условия?

— Балхиб сохраняет местную автономию под руководством Чиндора, как пандра. Он — предательская свинья, но другого выбора не было. В городе остается не более двух тысяч кваасцев, Гхуур обязуется не допускать никаких грабежей и убийств.

— И Гхуур сдержал слово?

— Да. Он, как и большинство туземцев, умеет держать слово. Кроме того, мне кажется, что он слегка боится меня. Он никогда не видел землян с таким цветом кожи и в глубине души, видимо, считает меня каким-то демоном.

— Понятно, — пробормотал Феллон. — А как насчет исчезнувших землян?

— Их похитили люди Гхуура, это тоже организовал ваш старый приятель Квейс. Камуран скрыл их в Мадхике, где создавал свое оружие.

— Но ведь они были под псевдогипнозом…

— Камуран нашел противоядие. У него есть ученый, который учился в Вене много лет назад, еще до того, как технологическая блокада окончательно окрепла. Этот ученый разработал метод снятия псевдогипноза Сан-Реми. Он испробовал свой метод на этих троих — расскажите сами, мистер Дейли.

Эден Дейли прочистил горло:

— Камуран велел нам разработать оружие, чтобы разбить Балхиб. Не было смысла говорить, что мы не умеем, не знаем и так далее. У него даже был другой землянин — мы никогда его не видели.

Мы думали о ружьях, но никто из нас не сумел изготовить порох. Но у нас было достаточно практических инженерных познаний, чтобы создать действующую паровую машину, так как, к нашему удивлению, у Камурана нашлось какое-то количество запасных частей разных двигателей. Мы изготовили танк и покрыли его листами дерева конг и вооружили катапультой. Первые два образца не действовали, но третий уже мог служить моделью для массового производства.

Камуран приказал изготовить двадцать пять танков и изо всех сил подгонял нас; но из-за недостатка материалов мы смогли изготовить лишь семнадцать, а из-за различных поломок в битве приняли участие лишь три танка. Я слышал о мушкетерах армии Балхиба: по-видимому, балхибцы пошли тем же путем.

— Да, — сказал Феллон, — но в этом случае они все изобрели сами. Прощай, техническая блокада. Я уже предвижу день, когда рапира здесь станет такой же бесполезной, как и на Земле. Зря я столько времени изучал фехтование. Кстати, Перси, а что случилось с Сафком?

Мжипа ответил:

— По условию Камуран должен был контролировать все вооружение Балхиба, поэтому когда жрецы Ешта отказались впустить кваасцев в Сафк и закрыли двери, Камуран их взорвал.

— Нашли ли кваасцы в подземелье двух кришнанских ученых, по имени Сэйнэйн и Зарраш?

— Вероятно.

— Где же они теперь?

— Не знаю. Предполагаю, что Гхуур держит их в заключении, собираясь использовать.

— Постарайтесь их освободить. Я обещал помочь им.

— Посмотрим, что можно сделать, — ответил Мжипа.

— А где этот осел Фредро?

— Он счастлив: фотографирует и зарисовывает Сафк. Я уговорил Чиндора разрешить ему обследовать здание, после того как Лийяра — по причинам, о которых вы можете догадаться, — убедил протектора запретить культ Ешта. Фредро страшно возбужден. Он утверждает, что ему удалось доказать, что Мианда Отвратительный был исторической личностью и построил Сафк, как памятник своему отцу. Кхарадж не был его отцом, он жил на несколько столетий раньше, в мифах все перепуталось. А Мианда был прозван Отвратительным вовсе не за убийство своего отца, а за то, что он разорил королевство, заставив всех трудиться на постройке Сафка… Если вам интересно, он с удовольствием расскажет вам сам.

Феллон вздохнул:

— Перси, мне кажется, вы можете сделать все для каждого, только мне вы не можете вернуть королевство, — он обернулся к Дейли. — Ваши танки очень уязвимы. Они не смогут перейти через ров, их можно опрокинуть, сжечь…

— Я знаю, но балхибцы этого не знают.

Феллон вновь повернулся к Мжипе:

— А что слышно о Гази и Вагнере? И о моем друге Кордаке?

Мжипа задумался.

— Насколько мне известно, капитан Кордак не вернулся из Чоса — он либо убит, либо захвачен в плен кваасцами. Гази живет с Фредро.

Феллон улыбнулся криво:

— Ах, он старый…

— Да, да. Он нанял помещение, говорит, что проживет здесь с год или больше… Вам приятно будет слышать, что Унылый Дэн Вагнер пытался ночью спуститься с городской стены на веревке и был застрелен кваасским арбалетчиком.

— Насмерть?

— Да. Вероятно, он хотел добраться до Маджбура и получить деньги Кастамбанга. Он и не знал, что правительство Балхиба наложило секвестр на все имущество банкира после его смерти.

— Уф! — выдохнул Феллон.

Появился доктор Нанг, сказав:

— Вам пора идти, джентльмены. Больной должен отдохнуть.

— Хорошо, — ответил Мжипа, вставая. — О, еще одно. Выздоровев, вы должны побыстрее уехать из города. Занидцы узнали, что вы шпионили в пользу Гхуура. Открыто они не могут теперь арестовать вас, но многие поклялись убить вас при первой же возможности.

— Благодарю вас, — без энтузиазма сказал Феллон.

Год спустя неряшливо одетый землянин брел по улицам Мише, столицы Микарданда. Глаза его были налиты кровью, лицо заросло щетиной, походка была нетвердой.

Он только что продал несколько сплетен в газету Мише, старейшую на Кришнане. Половину гонорара он пропил, другую часть нес в свой жалкий дом, в котором обитал с одной микарданской женщиной. Прохожие не понимали слов Феллона, который бормотал по-английски:

— Когда мне повезет… всего лишь один крупный выигрыш… я найму армию… отведу эту проклятую армию на Замбу… и снова буду королем… Да, королем!

МАГИЧЕСКИЕ КРЕКЕРЫ

Шеф-пилот космического корабля, только что совершившего посадку в Бембоме на Вишну, протянул Лютеру Беку грузовую ведомость, баланс расхода топлива, полетный лист, список пассажиров, распечатку радиопереговоров. Он сказал:

— На этот раз только один пассажир, Лютер.

— Кто? — спросил Бек, перебирая бумаги толстенькими пальцами.

— Дариус Коши.

— ЧТО!

— Да, именно он. Ты же знаешь этого парня, не так ли?.. Э, куда ты?

Бек, не останавливаясь для ответа, пробежал по коридору и без стука влетел в кабинет команданте.

— Шеф! — крикнул он. — Коши вернулся!

— Realment?[80] — Силва вскинул тронутые сединой брови. — Теперь наша жизнь осложнится, хотя я и не стал бы кричать об этом так громко, чтобы синьор Дариус нас отсюда услышал. Ну и что он привез на этот раз?

— Еще не успел проверить…

— Тогда надо поскорее это сделать. Тогда легче будет понять, что он на этот раз задумал.

Бек пожал плечами:

— Конечно. Я именно так и подумал — что вы захотите все узнать imediatamente[81]

— Obrigado[82], именно так. Убедись, что все тщательно проверил. С микроскопом.

Коренастый таможенник «Вигенс Интерпланетарис» увидел, что Дариус Коши ждет его у стойки для проверки. Это был худой смуглый бизнесмен выглядевший как голливудская звезда, снизошедшая до беседы со своими поклонницами. Он только что сменил земной костюм на вишнанский и потел, как скаковая лошадь после забега.

— Хорошо, синьор Лютер, — сказал Коши. — Как видите. У меня в рукавах ничего не спрятано. А если вы включите свой аппарат, то убедитесь, что я ничего не проглотил.

Бек, проверявший багаж Коши с помощью рентгеновского излучения, спросил:

— А это что за хлам?

— Por favor[83], уважаемый, не называйте мою фабрику хламом!

— Похоже на старые противни. Фабрика — для выпуска чего?

— Крекеров.

— Крекеров?

— Крекеров.

— Ты что, сбрендил?

— Ничуть. В прошлый раз я узнал, что и ромели, и дзлиери сами не свои до сладких крекеров. Импортировать их с дальних планет, отстоящих на несколько световых лет, невыгодно, и я решил организовать их производство.

— Где? — Бек перебирал кухонное оборудование.

— На маленьком участке, который я арендовал у старого Каматобдена. Условия неплохие, хотя в последний раз… э-э…мне неожиданно пришлось потратить немного больше, чем я ожидал.

— А из чего ты их будешь делать?

— Нет ничего проще. Муку сделаю из вашнуванской пшеницы, куплю соль, сахар и приправы у местных, а сироп, жир для рассыпчатости и сухое молоко привезу из Новоресифе.

Тут какая-то хитрость, подумал Бек. Или так, или Дариус Коши стал другим человеком — во что поверить трудно. Эти противни и духовки выглядят безобидно — контрабандного оружия или наркотиков в них не спрячешь.

Прикинув в уме, сколько могло весить это оборудование, Бек спросил:

— Ты что, все с Земли привез? Сумасшедшие деньги стоит оттуда все доставить.

— Нет, все необходимое я взял на Новоресифе и сам привел в порядок.

— Все равно, чтобы оправдать расходы, тебе придется оценивать свои крекеры на вес золота или продавать их за бриллианты.

Коши вспыхнул:

— Естественно, я надеюсь хорошо заработать, да и надоело сидеть на чае и соленых таблетках. У меня и так уже почки так пропитались танином, что из них можно делать кожу для обуви. Когда закончишь шарить в моем багаже — вот тебе все разрешения, виза и другие бумаги.

Шарить Лютеру Беку заканчивать не хотелось, так как он отнюдь не уверился, что все в порядке. Однако оборудование представляло собой обычные листы металла, самым простым образом скрепленные между собой. Лютер даже специально проверил особо тщательно два противня рентгеновским аппаратом, но ничто не подтвердило его подозрения.

Наконец он закончил и перешел к личным вещам Коши. Торговец, казалось, воспринимал все это как медленную пытку и наконец сказал:

— Правда, инспектор, все в порядке. После посещения Гвена я со всем этим завязал.

— А как ты собираешься провезти свое оборудование через джунгли?

— Найму пару послушных дзлиери — как вьючных лошадей. Сейчас в Бембоме никого из них нет?

— Сезон спаривания у них закончился, так что будут здесь тусоваться.

— Все пытаешься закинуть удочку насчет тех занятий, мой ученый друг?

— Ох-хо-хо.

— Ты знаешь, — Коши выпустил кольцо табачного дыма, — что я легко мог бы получить какую-нибудь работу для умников безо всякой учебы. О внеземной жизни мне известно больше любого профессионального ксенолога. Но я на дух не переношу всю эту бюрократическую волокиту, без которой гражданские чинуши вроде тебя жить не могут.

Всегда везучий Коши и на этот раз без проблем нанял нескольких дзлиери. Они пришли из своих лесов в поисках работы по перевозке. Коши попросил дзлиери привести какую-то знакомую им женскую особь, чтобы она везла его самого. Бек подумал, что и здесь он не может обойтись без каких-то выдумок, и самые фантастические россказни о нем по большей части оказывались сущей правдой. Бек увидел, как Коши нахально взгромоздился на спину самки-дзлиери и скрылся в пелене дождя, а два жеребца, взмахивая руками и что-то бормоча, потопали за ними, сгибаясь от тяжелой ноши.

После того как космический корабль улетел в Новоресифе на Кришне, жизнь в Бембоме вошла в нормальное русло. Бек с головой окунулся в работу, проверяя прибывшие грузы. Один торговец появился из джунглей, оставил на складе свои товары, запасся необходимым и снова исчез в лесу. Один из служащих компании «Вигенс» заболел какой-то странной болезнью и умер, и все, затаив дыхание ждали, не разразится ли эпидемия. Спаркс из-за проститутки поссорился со Слопсом, но с ними обоими провел воспитательную беседу Собонис, и они помирились…

Однажды днем на станцию пришел избитый ромели и попросил оказать ему первую медицинскую помощь. Первым его увидел Стампс и позвал Собониса, который наложил пластырь на землистую кожу туземца и заверил, что его средний глаз серьезно не поврежден. Между тем Стампс доложил обо всем команданте, и тот позвал на помощь сержанта и Бека для беседы с пострадавшим. Услуги сержанта Мартинса понадобились потому, что он больше всех поднаторел в улаживания всяких дел с вишнанцами, а Бек офицером высокого ранга, в чьи обязанности входило содействовать мирной жизни на планете.

Разговор шел ни шатко ни валко, потому что ромели знал всего несколько слов по-португальски, а из трех человек только сержант бегло говорил на языке ромели. Туземец лежал на спине, болтая в воздухе своими двадцатью четырьмя пальцами на руках и ногах, а sargento[84] переводил.

Комендант спросил:

— Из-за чего возникла драка?

Ромели ответил через переводчика:

— Я не соглашался с их новым военным планом, и они меня выгнали.

— Что за военный план?

— Могзаурма собирается напасть на дзлиери. (Бек знал Могзаурму из соседнего племени ромели как высокопоставленного жреца и ловкого торговца.)

— И в чем состоит план? — продолжил Силва.

— План Могзаурмы…

— Понятно, а в чем его суть?

— Магия.

— Что за магия?

— Великий синьор Аугусто знает, что такое магия.

Силва получал свое жалованье благодаря тому, что всегда оставался вежливым и корректным, какое бы раздражение ни вызывали у него вишнанцы. Он невозмутимо спросил:

— Я частенько с тоской вспоминаю старую добрую Землю, и сейчас как раз такой случай. Расспроси его об этом заклинании.

— Заклинание истребит дзлиери, — сказал ромели.

— Хорошо, но КАК?

Ромели почесал свой пластырь правой средней конечностью:

— Я плохо знаю магию. Это дело жрецов.

— А что ты знаешь об этом именно заклинании?

— Я… я думаю, что-то о том, чтобы уничтожать изображения дзлиери.

— Какие изображения?

— Больше мне ничего не известно.

— Если ромели и дзлиери будут насылать друг на друга свои глупые заклинания, это нас не касается. Они раньше враждовали и, полагаю, и дальше будут. Так всегда происходит, когда на одной планете живут два вида разумных существ. А другой такой планеты я не знаю. Скажи ему…

— Подождите, шеф, — прервал его Бек. — Меня не оставляет ощущение, что в этом как-то замешан Коши. Позвольте я его расспрошу. Может, удастся что-то выяснить. Мтели, а как будут уничтожаться эти изображения?

— Уже сказал вам, что не знаю, — пробурчал Мтели.

— Они не будут… съедены?

— Кажется, вы все об этом знаете, тогда зачем спрашиваете?

— Ну так все же?

— Вас не касается, как мы обращаемся с нашими врагами.

— Касается, если вы обращаетесь к нам за помощью. Как тебе понравится, если мы снимем с тебя этот пластырь и выгоним из Бембома? А?

— Вы этого не сделаете. Считается, что вы добры к нам. Я тоже хорошо знаю политику «Вигенс».

— Все правильно. Но мы не должны никому оказывать приоритет. Давай начнем сначала. Ты не ответишь на мой вопрос, приятель? Они должны быть съедены?

— Хм-м, да.

— Уже лучше. А это не такие маленькие печеньица?

— Да, такие.

— А что побудило тебя не согласиться с этим планом?

— Я подумал, что такие печенья слишком опасно распространять в племени. Мы можем начать использовать их друг против друга. Даатскхуна уже опасается вспышки колдовства среди нас.

— Вы собирались покупать это печенье у Дариуса Коши?

— Мне не следует об этом говорить…

— Мы так или иначе все выясним. Ты знаешь, что у нас есть для этого кое-какие свои секретные способы.

— Думаю, что есть. Ладно, у него собирались купить.

— Все ясно, — подытожил Бек. — Я так и думал, что он неспроста все это затеял. Коши будет печь замечательные крекеры — в форме дзлиери. Ромели смогут поедать своих врагов, и это будет очень вкусная магия. А как вы собираетесь ему платить, Мтели?

Ромели ответил:

— Он рассказал, что у людей на Земле есть магический обряд, который они называют танцами, исполняемыми под музыку. Он сказал, что они безумно любят танцевать, слушая наши песни и заплатят ему за них горы денег. Поэтому по договору он передает нам крекеры, а мы позволяем ему записывать наши песни, с небольшими пометками на нотах.

— Теперь мне все понятно, — сказал Силва. — Я услышал об остроумнейших способах избежать платы за провоз на Землю, но на этот раз речь идет о bolo[85]. Когда последний раз был дома, то понял, что жители Рио на самом деле помешаны на этих мелодиях ромели, которые привезли ксенологи. Однако я до сих пор не могу понять, следует ли нам вмешиваться.

— Команданте, — сказал сержант, — мы не можем допустить больших беспорядков среди этих проклятых вишнанцев как раз тогда, когда на торговых путях стало все спокойно. К тому же, придя в сильное возбуждение, они начнут убивать наших представителей.

— А будут ли беспорядки? — спросил Силва. — Может, они будут тихо-смирно сидеть дома и есть свои крекеры?

— Сейчас спрошу, — сказал сержант и повернулся к ромели: — Мтели, собираются твои соплеменники напасть на дзлиери в прямом смысле слова когда уничтожат их посредством магии?

— Естественно. А как же еще мы можем завладеть их собственностью?

— И все равно я не могу понять, — осторожно промолвил Силва, — какой закон нарушил Коши.

— Он продал вооружение вишнанцам, — сказал Бек.

— Как вы можете назвать печенья в виде фигурок животных вооружением? Послушайте, синьор инспектор, вы же не суеверный человек и не верите, что от этих маленьких крекеров Коши будет какой-то толк, что бы ни думали о них эти несчастные существа!

— От них будет толк! — воскликнул ромели, который, казалось, уловил смысл реплики Силвы. — И мы не несчастные существа. Я видел, как действует эта магия. Могзаурма привел пленного дзлиери, и он сразу после заклинания умер.

— Может, он уже был болен или ранен, — сказал Силва.

— Нет! Нет!

— Может, он был напуган до смерти, — сказал сержант. — Вы знаете этих туземцев.

— Не называйте меня туземцем! — Мтели вскочил с места.

— А разве ты не туземец? — спросил сержант.

— Пожалуйста, calma[86], — сказал Силва. — Сержант Мартинс не хотел тебя оскорбить, дружище. Я слышал о некоторых народностях на Земле, представители которых умирали, когда жрец-знахарь творил над ними свое колдовство. Но мы тоже не всесильны, и я ничем не смогу им помочь, если они станут приходить в ужас без особой на то причины.

Бек покачал головой:

— Если я напугаю вас до смерти угрозой убить, это будет все равно что я вас оглушил ударом по голове. И как говорит сержант, мы не можем позволить нападать на наших людей, потому что они земляне, хотя и занимаются своим личными делами. Я положу этому конец.

— Как?

— Найду Коши и арестую его.

— Ты с ума сошел, мой юный друг, — сказал Силва.

— Просто землю роет, — сказал сержант. — Сынок, а ты знаешь, как легко навсегда сгинуть в этом навозе?

— Мне все прекрасно известно, — сказал Бек. — Я здесь все объехал, и со мной ни разу ничего не случилось. Если вовремя поставить заслон перед этим Коши, никаких беспорядков не возникнет — просто повода для них не будет.

Силва объяснил, в чем тут дело:

— Синьор Лютер мечтает выучиться на ксенолога и считает, что несколько таких вояжей будут ему как нельзя кстати.

— А почему бы и нет? — сказал Бек. — Если я на вступительных экзаменах расскажу, как общался с обитателями этой планеты…

— Для того чтобы это сделать, есть только один надежный способ. — Сержант выразительно похлопал по своей кобуре. — Надо прежде всего провести разведку и постараться привить им страх перед Богом. И никакие школяры…

— Кого это ты называешь школяром? — взорвался Бек. — Ты вот-вот спровоцируешь войну всех вишнанцев против Бембома, и имей в виду…

— Прошу вас, успокойтесь, мои дорогие! — воскликнул Силва. — Мы же цивилизованные люди. Устраиваете ссору на ровном месте. Моя идея состоит в том, чтобы организовать встречу Каматобдена и Даатскхуны. Пусть спокойно обсудят все проблемы.

— Одна попытка уже была! — возразил Бек. — Они чуть не убили друг друга, как только встретились.

Перепалка продолжалась еще с полчаса, и в итоге победу, благодаря луженой глотке и хорошо подвешенному языку, одержал Лютер Бек. Порешили, что сначала он попробует осуществить свой план, а если из этой затеи ничего не выйдет, останется достаточно времени, чтобы придумать что-то еще. В любом случае, если Бека постигнет неудача, он вряд после этого ли будет возражать, если кто-то еще из них попытается что-то сделать.

— От этих карт никакого толку, — посетовал пилот, — так быстро здесь все зарастает… Похоже, это где-то здесь.

Он показал на точку на экране радара, которая соответствовала дому Коши на карте. Вертолет начал медленно снижаться, пока из тумана в нескольких метрах под ними не выглянула поляна рядом с домом. Когда до земли оставалось меньше двух метров, Бек вылез из кабины и спустился вниз по веревочному трапу. Он сказал пилоту:

— Жди меня и внимательно смотри по сторонам.

После этого Бек подошел к дому и нажал на кнопку звонка. Вокруг него вихрем завивался туман и разлетался в стороны от вращающихся лопастей вертолета.

Подождав безрезультатно несколько минут, Бек достал ключ и открыл дверь. Держа пистолет наготове, он вошел внутрь. В последний раз, когда Коши начал создавать им проблемы, он сделал копию ключа, ничего не сказал его владельцу. Строго говоря, это было противозаконно, но офицеру по поддержанию мира на планете было не обойтись без кое-каких хитростей.

Дариуса Коши в доме не было. Судя по порядку в комнатах, он ушел куда-то по своим делам. Бек зашел на кухню, где делались крекеры. Там он нашел две формочки для выпечки: одну в виде дзлиери и другую — в виде ромели.

«Натравливает их друг на друга в своих интересах», — подумал Бек. На полке стояли две коробки, наполовину заполненные крекерами. В одной были фигурки ромели, в другой — дзлиери. Бек попробовал крекер, и он оказался довольно вкусным. Атмосфера на планете была как в турецкой бане, и скоро ему захотелось пить. Он растворил в воде две соляные таблетки подумал: «Был бы я турком — точно знал бы, что делать с этой любовью Коши к планете Вишну».

Бек вышел из дома и осмотрелся. В грязи было много следов. Некоторые были совсем свежими, другие вели к дому или расходились в разные стороны. Многие были оставлены трехпалыми лапами и принадлежали дзлиери. Внимательно присмотревшись, Бек нашел следы человека, уходящие в сторону от дома. Однако через несколько шагов они кончались. Было видно, что человек, оставивший их, повернул направо и затем подпрыгнул на одной ноге. Скорее всего, Коши сел на одного из своих кентавроподобных гостей и отбыл на нем восвояси.

Бек крикнул пилоту:

— Выбрось мои вещи. Я хочу выследить этого парня и, возможно, останусь здесь на ночь.

— С ума сошел? — ответил пилот, но тем не менее бросил вниз рюкзак, флягу с водой и трость.

Бек поймал их, надел рюкзак, прикрепил к поясу флягу и крепко сжал трость. Потом он сказал пилоту:

— Прилетай сюда каждый день в это время, ладно? Atй logo![87] — попрощался он и пошел по следу. Пилоту оставалось только улететь, что он и сделал.

На ногах у Бека были матерчатые ботинки. По замыслу, они должны были облегчать ходьбу. Но черная болотная грязь засасывала их, и каждый шаг сопровождался громким хлюпаньем. Там, где тропа была залита водой, Бек тростью проверял впереди, есть ли твердая опора для ног. Пот лил с него ручьем, и он иногда удивлялся самому себе, что еще находит силы двигаться. В таком климате любой другой уже давно был бы как выжатый лимон.

Если его неожиданно обдавало брызгами с веток, одежда Бека от этого не делалась более мокрой, чем была. Какая-то болотная рептилия нацелилась на него своей зубастой пастью, но сильный пинок по голове заставил ее уползти прочь. Стрелять, к счастью, не пришлось, а выстрел мог встревожить дзлиери.

Бек обрадовался еще сильнее, когда по некоторым признакам понял, что приближается к главному стойбищу дзлиери. Тропа поднималась вверх, растительности становилось все меньше, и вода перестала хлюпать под ногами.

Топот копыт заставил Бека нырнуть в кусты. Он пригнулся, лелея надежду, что рядом с ним не затаилась какая-нибудь ядовитая гадина. Мимо проскакала дюжина дзлиери. Четверо были воинами, на головах у них были медные шлемы, в руках щиты, а с правого боку висели большие связки дротиков. Судя по всему, они готовились к грядущим боям.

Бек продолжил движение, на этот раз предельно осторожно. Он перебегал от куста к кусту, не выпуская из виду стойбище, и скоро нашел хорошее место для наблюдения. Бинокли в здешней атмосфере с ее стелющимися в нескольких метрах над головой туманами были бесполезными.

На поляне впереди толпились и громко, на самых высоких тонах, перекликались дзлиери. Слов было не разобрать, Бек слышал только гул голосов. Он ясно увидел, что на спине Каматобдена сидит Коши.

У двух туземцев на спинах были винтовки, у остальных — оружие попроще. Наверняка сперли у торговцев, подумал Бек. Скорее всего, и патронов у них нет, только ржаветь будут ружья без толку. Впрочем, с металлом они обращались ловко и рано или поздно должны были выучиться делать все сами, как когда-то отсталые народы на Земле. Уже ходили слухи… И что тогда будет с Бембомом? Силва, конечно, хороший дипломат и сам по себе обаятельный человек, но хватит ли ему решимости начать серьезную войну? Команданте всегда норовил потянуть резину, лишь бы все осталось шито-крыто. Вторым в иерархии был простодушный, а иногда просто грубый сержант, которому явно не хватало воображения. Что касается самого Лютера, то он был слишком импульсивным…

Посередине поляны стоял большой, метров шесть в диаметре, деревянный котел. В него дзлиери бросали разные листья и траву. Один из туземцев поливал все это какой-то жидкостью из кожаной бутыли, другой горстями бросал в него какую-то крупу, а еще двое яростно мешали кашу своими копьями. Другие в это время замешивали еще какой-то коктейль в чане в чане поменьше, диаметром около метра.

Кто-то свистнул, и шум стих. На авансцену вышел старый дзлиери, в котором Бек узнал Дастанкмдена, знахаря. У руке у него была не то земная пивная бутылка, не то что-то на нее похожее. Он что-то прокричал. Бек разобрал только: «Да пошлют нам боги…». Потом Дастанкмден опорожнил бутылку в чан что поменьше. До кустов, где сидел скрючившись Бек, донесся слабый, но острый запах. Скорее всего, это была секретная горькая настойка дзлиери, которую продавали на Земле за сумасшедшие деньги. Ее разводили в пропорции один к тысяче, чтобы человеческое горло могло ее выдерживать. Коши вполне мог — да и наверняка получал от туземцев за свои крекеры плату именно такой настойкой.

Дзлиери выстроились в очередь и один за другим подходили по грязи к чану и черпали себе настойки. Потом они парами церемонно отходили прочь и, держась за руки, выпивали свои порции. Одну из пар составляли Коши и Каматобден. (В этот момент по спине Бека поползло что-то многоногое.)

Через некоторое время вожак ударил по краю чана. Наступила тишина, и он сказал:

— Все вы знаете нашего дорогого друга Дариуса, благодаря щедрости которого мы наконец одолеем своих заклятых врагов. На нашей планете больше не останется подлых ромели, даже если они живут за дальними морями.

— А теперь за дело! — воскликнул он. — Вот они, эти магические образы, созданные неодолимой магией землян и тайно доставленные сюда за многие миллионы миль, через ужасную пустоту пространства. Наш достойнейший друг подвергал себя смертельной опасности и заплатил за них гигантскую цену. («Умеет лапшу на уши вешать», — подумал Бек.) А сейчас почтенный Дастанкмден объяснит вам, что делать.

Жрец сказал:

— Сначала я повторю заклинание, чтобы вы произносили его без запинки. Потом каждый возьмет крекер, поднимет его и повторит каждую фразу заклинания за мной. Все это время старайтесь думать о ромели, словно они перед вашими глазами. После каждой фразы откусите немного от крекера, прожуйте и проглотите. Да только по небольшому кусочку, потому что крекера должно хватить на все заклинание. Готовы? Тогда начали.

— Когда этот крекер будет съеден, — начал он, — пусть и твоя жизненная сила… Эй, Дзалгонитен! Я сказал, что это только проба! Тебе никто не говорил, что надо начинать есть крекер! Возьми другой и слушай внимательно.

Жрец продолжил свой речитатив:

— Когда этот крекер будет съеден, пусть и ваша жизненная сила будет съедена…

— Когда этот крекер будет разжеван, пусть и ваши надежды разлетятся в прах…

— Когда этот крекер будет проглочен…

Но закончить заклинание жрецу помешал громкий вскрик:

— Вау!

Вопль раздался за спиной Бека. Он вскочил на ноги, резко повернулся и потянулся за пистолетом. Но дзлиери, который подкрался сзади, уже бросил свое лассо. Не успел Бек отпрянуть, как веревка оказалась на его горле. Дзлиери затянул ее рывком, обмотал вокруг тела землянина, так что тот не мог двинуть рукой, и взвалил его себе на спину.

— Еу — еу! — визжал дзлиери, топоча копытами по корням через кусты по направлению к поляне. — Смотрите, что у меня есть!

Сильные руки поставили на ноги Бека, который все еще был в полубессознательном состоянии. Потом его развязали.

— Кто-нибудь знает этого землянина? — спросил Каматобден. — Кого-то он мне напоминает, хотя они все друг на друга похожи.

— Это таможенник из Бембома, — сказал Коши.

— Теперь и я его узнал, — сказал вожак. — Чем он здесь занимается?

— А я откуда знаю?

— Что будем с ним делать?

— Это ваше дело, — пожал плечами Коши.

— Ладно. — Каматобден возвысил свой и так зычный голос: — У нас есть только два пути. Или убить его на месте, или подождать конца нашей церемонии и потом казнить его со всей надлежащей изощренностью. Все свидетельствует в пользу первого варианта…

Однако большинство проголосовало за отложенную, но растянутую казнь. Бека, подгоняя пинками, отвели в дальний конец стойбища и посадили в крепкую деревянную клетку с прутьями толщиной с руку и промежутками не шире ладони. Дверца с треском закрылась, и дзлиери закрыл замок огромным ключом.

Единственным плюсом было то, что до клетки почти не доносились резкие запахи от варева дикарей. В середине стойбища от них было не продохнуть. Дзлиери, который закрыл на ключ дверцу, видимо, был назначен присматривать за человеком, потому что он перекинул пояс Бека через плечо, выразительно похлопал по кобуре и плотоядно сказал:

— Я знаю, как стрелять из этих штуковин, так что без шуток.

Бек усомнился, что туземец умеет стрелять, потому что благодаря строжайшему контролю компании «Вигенс» редкому вишнанцу удавалось хоть раз в жизни нажать на курок. Но кое-какие выводы он сделал: лезть на рожон, не имея никаких шансов, ему не следует.

Остальные дзлиери вернулись к своему вареву. Знахарь продолжил свои наставления. Когда он закончил, дзлиери снова выстроились в очередь со своими плошками, и туземцу у котла пришлось изрядно потрудиться, чтобы всех их обслужить. Шуму и криков становилось все больше, а некоторые дикари на деле показывали, что сезон спаривания у них еще не закончен.

Коши, с кружкой в руке, подошел к клетке. Вид у него был несколько расстроенный.

— Болван проклятый, — сказал он, — чего тебя сюда понесло? Что ты здесь вынюхивал?. А теперь я ничем не могу тебе помочь.

— А ты и не пытался, — сказал Бек, удивляясь, как торговец может пить варево дзлиери.

— А зачем мне пытаться? Я их прекрасно знаю. Убьют тебя, что бы я ни говорил. А если вмешаюсь, только мне хуже будет.

— Мог бы попробовать украсть ключ от клетки и бросить мне.

— Когда часовой стоит в двух метрах и смотрит на нас? А потом ты сбежишь и весь мой бизнес испортишь? Я так похож на дурака?

— Но…

— Получишь по заслугам за то, что суешь свой нос куда не следует. Хотя я бы тебя так жестоко не наказывал. Adeus![88]

Коши побрел прочь, а Беку оставалось только извергать ругательства ему вслед. Два дзлиери вдруг начали драться и махали кулаками, пока их не растащили в разные стороны.

Бек отчаянно пытался что-то придумать. Он окликнул своего охранника и сказал на ломаном местном языке:

— Вы — вы делаете большую ошибку. Этот Коши, он продает магические крекеры и вашим врагам. Так что вы будете убивать друг друга, а он станет в это время богатеть…

— Заткнись! — рявкнул дзлиери. Ему принесли выпить, он осушил свою плошку и вопил, пока не получил еще порцию.

Другой дзлиери подошел к клетке с охапкой веток и просунул их внутрь, сказав:

— Мы не можем придумать для тебя по-настоящему мучительную казнь. Это тебе чтобы не умер с голоду.

Когда он ускакал, Бек вспомнил, что система пищеварения у туземцев работала очень быстро. Наверняка они думали, что и люди устроены так же и им все время надо что-то есть, чтобы не погибнуть от истощения. Сами дзлиери почти две трети своей жизни проводили за едой. Бек попробовал на вкус одну из веток. Она оказалась сладкой. Что ж, по крайней мере он умрет с полным желудком.

Празднество подошло к концу, когда туман над головой начал темнеть. Стойбище было заполнено лежащими в самых невообразимых позах дзлиери, словно сраженных автоматными очередями, с высунутыми языками и остатками салата вокруг. Всеобщий храп напоминал звуки работающей пилорамы. Коши давно куда-то исчез, и даже охранник Бека вырубился, как и все остальные дикари.

Бек задумался, как использовать сложившуюся ситуацию с пользой для себя. Ключ от клетки просто свисал с амуниции охранника, а пояс с кобурой и патронами болтался на шее туземца. Однако дзлиери предусмотрительно завалился на достаточном расстоянии, чтобы пленник не мог его достать.

Бек осмотрел клетку. Если что-то и могло ему помочь, то только сладкие съедобные ветки. Он попробовал их руками на прочность и выбрал одну.

Но она оказалась слишком короткой.

Дело худо, подумал Бек. Но какой-то выход должен был быть. Скоро дзлиери придут и начнут заживо сдирать с него кожу. Не тогда же думать над решением этой маленькой загадки?

Вдруг он вспомнил, как готовился к вступительному экзамену по биологии (как давно это было, увы, кажется, целую вечность назад!) и читал о больших земных обезьянах. Кажется, какой-то шимпанзе по имени Султан однажды достал яблоко, сидя в клетке, с помощью двух палок, которые он воткнул одну в другую для увеличения их длины.

ГАЛТОНСКИЙ СВИСТОК

Адриан Фром пришел в сознание от громких голосов — туземцы-дзлиери вопили на своем полном согласных языке. Попытавшись двинуться, он обнаружил, что привязан к дереву лианами. Вишнуванские кентавры прыгали вокруг него, размахивая оружием и злорадствуя.

— Думаю, — сказал один из них, — что если мы осторожно снимем с него шкуру и вываляем в соли…

Другой добавил:

— Давайте лучше вспорем ему живот и начнем потихоньку вытягивать кишки. Снимать шкуру — ненадежно, земляне часто умирают посередине.

Фром увидел, что его товарищей-геодезистов и правда рядом нет. Остались только тела двух мертвых зебр — из шести, которые были у них сначала, — и несколько разбитых приборов. Голова у него раскалывалась от боли. Во время последней схватки Хаятака был без сознания, и Квинлан, похоже, защищал его сзади, а потом свалил, прихватив с собой шефа, но оставив Фрома.

Дзлиери еще некоторое время препирались, а потом один из них сказал:

— Чтоб вам всем сдохнуть от гнилой сыпи! Давайте отойдем и расстреляем его. Тем самым мы избавимся от него и заодно научимся лучше целиться. Арчерс первый. Как вам это?

Последнее предложение было принято. Они разошлись, насколько позволяла густая растительность.

Дзлиери не были точь-в-точь такими кентаврами, как те, что воплощены в прекрасных древнегреческих статуях. Попробуйте вообразить переднюю часть, взятую у обезьяны, а заднюю — у тапира, и вы получите представление о том, как они выглядели. У них были большие подвижные уши, окарикатуренные человеческие лица, покрытые рыжей шерстью, четырехпалые руки и хвост пучком, как у лошади. У них было по две руки и четыре ноги, и это подвигло людей, которые не могли выговорить их собственные названия, именовать их кентаврами, хотя и Пракситель, и Фидий сильно бы напугались, увидев дзлиери перед собой.

— Готовы? — спросил энтузиаст стрельбы из лука. — Цельтесь ниже — его голова станет хорошим пополнением нашей коллекции, если только ее не повредить.

— Подождите, — сказал другой кентавр. — Я лучше придумал. Один из этих миссионеров рассказал мне их легенду о некоем человеке. Его повелитель приказал ему положить яблоко на голову сына и потом в него стрелять. Вот и мы…

— Нет! Так вы точно повредите ему голову! — И все они опять хором завопили во весь голос.

«Господи, ну и обсуждение мне привелось услышать!» — подумал Фром. Он проверил на прочность свои путы, но кто-то хорошо поработал, привязывая его к дереву. Несмотря на сильный испуг, он собрался с силами и твердым голосом спросил:

— Слушайте, ребята, что вы собрались делать?

Они не обращали на него никакого внимания, пока партия Вильгельма Телля не взяла верх и один из них, с украденной у торговцев винтовкой через плечо, не подошел к пленнику с каким-то фруктом размером с небольшую тыкву.

— Твоя пушка правда стреляет? — спросил Фром.

— Да, — ответил дзлиери — И заряды подходящие тоже есть!

Не очень ему поверив, Фром все же спросил:

— А почему бы нам не устроить настоящие спортивные соревнования? Пусть каждый из нас положит себе на голову по фрукту, и начнем стрелять?

Дзлиери издал гортанный звук, что должно было означать смех:

— И чтобы ты нас застрелил, да? Думаешь, мы такие глупые?

Фром счел за благо не отвечать на вопрос, но не оставлял отчаянных попыток изменить ситуацию в свою пользу:

— На самом деле, если вы меня убьете, то только добавите себе хлопот, а если отпустите…

— Мы никаких хлопот не боимся, — прорычал дзлиери, устанавливая свой фрукт на макушке Фрома. — Сам подумай: разве мы можем упустить такую хорошую голову? Ведь прежде никогда не видели землянина с такими желтыми волосами на голове и на лице.

Фром выругался хотя прежде всегда гордился своей рыжей шевелюрой. Надо было срочно еще что-то придумать, какие-то аргументы. Но вокруг был такой шум и суматоха, что собраться с мыслями было очень трудно.

Якобы-тыква со стуком упала на землю. Дзлиери взревел, снова водрузил ее на голову пленника и вмазал ему рукой по лицу:

— Это научит тебя правильно работать головой! — Он крепко привязал импровизированное яблоко лианой к макушке Фрома, затянув ее петлей через подбородок человека.

Три дзлиери начали обсуждать, кому стрелять первым.

— Послушайте, друзья, — сказал Фром, — вы знаете, что может сделать землянин, если ему…

Би-имс! Отпущенная тетива выбросила стрелы, и они со свистом понеслись вперед. Фром услышал двойной удар. Тыква вздрогнула, а его ухо пронзила острая боль. Что-то липкое закапало ему на обнаженное плечо.

Дзлиери крикнул:

— Этснотен выиграл в первом туре! Разве это не находка — пришпилить его ухо к дереву?! Чья теперь очередь стрелять?

Тут послышался топот копыт, и показались еще несколько дзлиери.

— Хой! — поздоровался один из них, с украшенным гребнем латунным шлемом на голове. — Что это тут у вас?

Перебивая друг друга, дзлиери-лучники все ему рассказали.

— Так-так, — сказал тот, что в шлеме, которого остальные называли Мишинатвен. (Фром догадался, что это мог быть вождь бунтовщиков, которые вышли из старого союза Каматобдена. Слухи о войне ходили давно.) — Выходит, другой землянин его здесь скрутил и оставил нам, да? Сначала лишив жизни наших ребят — тех, что там в кустах? — Он показал на тела двух дзлиери, срезанных автоматной очередью во время предыдущей схватки.

После этого Мишинатвен обратился к Фрому на принятом во вселенной бразильском диалекте португальского, но ломая фразы:

— Кто — ты? Как — имя?

— Я говорю на языке дзлиери, — сказал человек. — Я — Фром, член экспедиции из Бембома. Сегодня утром мы собрались уходить со стоянки, а ваши соплеменники атаковали нас без всякого повода и ранили нашего начальника.

— Ага. Один из тех, кто меряет нашу землю и ставит на ней метки, чтобы потом ее у нас отобрать?

— Ничего подобного! Мы только хотели…

— Все ясно. Думаю, я отправлю тебя к Всемогущему. Может, ты кое-что добавишь к нашим запасам, где содержатся магические знания землян. Например, что это такое? — Он показал на обломки, оставленные Квинланом.

— В двух словах не объяснишь. Но боюсь, что поломка серьезная. И это устройство для указания направления тоже сломано. А это… (Мишинатвен указал на радар, алюминиевый прибор, напоминавший внешним видом не то воздушного змея, не то дорожный знак.)… это… э-э… опознавательный знак, который мы хотели установить на вершине горы Эртма.

— Почему? Это моя территория.

— Чтобы видеть его из Бембома с помощью радара — ты знаешь, что такое радар?

— Конечно, волшебные глаза, чтобы видеть сквозь туман. Продолжай.

— Значит, ты понимаешь, старина, что, смотря на этот предмет из Бембома с помощью радара мы могли бы установить, как далеко и в каком направлении находится гора Эртма, и использовать эту информацию для наших карт.

Мишинатвен помолчал, потом сказал:

— Это для меня слишком сложно. Надо учесть, что погибли двое наших близких, а с другой стороны, они охотились за головами, что Всемогущий запрещает. И только Всемогущий может ответить на этот вопрос. — Он повернулся к остальным дзлиери: — Соберите здесь все и отнесите в Амнайрад для ремонта. — Он вытащил стрелу, которая пронзила ухо Фрома, и разрезал путы своим коротким мечом наподобие большого ножа для резки линолеума. — Забирайся мне на спину и держись покрепче.

Фрому довелось немало поскакать по этой малообжитой стране на зебрах. Особый вид этих животных на планете нашла компания «Вигенс Интерпланетарис». У этих зебр Гревиса, довольно крупных, были узкие полосы на туловище, и они как нельзя лучше подходили для передвижения по Вишну, где еще не установилась традиция пользоваться для этих целей какими-то механическими средствами. Тем не менее у Фрома не было никакого опыта диких скачек на без седла. Но по крайней мере он все еще был жив и надеялся узнать, кто у них тут «Всемогущий». Хотя Мишинатвен и упоминал гимоа-бртскуна — высшего духа, однако религию у дзлиери заменяли демонология и магия самого примитивного свойства, даже без верховного бога-создателя, возглавлявшего весь их пантеон. А может, невесело подумал Фром, «отправлю тебя к Всемогущему» означает просто убить его каким-то принятым у них сложным способом?

Ладно, даже если их экспедиция накрылась медным тазом, он хотя бы кое-что узнал о пропавших миссионере и торговце. Он отправился в путь с Хаятакой, старшим геодезистом, и Квинланом, человеком с темным прошлым и далеко не великосветскими манерами. Они с Квинланом сразу не понравились друг другу, хотя Фром и старался держаться с ним ровно. Хаятака же, несмотря на высокий профессионализм и опыт, был по жизни тихим и покладистым человеком, и держать в рамках такого отморозка, как Квинлан, ему было не под силу.

Едва они вышли, проводник-дзлиери сделал от них ноги, а Квинлан начал ворчать, что лучше вернуться. Хаятака и Фром, однако, решили добраться хотя бы до горы Эртма. Для этой цели они использовали вездеход на магнитной подушке, хотя путешествовать на нем по этой планете, с ее непроходимыми джунглями и проливными дождями было не удобнее, чем на древнем пыхтящем паровозе.

Они услышали о пропавших землянах, когда Квинлан установил связь с команданте Силвой: «…и когда вы доберетесь до страны дзлиери, попытайтесь отыскать следы Сирата Монгкута и Елены Миллан. Сират Монкгут — бизнесмен, вел с дзлиери переговоры о поставках металлолома. О нем не слышно уже на протяжении вишнуванского года. Елена Миллан — миссионер-космотеист, пропала около шести недель назад. Если они попали в беду, постарайтесь им помочь и сообщите нам…».

После сеанса связи Квинлан сказал:

— Совсем чертовщина какая-то, а? Не хватало нам здешнего климата, всяких пауков и туземцев, так еще надо искать каких-то придурков. Как его там зовут, этого парня? Что-то не похоже на землянина. Я лично таких имен на Земле не слышал.

— Сират Монкгут, — сказал Хаятака. — Он — таец, или, если хотите, сиамец.

Квинлан расхохотался:

— Ты имеешь в виду этих близнецов, соединенных вместе?

Этим же днем на них напала группа дзлиери, занимавшаяся древней, хотя и запрещенной охотой за головами. Дротик пробил обе ноги Хаятаки, а обе зебры были смертельно ранены до того, как Фром положил двоих и рассеял очередью из легкого автомата остальных туземцев.

Квинлан, однако, потерял голову от страха и убежал. Фром, здраво рассудив, не стал его сильно обвинять, потому что сам когда-то в такой ситуации запаниковал. Но когда Квинлан крадучись вернулся обратно, обещал ему все это включить в свой рапорт. Потом они перевязали раны Хаятаки и дали своему шефу хорошую дозу наркотика, чтобы он спал, пока они не будут готовы к возвращению в Бембом. Должно быть, Квинлан забеспокоился о своей повисшей на волоске карьере, лениво размышлял Фром, и подставил его, когда он тащил на горбу бесчувственного Хаятаку, а рядом показались дзлиери.

Через пару часов бешеных скачек по джунглям на пути к Амрайраду они оказались на некоем подобии дороги. На полянах, которые они пересекали, дзлиери собирали похожие на салат растения размером с пушбольный мяч и ели их. Потом она оказались в так называемом городе, который на взгляд человека представлял собой ряд загонов с конюшнями. Это и был Амнайрад. Вдали неясно виднелась Эртма, ее вершину скрывали облаками. К удивлению Фрома, в одном из загонов паслись зебры — это говорило о присутствии здесь людей.

Скоро они приблизились к группе не то лачуг, не то сараев — ветхих сооружений из жердей с наброшенными на них тряпками. У самой большой из лачуг их кавалькада остановилась. Дорогу им преградили два дзлиери, в шлемах, с копьями и щитами.

— Передайте Всемогущему, что у нас кое-что для него есть, — сказал Мишинатвен.

Один из стражей зашел в сарай-лачугу и тут же вернулся обратно.

— Войдите, — сказал он. — Только ты и двое твоих людей, Мишинатвен. И землянин.

Пока они шли по лабиринту коридоров, Фром слышал, как по крыше над его головой колотили капли дождя. Он обратил внимание, что обстановка здесь цивилизованнее, чем можно было ждать от дзлиери. Туземцы хоть и обладали кое-каким умишком, но характеры у них были донельзя вздорные, и они сами не знали, что сделают в следующую минуту. Наконец Фром и его сопровождающие оказались в большой комнате, стены которой была закрыты чем-то наподобие местных ковров с прикрепленными к ним перекрещенными луками, копьями и другим оружием.

— Знакомьтесь, — сказал Мишинатвен. — Всемогущий, это землянин по имени Фром. Мы его нашли в лесу. Фром, это Всемогущий. Мишинатвен, судя по всему, подыскивал местечко на глиняном полу, где бы ему удобно упасть ниц. Он боялся и смотреть на свое божество. Повернувшись, Фром увидел крепыша в монголоидным лицом и пистолетом в руке, сидящего в старом кожаном кресле, совершенно таком, какие бывают на Земле.

Фром кивнул и сказал:

— Рад с вами познакомиться, старина Всемогущий. А не было ли вашим именем до… э-э… обожествления Сират Монгкут?

Человек слегка улыбнулся, кивнул и переключил внимание на трех дзлиери, которые, перекрикивая друг друга, старались рассказать о поимке Фрома.

Сират Монгкут приподнялся и достал из кармана небольшой предмет, привязанный шнурком к его шее. Это была медная трубка, размером с сигарету. Он приложил ее одним концом к губам и дунул так, что его лицо покраснело от натуги. Хотя Фром ничего не услышал, дзлиери разом замолчали. Сират положил свисток обратно в карман, так что шнурок остался на виду, и сказал по-португальски:

— Расскажите нам, как вы оказались в таком исключительно затруднительном положении, синьор Фром.

Выдумывать что-то ни сил ни времени не было, и Адриан счел за благо рассказать Сирату правду о ссоре с Квинланом и ее последствиях.

— Дорогуша моя, — сказал Сират, — можно подумать, что вы — два моих дзлиери. Хотя я знаю, что земляне не могут обойтись без базара, когда на долгое время остаются вместе. Ну и куда ты двинешь, если я тебя освобожу?

— Наверное, попытаюсь пробраться обратно в Бембом. Если вы одолжите мне транспорт и немного продуктов…

Сират сокрушенно покачал головой, не переставая улыбаться как чеширский кот:

— Боюсь, тут такое не принято. Но зачем тебе обратно? Куда спешить-то? После конфликта, о котором ты мне поведал, тебя вряд ли встретят с распростертыми объятиями. Твой сослуживец наверняка наплел про тебя всякого по самое некуда.

— Ну и что же тогда? — спросил Фром, подумав, что этот бизнесмен, учась в школе, явно звезд с неба не хватал, особенно по языковым дисциплинам. Он предположил, что Сират хочет во что бы то ни стало его задержать и как-то здесь использовать. А раз так, можно было немного его подурачить, тем более что становиться изменником Фром не собирался. Да и надо было разобраться, что тут вообще происходит.

Сират спросил:

— Ты учился на инженера? Диплом есть?

— Да, я окончил Лондонский университет. Специальность — гражданское строительство.

— А в технике разбираешься?

— Специалистом назвать себя не могу, но кое-что знаю. А вы хотите взять меня на работу?

— Я здесь уже привык, что вы словно мысли мои читаете. Грубо говоря, есть тут одна мыслишка. Мои дзлиери ловко управляются с разными простыми железяками, но механики никудышные. Больше того, я обнаружил, что им ничего и не втолкуешь. Понимаешь, они же существа домашинной эпохи, и мозги у них соответственные. Ну и ты, синьор, немножко не вовремя сюда заявился. Я кой-чего замышляю и не хочу, чтобы о моих задумках трепали языками по всему свету. Уловил?

Фрома осенило. Сират нарушал подпункт 15-й 26-го пункта 4-го раздела 368-й статьи Свода законов Межпланетного совета. В нем недвусмысленно запрещалось передавать техническую информацию разумным, но отсталым и воинственным существам вроде дзлиери без специального на то разрешения. И он не мог этого не знать. Но вслух Фром сказал только:

— Я подумаю, что могу сделать.

— Лады. — Сират встал. — Сейчас мы поставил заплатку тебе на ухо, а потом я сам свожу тебя в мастерскую. Проводи нас, Мишинатвен.

Сиамец провел их через лабиринт коридоров с хлипкими стенами. Так называемый дворец соединялся крытым проходом с группой строений, в которых стучали молоты, скрежетали пилы и хлопали, выпуская воздух, кузнечные мехи.

В большом помещении несколько дзлиери возились с металлическими заготовками. Туземцы пользовались нехитрыми приспособлениями: токарный и сверлильный станки были снабжены ручным приводом. В углу высилась куча поврежденного местного оружия и инструментов. Оглядевшись, Фром заметил стойку с дюжиной двустволок. Одну из них Сират передал Фрому:

— Калибр два сантиметра, простые гладкоствольные ружья. С разными автоматами у моих дзлиери не очень получается управляться, не говоря уже о шоковых, парализующих и тому подобных сложных устройствах. Поэтому если они и отберут что-то у торговцев, то проку мало — все скоро приходит в негодность. Чистить оружие они не хотят и не могут взять в толк, что для каждого ствола нужны особые боеприпасы. А если что-то сломается — а это случается сплошь и рядом, — отремонтировать они ничего не могут. Но с учетом того, что нарезки в стволах мы не делаем, а видимость в джунглях небольшая, эти восьмимиллиметровая картечь оказывается эффективнее, чем самая современная винтовка.

— А теперь, — продолжил Сират, — я хочу сделать тебя начальником моих мастерских. Сначала несколько дней посмотришь, что и как, поработаешь в разных службах. Думаю, ты в здравом уме и не попытаешься что-нибудь такое выкинуть — тем более что убежать из этой дыры сложновато. Для начала сегодня поработай здесь на разборке металлолома, а когда выполнишь свою норму, Мишинатвен покажет тебе твое жилье. У моих дзлиери еще нет денежной экономики, поэтому с тобой будут рассчитываться медными слитками. Ну и наконец, я надеюсь, что ты в благодарность за доверие не откажешься провести со мной вечер и поболтать о том о сем.

В сарае для разборки металлолома было полно всякого металлического хлама — как земного, так и местного происхождения. Дзлиери Идзнамен, сортировщик взялся обстоятельно обучать премудростям своей профессии — то есть как отличать медь от железа. Фрому это быстро наскучило и он сказал, что все понял. Но Идзнамена это не остановило, и он сердито продолжил свои поучения. Фрома скоро начало тошнить от его наставлений. Будучи по натуре добродушным человеком, он тем не менее обладал чувством собственного достоинства и слегка переживал оттого, что его — сотрудника могущественной компании «Вигенс» — силой заставил себе служить какой-то изменник и преступник.

Во время своего обучения Фром рассматривал собранный в сарае металлолом. Он узнал обшивку двигателя, которая недавно пропала в Бембоме, а потом нашел большой медный чайник с отверстием внизу. Наконец он нашел остатки экспедиционного снаряжения, включая маячок для радара.

К концу дня он с ног валился от усталости. Когда работа была закончена, Мишинатвен отвел его в небольшую комнатку в том же здании. Там стоял простой умывальник. Фром решил, что в честь ужина с самим Всемогущим неплохо бы сбрить выросшую у него за последние дни рыжую щетину, но Мишинатвен не знал, что такое бритва. Дзлиери все время крутился рядом и не спускал с Фрома глаз. Очевидно, Сират решил не оставить своему новому компаньону ни единого шанса убежать.

В назначенное время Мишинатвен проводил Фрома во так называемый дворец и там в более-менее элегантно обставленный обеденный зал. Кроме двух охраников-дзлиери, там уже седили два человека: Сират Монгкут и невысокая очень симпатичная смуглая девушка. Ее земной наряд был весьма незатейливым, но вообще одежды на ней было многовато для этих жарких мест.

Сират сказал:

— Дорогая, позволь представить тебе синьора Адриана Фрома; синьор, мне доставляет большую радость представить вам синьору Елену Миллан. Выпьете что-нибудь? — добавил он, предлагая стакан мойкхады — местного слабоалкогольного пойла.

— Пожалуй, — сказал Фром, заметив, что Сират уже держит в руке стакан, а мисс Миллан — нет.

— Это противоречит ее убеждениям, — сказал Сират. — Надеюсь в свое время избавить ее от такой твердокаменности. А теперь расскажи нам еще раз о своих недавних приключениях.

Фром так и сделал.

— Как интересно! — воскликнула Елена Миллан. — Значит, вы, с вашей такой симпатичной североевропейской внешностью, едва не погибли! Вам, северянам, лучше осваивать холодные планеты, вроде Ганеши. Хотя я вовсе не считаю правильной эту высосанную из пальца теорию Джанкеройса о превосходстве средиземноморской расы.

— Судя по тому, как складываются дела на Вишну, он говорил дело, — сказал Фром. — Определенно, жители тропических страх вроде Мехталала переносят здешний климат гораздо лучше, чем Ван дер Грахт или я. Но, возможно, я лучше покрашу волосы в черный цвет, чем дам этим ребятам сделать мою голову экспонатом их коллекции.

— Право, я очень сожалею об этом инциденте, — посетовал Сират. — Однако нет худа без добра. Не так ли говорят на Земле? Ведь теперь, насколько можно судить, я обзавелся хорошим механиком и еще одним человеком, с которым можно поговорить. Ты не представляешь, как тоскливо здесь общаться с одними туземцами.

Фром внимательно на них посмотрел. Выходит, это была пропавшая миссионерка! По крайней мере она хоть мило улыбалась, и у нее был приятный грудной голос. Решив взять быка за рога, он спросил:

— А как сюда попала мисс Миллан?

Ответила сама Елена:

— Я путешествовала по землям Мишинатвена с несколькими дзлиери, когда на нас напало чудовище и съело одного из них. Меня ждала та же участь, если бы не мистер Сират. Он убил этого монстра. А теперь…

Она посмотрела на Сирата, который промолвил со своей обычной улыбкой:

— А теперь ей никак не привыкнуть к тому, что ей суждено стать основательницей династии.

— Что? — спросил Фром.

— О, разве я тебе не сказал? Я полон больших амбиций — лучше сказать, величественных замыслов. В Бембоме мне делать нечего, однако я надеюсь, что в ближайшие годы под моим суверенитетом окажутся многие окрестные земли. Я уже управляю народом Мишинатвена, и они делают все, что мне нужно. В ближайшие недели земли Каматобдена тоже будут аннексированы. Потом настанет через племен ромели близ Бембома… — Он упомянул других разумных существ этой планеты, шестируких обезьяноподобных, которые все время враждовали с дзлиери.

— Видишь себя императором планеты? — спросил Фром. Обо всем этом надо было немедленно сообщить руководству компании в Бембоме!

Сират сделал протестующее движение:

— Я бы не стал употреблять столь экстравагантного термина — во всяком случае пока. На этой планете много земель. Однако суть вопроса ты уловил. Под моим объединяющим началом дзлиери и ромели приобретут настоящую культуру, которой у них никогда не будет при нынешней раздробленности и вражде. — Он кашлянул. — Один психоаналитик сказал, что из-за невысокого роста у меня развилась мания величия. Возможно, так и есть: но что мешает использовать ее на доброе дело?

— Но какова во всем этом роль мисс Миллан?

— Мой дорогой Фром! Эти дикари могут постичь династический принцип правления, но они слишком отсталые, чтобы воспринять демократические идеалы. А о представительных органах власти с ними и говорить бесполезно. Следовательно, не остается ничего другого, кроме династии, и основать ее мне поможет мисс Миллан, которую я выбрал для этой цели.

Тут Елена резко сменила тон:

— Этому не бывать! — холодно промолвила она. — Если я когда-то и выйду замуж, то только потому, что Космос возбудит чувства моей души лучами своей божественной любви.

Фром поперхнулся своей выпивкой, услышав подобную ахинею из уст столь симпатичной девушки.

Сират улыбнулся:

— Она изменит свое мнение. Бедная девочка просто не понимает, какое блестящее будущее ее ждет.

Елена сказала:

— Он бродит во тьме накопленной в течение многих жизней кармы, мистер Фром, и не способен понять истинной духовной правды.

Сират широко улыбнулся:

— Я всего лишь окутанный темнотой ночи старый неуч. Полагаю, моя любовь, наш дорогой гость лучше воспримет твои спиритические увещевания?

— Судя по цвету его ауры — да! (Фром при этих ее словах нервно огляделся.) Если его сердце наполнено любовью Космоса, я помогу ему пойти по пути Седьмой паствы, ведущему к единению с Вечностью.

Фром хотел было заметить, что он пока к таким подвигам не готов и не собирается спокойно смотреть, как на нее, женщину с Земли, оказывают давление — во всяком случае пока у него есть силы этому воспрепятствовать. Но, подумав, решил промолчать. Такая его вспышка могла принести больше вреда, чем пользы. Тем не менее мысленно Адриан Фром решил при случае помочь Елене. Прежде он относился к женщинам жестковато, но на самом деле он был довольно сентиментален и проникся сочувствием к попавшей в неволю бедняжке.

— Давайте поговорим о более важным вещах. Как обстоят дела в Бембоме, мистер Фром? Сведения, которые я получаю с дзлиери, часто сильно искажены.

После этого разговор потек в другом русле, без перепалок. Сират Монгкут, несмотря на его властолюбивые разглагольствования, оказался довольно приятным собеседником, хотя явно не потерпел бы того, кто встал у него на пути. Елена же Фрома совершенно очаровала. Казалось, в ней уживаются два человека — обыкновенная симпатичная девушка, которую он находил очень привлекательной, и святоша-оккультистка, которая его пугала.

Когда Сират отпустил гостей, они в сопровождении дзлиери прошли в свои комнаты. Мишинатвен не уходил, пока не убедился, что его подопечный хорошо устроился на своей кровати — Фрому пришлось несколько раз передвигать ее с места на место, чтобы на него не капало с потолка. Что касается самого Адриана Фрома, то он так вымотался, что ему было все равно, наблюдают за ним охранники или нет.

В следующие дни Фром осваивался в мастерской и восстанавливал свои навыки слесарных работ. Мишинатвен или другой дзлиери по-прежнему ходили за ним по пятам. Судя по всему, они считали, что он замышляет побег, а он чувствовал себя виноватым, потому что не мог придумать ничего стоящего. Рядом с Сиратом все время находился кто-нибудь из его личной охраны, а Фром оставался под постоянным присмотром.

Но если предположить, что бдительность стражей удастся усыпить, — что дальше? Даже если дзлиери сразу не поймают его во время побега — что вообще-то вряд ли, — и если его не сожрет один из хищников в джунглях, он, без компаса, наверняка заблудится, не пройдя и километра, и точно умрет от желудочных заболеваний, которые всегда сводили в могилу землян, начинавших питаться исключительно вишнуванской пищей.

Между тем работа в мастерской доставляла ему все больше радости. Фрому нравилось, что металл в его руках становится все послушнее, а Сират и Елена тоже это видят.

Однажды вечером Монгкут сказал:

— Адриан, я бы хотел завтра взять тебя с собой, чтобы ты посмотрел на кое-какие упражнения, которые я запланировал.

— Буду рад. Вы тоже идете, Елена?

— Я предпочитаю не быть свидетельницей подготовки будущих преступлений.

Сират рассмеялся:

— Она все еще думает, что может сделать дзлиери миролюбивыми. С таким же успехом можно учить лошадь играть на скрипке. Она уже пыталась так воздействовать на правителя Каматобдена, и он решил, что она просто сошла с ума.

— Все равно я буду стараться пролить свет на эти заблудшие души, — твердо сказала она.

Местом для так называемых упражнения была большая поляна неподалеку от Амнайрада. Сират сидел в седле на зебре и наблюдал за головокружительными скачками нескольких эскадронов дзлиери: одного с местным оружием, а другого с новыми ружьями. Сначала пошла в атаку группа улан, ее сменил взвод мушкетеров, которые припадали на колени и изображали стрельбу, а потом вскакивали и рассыпались по окружающим джунглям, чтобы собраться вместе в другом месте. Стрельбы по цели было немного, и беспорядочный огонь не велся — Сират берег боеприпасы для новых ружей и использовал их только в крайних случаях.

Фром решил, что атаковать Бембом Сират не готов — всяком случае пока. Но он вполне мог покорить соседние вишнуванские племена, чьи воинства по сравнению с его армией были просто крикливыми толпами. А после этого… Надо обязательно рассказать обо всем этом Силве.

Казалось, что Сират как-то руководит происходящим на поляне, хотя он ничего не говорил и не делал никаких жестов. Фром подошел поближе к этому изменнику и увидел, что он держит во рту небольшую медную трубку и иногда в нее дует. Фром вспомнил: галтонский свисток, конечно! Он издает ультразвуковой свист, который человеческое ухо не воспринимает. Такими свистками на Земле люди иногда подзывают к себе собак. А дзлиери, должно быть, способны слышать звуки с частотой выше двадцати тысяч герц.

Во время ужина Фром полюбопытствовал, что за сигналы подаются для управления дзлиери.

Сират ответил:

— Так и знал, что ты догадаешься. Я разработал систему сигналов наподобие азбуки Морзе. Использовать их против агрессии со стороны дзлиери толку мало, потому что нападающие тоже услышат сигнал. А вот что касается людей или ромели… Представь, что у какого-то человека с Земли поедет крыша и он нападет на меня в моем штабе, когда охранников на месте не будет. Тогда сильный свист поднимет на ноги верных мне дзлиери и они прибегут сюда, а негодяй даже не поймет, что я их вызвал. Кстати, — продолжил этот искатель приключений, — надо будет тебя завтра сделать пару десятков этих свистков для моих подчиненных офицеров. Их я тоже решил научить подавать сигналы. И надо будет поторопиться, потому что в ближайшее время нас ждут серьезные дела.

— Поход на земли Каматобдена, да? — спросил Фром.

— Можешь так думать, если тебе хочется. Не смотри на меня так испуганное, Елена. Я сумею о себе как следует позаботиться. Твой солдат вернется целым и невредимым.

«Может, — подумал Фром, — этого-то она как раз больше всего и боится».

Фром внимательно изучил галтонский свисток, который оставил ему Фром. В мастерской он уже вполне освоился и знал, где лежат длинные медные трубки — возможно, от топливопровода вертолета, — из которых можно сделать второй свисток.

С помощью одного туземца он к исходу дня сделал то, о чем его просил Сират, плюс у него был еще один свисток, который как бы испортил подмастерье-дзлиери. Сират пришел из своего дворца и сказал:

— Замечательно, мой дорогой Адриан. Вместе с тобой мы таких дел наделаем… Но ты должен извинить меня, что я не пригласил тебя вчера поужинать вместе. Надо было кое о чем потолковать с моими офицерами. Как насчет того, чтобы вы с мисс Миллан сегодня пообедали в моей столовой, когда меня не будет?

— Нет вопросов, док Сират. Буду рад.

Сират погрозил Фрому пальцем:

— Но смотри у меня! Не вздумай обхаживать мою протеже. Такая неопытная девочка, как она, может найти привлекательным молодого высокого англичанина, и это будет иметь для тебя самые плачевные последствия.

И вот Фром занял свое место за обеденным столом напротив Елены Миллан.

Она сказала:

— Давай говорить по-английски, раз наши друзья рядом с нами, — она кивнула в сторону не спускавших с них глаз охранников-дзлиери, — немного понимают по-португальски. О, Адриан, я так боюсь!

— Кого? Сирата? Какие-то новости?

— Он намекнул, что, если я не поддержу его династические планы, он заставит меня силой. Ты понимаешь, что это значит.

— Да. И ты хочешь, чтобы я тебя освободил?

— Я… Я была бы бесконечно тебе благодарна, если бы ты смог это сделать. Если все будет идти как идет, а мы будем безропотно подчиняться нашей несчастной судьбе, я скоро не смогу это больше выносить. Я убью себя.

Фром задумался:

— А когда он собирается выступать в поход?

— Скорее всего, послезавтра. Потому что завтра вечером у дзлиери будет праздник.

Это означало большую оргию, и Сират мог воспользоваться случаем, чтобы заняться воспроизведением себе подобных. С другой стороны, суматоха давала шанс для бегства.

— Попробую что-нибудь придумать, — сказал Фром Елене.

На следующий день его подчиненные были непослушнее и бестолковее, чем обычно. Около полудня они собрались идти обедать.

— У нас сегодня праздник! — прокричали они. — К черту работу!

Мишинатвен тоже куда-то исчез. Фром остался один и задумался. Потом он прошелся по мастерской, высматривая, что бы могло ему пригодиться. Он заметил испорченный галтонский свисток, лежащий там, куда он его бросил накануне; нашел остатки медных трубок, из которых делались свистки, и большой медный чайник, который он никогда не трогал и не пытался залатать. Постепенно его замысел стал приобретать реальные очертания.

Он прошел в кузницу и стал раздувать горн. Когда пламя стало достаточно жарким, он наложил толстую заплатку на отверстие в чайнике — изнутри, где давление должно было быть сильнее. Потом он проверил свою работу — течи не было. Потом он взял кусок медной трубки и сделал еще один галтонский свисток, используя испорченный накануне как образец.

На складе металлолома он нашел кусок пластмассы, из которой сделал прокладку или сальник для уплотнения соединения между чайником и его крышкой. Он отломил ручку чайника, а потом изогнул толстую проволоку и закрепил ее так, чтобы она плотно прижимала крышку к прокладке чайника. Наконец из листовой меди он свернул небольшой переходник, прикрепил его к носику чайника и припаял к нему свисток. В итоге получился герметичный чайник со свистком у носика.

Между тем настало время ужина.

У Сирата было игривое настроение, и он выпил мойкхады больше, чем обычно.

— Завтра, — сказал он, — завтра жребий будет брошен. Как звали того древнего европейского генерала, который сказал о брошенном жребии, когда форсировал реку? Наполеон? В любом случае, давайте выпьем за завтра! — Он театральным жестом поднял свой бокал. — Давай, Елена, ничего с тобой не сделается! Ты даже не представляешь, что теряешь. А теперь навалимся на еду, пока мой повар не присоединился к остальным гулякам.

Снаружи доносились голоса пьяных дзлиери, поющих песни, и звуки драки. По дворцу разнесся истошный крик женщины-дзлиери, за ним последовал топот копыт и довольный смех догнавшего ее самца.

Все эти звуки сильно мешали беседе за ужином. Когда с едой было покончено, Сират сказал:

— Адриан, должен перед тобой извиниться. Мне предстоит одно очень важное дело. Пожалуйста, возвращайся в свою комнату. А тебя, Елена, нижайше прошу остаться.

Фром посмотрел на них, потом на охранников и вышел. Во дворе он увидел группу дзлиери, танцующих вокруг костра. В самом дворце почти никого не осталось.

Вместо того чтобы идти к себе Фром направился в мастерскую. Он зажег факел, чтобы было лучше видно, прошел с большим медным чайником к насосу и наполовину заполнил его водой. Потом он вернулся в мастерскую и поставил чайник на кузнечный горн. Он закрыл крышку, плотно прижал ее ручкой из проволоки и раздул кузнечными мехами огонь.

После этого он прошелся по мастерской, где лежало отремонтированное оружие, и выбрал для себя трехметровое копье с широким полуметровым наконечником. С ним он вернулся к горну.

Через некоторое время рядом с носиком чайника появился небольшой завиток. Скоро он превратился в длинную струю, показывающую, что пар с силой выходит из чайника. Фром ничего не слышал, но, прикоснувшись металлической пластинкой к свистку, он почувствовал вибрацию нужной частоты.

Вспомнив, что ультразвук распространяется по прямой, Фром стал пробивать наконечником копья дыры в стенах. Скоро мастерская была открыта на все направления. После этого он вернулся во дворец.

Расположение помещений теперь было ему хорошо известно. Ближе к центру располагались личные покои Сирата: гостиная, спальня и ванная. Пройти туда можно было только через единственную дверь, всегда охраняемую стражниками.

Фром прошел по коридору, который вел к покоям Сирата и делал поворот у гостиной. Он прислушался, приложив ухо к стене. Из-за суматохи вокруг слышно было неважно, ему показалось, что внутри идет какая-то борьба. А где-то впереди громко разговаривали дзлиери.

Фром прошел немного вперед и услышал:

— …словно какой-то демон посылает эти звуки, чтобы вывести нас из себя. По правде говоря, у меня голова раскалывается!

— Похоже на свисток Всемогущего, — сказал другой голос, — но он раздается не из его комнаты и не стихает. Попробуй заткнуть уши этой тряпкой.

Первый голос — очевидно, принадлежавший одному из двух стражников — сказал:

— Помогает мало. Постой-ка здесь, пока я схожу поищу лекаря.

— Ладно, постою, только ты сразу пришли кого-нибудь вместо себя, а то Всемогущему сильно не понравится, если он увидит, что здесь один стражник вместо двух. Да поскорее, а то этот свист сводит меня с ума!

Послышался удаляющий топот копыт дзлиери. Фром улыбнулся под своей бородкой. Ему представился шанс атаковать оставшегося стражника, но если уши дзлиери были заткнуты, можно было придумать и кое-что получше. Сират отделял спальню от гостиной деревянными жалюзи, которые выполняли роль двери.

Фром пошел вернулся назад и скоро оказался напротив спальни. Потом он поднял копье и пробил им в стене дыру размером с баскетбольный мяч.

Сират Монкгут вскинул голову и оторвался от того, чем он занимался. Елена уже была привязана за руки к стойкам у головной части кровати и лежала на спине. Несмотря на ее сопротивление, одна из ее лодыжек тоже была уже привязана к стойке у ее ног. Сират собирался заняться основанием династии со всеми удобствами.

— Адриан! — воскликнула Елена.

Ладонь Сирата скользнула к бедру — но осталась пустой. Фром играл с огнем, но его риск оправдался — он предполагал, что именно в этот момент пистолета у Сирата не будет. В противном же случае он планировал бросить в него копье, теперь же можно было действовать более надежным способом.

Фром сжал копье обеими руками, как винтовку со штыком, и двинулся к Сирату. Приземистая фигурка прижалась к кровати, а потом перекатилась на пол по другую ее сторону, сжимая в руке свисток. Фром вскочил на кровать, но зацепился за привязанную лодыжку Елены и упал головой вперед. Очнувшись, он увидел, что лежит посреди спальни. Сират, не обращая внимания на Фрома, поднес свисток ко рту и начал дуть в него с такой силой, что его щеки округлились.

Фром приготовился к новому броску. Сират продолжал свистеть, но уверенность на его лице постепенно сменилась тревогой. Фром понимал, что ни один дзлиери поблизости не услышит этого свиста, пока стоящий на огне чайник издает раздирающий их уши вой. Но Сират, который не воспринимал ультразвука, не знал, что его сигналы подавляются.

Когда Фром шагнул к нему, Сират бросил в него стул. Он полетел вперед со страшной силой, одним концом ударил Фрома по костяшкам пальцев, а другим по лбу, отбросив его назад. Сират бросился на своих коротеньких ножках к стене, украшенной образцами местного оружия.

Там висели, спускаясь сверху вниз, пара перекрещенных мечей, сабля и медный щит. Тем временем Фром пришел в себя после удара стулом и поднялся с пола. Сират вооружился щиток и одним из мечей. Он поднял щит как раз вовремя, чтобы отразить удар копьем. После этого он скакнул вперед и полоснул мечом воздух, потому что Фром увидел момент удара и отскочил назад.

Сират двинулся за ним, делая новые выпады. Фром отступал, не решаясь отражать удары копьем, потому что оно могло сломаться, но стараясь ткнуть Сирата в голову, ноги или незащищенные части рук. Они продолжали кружить, острие копья стучало по щиту. Фром понял, что может держать Сирата на расстоянии, но щит ему не пробить. «Кланк! Кланк!» — звенело копье, ударяясь о щит.

Сират замешкался, и Фром ткнул его копьем в правую ногу, выше колена… Но удар пришелся вскользь, только слегка ранив Сирата и порвав его штаны. Сират сделал выпад, взмахнул мечом и почти прижал Фрома к стене, но тот остановил его ударом копья.

Они продолжили кружить по спальне. В какой-то момент Сират оказался между Фромом и дверью в гостиную. Он быстро бросил в Фрома свой меч и бросился к занавешенной двери с криком «Помогите!»

Фром увернулся от меча, который тем не менее задел его плечо. Придя в себя, он увидел, что Сират убегает, отодвигая занавес двери. Догнать сиамца до того, как он выбежит в гостиную и позовет на помощь зазевавшихся стражников, уже не было возможности.

Фром бросил свое копье как дротик. Древко описало дугу, и наконечник воткнулся в широкую спину Сирата. И вошел внутрь так, что половина его оказалась в теле сиамца.

Сират упал вперед лицом вниз, хватая руками ковер и хрипя. Изо рта у него полилась кровь.

Фром подошел к несостоявшемуся императору и вытащил копье из его тела. Он держал в руке, готовый в любой момент воткнуть обратно, пока Сират не затих. Фрому было почти жалко сиамца, но времени для гамлетовских переживаний не оставалось. Он вытер острие копья об одежду Сирата, вернулся к кровати и разрезал путы, которыми была привязана Елена. Не теряя времени на объяснения, он сказал:

— Если мы поспешим, то сможем убежать, пока они не сообразили что к чему. Хорошо, если стражники не слышали шума.

— Они подумают, что это я и он, — ответила Елена. — Перед тем как затащить меня сюда, он велел им не входить что бы они ни услышали, если только он им не свистнет.

— Правильно он им сказал. Пойду во двор, попробую найти его зебр. Где тут его проклятый пистолет?

— Здесь. — Она показала на небольшой сундучок. — Он закрыл его, видно боясь, что я достану пистолет и его застрелю — как будто я способна убить чувствующее существо.

— А как мы его откроем… — начал было Фром и замолчал, увидев, что на сундучке кодовый замок. — Похоже, ничего не получится. Есть у него взрывчатка в кладовой?

— Там тоже кодовый замок.

— Чтоб ему провалиться! Получается, что мы отправимся в путь без оружия. Пока я хожу, постарайся собрать припасы на кухне и все, что может понадобиться. — И он вышел через разрез в стене.

Фром прошел по двору неспешной походкой, словно по делам. Дзлиери дали волю своим инстинктам, которые в последнее время вынуждены были сдерживать, и так увлеклись, что почти не обращали на него внимания, только один или двое прорычали приветствия.

Поймать зебр, однако, оказалось непросто. Они скакали по загону, и ему никак не удавалось схватить хотя бы одну из них за уздечку. Наконец Фром был вынужден позвать на помощь одного знакомого дзлиери:

— Мзумелитсен, не поможешь мне? Всемогущий хочет покататься.

— Подожди, пока я закончу со своими делами, — сказал дзлиери.

Фром подождал, пока Мзумелитсен все доделал и помог ему поймать трех зебр. Они послушно пошли за ним ко дворцу. Фром привязал их к ограде во дворе, а сам пошел в мастерскую. Там он нашел мачете и топорик. Он взял с собой и радарный маячок, в батарейке которого, казалось, еще остался небольшой заряд.

Вернувшись во дворец, он увидел, что Елена собрала сумку с продуктами, положила в нее спички и еще кое-что. Все это они погрузили на одну из зебр, а на двух других сели сами.

Когда они выезжали из Амнайрада, празднество дзлиери было в самом разгаре.

На следующий день, когда они начали подниматься по склону Эртмы, Фром поднял руку и сказал:

— Слушай!

Сквозь шум вишнанских джунглей доносились громкие голоса дзлиери. Затем до них донесся шум продиравшихся через заросли тел.

Фром и Елена обменялись быстрыми взглядами и взяли зебр в галоп.

Однако преследователи, судя по всему, быстро приближались, потому что звуки становились все громче и громче. Фром увидел у себя за спиной блеск металла. Вопли дали им знать, что дзлиери их тоже заметили.

Фром сказал Елене:

— Двигайся дальше. Я уведу их в сторону и потом я от них оторвусь и тебя догоню.

— Нет, ни за что! Я тебя не оставлю!

— Делай что тебе велено!

— Но…

— Давай вперед! — крикнул он так яростно, что она подчинилась.

Сам он стал ждать преследователей и скоро увидел их, с копьями наперевес. У него не было иллюзий, что он сможет «оторваться» от дзлиери в родных для них джунглях.

Туземцы с торжествующими криками скакали к нему по тропе. Если бы только у него было оружие… По крайней мере похоже, что и у них его не было. У них в Амнайраде было лишь несколько дробовиков, годных для стрельбы (не считая ружей, которые оставались под замком), и эти дробовики они разделили между разными группами, отправившимися в погоню в разные стороны.

Фром повернул голову зебры в джунгли. Слава Богу, растительность была здесь не такой густой, как внизу, где джунгли были почти совсем непроходимыми.

Он пинками подгонял свою кобылку и тщетно пытался закрыть лицо от веток. Колючки впивались ему в кожу, толстый ствол дерева сильно ударил по правой ноге. Дзлиери шли за ним по следу, а он старался описать на своей зебре полукруг, чтобы пересечь свой собственный след за их спиной.

Когда он снова выбрался на тропу и смог держать глаза открытыми, то увидел, что за ним гонится и приближается целая толпа, ведомая Мишинатвеном. Когда след начал поворачивать, бывший лейтенант Сирата свернул в сторону и скоро оказался на тропе рядом с землянином. Фром нащупал мачете, который был прикреплен у его левой ноги. Дзлиери бросился на него справа с поднятым дротиком.

— Обманщик! Убийца Всемогущего! — крикнул Мишинатвен и нанес удар. Фром отбил древко в сторону. Они скакала галопом рядом друг с другом, острие царапнуло Фрома по руке, и упало на землю.

Мишинатвен взмахнул оставшимся древком и ударил Фрома по плечам. Фром нанес ответный удар и услышал звон медного щита, который достал дзлиери. Мишинатвен бросил дротик и вытащил свой короткий меч. Фром парировал первый удар и, когда дзлиери изготовился для второго, полоснул по державшей меч руке ножом-мачете и почувствовал, что задел кость. Меч упал на землю.

Фром схватил левой рукой край щита, дернул его вниз, потом вверх, пока не вырвал его из рук своего врага.

Другие дзлиери продолжали приближаться. Оглянувшись назад, Фром увидел, что они остановились рядом со своим лежащим вожаком.

Фром схватился за уздцы. Лучшей защитой была решительная атака. Если он нападет на них сейчас… Он бросил вперед свою зебру и поскакал к дзлиери, крича и размахивая окровавленным мачете.

Не успел он к ним приблизиться, как они с испуганным и криками бросились в заросли. Он пронесся мимо того места, где они только что находились, и скакал вперед, пока они не остались далеко позади, а его зебра так устала, что перешла на шаг.

Когда он наконец догнал Елену, она посмотрела на него с ужасом. Сначала он не сообразил почему, но потом понял, что весь в крови и являет собой впечатляющее зрелище.

Последние несколько километров они прошли шагом, ведя зебр зигзагами между валунами подстегивая их, чтобы они шли вперед по крутому склону. Поднявшись на вершину, они привязали зебр к кустам и без сил повалились на землю.

Елена сказала:

— Спасибо Космосу, что все закончилось! У меня не осталось сил, чтобы идти дальше.

— Мы еще не все сделали, — сказал Фром. — Когда немного отдышимся, надо будет установить маячок.

— А здесь мы в безопасности?

— Вне всяких сомнений. Те дзлиери вернутся в Амнайрад за остальными своими соплеменниками, и они окружат гору, чтобы мы не могли бежать. Нам остается только надеяться, что благодаря маячку помощь подоспеет вовремя.

Скоро он заставил себя подняться и взяться за работу. Через полчаса маячок был поднят на треноге и надежно закреплен от порывов ветра.

После этого Адриан Фром снова упал на землю. Елена сказала:

— Бедненький! Ты весь в синяках.

— Думаешь, я этого не знаю? Но, может, так еще страшнее выгляжу.

— Позволь мне хотя бы промыть эти раны, чтобы в них не попала инфекция.

— Да все в порядке. Вишнуванские микробы землянам не страшны. Ну ладно, если ты так настаиваешь… — И с этими словами он провалился в сон.

Через несколько часов, пробудившись, он увидел, что Елена несмотря на мелкий дождик развела костер и готовит обед.

— Провалиться мне на этом месте, что я вижу? — воскликнул он. — То есть я хочу сказать, что с тобой можно ходить в экспедиции.

— Ничего особенного. Это ты был великолепен. А если вспомнить, то я всегда с предубеждением относилась к светловолосым мужчинам, потому что в испанских романах именно такими были все злодеи!

Сердце Фрома, которому он дотоле никогда не давал слабины, переполнилось чувствами.

— Может, сейчас не время об этом говорить, да и я не большой мастер для чувствительных речей, но знай — я тебя люблю

— Я тоже тебя люблю. Космос посылает лучи любви…

— О-о! — Это было неприятным напоминанием о другой Елене. — Хватит об этом, моя девочка. Иди ко мне.

И она шагнула к нему.

Когда Петер Квинлан вернулся в Бембом вместе с поправляющимся Хаятакой, команданте Силва, внимательно слушал его рассказ до того момента, когда он покинул территорию Мишинатвена.

— …едва мы двинулись, — говорил Квинлан, — пока Хаятака был без сознания, они атаковали нас снова. И застрелил троих, но уже после того, как они убили дротиком Фрома. После того как мы отогнали их, я похоронил…

— Подожди! Ты говоришь, что Фром был убит?

— Совершенно верно, — ответил Квинлан по-португальски.

— И ты вернулся сюда, не заходя на Эртму?

— Естественно. А что же мне еще было делать?

— А кто же тогда установил маячок для радара на вершине?

— Что?

— А вот так. Вчера мы проверили радаром его зону до самой границы досягаемости, и маячок ответил на наши сигналы.

— Ничего не понимаю, — сказал Квинлан.

— Как и я, но скоро все выяснится. Амиго! — позвал он сержанта Мартинса. — Передай авиагруппе, чтобы они немедленно послали вертолет к Эртме.

Когда пилот взял курс на радиомаячок и спустился ниже кромки облаков, он увидел тускло поблескивающий алюминиевый контур на самой вершине горы Эртма. Рядом сидели на камнях два человека, а поблизости щипали травку три зебры.

Люди вскочили на ноги и принялись энергично махать руками. Пилот направил вертолет к ним, с трудом маневрируя в струях дождя, которые грозили прижать бросить машину на камни. Потом он выбросил из дверцы веревочный трап, который, разматываясь, полетел вниз. Человек подпрыгнул, словно выскакивающая из воды рыба, и ухватился за конец пролетавшего мимо него трапа.

В этот момент из-за деревьев показалась группа дзлиери. Громко перекликаясь и размахивая дротиками, они бросились к людям.

Фигурка человека ниже ростом забралась по трапу на несколько ступенек дальше, чем та, что выше и только начинала подъем, и воскликнула, стараясь перекричать шум вращающихся лопастей и рев ветра:

— Поднимайся! Быстрее!

Дзлиери становилось все больше, и у некоторых были в руках ружья. Пилот (довольный, что ему удалось не раскачать сильно вертолет) прибавил оборотов двигателю, поднялся к облакам и скрылся в них.

Люди наконец забрались в кабину, тяжело дыша после подъема. Это были хрупкая смуглая женщина и высокий мужчина с сантиметровой рыжеватой бородкой, покрытой струпьями засохшей крови. Оба были почти обнажены, и их тела слегка прикрывали рваные тряпки, а на ногах у них были изодранные в клочья матерчатые туфли. Пилот узнал Адриана Фрома, геодезиста.

— Домой, Джейми, — сказал Фром.

Через день помывшийся и побрившийся Фром приобрел вполне нормальный вид, за исключением раны на левом ухе. Они сидел за столом напротив Силвы, который говорил:

— Не могу понять, почему ты просишь навсегда перевести тебя на Ганешу. Ты же герой Бембома. Я могу назначить тебя на должность П-5, даже П-6. Квинлана отправят на Кришну для предания суду. Хаятака уходит на пенсию, а мне позарез нужны геодезисты. Так зачем тебе уезжать?

Фром застенчиво улыбнулся:

— Все у вас устроится, шеф. Остается Ван дер Грахт и Мехталал тоже — оба хорошие ребята. Когда я и Елена оказались на той вершине, мы были во взвинченном состоянии, да и все тогда на нас навалилось, а я не видел женщины уже несколько недель — дзлиери, естественно, не в счет. Я предложил ей выйти за меня замуж, и она согласилась.

Силва вскинул брови:

— На самом деле! Мои сердечнейшие поздравления! Но чем это мешает…

— Выслушайте меня до конца. Сначала все было ясно как божий день. Она заявила, что ее поцеловали в первый раз, но судя по всему кое-какой опыт у нее был. Однако вскоре она начала рассказывать мне о своих идеях. На первых порах у нас должен быть чисто духовный брак, с целью наставить меня на путь истинный, чтобы я в своей новой жизни стал чем-то большим, чем простой гражданский инженер — миссионером-космотеистом, например. Каково?!

Ладно, сначала я думал, что все это пустая болтовня, которая скоро закончится. Кроме всего прочего, у нас не принято распускать наших женщин, как в Америке. Но потом она начала читать мне космотеистические проповеди. И так продолжалось все два с половиной дня, пока мы были там. Клянусь, она не умолкала ни на минуту, разве что когда я спал. Никогда не слышал такой чуши — про лучи и космическую любовь, вибрацию и астральные плоскости и тому подобное. Я никогда в своей жизни так не уставал.

— Понимаю, — сказал Силва. Он тоже начал уставать.

— Итак, — подытожил Фром, — сейчас я чувствую, что с удовольствием отправил бы ее обратно к Сирату Монгкуту. Я даже жалею, что убил этого дуралея. Хотя он был бесконечно доставлял нам всякие хлопоты, но по сути был мелким хулиганом. Так что теперь я нахожусь рядом со своей нежеланной невестой и не могу объяснить ей свое видение жизни. Она однажды как бы пошутила, что лучше бы мне отправиться на Ганешу, и будь я проклят, если она не была права. И теперь если вы только подпишите этот рапорт… О, muito obrigado[89], синьор Аугусто! Если я поспешу, то еще успею на корабль до Кришны. Спасибо!

ЛЕТНИЕ ОДЕЖДЫ

Като Чапман и Силья Зорн, манекенщица, ждали в космопорте «Мохаве» лунный лайнер. Чапман, кипевший энергией молодой человек, порой напоминавший инопланетян-бурундучков, сказал своему юному кузену Махони:

— Если выберешь время и оторвешься ненадолго от своих распрекрасных художеств, окружи вниманием мисс Нетти. А то вернемся через двадцать два года и обнаружим, что она позабыла о нас.

— Ладно-ладно. Мне нравятся дамы в возрасте. Она покупает наши работы. Правда, цену держит жестко.

— Я бы сказала «чудовищно», — добавила Силья Зорн. — Но заметьте: какой бы сумасбродный замысел не втемяшился ей в голову, она в прогаре не остается.

— Как, например, было с продажей летней одежды существам, которым эти тряпки нужны как собаке пятая нога, потому что они вообще ничего не носят? — спросил Махони. — Если уж ей удается умаслить любых дикарей вроде…

Чапман дружески похлопал своего кузена по плечу:

— Все не так просто, Эд. Осирианцы — натуры увлекающиеся и за модой следят. Вдобавок у них единственных среди инопланетян настоящая рыночная экономика, даже меньше социализированная, чем в Штатах.

— Ну а что мне делать, если у этой мисс Нетти совсем поедет крыша? — спросил Махони.

— Не знаю, — сказал Чапман, — но мне бы ужасно не хотелось вернуться и обнаружить, что никого из компании «Гринфарб — Голливуд»…

— Внимание пассажирам! Todos passageiros! — прогремели громкоговорители сначала по-английски, а потом по-португальски.

Чапман и мисс Зорн перед тем как подняться по трапу пожали руки Махони. Он крикнул им вслед:

— Ведите себя хорошо! Или вы не сможете…

Чапман подумал, что если ему что-то такое и втемяшится в голову, все равно затащить в койку девицу на два дюйма выше его ростом не удастся. Сказать это вслух он не решился, потому что намеревался поддерживать с Сильей хорошие отношения даже несмотря на то, что она и не думала строить ему глазки.

Через семь часов они высадились на Тихо, чтобы пройти через обычную бюрократическую волокиту перед посадкой на корабль «Комоэс» до Осириса или, другими словами — Проциона XIV.

Таможенник спросил:

— Судя по всему, для вашего багажа зарезервировано спальное место, синьор?

— Совершенно верно, — ответил Чапман.

— Не совсем понимаю. Ваш багаж содержит живое существо?

— Ничего подобного. Это мои образцы.

— Образцы — чего?

— Одежды. Я торговый агент компании «Гринфарб — Голливуд», выпускающей летнюю одежду. И мисс Гринфарб настаивает, чтобы я спал рядом с этим чемоданом, пока не закончу все дела.

Таможенник пожал плечами:

— Раз ваша нанимательница хочет заплатить лишних две тысячи долларов — это ее дело. На «Комоэс» есть еще один пассажир с багажом, в котором образцы, похожие на ваши, — тоже одежда. Извините меня, пожалуйста.

Увидев, что стоящий за ним в очереди человек начинает проявлять беспокойство, Чапман отошел в сторонку, проверяя свои билеты и паспорт.

— У тебя все о'кей? — спросил он у Сильи.

— Да. Разве этот контролер не божественен, Като? Мне безумно нравятся такие высокие смуглые латинос.

— Побольше о деле думай, — рыкнул Чапман. Сам он был невысоким и рыженьким, и ее слова больно задели его самолюбие. Больше того, вслед за таким ходом мысли от нее можно было ждать любого закидона. Он добавил: — Похоже, на борту у нас будет соперник.

— Что? Полный ужас! Кто же это?

— А я откуда знаю? Но таможня сказала, что какой-то парень везет с собой чемодан, полный тряпок, как и мы.

— О-о! — Лицо Сильи приобрело хорошо всем известное скорбное выражение. — Один из известных парижских кутюрье…

— Тс-с-с! Рано или поздно все выясним. В любом случае это не ОН.

Чапман кивнул головой в сторону осирианца, который топал на своих птичьих ногах и нес чемодан. Осирианец (или ша-акфа, как они сами себя называли) походил на динозаврика семи футов ростом, бегающего на задних лапах и помахивающего хвостом для равновесия. Чешуйчатая шкура этого существа была искусно разукрашена в разные цвета.

— Извините меня, пошалуста, — промолвила эта тварь с таким сильным акцентом, что ее едва можно было понять, — мне хотеть знать, какой сейтшас настоящий лунный время?

Чапман ответил осирианцу, который, судя по петушиной бородке, был самцом. Тот установил правильное время на своих наручных часах и спросил:

— Вы тоже есть лететь на «Комоэс»?

— Да.

— И я тоже. Давайте познакомиться. Я есть бизнесмен второго ранга Фиассаки.

Чапман представил себя и свою спутницу, а потом спросил:

— Немного удивительно, почему вы не ждете осирианского корабля, мистер Фиассаки?

— Я его ждал, но получил из дома важное сообщение… Вы знаете, я прибыть сюда с важная культурная миссия, то есть подготовить потшва для экспорт работ, выполненных нашими дизайнерами и мастерами…

— Могу предположить, каким ужасно неудобным показался вам один из наших кораблей.

— О, есть именно так! Я так тшасто ударяться о верхний потолок и тсепляться хвостом в двери! Как здесь только можно двигаться… — И существо сделало попытку пожать практически отсутствующими у него плечами.

Стюард показал Чапману его каюту и спросил:

— Куда положить этот чемодан, на который у вас есть пассажирский билет, синьор?

— На среднюю койку, — ответил Чапман, поднимая листок со списком пассажиров с небольшого буфета. Он прочитал:

Баррос, М. К., Рио-де-Жанейро.

Бергерат, Дж. — Дж., Париж.

Чапман, К. Х., Голливуд.

Чисхолм, У. Дж., Миннеаполис.

Фиассаки, 3, Сереф, Акх, Осирис.

Камимура, А., Кобе.

Кичик, Джиджига, Тот.

Мпанде, С., Молопололи, Бечуаналенд.

Попович, И. И., София.

Савинкова, А. П., Париж.

Сэ, Т. Е., Тяньцзинь.

Варга, М., Шолнок, Венгрия.

Зорн, С. Е., Голливуд.

Сноска внизу говорила о том, что фамилии, помеченные звездочками, относились к внеземным существам…

— Като! — послышался из коридора Сильи.

— Да, Си!

Высокая смуглая девушка вошла в каюту.

— Я познакомилась с синьорой Баррос и Аней Савинковой. Аня работает манекенщицей у Томазелли в Париже!

— Ого! А она сказала, кто здесь ее шеф?

— Нет. Я успела только познакомиться с ней. Она такая рыженькая.

— Хм. Должно быть, наш соперник — этот Бергерат. Вроде я его где-то видел: три года назад он был представителем Томазелли на выставке в Нью-Йорке. Высокий брюнет — ты как раз от таких тащишься…

— Ни от кого я не тащусь! У тебя просто нервишки пошаливают…

— О'кей. Будем считать, что я ничего не говорил. Он ловкач еще тот, насколько я помню: не успели мы и глазом моргнуть, как пристроил их новые вещички в нью-йоркские магазины.

Силья посмотрела на список пассажиров:

— Фиассаки мы знаем. Этот Кичик, наверное, коренной обитатель Тота. На кого хоть они похожи?

— Их иногда называют крысоподобными обезьянами. Около метра ростом, семь пальцев на каждой руке.

— Какая мерзость!

Дверь снова открылась, и в сопровождении стюарда вошел негр, который оказался С. Мпанде. После процедуры знакомства Чапман сказал:

— Как насчет того, чтобы я занял верхнюю полку, мистер Мпанде? По-моему, мне будет легче туда забраться?

Мпанде похлопал себя по брюшку и прокхекал:

— Лады, старина.

— До встречи, Си, — попрощался с Сильей Чапман.

Первые несколько часов после взлета, с их перегрузками, Чапман провел на койке. Потом он решил прогуляться по кораблю. В дальнем конце узкого коридора, огибающего кольцом нос корабля, согласно табличке на бразильско-португальском языке, хранился крупный багаж пассажиров. Дверь была закрыта на обычный вставной замок.

Пройдя по коридору в другую сторону, Чапман нашел небольшой салон с двумя маленькими столиками. За одним из них уже началась игра между тремя людьми и тотианцем, чьи многочисленные пальца ловко перебирали карты.

Высокий молодой брюнет слегка повернулся и приподнялся, чтобы протянуть руку, украшенную большим безвкусным кольцом:

— Пгивет, мистер Чапман! Мы ведь встречались на выставке в Нью-Йорке?

— Здорово, Жан-Жак. Собрался на Осирис — проворачивать свои делишки?

— Может, что и получится. Подозреваю, что мы летим туда за одним и тем же.

— Везешь коллекцию летней одежды?

— Для занятий спортом, если точнее. Забавно, да? Что за блажь тебе в голову взбрела — держать чемодан с образцами у себя в каюте?

— Подумал, что на борту могут оказаться прыткие ребята вроде тебя… — усмехнулся Чапман.

— То-то я и вижу, ха-ха! По-моему же, замки капитана Альмейды у нас на корабле достаточно надежны, чтобы никто не мог приникнуть, куда его не просят. У меня интересных вещичек, которые следовало бы держать у себя в каюте, столько, что одним чемоданом не обойтись.

— Не сомневаюсь. Но судя по тому, что у нас на борту только три женщины…

— Совершеннейшая верность! Правда, есть небольшая неувязочка, забавная такая. Ты назвал такую точную цифру. Но ведь не считал Кичика, который и не мужчина, и не женщина.

— И то и другое, — проклекотал тотианец. — Вы мне не завидуете? Тройка пик.

Из-за тесноты на корабле оградить Силью от общения было невозможно. Она познакомилась с пассажирами, включая рыженькую красотку-манекенщицу Бергерата, которая оказалась весьма приятной и простой в общении девицей. По крайней мере, она не возвышалась над своим шефом, как высокая Силья.

Мпанде был сам не свой до игры в карты, и Чапман улучил момент, чтобы спокойно поговорить в каюте с манекенщицей.

— Я хочу посмотреть, что находится в чемодане Бергерата.

— Как, ведь он на замке?

— А ты не знала, что я когда-то работал механиком по замкам?

— Слушай, Като, не надо снова что-то такое начинать. Вспомни, что с тобой было в случае с тем аргентинским игроком в поло…

— Не лезь не в свое дело! Я же не сказал, что собираюсь что-то сделать с содержимым чемодана? Разве не так?

— Не сказал, но я думаю…

— И я знаю Жан-Жака: он человеческого обращения не понимает, только язык кулаков.

— По-моему, он такой милый!

— Ха-ха! Ты его еще не знаешь.

Чапман прошел по коридору и стал изучать дверь багажного отсека. После этого он начал со скучающим видом шататься по кораблю, пока не встретил Зулоагу, главного инженера «Комоэс».

— Можно мне здесь все осмотреть? — спросил он, представившись.

— Весьма сожалею, правила «Вигенс Интерпланетарис» строжайше запрещают пассажирам заходить в двигательные отсеки.

— А как тогда насчет ремонтных служб? Там я ничего повредить не смогу.

Зулоага погрозил ему пальцем и сказал, мешая английские слова с португальскими:

— Вы, Americanos do Norte, всегда сразу начинаете везде совать свой нос, едва попадете на корабль. Похоже, от этого вы чувствуете себя смелыми. Ну ладно, пойдем посмотрим нашу маленькую мастерскую.

В ремонтном отсеке Чапман познакомился с главным механиком Густафсоном. Зулоага ушел, оставив их осматривать приборы и инструменты. Когда Чапман через полчаса уходил, у него был кусок воска и моток толстой проволоки, который он незаметно сунул себе в карман.

Убедившись, что в коридоре никого нет, Чапман стал разбираться с замком, пытаясь понять, что у него внутри. Для начала он сунул проволоку в замочную скважину, чтобы определить, насколько она глубока.

Время на корабле тянулось медленно, и некоторые пассажиры дремали, выпив снотворное, а другие продолжали играть в карты. Фиассаки, когти которого были слишком острыми, чтобы держать карты, сидел, согнувшись, в углу салона, с хвостом, вытянувшимся вверх вдоль стены, листая сентиментальные земные романы, которые прихватил с собой в дорогу.

Чапман, выдержав необходимое время, нашел повод, чтобы снова заглянуть в ремонтный отсек. Там он выпросил у Густафсона два титановых прутка и начал стучать по ним молотком и изгибать, чтобы придать им нужную форму. Густафсон, похоже, поверил в неправдоподобную историю, что это было нужно для небольшого радиоприемника Чапмана.

Скоро два металлических прутка приобрели форму очень тонких и длинных ключей — один без обычного зубчатого наконечника, а другой всего лишь с одним отходящим вбок отростком. С противоположной стороны ключи загибались кольцами, чтобы их было удобнее держать.

— Это для настройки германиевых кристаллов, — сказал Чапман.

— Как-нибудь покажешь мне, как это делается, — сказал Густафсон.

— Конечно, — согласился Чапман и добавил по-португальски: — Obrigado[90].

После этого Чапман прошел в столовую и сунул там в карман баночку с перцем. Когда Мпанде в каюте не было, он высыпал этот перец в обычный конверт и положил его себе в карман.

Он дождался, пока почти все пассажиры заснули, а Мпанде играл в карты в салоне — на космическом корабле всегда найдутся чудаки, которые живут по своему графику сна и бодрствования, не как все нормальные люди. Чапман выскользнул из своей каюты с отмычками в карманах и прошел к багажному отсеку. Нервно оглядевшись по сторонам, он просунул прямой металлический стержень в замочную скважину и стал им там энергично вертеть. Потом он сунул туда же отмычку с боковым отростком и стал поворачивать ее в разные стороны, пока маленькие зубчики внутри не сдвинулись в положение открытого замка. Щелчок! И Чапман распахнул дверь.

Прежде всего убедившись, что не окажется в ловушке и сможет выйти, Чапман закрыл за собой дверь. Он оказался в почти полной темноте, свет давал только небольшой карманный фонарик. В отсеке оказалось так много багажа, что трудно было двигаться. Однако Чапман усмехнулся, когда луч фонарика осветил большой чемодан Бергерата с образцами изделий. На нем была прикреплена табличка: «Ж. Ж. М. Б. — Томазелли, Париж». Чтобы добраться до цели, Чапману пришлось передвинуть всего одну большую сумку.

Он зло усмехнулся, подумав, что мосье Томазелли, известный своим скупердяйством, пожалел двух тысяч, чтобы купить лишний билет и положить чемодан с образцами на койку в каюте! Ну и замечательно! Но что же теперь? Чемодан был с кодовым замком Клейнвассера, и открыть или закрыть его можно было, только установив правильную комбинацию цифр. По идее, один вид такого замка должен был отбить у похитителя всякую охоту открыть чемодан.

Чапману, со всем его опытом, не оставалось ничего другого, как пытаться подобрать комбинацию цифр. Конечно, вернее было бы прибегнуть к другому методу — то есть сверления, взлома или взрыва. Но даже туповатый Густафсон наверняка бы что-то заподозрил, начни он выпрашивать фомку или дрель, не говоря уже о взрывчатке. Что же делать? К несчастью, Чапман не обладал телепатическими способностями, чтобы узнать у Бергерата нужную комбинацию цифр.

Что еще можно придумать? Рыженькую милашку Аню, судя по всему, можно было обработать. Конечно, ему и в голову не приходило заняться ею всерьез. Хотя он знал, что, когда вернется в Голливуд, тамошние красавицы уже повыходят замуж и нарожают детей. Именно поэтому только люди вроде него и Сильи, не связанные ни с кем тесными семейными узами, отправлялись в подобные путешествия. Полет будет для них продолжаться пять месяцев, а на Земле за это время пройдет целых пять лет…

Услышав какой-то звук, он спешно выключил фонарик. Кто-то подошел и сопел в коридоре снаружи. Потом дверь приоткрылась, в щель просунулась рука и начала ощупывать стену в поисках выключателя.

Чапман видел только силуэт плеча и части головы на фоне освещенного коридора, но узнал Жан-Жака Бергерата. Через секунды загорится свет, а чемоданы лежали слишком плотной стопкой, чтобы среди них можно было спрятаться.

Чапман сунул одну руку в карман куртки и достал щепотку перца. Другую руку, сначала убрав фонарик, он согнул в запястье. Затем он бросил перец в лицо Бергерату и сильно дернул его внутрь багажного отсека. Чапман посторонился и дал своей жертве проскользнуть мимо него в дверь, которую он закрыл за собой, как только внутри раздалось судорожное чихание.

Полчаса спустя в дверь каюты Чапмана заколотили кулаком:

— Впусти меня, Като! Со мной случилось нечто из ряда вон!

Чапман осмотрелся и вынул графин с водой из держателя на стене.

Бергерат, однако, выглядел вполне дружелюбно, хотя у него было красное лицо и налитые кровью глаза.

— Дружище! Это что-то невообразимое! Я прогуливался по коридору и услышал какой-то шум из багажного отсека. Ага, сказал я себе, что бы это могло означать? Не за моими ли прекрасными образцами кто-то туда наведался? Я толкнул дверь. И надо же! Она открылась, хотя всегда была заперта на замок, если только в отсек не входили стюард или член экипажа. Я просунул руку внутрь, чтобы включить свет. И что же дальше? Меня схватили и втянули внутрь и сыпанули мне в лицо перцем. Проникший в отсек человек проскользнул мимо меня наружу. К счастью, дверь можно открыть изнутри, а то бы я до сих пор там сидел. Представляешь?!

— Кто же это был? — спросил Чапман.

— Не знаю, так быстро этот fripon[91] выскользнул. Сперва я подумал на тебя. Но это абсурд: чтобы представитель одного великого кутюрье играл в такие игры с другим. Потом я решил, что, возможно, нашему другу Фиассаки взбрело в голову, что в обычае носить одежду есть что-то неприличное, и он вознамерился воспрепятствовать этому на его планете. Хотя меня схватила именно человеческая рука, а не осирианская. Тебе ничего не приходит в голову?

Чапман невозмутимым голосом промолвил:

— А твоей манекенщице, мадемуазель Савинковой, можно доверять?

— Этой малышке? Думаю, да. У меня тут есть неплохое средство для залечивания ран и воспоминаний о превратностях судьбы. — Бергерат достал серебристую бутылку с двумя прикрепленными к ней рюмочками. — Отличный коньяк.

Чапман принюхался к своему бренди, задержал рюмку в руке и выпил только после француза.

— Давай-ка посмотрим список пассажиров, — сказал Бергерат. — Эта мадам Баррос летит к своему муженьку, так что с ней, думаю, все в порядке. Мистер Уильям Чисхолм — ты знаешь о нем что-нибудь?

— Только то, что он сам нам рассказал. Что-то вроде профессора… — Чапман, сидя на краешке койки Мпанде, покачнулся. Потом, не успев ничего осознать, потерял сознание.

Когда Като Чапман очнулся, у него раскалывалась голова и было гадкое ощущение во рту. Он шевельнулся для пробы, застонал и сел, держа голову руками.

— Слушай, с тобой все в порядке, старина? — спросил Мпанде, выглядывая со своей нижней койки. — Я вошел несколько часов назад и увидел, что ты одетым лежишь на своей койке.

— Слава Богу, вроде жив, — пробормотал Чапман. Его часы показывали время завтрака.

Он слез вниз и побрился. Потом, когда Мпанде вышел, бросился к своему чемодану. Замок был закрыт, и оставалась надежда, что содержимое не пострадало. Но когда он открыл чемодан, то некогда нарядные одеяния внутри представляли собой сплошное месиво, некоторые образцы были разорваны на мелкие части, другие остались целыми, но потеряли цвет.

Чапман собрался с силами и нажал на кнопку внутренней связи:

— Мисс Зорн, пожалуйста… Силья, это Като. Подойди в мою каюту, и побыстрее.

Увидев, во что превратились их образцы, она обхватила голову и простонала:

— Като! Это совершенно ужасно! Как такое могло случиться?

Чапман порылся в тряпках и нашел два осколка тонкого стекла.

— Видишь разрез снаружи? — Он показал на полукруглую дыру, которая была вырезана или выжжена в металле чемодана, а кусок обшивки свободно болтался туда-сюда. — Конечно, это Бергерат. Думаю, то его кольцо слишком большое, чтобы быть просто украшением. Это энергетический резак. Мерзавец привел меня в бессознательное состояние своим напитком — Бог знает как, — разрезал крышку чемодана и бросил туда кислотную бомбу. Это такие изящные маленькие штучки, которые используются в конкурентной борьбе. Пластмассовая оболочка размером примерно с куриное яйцо, а внутри тонкий стеклянный контейнер с кислотой и болтающимся в ней острым грузиком. Если сильно ударить таким яйцом обо что-нибудь твердое, грузик разбивает стекло и кислота начинает разъедать пластмассу.

Пока они обследовали остатки образцов одежды, Чапман рассказал Силье о своем первом столкновении с Бергератом в багажном отсеке.

— Он понял, что это был ты, и решил свести счеты, — сказала Силья.

— За что? Я не причинил никакого вреда его проклятому чемодану…

— Ты хочешь сказать, что пока не причинил. Зато засыпал ему всю физиономию перцем. У тебя что, не хватило здравого смысла сидеть тихо-смирно? Пусть бы все шло своим чередом. Ты же как мальчишка полез устраивать эту нелепую кражу со взломом.

— Что ты имеешь в виду под «здравым смыслом»? Проклятье, куриные твои мозги! Здесь я за все отвечаю и не позволю, чтобы на меня кричали…

— Кто на кого кричит?

— Ты кричишь!

— Я! Не! Кричу!

— Нет! Кричишь! — Чапман напряг всю свою волю и рассмеялся. — Да и я тоже. Давай не будем ссориться, по крайней мере друг с другом.

— Но что же нам делать? Тут ничего целого не осталось, кроме этого купального костюма, а с ним никакого шоу не получится.

— Мы могли бы устроить сногсшибательный показ, но теперь осирианцам не суждено оценить его по достоинству.

— Раз все равно упущенного не вернуть, не можем ли мы пересесть на другой корабль?

— Конечно, нет. У нас еще достаточно энергии, да и летим мы с такой скоростью к… к…

Они оба схватились руками за головы. Силья Зорн наконец промолвила:

— Я с самого начала поняла, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет, еще только когда ты и мисс Нетти уговаривали меня на эту сумасшедшую командировку. Если мы и доживем до возвращения назад, наша старая ведьма-кошка сживет нас со свету.

Чапман посмотрел в потолок:

— У нас остался только один шанс. — Он взял свой бумажник и сунул его себе в рукав.

— Като! Что тебе еще взбрело в голову? Опять какую-то авантюру задумал?

— Скоро увидишь. Терять ведь нам все равно нечего?

В салуне как раз заканчивала завтракать первая смена и готовилась уступить место второй. Чапман протолкался к Бергерату, сказал: «Слушай, ты…», добавил несколько непечатных выражений и ударил его в нос.

Тотчас же салун наполнился криками, летящей посудой, и вообще поднялась невообразимая суматоха. Бергерат успел дать Чапману по зубам, прежде чем они сцепились, повалились на пол и начали молотить друг друга кулаками в небольшом промежутке между двумя столиками.

— Немедленно прекратите! — властно крикнул кто-то на бразильском диалекте португальского. Чапман почувствовал, что его оттаскивают от врага. Над ним орал капитан Альмейда: — Вы что, с ума сошли? Что значит это насилие?

— Этот хам, — сказал Чапман, вытирая текущую по подбородку кровь, — напоил меня каким-то зельем, так что я потерял сознание, потом обшарил мои карманы и бросил в чемодан кислотную бомбу, чтобы привести в негодность образцы товаров и мои вещи, а вы называете насилием, когда я за все это его разок ударил?

— Ложь! — воскликнул Бергерат. — Я дал ему всего лишь глоток коньяку, и он вырубился. Разве я виноват, если ему одной рюмки достаточно, чтобы опьянеть? А о его чемодане вообще ничего не знаю, и к карманам его не прикасался. Все это из пальца высосано…

— Посмотрите, что у него в карманах, — сказал Чапман.

Зулоага пробежался руками вдоль тела Бергерата и обнаружил бумажник.

— Вот видите! — сказал Чапман.

— Но… но я не имею представления, откуда он взялся, — залепетал Бергерат. — Должно быть, его мне подкинули, когда мы боролись…

Однако с этого момента симпатии экипажа перешли на сторону Чапмана.

— Позвольте мне показать вам мой чемодан, — сказал он.

Они осмотрели остатки образцов одежды. Бергерат свою вину полностью отрицал. Чапман внутренне усмехнулся и подумал, что никогда бы не доказал, что Бергерат пошел на преступление, которое он совершил, если бы сначала не убедил командование корабля, что француз сделал то, что он в действительности не делал.

Бергерат сказал:

— Я зашел поговорить с мистером Чапманом потому, что у нас с ним уже была стычка в багажном отсеке. — И он рассказал о том, как ему бросили в лицо перцу.

— Все это чистой воды выдумки, — заявил Чапман. — Надо же ему что-то сказать. Давайте проверим и его багаж. Может, в нем полно украденных вещей.

Они прошли по коридору, и капитан открыл своим ключом дверь багажного отсека. Чапман на какой-то момент весь внутренне сжался, представив, как кто-то спросит Густафсона, что делал мистер Чапман в ремонтном помещении. Но никто лишних вопросов не задавал, и у Чапмана отлегло от сердца.

— Откройте чемодан, — распорядился капитан.

Бергерат подчинился. Внутри лежала аккуратно сложенная летняя одежда, преимущественно женская: купальные костюмы, тенниски и тому подобное. Никто из пассажиров не обнаружил среди них ничего украденного.

— Вот видите, — сказал Чапман. — Никто в его чемодан не лазал.

— Вижу, — согласился капитан Альмейда. Он захлопнул крышку, повернул кодовое кольцо-замок и сказал Бергерату: — Ты, амиго, арестован за насилие, кражу со взломом и тому подобное, о чем я еще подумаю. Ты останешься в отсеке К до конца пути, когда будет проведено формальное расследование. Уведите его.

Аня Савинкова запротестовала:

— Но… но все это неправда… по крайней мере, вы должны посадить в камеру их обоих. А что будет со мной? Я осталась в одиночестве…

Чапман похлопал ее по плечу:

— Все будет в порядке, детка. Я о тебе позабочусь.

— Что я слышу? — сказала Силья Зорн. — Будь с ним поосторожнее, Аня, когда он начинает так говорить…

Чапман громко рассмеялся им обеим, вернулся к себе в каюту и как следует вымыл внутри свой чемодан, предварительно все из него вытащив. Следующей, условно говоря, ночью, когда он уверился, что Мпанде завис в салуне, за игрой в карты, Чапман достал из укромного местечка свои отмычки и снова проник в багажный отсек. Капитан Альмейда, ничего не зная об особенностях замка Клейнвассера, просто немного повернул кодовое кольцо, так что теперь открыть чемодан Бергерата не составляло труда.

Полчаса спустя все приведенные в негодность летние наряды мисс Гринфарб оказались в чемодане Бергерата, а похожие творения мосье Томазелли удобно разместились в чемодане Чапмана в его каюте.

После этого Като позволил себе немного расслабиться в салуне, оторвав Фиассаки от его сентиментальных романов, чтобы сыграть с ним партийку-другую в шашки.

После того как «Комоэс» совершил посадку и все пассажиры прошли паспортный, эпидемиологический и таможенный контроль, Чапман сказал:

— Вперед, девочки. Думаю, эти птички в зале ожидания и есть наши осирианские предприниматели.

— И что нам с этого пользы? — уныло протянула Силья. — У нас ничего нет, и мы не в силах что-то…

— Положитесь в этом на меня, — сказал Чапман. — О, Фиассаки!

— Да?

— Я так и не выучил как следует ваш язык. Вы не поможете мне несколько минут как переводчик?

— Окхотно.

Они подошли к небольшой стайке динозавров, и Чапман сказал Фиассаки:

— Спросите, нет ли среди них Тафахии, занимающегося изготовлением штор.

После непродолжительного свистения-щебетания на языке ша-акфи Фиассаки доложил:

— Этот большой есть он. — И показал на высокого осирианца, чешуйки которого были украшены ярко расцвеченными золотисто-голубыми блестками. — Сказал, что у тебя письмо от мисс Гринфарб. Он думать, это хорошая идея. Вы продадите им образцы, а они будут делать одежду. Конетшно, их ответ не будут полутшать на Земле много лет. Вы не пройти в их офис, тштобы организовать показывание?

— Пошли, девочки, — сказал Чапман, собираясь последовать за своими новыми компаньонами. Через стеклянные двери он увидел осирианский автомобиль — платформу на колесах, с перилами, но без сидений. С их хвостами от земного седана было бы мало толку…

— Синьор Чапман? — окликнул его один из сотрудников компании «Вигенс». — Можно вас на минутку? — И извинился по-португальски.

— В чем дело? — слегка забеспокоился Чапман.

Вам надлежит подписать заявление против синьора Бергерата. В противном случае мы не сможет начать расследование.

— Не надо настаивать на этом обвинении. — Чапман ощутил, что его одолевают великодушные чувства. — Четыре месяца в изолированном отсеке — вполне достаточное наказание.

— Но в таком случае мы будем вынуждены его отпустить!

— О'кей, позвольте ему выйти.

Когда Силья и Аня демонстрировали один за другим наряды, осирианцы шипели как прохудившийся паровой котел. Чапман, чей язык ша-акфи все еще оставлял желать лучшего, читал по буквам шпаргалку:

— …это, леди и джентльмены, наряд для похода за покупками по центральным улицам. Обратите внимание на расклешенную юбку… — Он знал, что его акцент ужасен, потому что некоторые звуки человеческие голосовые органы просто отказывались произносить, и наоборот. Естественно, он не говорил им, что показывает коллекцию Томазелли из Парижа.

Одна осирианка, на которую ему было приятно смотреть, стала уговаривать своих мужчин купить все на корню. Когда показ закончился, осирианцы-мужчины вытащили чеки и подписали их, используя свои острые когти как ручки, едва Чапман успел назвать цены. Хотя это были фантастически большие деньги, но все же затраты на доставку образцов на Осирис они не покрывали, однако по крайней мере ничто не было отвергнуто и не придется тратить еще тысячи долларов, чтобы доставить их обратно на Землю.

Когда все образцы были проданы, осирианка возымела желание приобрести и всю одежду девочек-манекенщиц — все, что на них было. Чапману стоило большого труда уговорить ее отказаться от этой затеи.

— Фи-и-и! — присвистнул он, когда последняя осирианская красотка протопала прочь, с беретом на хохолке и недоуздком вокруг безгрудого торса… — Ну как вам… э-э… показ, Тафахия?

— Бесподобно! — воскликнул осирианец. — Мы немедленно подпишем договор. Как жаль, что с нашим температурным контролем тела мы никогда не ощущали нужды в обычае носить такие очаровательные наряды! Пойдемте, я передам вам договор и наш первый платеж. Когда можно ждать первое портфолио с нашими образцами?

— Они… они уже в пути, — пробормотал Чапман на своем спотыкающемся ша-акфи. — Все уже послано на корабле, будет храниться в компании «Вигенс» и передано вам по заключении договора. Давайте поторопимся, потому что мы не хотели бы опоздать на обратный рейс «Комоэса».

— Ничего страшного: один из наших собственных кораблей отбывает к вашей звезде через несколько дней…

Чапман все равно спешил. Осирианцы спят на полу, не пользуются креслами и питаются мясом других рептилий, которых они приручили. Хотя он и слышал, что на их кораблях есть специальный провиант для пассажиров-людей, как в компании «Вигенс» для осирианцев, ему вовсе не хотелось самому испробовать их спальные приспособления и познакомиться с непривычной кухней.

После того как копия договора между компанией «Гринфарб» и синдикатом Тафахии была положена в надежное место — сейф капитана Альмейды, — Като Чапман сказал:

— Все, девочки, мы себе будущее обеспечили. — После этого он ойкнул, увидев фамилию Бергерата в списке пассажиров.

— Ну а что, по-твоему, этому бедняге оставалось делать?

— Это может создать для нас проблемы.

Однако обошлось без серьезных неприятностей. Бергерат усмехнулся ему и сказал:

— Где мы можем поговорить, старина? У меня есть одно предложение, которое надо обсудить.

Позже он продолжил:

— Слушай, мне нельзя возвращаться к Томазелли. Он тут же меня выгонит взашей, да еще с волчьим билетом, чтобы я в Париже никуда не мог устроиться. Он очень мстительный, этот малыш Томазелли. Ты и я вели поединок голыми кулаками — или и металлическими стержнями? — и ты взял верх. Bien[92]. Поздравляю тебя. Но почему бы мне не вернуться с тобой в Голливуд? Это второй всемирный центр моды. Может, замолвишь за меня словечко перед мисс Гринфарб?

— Хм, — задумался Чапман. — Это идея. Не могу чего-нибудь обещать. Нетти может подумать, что Томазелли пытается заслать к ней своего шпиона. Ты сам-то уверен, что это не так? — Чапман грозно посмотрел на своего друга-врага.

— Нет, нет! Это легко доказать. И тут есть еще один мотив.

— Что еще?

— Сентиментальный мотив. Твоя мисс Зорн… хм-м… э-э…

— О! Ладно, сделаю что смогу. Между прочим, что это ты мне тогда намешал с коньяком? Я внимательно смотрел, чтобы ты выпил то же самое.

Все очень просто. Я использовал барбитурат, который разлагается кофеином, а сам перед тем как идти к тебе в каюту напился кофе. Но мы ведь закончили играть в эти игры, не правда ли?

Через пять месяцев, по субъективному ощущению времени, ракета-шаттл с Плутона совершила посадку в космопорте «Мохаве». Чапман, с повисшей на его руке Аней, спустился по трапу. За двадцать два года здесь должны были произойти изменения. К счастью, благодаря большому увеличению продолжительности человеческой жизни в последнем столетии, большинство из старых знакомых должны были быть живы. Включая мисс Нетти.

Чапман яростно пыхал своей трубкой, впервые закурив после того, как поднялся на борт «Комоэс». За ним следовали Бергерат и Силья. Когда они прошли все проверки и оказались в зале ожидания, Чапман остановился как вкопанный. Его трубка упала на пол.

За исключением тех, кто прилетел на их корабле, люди, толпившиеся в зале ожидания, были обнажены, только на ногах у них были сандалеты. Больше того, их кожу украшали фантастические разноцветные орнаменты, которыми покрывали себя обитатели Осириса.

Пока они стояли и таращили глаза на это зрелище, к ним подошел человек:

— Като Чапман?

— Д-да. Кто вы?

— Вы меня не узнаете?

— О, Господи, мой кузен Эд Махони! А это моя жена Аня, это мистер и миссис Бергерат. Помнишь Силью? Она всегда мечтала о высоком брюнете. Капитан оформил наши браки по пути с Осириса.

Махони кивнул:

— Я думал, что без чего-то подобного не обойдется.

— Но… но, черт возьми, где же ваша одежда? И почему все вокруг выглядят, как татуированные циркачки?

— А, это… Новый осирианский стиль, появился не так давно. Больше мы в жаркую погоду ничего не носим.

— Ик, — вырвалось у Чапмана. — Откуда появился?

— Кажется, благодаря нескольким ловким осирианцам, которые прибыли к нам с так называемой культурной миссией года несколько лет назад и начали с организации синдиката по рекламе на Земле своего нательного дизайна. Так что, судя по всему, вы теперь без работы.

— Как?!

— Именно так. Нетти Гринфарб разорилась, и вся ее торговля летней одеждой закончилась. Последнее, что я о ней слышал, — будто она работает кем-то в правительстве. Но, может, вы попробуете свои силы в нательном бизнесе? Это настолько модно, насколько вы можете себе вообще вообразить, и я могу постараться найти местечки для тебя и твоих друзей. Вы летите со мной в Лос-Анджелес?

Они безропотно последовали за ним.

А НУ, ВПЕРЕД, ТЕЛЯТКИ!

Дариус Мехмед Коши посмотрел на сидевшего напротив толстяка — круглого, как висевшие на стене на его головой часы, которые, впрочем, были заметно симпатичнее этого борова. До прибытия в космопорт Урана корабля с Земли оставалось три часа. А с ним — девять шансов из десяти — следовало ждать и ордера на арест Дариуса Коши.

Три часа — и за это время надо было как-то обработать толстяка, чтобы самому покинуть Солнечную систему. То есть просто убежать — туда, где Дариусу не будут вставлять палки в колеса, а его таланты окажутся востребованы. А самое главное — чтобы туда не присылали то и дело прокурорские повестки, как на Земле, — по крайней мере за такие незначительные нарушения закона, как получение кредитов для новой компании, которая будет разводить на Марсе ганешанских птиц.

Стрелки часов глаз не радовали, и Морис Глоппенхеймер — тоже. Толстый, как боров, он к тому же самозабвенно нес всякую чушь. Слово «жлоб» именно для таких придумали. Под ногтями у него скопилась грязь — Коши мельком взглянул на свои тщательно ухоженные пальцы, — а дыхание было тяжелым и несвежим.

Но досаднее всего, что этот боров отмахнулся от планов Коши. Дариус даже пожалел, что завел об этом речь, и подумал, что толстяк наверняка бы заинтересовался, если бы хоть иногда пользовался мозгами. Что же, зато можно было с чистой совестью считать себя единственным автором этой авантюры.

— Давай дальше, — протянул Коши с завораживающей улыбкой. Именно такая улыбка подвигла героиню известной сказки воскликнуть: «Какие у тебя большие зубы, бабушка!»

Но Глоппенхеймер не нуждался в поощрении — он и без того ни на секунду рта не закрывал. Его словно прорвало — точь-в-точь водопроводный кран с сорванной резьбой:

— …ну вот, когда я увидел это рекламное объявление о ранчо в баварских Альпах, навроде американских, чисто для забавы, то сказал себе: а у тебя, приятель, есть голова на плечах? А ты так не можешь? Сколько за свою жизнь просидел в киношке, смотря американские вестерны? А если поторчать месячишко на таком ранчо, да разузнать там все? Все ихние хитрости? А потом быстренько оттуда свалить?

— А куда? — спросил Коши. Он заинтересовался, но старался вытянуть информацию исподтишка, не вызывая подозрений.

— Типа не далеко не близко, на некислую планетку с людьми-человеками. И чтобы им никто в карман не заглядывал, если они делают дела по местным законам. Так что я решил вложить свои бабки в это дело. Только сначала вышел мне обломчик. На Марс и Венеру нечего и соваться. На Марсе мало воздуху, да и тамошние обитатели въедливые как комары. А на Венере жара несусветная, да и шевелить мозгами там вовсе некому. Поэтому я обратил свои взоры на Осирис, в системе Проциона. Там живут рептилии, но высоко цивилизованные, дружелюбные. У них самая что ни на есть рыночная экономика, да и побаловать они себя любят, за модой следят. Так что на Осирис и пошлепаю, как только соберу все материалы.

— Что за материалы? — Коши закурил сигарету.

— А? Ковбойские костюмы — старые американские. Знаю, что вся эта костюмерия — чушь собачья. Никогда никакие ковбои своих коров такими выряженными не пасли. Однажды довелось побывать на ранчо в Техасе. Так они там чуть не в белых костюмах расхаживаю по стойлам со всякими приборчиками да термометрами, чтобы своей живности температуру мерить. Но бизнес есть бизнес. Я же бабки хочу вкладывать в ранчо-развлекаловку. Мне рассказывали, что это даже в Японии проходило. Устраивали там какие-то дзу-дзу ранчо.

Но вернемся к материалам. Лассо, например. Древний однозарядный револьвер — вроде тех, что в музеях лежат. Учебные пособия насчет жизни на Диком Западе. Книжечки-романчики душещипательные. Гитара, банджо или чего там у них было, чтобы петь ночью у костерка. Короче, поехал на ранчо, купил материалы…

— А как в системе Проциона с обменом валюты? То есть наших денег на местные? — поинтересовался Коши.

Глоппенхеймер громко рыгнул.

— Меняй сколько влезет. Одна их деньга на один доллар Всемирной Федерации. Только надо найти местного жучка-спонсора. Чтобы типа он все делал, а как бы за его спиной. Так на этих планетах принято. А то начнут вопить: «Землянин эксплуатирует нас, разорвем это чудовище на куски!»

— И у тебя все с собой, материалы то есть?

— А то как? Эй, официант! — рявкнул Глоппенхеймер. — Повторить! И одна нога здесь — другая там. Уловил?

Коши улыбнулся и промолвил:

— Запишите на мой счет. — Его план начал обретать реальные очертания. А если все пойдет хорошо, что все расходы на этого дуралея оправдаются сторицей.

После еще трех стаканов голова Глоппенхеймера начала падать набок, а глаза закрываться. Коши сказал:

— Позвольте мне проводить вас до комнаты, герр Глоппенхеймер.

— Ка-арошо, — пробубнил Глоппенхеймер. — Ты настоящий друг. Напомни мне, чтобы настроил свои часы на звонок. Мой корабль скоро улетает. Ja[93], не надо было столько пить. Моя третья жена всегда говорила… — И толстяк начал всхлипывать — скорее всего вспомним о своей третьей жене.

Они зигзагами прошли между пассажиров, отскакивая от одной стенки к другой подобно живым бильярдным шарам, пока наконец не добрались до каюты Глоппенхеймера. Она находилась через одну каюту от той, что занимал Коши в этом подземном кроличьем загончике для транзитных пассажиров. (На Нептуне и Плутоне были похожие космопорты; Уран служил пересадочным узлом для полетов к системам Проциона и Сириуса, потому что только он находился в нужной стороне Солнечной системы.)

Глоппенхеймер упал на свою койку и захрапел как работающая пилорама, едва его голова коснулась подушки.

С удовлетворением убедившись, что толстяк не реагирует ни на какие толчки, Коши осмотрел его документы и бумажник. Потом вытащил из кармана спящего ключи и открыл стоящий у двери шкаф. В нем висели ковбойские шмотки и прочие причиндалы. Деловой костюм Глоппенхеймера лежал в чемодане, и размерами и внешним видом как две капли воды похожем на чемодан самого Коши. Вот удача! Аллах и правда решил его вознаградить за ежедневные молитвы!

Коши несколько минут внимательно осматривал паспорт Глоппенхеймера.

Наконец он тихонько вышел и вернулся к себе в каюту, взял свой чемодан и осторожно выглянул за дверь. Каюту между ним и Глоппенхеймером занимал восьминогий обитатель Изиды. Словно кому-то в голову взбрело скрестить слона и таксу, а в результате появилось на свет это чудище. Обычно изидяне держали двери своих кают закрытыми, чтобы насладиться повышенным давлением их родной планеты. И неожиданное появление его в коридоре было маловероятным. Но все равно надо было соблюдать осторожность.

Коши прислушался. Из каюты изидянина, приглушенное дверью, доносилось тихое позвянивание. Звуки издавало какое-то воспроизводящее устройство в каюте — ее обитатель был меломаном. Инструментами для такой музыки были маленькие молоточки. Изидяне держали их в своих хоботках и ударяли ими по кусочкам дерева разного размера и формы. Получались какие-то ультра-кубинские ритмы, а слышный и в коридоре храп Глоппенхеймера не добавлял им благозвучия.

Коши быстренько отнес свой чемодан в каюту Глоппенхеймера и, убедившись, что толстяк по-прежнему спит как убитый, открыл его. Он достал из потайного отделения в двойном дне набор ручек, чернильниц, штемпелей, гравировального инструмента и кое-что еще, обычно не входящее в багаж законопослушного пассажира. На стол легли также несколько паспортов с отпечатками пальцев и фото Коши, но без каких-либо записей в них.

Коши напечатал по буквам в нужном месте «Морис Вольфганг Глоппенхеймер» так, чтобы строка выглядела как машинописная. Потом он несколько раз для пробы расписался за Коши на клочке бумаги и поставил подпись в паспорте.

Он снова посмотрел на паспорт Глоппенхеймера. Если еще самого толстяка снабдить документом на имя Дариуса Мехмеда Коши, чтобы толстяк им пользовался! Но такой трюк был ему не по силам. Правда, он все-таки сделал кое-что получше… Напечатал для Глоппенхеймера, на свое собственное имя, идентификационную карточку, на бразильско-португальском космоязыке:

Временное удостоверение

Выдано взамен утерянного паспорта

Подлежит замене на новый паспорт

Потом он взял небольшую полоску ткани, наподобие той, которой был покрыт его чемодан, и пробежался по ней своими штемпелями. В результате на полоске появились золотистые буквы «М. В. Г.». Потом он продавил на обивке вокруг собственных инициалов контур такой же полоски, отодрал этот кусочек материи и приклеил на его место новые инициалы. Затем он заклеил полоской с буквами «Д. М. К.» инициалы на чемодане Глоппенхеймера, причем так аккуратно, что, даже присмотревшись повнимательнее, нельзя было обнаружить подмены.

После этого Коши тщательно обследовал всю одежду толстяка и убедился, что на ней нигде нет его инициалов или еще каких-то подобных пометок. Покончив со всем этим, он поменял свой и Глоппенхеймера бумажники, сначала просмотрев в обоих все документы, кредитные карточки, билеты и тому подобное. Свой паспорт и другие идентификационные документы на имя Дариуса Коши он оставил у себя и положил их в тайник под двойным дном в своем чемодане. Особенно его обрадовал билет до Осириса, потому что у самого у него денег оставалось совсем мало.

Забирая у немца все бумаги, Коши почувствовал угрызения совести, потому обычно считал своим долгом не опускаться до обычного воровства. Чтобы немного успокоить себя, он решил во что бы то ни стало в свое время рассчитаться с Глоппенхеймером — когда это не будет для него опасным или неудобным. Решил он это, когда попал в чрезвычайные обстоятельства и ему пришлось изменить своим и так не слишком твердым нравственным принципам. Тем не менее этим благим намерениям не было суждено хоть когда-либо осуществиться.

Но в любом случае — человек ведь должен как-то бороться за свои права?

Агент по пассажирским перевозкам компании «Вигенс Интерпланетарис» поднял глаза на стоявшего перед ним человека — одного из последних, прибывших с Земли на корабле «Антигонос».

— Que quer vocк, senhor?[94] — спросил чиновник.

— Прошу прощения, — сказал человек на безукоризненном португальском, — но я — Морис Глоппенхеймер, направляюсь с Земли на Осирис, и у меня каюта номер девять в отделении для транзитных пассажиров.

Чиновник слегка призадумался. Ну и дела! Глоппенхеймер совсем недавно подходил к нему. И это был громкоголосый толстяк-блондин, говоривший с сильным немецким акцентом, а сейчас перед ним стоял стройный элегантный брюнет, к тому же совсем молодой. Нет, похоже, он все-таки перепутал их фамилии.

— Один из моих попутчиков, — продолжил Коши, — потерял сознание прямо напротив моей двери. В не займетесь этим беднягой?

— А вы не знаете, кто это? — Чиновник поднялся со своего стула.

— Сам он называл себя Дариус Коши. Мы с ним сидели и выпивали в баре, и он почувствовал себя неважно, извинился и ушел. А потом я обнаружил его у своей двери.

В этот момент дверь за спиной чиновника открылась, и на пороге появился начальник службы безопасности космопорта. Он прошептал что-то на ухо своему подчиненному. Потом оба они внимательно посмотрели на Коши. Чиновник рангом пониже сказал:

— Тысяча благодарностей вам, синьор. Мы получили сообщение, что этого человека очень хотят видеть на Земле. С «Кеплером» нам прислали ордер на его арест. Если бы не вы, он мог улететь на «Качоейре» до того, как мы приняли меря к его задержанию.

— Хорошо, что напомнили! — воскликнул Коши. — Через пятнадцать минут мне надо быть на «Качоейре»! Atй а vista![95]

Еще через несколько минут в коридоре прошли мимо друг друга две небольшие процессии. Одна состояла из носильщика, который вез на тележке с электродвигателем багаж Глоппенхеймера и чемодан Коши, шедшего рядом. Другая включала трех полицейских компании «Вигенс» и спотыкающегося Глоппенхеймера. Он был еще совсем не в себе, ругался и то и дело повторял:

— Aber, ich bin doch nicht dieser Koshay! Ich habe von dem Kerl niemals gehцrt![96]

Служащие компании «Вигенс» по-немецки не понимали и не обращали внимания на его бормотание никакого внимания. Коши благословил судьбу, что удержался и не сказал Глоппенхеймеру своего имени. Кто знает, к чему бы это привело… А так — на нет и суда нет.

Шесть месяцев спустя — как он сам чувствовал время — Дариус Коши, все еще называвший себя Морисом В. Глоппенхеймером, сидел, или лучше сказать примостился, на встрече с тремя важными чиновниками Сереф Акха на Осирисе. Сами осирианцы объяснили, что боятся собственной импульсивности и поэтому всегда организуют для решения сколь-нибудь важных вопросов комитеты. Чиновники походили на маленьких двуногих динозавров, и были на голову выше человека.

— Нет, — твердо заявил Коши на языке ша-акфи — настолько беглом, насколько он мог быть таковым у землянина, с его голосовыми связками. — Я не буду оформлять сотрудничество со всеми вами. А создам акционерное общество только с тем, кто предложит мне лучшие условия. Что вы можете предложить?

Три ша-акфи недобро, как шекспировские ведьмы, посмотрели на Коши, а потом друг на друга. Они возбужденно заклекотали, их раздвоенные язычки так и мелькали. Один, по имени Шиширхе, с серебристо переливающейся чешуей, сказал:

— Вы хотите сказать, это будет тот, кто оставит вам большую долю акций?

— Совершенно верно.

Ша-акфи прекрасно знали всю финансовую кухню. Гостям их экономика напоминала дикий капитализм конца XIX века на Земле.

Ятасия, с раскрашенной в черно-красные цвета чешуей, подпрыгнул и стал расхаживать взад-вперед на своих птичьих ногах:

— Какой неожиданный поворот! Когда я представлял вас этому достопочтенному комитету, мне все виделось по-другому. Я думал, что каждый из нас получит четверть акций, как принято в таких случаях.

— Прошу прощения, если меня неправильно поняли, но мои условия именно таковы. Если они вас не устраивают, я найду других достойных господ, которые могли бы стать моими компаньонами.

— Нечестная игра! — воскликнул Ятасия. — Этот монстр пытается нас поссорить. Мы все должны отказаться от сотрудничества с ним!

— Ну? — спросил Коши, глядя ну двух других осирианцев.

Шиширхе, немного помявшись, сказал:

— Предлагаю тридцать процентов.

— Что? — вскричал Ятасия. — Уважаемый коллега, вы меня поражаете. До сего дня ваша порядочность не вызывала у меня сомнений. Но я не позволю вам вывести меня из игры. Сорок процентов!

Коши посмотрел на третьего осирианца, Фессахена, с оранжево-зелено-голубой чешуей. Тот отрицательно помотал в воздухе своими когтистыми лапами:

— Я в этом не участвую. У меня и других дел хватает. А ты, Шиширхе?

— Сорок пять, — сказал Шиширхе.

— Сорок девять, — прошипел Ятасия.

— Пятьдесят, — сказал Шиширхе.

— Пятьдесят два, — яростно взвизгнул Ятасия.

Фессахен попытался вмешаться:

— Ты с ума сошел, Ятасия. Так землянин получит контроль над акционерным обществом!

— Знаю. Но наши законы будут защищать мои интересы, а он в любом случае лучше знает, как вести бизнес.

— Пятьдесят пять, — сказал Шиширхе.

(Коши все это время был на грани отчаяния. Перевести цифры из восьмеричной осирианской в земную десятеричную систему счисления было ох как непросто. Земным ста процентам соответствовали шестьдесят четыре местных. Ша-акфи тоже старались приноровиться к землянину, и когда Шиширхе говорил «пятьдесят» процентов, это значило «тридцать два» осирианских.)

Ятасия поерзал, схватил свой портфель и выбросил его в окно. Трах!

— Меня предали! Оскорбили! — он подпрыгнул от ярости и взвизгнул, словно расстроенная каллиопа. — Я никогда не буду вести бизнес с таким расчетливым дельцом, как вы, мистер Глоппенхеймер! Вы не только бездушны, но хуже того, это нисколько не стыдитесь этого обстоятельства. И вас двоих я стыжусь за то, что вы меня не остановили! Вы ничем не лучше его! Всего хорошего, уважаемые господа!

Фессахен сказал:

— Прошу прощения за моего коллегу, мистер Глоппенхеймер. Он такой вспыльчивый. И не могу сказать, что вы дали ему достаточный повод для такой вспышки. Прошу меня извинить, я оставляю вас, чтобы вы обсудили все детали вашей сделки. Мне предстоит провести ревизию на нашем новом мусороперерабатывающем заводе.

— Прошу сюда, — сказал Шиширхе Коши, отодвигая в сторону тяжелую кожаную занавеску в чем-то вроде дверного проема. Это был выход из помещения для переговоров. Самих дверей осирианцы не делали, опасаясь прищемить хвосты, которыми они поддерживали равновесие.

Коши устал от перепалки и был рад усесться на подобие подушки в кабинете Шиширхе.

— Во-первых, — сказал он, — мне нужен подходящий участок земли.

— Это можно устроить, — сказал Шиширхе. — У меня есть большая территория в нескольких сфисфи от Сереф Акха. Что еще?

— Я хочу познакомиться с несколькими производителями текстиля, которые могут выпускать ковбойскую одежду по моим образцам. Конечно, с необходимыми модификациями, чтобы ее могли носить ша-акфи.

— Думаю, и это можно будет сделать, хотя мы и никогда не прикрываем свои тела материей, как земляне. Но у нас есть хорошие специалисты.

— И наконец, существует ли у вас законы, для обеспечения монополии тому, кто что-то изобрел или реализует плодотворную идею? То, что у нас на Земле называется патентованием?

— Понимаю, что вы имеете в виду. На все виды нового бизнеса у нас выдается сроком на год эксклюзивная лицензия.

Эта цифра сперва несколько разочаровала Коши. Но потом он вспомнил, что один осирианский год равняется шести земным.

Через год, по земному времени, Коши сидел в доме у себя на ранчо и ждал возвращения своих клиентов-пижонов. Они три дня были в походе и осматривали водопад Фиасениц. Дариус немного беспокоился: он впервые остался во время такого путешествия один дома и надеялся, что его помощник Хакхисе все сделает как следует. Конечно, он бы непременно с ними пошел, если бы не поранился днем раньше в плавательном бассейне. Приятель одного из его клиентов привел своего сына и настоял, чтобы Коши дал этому подростку урок плавания, о чем на этой почти сухой планете никто не слышал. Динозаврик-осирианец испугался и исцарапал своего наставника острыми когтями.

Этот случай напомнил Коши ужасную историю, когда недоделанный ковбой Сифирхаш пытался соблазнить дочку некоего профессора астрономии. Или не самого профессора, а одного из группы мужей этой семьи. (Традиции ша-акфи в этом смысле сильно отличались от земных. В семье было несколько мужей, и никого не интересовало, кто был на самом деле биологическим родителем ребенка. Но в то же время ша-акфи, по крайней мере в провинции, были в чем-то ревнивее землян.) Одно утешало Коши: ему лично в связи с этим никакие наскоки со стороны доброжелательных, но вспыльчивых рептилий не угрожали.

Или все-таки угрожали? У одного из местных чинуш была подружка, Афасия. С ней Коши познакомил Шиширхе. Дочку таких высокопоставленных родителей ему волей-неволей приходилось всячески обхаживать. Поэтому она почти безвылазно торчала на ранчо. И тем охотнее Коши отказался участвовать в походе сам — чтобы наконец избавиться от своей подопечной.

Автомобильный гудок заставил его оторваться от своего виски с содовой и льдом. Небольшая платформа на колесах, с поручнями и перилами, остановилась у дверей дома. Ручной лхехе, бегавший на цепи перед входом в дом, свистнул в знак того, что это не чужие, и вошел партнер Коши Шиширхе.

— Здравствуйте, коллега, — сказал осирианец, сняв похожую на бочку шляпу и швырнув ее через всю комнату так, что она опустилась точно на один из рогов прибитого к стене черепа сассихиха. На шее Шиширхе красовался цветной платок, а на когтистых лапах у него была пара украшенных вышивкой ковбойских сапожек с большими шпорами — наподобие тех, что носили Коши и гостившие у него бездельники.

— Привет-привет, — ответил Коши. — Выпьешь? Как там наш банковский счет?

— Спасибо. — Шиширхе занялся приготовлением для себя коктейля в местном сосуде, напоминавшем бутыль для масла с длинным горлышком. — Со счетом все в порядке. Через несколько дней со всеми долгами рассчитаемся.

Коши весь просиял при мысли, что к ним наконец потекут денежки.

— Еще какие-нибудь проблемы с профессором?

— Ничего подобного. Как только этот наш ковбой женился на его дочке, профессор с помощью своих связей тут же устроил парня ассистентом на факультет физики. У нее и так уже было двое мужей, а в их семье еще одна жена, так что если первая кладка яиц появится раньше срока, никаких пересудов не будет. Как ты тут справляешься с Афасией?

— Тоже хорошо, кроме кое-каких нюансов. — И Коши рассказал о беспокойстве, которое ему доставляет прилипчивая молодуха.

Шиширхе поболтал в воздухе своим языком, что по-осириански означало усмешку:

— Если сама по себе эта мысль не покажется сумасбродной, можно подумать, что она… Впрочем, в любом случае тебе следует завести себе жену из своих соплеменниц, Глоппенхеймер. Если вам, землянам, вообще свойственно трепетное отношение к священным узам брака.

— Вроде свойственно. Надо будет попробовать. У меня есть знакомые женщины среди поселенцев нашей земной колонии в Сереф Акхе.

— Между прочим, похоже, у нас тут скоро появится конкурент.

— Как это? — резко выпрямился Коши.

— Недавно прилетел один землянин и установил деловые контакты с моим коллегой Ятасией. Его зовут… — Ша-акфи напрягся, выговаривая труднопроизносимые звуки. — Дариус Коши.

— Что?!

Коши чуть не подскочил на стуле от негодования. Мерзкий самозванец! Как он посмел присвоить себе его имя?! Нет, это ему даром не пройдет! Ну а сам-то? Разве не сделал то же самое?

— Этот Коши такой толстый, со светлыми волосами? — спросил он.

— Именно так.

— А каким бизнесов он собирается заниматься?

— Хочет устроить что-то вроде охотничьего клуба. Не знаю деталей, хотя у нас патент немного другой.

Коши призадумался. Нет, за этим парнем нужен глаз да глаз! От него можно ждать чего угодно. Должно быть вырвался из той ловушки, которую я ему приготовил, и помчался по моим следам, взяв мое имя.

Шиширхе сказал:

— Если позволишь, я пойду окунусь разок в бассейн.

— Что, наконец решил научиться плавать?

— Хочешь сказать, чтобы я зашел на глубину, где воды выше головы? О, ужас, ни за что! Такие смертоубийственные забавы для тех, кто помоложе. Между прочим, кое-кому в Сереф Акхе не нравится, что ты ввел у нас моду на такой странный спорт. Говорят, что вода смывает нашу краску и не вполне прилично появляться неокрашенными в общественных местах. Хотя, думаю, ничего серьезного… — Он влил в себя остатки коктейля и вышел.

Коши снова наполнил свой стакан и погрузился в тревожные размышления. Но скоро снаружи послышался топот — это туристы возвращались из похода сидя верхом на своих ахеахи. Эти животные были чем-то средним между длинноногими ящерицами и небольшими бронтозаврами, и были для ша-акфи тем же, чем в свое время лошади для землян.

Коши держал ахеахи в качестве «лошадей», а «крупным рогатым скотом» у него были эфефаны — большие рогатые рептилии, вроде земных трицератопсов, трехрогих динозавров. На Осирисе мясо эфефанов использовали в пищу. Мало-помалу он устанавливал на своем ранчо земные порядки. Однако ша-акфи яростно возражали против клеймения — говорили, что это жестоко, и эфефанов продолжали помечать по-старому, раскрашивая по трафарету.

Туристы-фраера ввалились в дом и, шипя, рассказывали о своем восхитительном путешествии. Самая маленькая осирианка подскочила к Коши, хлопая своими ковбойскими гетрами. Это была Афасия. Она зашипела-затараторила:

— О, дорогой мистер Глоппехеймер! — Она произнесла это как «Лхафенхеймен». — Мы так замечательно провели время, но нам было так скучно без вас! — Она сорвала свою шляпу, которая держалась у нее на гребешке только благодаря эластичной ленте. — Но я решили еще немного погостить у вас на ранчо! Мы потанцуем сегодня вечером еще раз во дворе? В последний раз это было восхитительно, хотя мы все и смешались в кучу и сильно толкались. Почему бы вам сегодня не оставить Хакхисе заниматься делами, пока вы будете танцевать с нами? Вы никогда еще не танцевали, а я уверена, что у вас хорошо получится. Вы не сочтете за невежливость и навязчивость, если я попрошу вас быть моим партнером? Остальные осирианки лопнут от зависти! Кроме того, я единственная из них, кто не выше вас ростом. Бедные земляне! Вы такие хорошие! Но какое унижение вы, наверное, испытываете из-за вашего низкого роста и этой ужасной светло-розовой кожи.

…Ой, мне не следовало вам напоминать, какие вы маленькие, да? А после вы возьмете свою гитару и споете нам прекрасную песню «А ну, вперед, мои песики». Вы всегда так понукаете ахеахи, когда сидите в седле. Хотя я немножко запуталась. Если певец, предположительно, едет верхом, почему он говорит о «песиках», хотя я всегда думала, что это маленькие домашние животные, которых на вашей планете держат для развлечения, а не используют в пищу[97]?

Следующие несколько дней на ранчо ничего примечательного не произошло, только одного постояльца боднул рогом эфефан, которого тот, забавы ради, сладострастно и упрямо дразнил. Коши задумал устроить для своих клиентов развлекательную вылазку, чтобы продемонстрировать им ковбойскую выучку, — всего на один день, туда и обратно. (Он сначала подумывал, не инсценировать ли что-то вроде столкновения с индейцами, но отказался от этой затеи — слишком сложно. К тому же Хакуси в своей боевой шляпе с перьями и так выглядел впечатляюще.)

Афасия все время вертелась рядом. Когда он попытался отправить ее покататься верхом на ахеахи, она сказала:

— О, но вы так восхитительны, дорогой мистер Глоппенхеймер! Расскажите мне побольше о Земле. О, скоро моя дядя устроит мне тур в Солнечную систему, как моей троюродной сестре Аххас в прошлом году! Как честный политик, он не мог позволить сразу…

Коши все сильнее снедали подозрения. Неужели это существо в него влюбилось? Тогда надо все распродавать и делать ноги отсюда. Но куда? Ордер на арест все еще ждал его в Солнечной системе. А без хотя бы короткой остановки на одной из ее планет невозможно добраться до системы Центавра, где у него были хорошие связи. С Осириса корабли местных компаний летали только в сторону Солнца, и даже у «Вигенс Интерпланетарис» не было прямых рейсов из группы Процион-Сириус к группе Центавра. Да и накладными были такие путешествия — он мог снова, как когда-то попав на Осирис, оказаться без гроша в кармане.

А как другие галактические направления? На Сириусе IX жили существа наподобие ша-акфи, но у них была организация жизни, как в муравейнике, настоящий социализм, и настоящему предпринимателю там было делать нечего.

Коши спросил Афасию:

— Ты завтра пойдешь в поход?

— А вы пойдете или нет?

— Да, пойду.

— Тогда и я, обязательно. Не могу же не посмотреть, как вы бросаете лассо и стреляете. Где вы всему этому научились?

— О, бросать лассо — на Вишну, среди дзлиери, а стрелять умел еще когда был мальчишкой на своей родной Земле. Но этот револьвер годится только на роль пугача, толку от него мало. В сравнении с современным оружием это такая безделушка, что с его помощью легче поразить жертву рукояткой, чем выстрелом.

— А можно мне посмотреть, как он действует?

— Конечно. Оттягиваешь назад большим пальцем вот этот курок и смотришь через эту маленькую зарубку. Но осторожно, а то…

Ба-бах!

Кольт подпрыгнул в руке ша-акфи как взбрыкнувшая ахеахи и выплюнул язычок желтого пламени. Коши мог поклясться, что почувствовал пролетевшую совсем рядом пулю. Он убрал револьвер обратно в кобуру.

— А теперь посмотри на эту дырку в крыше! Уважаемая юная леди, не играй так с техникой, в которой ничего не понимаешь. Так ты можешь убить одного из нас.

— Прошу прощения, мистер Глоппенхеймер, но я не знала, что он заряжен. Что я могу для вас сделать? Может, починить крышу? Или дайте мне ваши сапоги, я их начищу.

Коши с трудом сдержал усмешку:

— Самым полезным будет — если ты оставишь меня ненадолго в покое. Мне надо подготовить новую заявку для наших поставщиков.

Она тихонько удалилась.

Компания осирианцев-«ковбоев» отправилась в поход, разряженная в одежды в стиле «вестерн». Скоро большинство из туристов-бездельников спешились, а Коши, оставаясь в седле на своей ахеахи, раздавал команды. Афасия не отставала от него ни на шаг, и ветер колыхал поля ее шляпы. На своих голосистых рептилий Коши сердито покрикивал, но про себя сделал вывод, что гонять туда-сюда забавы ряди эфефанов-коров нет никакого смысла. От таких походов они только теряют сотни килограммов живого веса.

Наконец стало сбилось в тесную кучу. Быки стали кругом, выставив наружу рога. Теперь надо было как-то заставить их двигаться в нужном направлении…

Внезапно над холмами пронесся странный звук — словно звук серебряного охотничьего рожка. Чешуйчатые пастухи завертели головами в разные стороны.

Потом из-за ближайшего возвышения выскочила какая-то рептилия и помчалась к ним. Как-бы-ковбои испуганно зашипели и бросились врассыпную. Это была тиасфа — дикая ящерица длиной около метра, с большими торчащими ушами.

Коши повернулся в седле на шум и услышал голос Афасии:

— Поймайте ее, мистер Глоппенхеймер!

Неплохая мысль, подумал Коши, запасшийся на такой случай хорошей веревкой. Он сделал петлю для лассо и развернул свою ахеахи. В ее бока вонзились большие колесики его шпор, и она галопом поскакала в сторону тиасфы. Коши подался вперед, размахивая своим арканом.

Лассо взлетело вверх, развилось по дуге и упало на голову ящерицы. Коши осадил свою ахеахи, чтобы затянуть петлю и начал подтягивать веревку к себе.

Тиасфа царапалась лапами о землю и делала дикие прыжки, один раз пролетев под ногами ахеахи. Когда Коши смотал часть веревки, тиасфа оттолкнулась задними лапами от земли, скакнула вперед и впилась зубами в ногу ахеахи.

Раздался громкий рев. Ахеахи стала на дыбы, а Коши от неожиданности упал назад — прямо на спину тиасфы.

— Ой-ё-ёй! — вскрикнул Коши, распрямляясь. Он приземлился на мягкое место, и Тиасфа куснула его. Потом ящерица бросилась прочь, волоча за собой Коши, который крепко держал лассо. Он изо всех сил упирался в землю каблуками, чтобы ее остановить.

Потом он осознал, что слышит приближающиеся голоса — шипение нескольких лхехе, крики множества сидящих в седлах ша-акфи и человеческие возгласы: «Э-ге-гей! Гип-гип! Йокс! Йокс!»

Они двигались к нему — сначала лхехе, дюжина или больше. Затем ахеахи с восседавшей на ней тушей Мориса Вольфганга Глоппенхеймера, с охотничьим рогом в руке, в черных кожаных сапогах, белых бриджах, красном фраке и высокой черной блестящей шляпе. За Глоппенхеймером расположились несколько ша-акфи в таких же нарядах, за исключением разве что белых штанов — учитывая длину их хвостов, это было неудивительно.

На этот раз «стадо» Коши разбежалось в разные стороны, несмотря на крики его новоиспеченных ковбоев. Испуганная тиасфа бегала кругами вокруг Коши, так что веревка обмоталась вокруг его ног, он потерял равновесие и сел на землю. Лхехе приближались к тиасфе и пленившему ее человеку, свистя, как пробитая батарея отопления.

Коши выхватил свой старый револьвер и крикнул по-английски:

— Пошли прочь! Уберите их, не то буду стрелять!

— Отпусти нашу лису, Schweinhund[98]! — прорычал Глоппенхеймер. — Отрежь свою веревку! Отпусти ее, говорю тебе!

Коши некогда было вступать в дискуссию, потому что на него бросились две лхехе с оскаленными зубами. Они были уже едва не в метре от него, когда он нажал на курок: «Банг! Банг!» Когда грохнул третий выстрел, лхехе прижали уши и бросились наутек по холмам и ложбинам. Тиасфа перекусила веревку и тоже куда-то скоренько уползла.

Едва Коши встал и немного пришел в себя, как к нему подскакал Глоппенхеймер и завопил:

— Ты что, мою охоту испортить? Моих гончих распугать, а? Мой паспорт и багаж украсть, а? Получай!

Кнут в его руки свистнул и со щелчком полоснул по плечу Коши. Его ожгло болью, он отскочил назад, но второй задел его по лицу и сбил с него ковбойскую шляпу. Глоппенхеймер подтянул к себе и приготовился к третьему удару.

«Банг!»

Даже не осознавая, что он делает, Коши выстрелил в своего противника. Но прицелиться толком ему не удалось, да и кольт 45-го калибра был старым. Поэтому он не попал по Глоппенхеймеру, а угодил в бедро ахеахи. Она взревела, подскочила и подбросила вверх Глоппенхеймера.

Не успел Великий Охотник коснуться земли, как раздалось резкое «Кррак!», и мускулы Коши свело судорогой. В руке одного из одетых в красное охотников появился электрошоковый пистолет. В воздухе возникло слабое фиолетовое свечение и жужжание от ионизации, потом снова раздалось «Кррак!» и вспыхнул голубой разряд. Револьвер выпал из руки Коши, и свет перед его глазами померк.

Он очнулся, сидя спиной к дереву. Юная Афасия хлопотала рядом. Воздух был на полнен свистящими голосами ша-акфи. Рептилии, одни в ковбойских, другие в блестящих черных шляпах, стояли там и сям небольшими группами и оживленно обсуждали происходящее. Настоящий Глоппенхеймер упал прямо на так называемый чертов куст, который немилосердно хлестал его своими шишками, пока он не уполз в сторону. Немец поднялся на ноги и с тоской смотрел на свою безнадежно измятую шляпу.

— Что случилось? — спросил Коши Афасию.

— А ты не узнал двух важных чиновников среди охотников? Телохранитель Ятасии послал в тебя заряд, чтобы ты не застрелил мистера Коши. С тобой все будет в порядке.

— Хочется надеяться, — пробормотал Коши, пробуя шевельнуть правой рукой.

К ним приблизился один ша-акфи. Полы его накидки разошлись в стороны, и Коши узнал чешуйчатую окраску Фессахена, самого важного чиновника Сереф Акха.

— Пришел в себя? — спросил осирианец. — Мы в мэрии решили предать тебя суду по обвинению в убийстве.

— Но за что?

— За то, что ты лишил жизни своего соплеменника-землянина.

— Он же не умер! — воскликнул Коши. — Посмотрите на него!

— Это не имеет значения. По осирианским законам достаточно и намерения, и неважно, насколько удалось его осуществить. Наше законодательство, да будет тебе известно, предоставляет нам достаточно широкие полномочия в наказании существ с других планет. Чтобы быть совсем честными, мы изменили наше законодательство так, чтобы оно как можно больше соответствовало законам вашего мира. В данном случае, речь идет о Западе Соединенных Штатов.

— Они тут ни при чем! — прервал его Коши. — Я уроженец Стамбула, в Турции!

— Нет, если твой образ жизни и мышления соответствует Запада США — мы тебя и считаем его жителем. Ну и нам хорошо известны пол книгам и земным фильмам его юридические традиции. Скорый полевой суд, без всяких адвокатов, а когда приговор вынесен, виновного вешают на ближайшем дереве.

— Эй! Может, так и было столетия назад, но сейчас все по-другому! Запад США так же цивилизован, как и другие места. Мне это хорошо известно, собственными глазами видел! Там есть водопровод и канализация, библиотеки…

— Звучит неправдоподобно, — сказал Фессахен. — Мы прочитали много книг, просмотрели немало фильмов и пришли к однозначному выводу. Будь Запад так цивилизован, как ты говоришь, об этом бы непременно говорилось в земной литературе.

— Шиширхе! — воскликнул Коши. — Сделай что-нибудь!

Шиширхе выехал из группы как-бы-ковбоев и развел в стороны когтистые лапы:

— Я пытался возражать, но мои доводы отвергли голосованием.

— Если ты готов, — сказал Фессахен, — мы…

— Я не готов! — завопил Коши, с трудом поднимаясь на ноги. — Я обращусь к земному послу! А почему вы не предали суду другого человека? Это он все начал!

— Сначала твоя очередь. Когда мы закончим с твоим делом, то займемся мистером Коши. Конечно, если тебя к тому времени не будет, вряд ли он будет осужден. Ты будешь соблюдать этикет, или нам придется тебя связать и заткнуть рот? Высокий суд сейчас начнет заседание, и всем присутствующим приказано соблюдать порядок. Прошу всех освободить место. Мистер Коши, — он показал на Глоппенхеймера, — вы, как главный свидетель обвинения, сядете на корточках здесь.

Коши осмотрелся. Револьвер у него отобрали, он был окружен, и даже преданная Афасия куда-то делась. Другие ша-акфи смотрели на него без враждебности или дружелюбия — только с любопытством. Хотя по бесстрастным чешуйчатым лицам трудно понять, что творится в головах у этих импульсивных особ.

Суд продолжался два часа. Постепенно выяснились все обстоятельства присвоения Коши имени Глоппенхеймера.

Фессахен сказал:

— Заседание окончено. Достопочтенный Шиширхе, как вы голосуете?

— Не виновен, — сказал деловой партнер Коши.

— Достопочтенный Ятасия, что скажете?

— Виновен! — воскликнул компаньон Глоппенхеймера.

— По-моему тоже, виновен, — сказал Фессахен. — Этим существам следует преподать хороший урок. Пусть не думают, что могут устанавливать у нас законы своего Дикого Запада. Таким образом, Глоппенхеймер… То есть Коши… Я приговариваю тебя к подвешиванию за шею на ближайшей ветке кхаффасеха до тех пор, пока ты не умрешь. На Диком Западе в таких случаях обвиняемого обычно сажали на его собственную лошадь с веревкой вокруг шеи, и подгоняли животное, чтобы когда они сойдет с места, преступник был удавлен. Нам следует, руководствуясь самыми лучшими сентиментальными чувствами, поступить точно так же. К тому же обвиняемый благодаря этому сможет вспомнить в свои последние минуты родную Землю. Верхом же сентиментальности будет, если мы воспользуемся его собственной веревкой.

Все ша-акфи возбужденно защебетали. Коши попытался вырваться, но его тут же схватили и связали ему за спиной руки.

— Ха, ха! — сказал Глоппенхеймер. — Я громко смеюсь! Мне сразу стало ясно, что тебе суждено быть повешенным, ты мерзавец. А раз ты так хорошо позаботился о моем имени и на нем числится большая часть акций твоего ранчо, я постараюсь оформить на них свою собственность. Ха!

Коши попросил:

— Дайте мне немного времени — я хочу поговорить с этим типом, а?

— Нет, — сказал Фессахен, хотя некоторые ша-акфи по поводу этого предложения одобрительно засвистели. Они посадили Коши верхом на ахеахи, захлестнули шею веревкой, а другой ее конец перекинули через толстую ветку. Один из них наступил на него.

— Прощай, мой партнер, — сказал Шиширхе. Мне очень жаль, что наше сотрудничество заканчивается именно так. Будь это в моих силах — непременно бы тебе помог.

— Твоя жалость даже не в половину моей, — сказал Коши.

Фессахен отдал приказание:

— Когда я скажу: «Вперед», стеганите его ахеахи. Вперед!

Щелкнул кнут, ахеахи скакнула, и веревка сдернула Коши с ее спины. Так как падение его не было достаточно длинным, а ша-акфи не успели поднатореть в казнях через повешение, ему было умирать от медленного удушья, а не от моментального перелома шеи. Он стал вращаться, бешено суча ногами.

Толпа ша-акфи так увлеклась, что никто не заметил совершившего рядом посадку вертолета. Его лопасти еще вращались, когда из него вылезли два ша-акфи. На шее у каждого красовался отличительный знак полицейского, а по бокам висели электрошоковые пистолеты. Первым делом они бросились к дереву и перерезали веревку. Полубесчувственный Коши упал на землю. Шум в его ушах стал постепенно стихать, и он почувствовал, что шнур, стягивавший его запястья, тоже перерезан.

Фессахен воскликнул:

— С каких это пор провинциальная префектура стала посылать своих сотрудников, чтобы они воспрепятствовали исполнению законных решений муниципального суда?

Одни из вновь прибывших ша-акфи сказал:

— Никакие это не законные решения, потому что Ятасия был деловым партнером потерпевшего и у него есть своя заинтересованность в этом деле. Мне рассказали, так называемое правосудие здесь вершилось и с другими вопиющими ошибками. В любом случае дело будет передано в местный Апелляционный суд.

Толпа одобрительно зашумела. Даже прежний приговор вызвал меньше эмоций.

Шея у Коши жутко ныла. Превозмогая боль, он прохрипел своим спасителям:

— Как это вам удалось прибыть как раз вовремя?

Один из полицейских объяснил:

— Одна из ваших постоялиц, Афасия, поскакала на ранчо и позвонила оттуда своему дяде, инспектору Эяише. Он приказал нам остановить казня по тем основаниям, о которых я сказал раньше. Вы можете стоять, землянин?

— Думаю, да.

— Остановите их! — крикнул Фессахен, и полицейские бросились вперед. Глоппенхеймер взял большой камень и двинулся к Коши, который поднял с земли толстый сук и ждал своего противника, и у обоих яростно сверкали глаза.

Коши посадили в тюрьму Сереф Акха. Афасия и Шиширхе навестили его в камере. Осирианка сказала:

— Они решили вас обоих депортировать, дорогой… дорогой мистер Глоппен… То есть я имела в виду, мистер Коши. Моя печень будет разбита от горя.

— Полагаю, ничего хуже не придумаешь. В любом случае, спасибо за спасение моей жизни. Хоть она и гроша ломаного не стоит.

— Не за что. О, если бы вашу душу перенести в тело ша-акфи, вместо нынешнего отвратительного чудовища! Хотя я несу полную чушь. Этого никогда не будет. — Она подалась вперед, высунула свой раздвоенный язычок и коснулась им в осирианском поцелуе щеки Коши. — Прощайте! Я ухожу, пока могу сдерживать эмоции и сохранять остатки женского достоинства!

Коши проводил ее взглядом. При этом на душе у него немного полегчало.

Шиширхе сказал:

— Бедная девочка! Как это сентиментально! Словно в земной сказке про красавицу и чудовище! Что касается вас, мой уважаемый партнер, вас завтра отправят рейсов номер 36 на Нептун.

— А как насчет денег за ранчо? Мне что-нибудь причитается?

— Весьма сожалею, но ваша доля будет конфискована в местную казну.

— Ладно. По крайней мере я никогда больше не увижу этого борова Глоппенхеймера — полагаю, он испытывает по отношению ко мне те же чувства. Худшее наказание — снова оказаться с ним в одной комнате…

— Ох-хо-хо, — вздохнул Шиширхе. — Как мне ни жаль об этом говорить, но именно так и будет. На корабле, следующем рейсом 36, только одна каюта для неосирианских пассажиров, и вам обоим придется провести в ней весь полет. Но не надо так расстраиваться. Придется потерпеть всего пол земных года. Позвольте пожелать вам приятного путешествия!

ЗУБЫ ИНСПЕКТОРА ФИСЕСАКИ

Осирианского посла ждали с минуты на минуту. Председатель Правительства Земли Чагас сидел с подобающей случаю застывшей улыбкой на лице, усилием воли сдерживая дрожь в руках. По другую сторону огромного стола, весь в клубах табачного дыма, расположился Ву, первый помощник Чагаса, а рядом с ним — министр внешних сношений Эванс. Чтобы скоротать время, он подтачивал ногти маникюрной пилкой, и ее тихий скрежет слегка нервировал председателя. Однако Чагас никак не обнаруживал своего раздражения. Невозмутимость была одним из тех его достоинств, за которые он и получал свою отнюдь не скромную зарплату. На гладко выбритые черепа этой троицы были надеты серебристые шлемы, поблескивавшие в льющемся откуда-то сверху свете.

Чагас вздохнул:

— До чего же надоело ходить с бритой черепушкой! Не терпится снова начать отращивать волосы, как все нормальные люди.

— Толку-то, дорогуша? — усмехнулся Ву. — С вашей шевелюрой… Как говорят в таких случаях: «Те же яйца, только вид сбоку»!

Эванс отложил свою пилку и изрек:

— Джентльмены, когда сто лет назад я был совсем юн, то нередко задумывался: каково это — быть участником великих исторических событий? Одно из них вот-вот произойдет, и мне немного странно осознавать, что я всего лишь Джефферсон Эванс, а не Наполеон или Цезарь. — Он бросил взгляд на свои ногти. — Как жаль, что мы не очень-то хорошо знаем психологию осирианцев!..

— Да будут тебе нести свою обычную ерунду! Тоже мне, неопаретанин[99] нашелся! — прервал его Ву. — Словно для них и впрямь имеют значение какие-то сантименты. Нужно лишь раскусить того, кто предстанет перед нами, — как кнопочку нажать. Главное для них — практическая польза, а иначе бы они не научились независимо от нас летать в космос. Их интересует только экономическая выгода, и ничего больше.

— Неомарксистское словоблудие! — взорвался Эванс. — Без сомнения, они практичны. Но и — подвержены эмоциям, даже капризны, как и мы. Здесь нет никакого противоречия.

— Как раз есть! — завелся в ответ Ву. Бытие определяет сознание, а не наоборот…

— Умоляю, прекратите! — вмешался Чагас. — Обязательно вам надо углубиться в отвлеченные рассуждения. Если вас вовремя не остановить, вы можете дойти до драки из-за какой-то ерунды! Слава Богу, я человек простой, стараюсь исполнять свои обязанности и не забиваю себе голову всякой социологией. Если он примет наши предложения, парламент тут же ратифицирует договор, и у нас будет Межпланетный совет для поддержания мира. Буде же он займет жесткую позицию — а есть мнение, что за этим его сюда и послали, — ратификации нам не видеть как своих ушей. Тогда у нас и у них останется своя верховная власть, а история бедной старушки-Земли снова покатится по тому же кругу.

— Накликаете беду, шеф, — сказал Ву. — Никаких серьезных разногласий между нашей Солнечной системой и их Проционом[100] нет. Да если бы и были — вести войну на таком расстоянии друг от друга просто невыгодно экономически. Пусть у осирианцев и рыночная экономика, как на родине Эванса…

— А кто сказал, что войны всегда приносят экономическую выгоду? — возразил Эванс. — Ничего не слышал о крестовых походах? Или о войне за одну несчастную свинью?

— Ты имеешь в виду войну, которую некоторые слезливые историки, которые слыхом не слыхивали ни о каких социальных и экономических факторах, называют «войной за свинью»?[101]

— Довольно! — воскликнул Чагас.

— О'кей, — согласился Эванс. — Но я готов держать пари, Ву, что осирианец примет наше предложение без всяких оговорок.

— А вот и он! — воскликнул Ву.

Прозвучал звонок, подняв на ноги всех троих.

Когда осирианец вошел, они, согласно этикету, двинулись ему навстречу с вытянутыми вперед руками. Осирианец поставил свой пухлый портфель и пожал им руки. Он был на голову выше их и смахивал на небольшого динозавра — этакий малыш, бегающий на задних лапах и помахивающий хвостом для равновесия. Красно-золотые блестки его чешуи складывались в красивый сложный узор.

Осирианец сел в кресло без спинки, которое ему было предложено.

— Ошен карашо, тшентельмены, — проговорил он с таким чудовищным акцентом, что его едва поняли. И неудивительно — с учетом разницы между их голосовыми органами. — Я половину изушить ваше предлошение о Мировой фетерация и принять мое решение.

Чагас одарил посла ничего не значащей дипломатической улыбкой:

— Слушаем вас, сэр.

Лицо осирианца изначально было не предназначено для улыбок, и он лишь подвигал туда-сюда своим раздвоенным языком. Потом с раздражающей неторопливостью принялся излагать свою позицию:

— С одной стороны, я знать политишеские условия в ваша Солнетшная система и Земля в тшастности. Поэтому я понимать, потшему вы просить меня эти вещи. С другой стороны, мой народ не будет любить некоторые из них. Они решать не принимать многие ваши требования. Я мог бы говорить наши возрашения один за другой. Отнако раз вы уше знать эти возрашения, я могу сделать лутше и рассказать вам одна маленькая история.

Ву и Эванс обменялись быстрыми нетерпеливыми взглядами.

Раздвоенный язык снова высунулся наружу:

— Это правдивая история о старые дни, когда сверхсветовой двигатель первый раз дал вам возмошность лететь другие звезды и войти в контакт с нами. До разговор о галактишеское правительство, до того как вы узнать защиту против наша маленькая гипнотическая сила с помощью эти хорошенькие серебряные шлемы. Когда молодой ша-акфа, или, как вы говорить, осирианетс, пришел ваша Земля искать мудрость…

Когда второкурсник Герберт Ленгиел узнал, что осирианца Хитафию, первокурсника, не примут в их братство, он поставил на уши весь совет Йота-Гамма-Омикрон. Герб кричал, посверкивая очками:

— Что вам еще надо? У него есть деньги, он проникся студенческим духом и вообще свой в доску. Вы только посмотрите — не успел он пробыть здесь и пары недель, как стал настоящим лидером. Конечно, все дело в его внешности: он слегка смахивает на сбежавшую из зоопарка рептилию — поэтому вы и катите на него бочку. Но мы же цивилизованные люди и во главу угла должны ставить качества самой личности, а не…

— Минуточку! — Джон Фицджеральд, старшекурсник, кичившийся своим благородным происхождением, пользовался в их братстве большим влиянием. — В нашем сообществе и так многовато подозрительных типчиков.

Он смерил тяжелым взглядом тихоню Ленгиела. Герберту в этот момент очень хотелось заехать по его самоуверенной физиономии, хотя на самом деле он и был вполне здравомыслящим человеком и серьезным студентом, а никаким не бузотером.

Фицджеральд продолжил:

— В нашем университетском городке и так всяких уродов — по самое некуда. Кому это нужно? Дождешься, что в один прекрасный день на твоем кресле рассядется паучище в два метра шириной, и тебе скажут, что это новый студиозус, прибывший с Марса…

— Не смеши! — оборвал его Ленгиел. — Марсиане не способны выдерживать земную гравитацию и влажность в течение длительного…

— Не в этом дело. Я говорю в общем смысле. И в сравнении с моими деньгами от жалких грошей этого динозавра не больше пользы, чем от марсианских…

— И еще одно, — не отступался Ленгиел. — В нашей хартии есть статья о недопустимости всякой дискриминации. А значит, мы не вправе исключать этого человека — то есть студента, я хотел сказать…

— Да всё мы вправе. — Фицджеральд подавил зевок. — В этом статье сказано о человеческих расах, а к инопланетянам она никакого отношения не имеет. У нас клуб джентльменов — слышишь! — а слово «джентльмен» означает «порядочный человек». Хитафия же, насколько могу судить, никакой не человек.

— Но принцип-то один и тот же! Почему, как ты думаешь, Атлантический Университет остается одним из немногих, где сохранились братства, подобные нашему? Потому что их члены чтят демократические традиции, им чужды снобизм и дискриминация. И сейчас…

— Чушь собачья! Никакой дискриминации не будет, если наступить на хвост неким народцам, которые, по-твоему, равны по разуму человечеству. Ты бы лучше предложил нам взять кого-нибудь из выходцев с Кришны — раз он более-менее походит на человека…

— Никаких кришнанцев нынче в Атлантический не поступало, — пробормотал Ленгиел.

— …но нет, тебе непременно надо всучить нам эту мерзкую чешуйчатую рептилию…

— У Джона просто фобия к змеям, — заметил Ленгиел.

— Как и у всякого нормального человека…

— Сам ты чушь городишь, брат Фицджеральд. У тебя всего лишь невроз, тебе нашептали…

— Вы оба уходите от сути дела, — вмешался Браун, возглавлявший их братство.

Они продолжали пикироваться еще некоторое время, пока вопрос не был поставлен на голосование. Кандидатуру Хитафии зарубил Фицджеральд, а Ленгиел завернул его младшего брата.

— Послушай-ка! — воскликнул Джон. — Нельзя так поступать!

— От кого я это слышу? Мне просто не нравится этот несмышленыш.

После непродолжительных дебатов каждый взял назад свое вето относительно протеже другого.

На выходе Фицджеральд ткнул Ленгиела в солнечное сплетение большим пальцем размером с ручку обувной щетки и сказал:

— С тебя причитается. Завтра возьмешь с собой на соревнования Алису, понял? И вернешь ее в целости и сохранности. Уловил?

— О'кей, урод.

И Ленгиел отправился заниматься. Хотя они с Фицджеральдом и недолюбливали друг друга, но старались ладить. Герберт втайне восхищался идеей Джона снять фильм о студентах их университета, а Фицджеральд в душе завидовал дару Ленгиела все схватывать на лету. Забавы ради Фицджеральд препоручил свою сокурсницу заботам не способного ни на какую подлянку Ленгиела, которому никогда и в голову не придет самому положить на нее глаз.

На следующий день, в субботу, заканчивался сезон американского футбола. Атлантический университет принимал команду Йельского на своем поле. Ленгиел проводил Алису Холм на трибуну. Как обычно, когда он оказывался рядом с ней, у него сразу словно язык отнялся. Поэтому Герб погрузился в изучение розовой карточки, которую кто-то заботливо прикрепил кнопками к спинке сидения впереди. На ней было перечислено, под номерами, как он предположительно должен держать огромный лист картона — оранжевый с одной стороны и черный с другой. В этот момент лидер их группы подал команду — для того чтобы его подопечные, поворачивая свои поднятые картонки, составили для зрителей противоположной трибуны какую-то букву, цифру или картинку.

Наконец Герберт пролепетал:

— Я ведь тебе рассказывал, как мы чуть не отказали в приеме Хитафии? Только никому ничего не говори, это все конфиденциально.

— Не скажу, — заверила Алиса, очаровательная блондинка. — Что же теперь: если я с Джоном пойду на вашу собирушку — Хитафия пригласит меня на танец?

— Не пригласит, если ты не захочешь. Не знаю даже, танцует ли он вообще.

— Постараюсь в случае чего хоть не задрожать. А ты уверен, что тут не обошлось без их таинственного гипнотического воздействия на человека? Может, Хитафия так перетянул тебя на свою сторону?

— Да брось ты! Профессор Кантор с психиатрии говорит, что все эти разговоры о гипнотических способностях осирианцев — чистой воды выдумка. Если человек от рождения легко подвержен гипнозу — они имеют над ним власть, а в противном случае ему ничего не угрожает. И никакими неведомыми лучами осирианцы из глаз не выстреливают.

— Ну а профессор Петерсон придерживается другого мнения. Он полагает, что нет дыма без огня, хотя никто и не может точно определить, в чем тут дело. О, вот и они! Хитафия — превосходный лидер, не так ли?

Возможно, с этим эпитетом Алиса чуток хватила через край, но зрелище и впрямь было незабываемое: Хитафия — и с каждого боку у него по три очаровательных сокурсницы — так и гарцевал на месте, размахивая мегафоном. Еще более впечатляющей картину делали оранжевый свитер с большой черной буквой «А» на груди и шапочка первокурсника на голове. Голос, наподобие тепловозного гудка, перекрывал шум трибун:

— Атлантик! А-т-л-а-н-т-и-к!

После каждого возгласа Хитафия выбрасывал вверх руки-лапы с растопыренными когтями и, оттолкнувшись от пола своими птичьими нижними конечностями, подскакивал в воздух метра на три. Такое его дирижирование заводило трибуны почище собственно футбола. Сам Хитафия до поры лелеял надежду поучаствовать в студенческих соревнованиях, прежде всего по легкой атлетике. Тренер университетской команды едва сумел ему объяснить, как мог вежливо, что никто не станет состязаться с соперником, который способен скакать вперед прыжками по двенадцать метров, не сбивая себе дыхания.

Обе футбольные команды выступали в этом сезоне удачно, и счет после первого тайма оставался 0:0. После перерыва йельцы бросили в прорыв своего нападающего, и казалось, что он вот-вот завершит проход через свободную зону, но его остановил Фицджеральд, самый мощный из блокирующих полузащитников «Атлантика».

Хитафия завопил:

— Фиттшеральт! Давай, давай, давай, Фиттшеральт!

Подвыпивший йельский старшекурсник, возвращавшийся на свое место после похода по нужде в подтрибунные «комнаты для мужчин», обошел вокруг поля и демонстративно остановился на полоске травы перед местами, где сидели болельщики «Атлантика». Потоптавшись немного на месте, он ринулся в гущу зрителей, повалился на сиденья «атлантиков». Вокруг него тут же образовалась целая куча-мала.

Хитафию происходящее не оставило равнодушным. Он решил, что люди приходят на стадион прежде всего ради футбола, и вознамерился навести порядок. Осирианец схватил бузотера за плечо, приподнял и развернул лицом к себе. Йелец посмотрел на Хитафию, завопил: «Я их сделал! Я их сделал!», и попытался вырваться.

Но не тут-то было. Первокурсник ша-акфа крепко держал его за плечи, несколько секунд что-то шипел и лишь потом отпустил. Вместо того чтобы броситься прочь, йелец сорвал с головы шляпу с голубым перышком, потом снял пальто с меховым воротником, пиджак, жилет и брюки. Невзирая на холод, он в одном нижнем белье выбежал на поле, зажав одной рукой бутылку, словно это был мяч для регби.

Когда его окончательно выпроводили, судья уже успел назначить штрафной в пользу «Атлантика» за присутствие у йельцев лишнего игрока на поле. К счастью, фанаты йельцев были далеко и толком ничего не поняли, иначе было бы не избежать хорошей потасовки. Тем сильнее было их негодование позже, когда они разобрались, каким именно способом их соперник заработал дополнительное очко. Тем более что окончательный счет был 21:20 в пользу «Атлантика».

После игры Хитафия зашел в административный корпус, посмотреть свой почтовый ящик. В коридоре кишмя кишели другие первокурсники, жаждавшие получить весточку из дома, потому что поступившую корреспонденцию раскладывали по ящикам именно в этот день. Когда Хитафия негромко просвистел: «Простите меня, пошалуста», вокруг него тотчас же образовалось свободное пространство.

Он достал из почтового ящика три небольших белых конверта и помчался в общежитие для первокурсников. Распахнув дверь, он увидел своего соседа по комнате, Фрэнка Ходиака, читавшего единственное полученное им письмо. Хитафия сел на кровать, и его хвост загнулся вверх вдоль стены. Он открыл конверт острым когтем.

— Фрэнк! — послышался возглас. — Они меня берут!

— Эй! — отозвался Ходиак. — Да что с тобой стряслось? Слюни текут ручьем. Не заболел случаем?

— Нет, я просто платшу.

— Как это?

— Именно так платшут ша-акфи.

— И с чего тебя так развезло?

— Оттого, што я штастлив. Я переполнен эмотсиями.

— Тогда, ради Бога — невозмутимо произнес Ходиак — иди поплачь на кухне. У тебя вроде три конверта. Куда сам-то нацелился?

— Думаю, в Йота-Гамма-Омикрон.

— Почему? Есть группировки попрестижнее.

— Мне это нет заботы. Я выбирать их в любой слутшай, по сентиментальные притшины.

— Слушай, не заговаривай мне зубы! Будто у холоднокровных рептилий вроде тебя есть какие-то сентиментальные чувства!

— Конетшно, есть. Мы, ша-акфи, все такие. Вы этого не знать, потому што мы не показывать наши тшувства на наших литсах.

— Ну ладно, — не отступался Ходиак, — что же за причины, хе-хе?

— Первая, — Хитафия начал загибать свои пальцы-когти, — потому што Герберт Ленгиел там есть. Снатшала только он во весь наш городок относился ко мне как к товарисш. Вторая — потому што великий де Камара был в Йота, когда поступать в «Атлантик» много лет назад.

— Кто такой этот Камара?

— Ты нитшего о нем не слышать? О, как кое-кто из утшеных земельных шителей игнорировать своя история! Он был один из великих космитшеских пионеров, основать «Вигенс-Интерпланетарис» и первый земельный житель поставить своя нога на Осирис.

— Ну-ну. Еще один бразилец, который стал для вас своим в доску.

— Да. Именно де Камара доставить вставные зубы Главного инспектора Фисесака с Осириса обратно на Землю и передать его в «Атлантик», и они давать ему потшетная степень. Этих сентиментальных ассотсиатсий вдохновлять меня. Я отшень сентиментальный по поводу господин де Камара, хотя некоторые из наш народ говорить, он украсть эти зубы и другие вещи, когда оставлять наша планета.

На церемонии приема в братство Хитафия смирно сидел, как бы на корточках, среди таких же новичков. Они поглядывали на него кто с опаской, кто с отвращением. Когда им объяснили возможные будущие обязанности, Фицджеральд и еще двое членов братства решили устроить небольшое веселое представление садистского толка — из разряда тех, что обычно сопутствуют таким обрядам. Как по мановению волшебной палочки откуда-то появились две деревянные лопатки, наподобие ракеток для настольного тенниса, только поувесистее. На новичков обрушился град вопросов, один другого бестолковее. За нерасторопность провинившийся получал удар лопаткой, в случае же своевременного ответа салаг наказывали лишь за то, что они салаги. Только Хитафия не переставал удивляться:

— А меня никто не ударять?

— И тебе не терпится получить на орехи, чудище? — спросил Фицджеральд.

Конетшно. Это часть приема в братцы. Мое сердце рваться пополам, если я не полутшить удар, как все.

— Члены братства явно были сбиты с толку и недоуменно посматривали друг на друга. Ближе к хвосту тело Хитафии приобретало обтекаемую форму, и ничего, что можно было бы обозначить словом «задница», там не имелось.

Наконец Браун спросил:

— Как же это, черт возьми, исполнить? Где у него это самое… то есть куда его ударять?

— О, везде! — заверил Хитафия.

Браун, судя по виду, недовольный развитием событий, взмахнул своей лопаткой и хорошенько приложился по ляжке осирианца. Удары сыпались один за другим, пока Хитафия не изрек:

— Я даже нитшего не тшувствовать. Вы есть уверены, што не наротшно бить меня так легко? Это бы сильно ранить мои тшувства.

Браун сокрушенно покачал головой:

— Ему все как слону дробина. Давай теперь ты, Джон.

Фицджеральд как следует размахнулся и ударил по боку Хитафии лопаткой так, что она развалилась пополам. Сам Джон сжал от боли руку, оглядел товарищей по братству и сказал:

— Полагаю, следует считать, что ты свое получил, Хитафия. Перейдем лучше к делу.

Остальные новички лишь усмехнулись, явно довольные тем, что для них экзекуция закончилась. Однако они рано радовались. Одураченные старожилы братства не собирались оставаться в долгу. Новичкам было велено явиться следующим вечером туда же для так называемого благодарственного танца и кое-какой работенки по прислуживанию гостям. Вдобавок им было строго-настрого наказано через неделю прийти для продолжения посвящения и каждому принести с собой трех кошек.

— Хитафия счет своим долгом прибыть на танцы за час до начала. Пуще того, чешуйчатую шею осирианца украшал черный галстук-бабочка. Джон Фицджеральд, конечно же, пришел с Алисой Холм. Герберта Ленгиела это задело, он не знал, куда себя деть, и старался под маской усталости скрыть досаду от того, что Алиса пришла не с ним.

Когда с подносом, уставленным напитками, проследовал Хитафия, некоторые девушки, никогда прежде осирианца не видевшие, завизжали. Алисе тоже хотелось вскрикнуть, но она взяла себя в руки и сказала:

— Ты танцуешь, Хитафия?

— Увы, мисс Холм, не имею возмошность.

— О, держу пари, что ты должен танцевать божественно!

— Не есть так. Дома, на Осирисе, я исполнял танцы ухаживания лутше всех. Бросайте взгляд на мой хвост! Боюсь, што для меня будет надо весь пол. Вы не представлять, как тяжело иметь хвост в мире, где у все нормальные существа хвост нет. Каждый раз, когда я проходить тшерез вращательная дверь…

— Пойдем потанцуем, Алиса, — вмешался Фицджеральд. А ты, чудище, займись своим делом как официант.

— Ну что ты, Джон! — взмолилась Алиса. — Похоже, ты ревнуешь меня к бедняге Хитафии. А я нахожу его очаровательным.

— Я ревную к скользкой рептилии?! Ха-ха! — усмехнулся Фицджеральд, и они закрутились в танце, напоминающем зулусские пляски.

На следующем собрании по приему новых членов братства стоял невообразимый вой — каждый из кандидатов принес с собой по три кошки, прошествовав с ними по дорожкам университетского городка мимо домов и окон своих друзей.

Браун спросил:

— А где же Хитафия? Чудище обычно не опаздывает.

В этот момент в дверь позвонили. Один из новичком открыл ее и тут же отпрянул, а потом скакнул назад, как испуганный олененок, только не с такой грациозностью, а из горла его выбулькнулось что-то вроде лягушачьего кваканья.

В дверном проеме нарисовался Хитафия, с взрослой львицей на поводке. Кошки сыпанули в разные стороны и полезли на занавески, стеллажи и прочие возвышенности. Братьям-йотянам тоже нестерпимо захотелось спрятаться куда подальше, и они остались сидеть на своих местах лишь потому, что не хотели ударить лицом в грязь перед новичками.

— Добрый ветшер! — поздоровался Хитафия. — Это — Тутси. Я взял ее напрокат. Подумал, што если приведу одна достатошно большая кошка, это будет если принес трех, как мне приказали. Вам она нравится, я надеяться?

— Ну и характер! — воскликнул Фицджеральд. — Не просто чудище, а с норовом.

— Теперь меня наказывать лопатками? — В голосе Хитафии звучала надежда.

— Тебя ими бить — что динозавра хлестать одуванчиками. — И Фицджеральд решил недополученные осирианцем удары переадресовать другие кандидатам.

Когда все связанное с приемом новых членов на этот раз было закончено, братья-йотяне устроили небольшое совещание. Бродерик сказал:

— Надо будет им на следующий раз придумать задание позаковыристее. В первую очередь Хитафии. Велим ему, например, принести… э-э… как насчет вставных зубов того парня — он не то императором был на Осирисе, не то еще кем? Из музея то есть?

Хитафия спросил:

— Вы говорить о зубы великого Главного инспектора — Фиссесаки?

— Да, инспектора Рыбы — ну, вы произносите это по-своему, но я имел в виду именно его.

— Это будет отшень большая тшесть. Пока мы не идти, могу я просить мистера Фиттшеральта говорить со мной об один момент?

Джон нахмурился и сказал:

— О'кей, монстр, только поживее. А то у меня свидание.

Они вышли, а остальные братья-йотяне услышали, как Хитафия что-то просвистел Джону в коридоре.

Затем осирианец выглянул из-за двери и сказал:

— Мистер Ленгиел, могу я и с вами поговорить? — И они тоже о чем-то пошептались-посвистелись в коридоре.

Остальные члены братства этого диалога не слышали, потому что их глазам предстало нечто несравненно более интересное. Джон Фицджеральд, в костюме с иголочки, вознамерился их покинуть, а заскучавшая львица в этот момент решила с ним немного поиграть: кто кого поборет? И чем сильнее он пытался вырваться — тем сильнее она на него наседала. Наконец он сдался и лег на спину, а Тутси села рядом и начала усердно лизать ему лицо языком, напоминающим крупный наждак. Терпение Фицджеральда было на исходе, когда вошел Хитафия и оттащил свою «киску» прочь.

— Мне отшен жаль, — промолвил осирианец. — Она такая игривая.

Вечером накануне следующей встречи братства йотян через кусты у местного музея двигались какие-то тени. Дверь открылась, и из нее выскользнула другая тень — судя по контурам, это был высокий широкоплечий мужчина. Он осмотрелся, потом глянул в темноту, из которой только что вышел. Сделав несколько осторожных шагов вниз по ступенькам, человек прошептал:

— Сюда!

Из кустов вышла другая тень — не человека, а чего-то мезозойского. Тень человека бросила тени рептилии какой-то пакет, а в этот момент из дверей вышел сторож и крикнул:

— Эй, вы там!

Тень-человек пустилась наутек, а тень-рептилия нырнула в кусты. Сторож еще раз крикнул, дунул в полицейский свисток и бросился за человеком, но скоро остановился, тяжело дыша. Преследуемый скрылся из виду.

— Будьте вы прокляты! — выругался сторож. — От полицейских все равно далеко не уйдете. Кто же у нас был сегодня после обеда, перед закрытием? Одна пигалица, похожая на итальянку, этот рыжий препод и один амбал, навроде футболера…

Фрэнк Ходиак увидел, что его сосед по комнате собирает свои нехитрые пожитки, и спросил:

— Куда это ты?

Я хотеть уезжать на рождественские каникулы, — ответил Хитафия. — Мен отпускать на несколько дней. — Он со щелчком закрыл свой чемоданчик. — До свидания, Фрэнк. Мне было приятен знакомиться с тобой.

— «До свидания»? Ты уезжаешь прямо сейчас?

— Да.

Судя по твоему голосу, ты и возвращаться сюда не то будешь не то нет.

— Возмошно всякое. Когда-то. Сахаси-штаси, как говорят на Осирисе.

— А что это за забавный пакет ты держишь?.. — Но не успел Ходиак закончить фразу, как Хитафии и след простыл.

На следующем собрании братства Хитафия, до того самый старательный из кандидатов, отсутствовал. Йотяне позвонили в общежитие, и Фрэнк Ходиак сказал, что осирианец уехал несколькими часами ранее.

Всех удивило также перебинтованное запястье Джона Фицджеральда. На вопросы братьев-йотян он ответил:

— Будь я проклят, если сам что-то знаю. Помню только, в какой-то момент обнаружил, что сижу у себя в комнате, а рука у меня порезана.

Собрание шло своим чередом, и удары лопатками наносились без передышки, как вдруг в дверь позвонили. Вошли два полицейских: свой, из университетского городка, и муниципальный, который тут же спросил:

— Джон Фицджеральд здесь?

— Да, — ответил Фицджеральд. — Я это.

— Возьмите свою шляпу и пальто и пройдемте с нами.

— Чего ради?

— Хотим задать вам парочку вопросов по поводу исчезновения одного экспоната из нашего музея.

— Ничего об этом не знаю. Валите отсюда и без всех нужных бумаг не приезжайте.

Джон немного перегнул палку, потому что у муниципального полицейского был с собой листок с напечатанным текстом, и он сказал:

— О'кей, вот тебе ордер. Ты арестован. Пошли… — И он взял Фицджеральда за запястье.

Джон вырвал руку, сделал круговое движение, которое закончилось ударом по лицу полицейского. Тот упал на спину и остался лежать, чуть-чуть подергиваясь и постанывая. Другие братья-йотяне тоже не остались сидеть сложа руки. Они схватили полицейских и спустили вниз по каменной лестнице. После этого прием новых членов братства продолжился.

Через пять минут к подъезду подлетели три вызванные по рации патрульные машины. Из них выскочили двенадцать полицейских и ворвались в дом.

Как только братья-йотяне увидели дубинки, вся их бравада тут же растаяла как дым. Копы в голубой униформе двинулись к Фицджеральду и уже стали протягивать к нему руки. Он ударил одного из них, но на него навалились и в два счета скрутили. Джон продолжал вырываться, но скоро затих, когда один из полицейских припечатал его дубинкой по голове.

Потом его вывели и посадили в машину. По дороге к участку он спросил:

— Какого дьявола все это значит? Говорю вам: в жизни ни разу ничего ни в каком музее не брал.

— Брал, брал, — сказал полицейский. — Вставные зубы одного из этих субчиков с другой планеты. О’Райли вроде? Они его так называют. Тебя видели в музее перед закрытием, и ты оставил отпечатки на стеклянном ящике, когда в него лазил. На этот раз, парень, ты здорово влип. Студиозусы проклятые, а мы еще думали, что вы лучше других…

На следующий день Герберт Ленгиел получил письмо:

«Здравствуй, Герберт!

Когда ты начнешь читать эти строки, я буду уже на пути к Осирису, с зубами Главного инспектора Фисесаки — одного из величайших наших героев. Мне удалось получить место на космическом корабле до Плутона, откуда я доберусь до моего родного Осириса на межзвездном лайнере.

Когда, по предложению Фицджеральда, первоначально похищенные де Камара зубы оказались у меня, искушение было слишком сильным, чтобы ему можно было сопротивляться.

На самом деле, не будучи опытным взломщиком, я загипнотизировал Фицджеральда, чтобы он сделал это за меня. Тем самым я одним выстрелом убил трех зайцев. Кажется, именно так говорят у вас на Земле. Я получил эти зубы. Я отомстил Фицджеральду за его оскорбления. И я отправил его за решетку, а ты благодаря этому получил освободившееся место рядом с мисс Холм. Теперь ты все знаешь и можешь спасти его от исключения из университета, потому что, по-моему, такого жестокого наказания он не заслуживает.

Я и тебя чуть-чуть загипнотизировал по-осириански, чтобы ты немного раскрепостился. Поэтому теперь ты вполне можешь завершить это дело, как сочтешь нужным.

Жаль, что мне не удалось окончить Атлантический университет и стать полноправным членом братства Йота-Гамма-Омикрон. Однако мой народ воздаст мне должное за это деяние, так как высокие порывы на Осирисе чрезвычайно ценят.

С братским приветом, Хитафия.»

Ленгиел положил письмо и посмотрел на себя в зеркало. Последние часы он чувствовал себя очень хорошо! Совсем не так, как раньше. Но теперь причина этой бодрости, легкости, уверенности в себе была ясна.

Он усмехнулся, зачесал назад волосы и вышел, чтобы позвонить Алисе.

— Итак, тшентельмены, — сказал Хитафия, — теперь вы понимаете, потшему я решил подписать данное соглашение. Возможно, меня подвернут критике за то, што я пошел вам навстретшу так легко. Но вы понимаете, какая теплота в моем сердце к вашей Земле. Я бывал на многих планетах, но нигде не тшувствовал себя так дома, как много лет назад в братстве Йота-Гамма-Омикрон.

Посол начал собирать свои бумаги и продолжил:

— Есть у вас текст меморандума о нашей встрече, тштобы я его подписал? Ошен хорошо. — Хитафия поставил свою подпись, воспользовавшись когтем вместо ручки. — А на следующей неделе будет оффитсиальное подписание, да? С телекамерами и длинными ретши? Если в один день вы захотите воздвигнуть монумент в тшесть основателей Межпланетного совета, вы мошете поставить памятник мистеру Герберту Ленгиелу.

— Сэр, мне говорили, что осирианцы, как и наши земляне, любят пропустить рюмашку-другую. Как вы насчет того, чтобы спуститься в наш бар…

— Весьма сожалею, но не сегодня. В следующий раз — пошалуста. Сейчас мне надо успеть на самолет до Балтимора, США.

— Что вы собираетесь там делать? — спросил Чагас.

— Прежде всего, Атлантишеский университет решил сделать меня пошетным профессором. Как мне удержать на своем гребне эту смешную шапотшку с кистями — ума не приложу. Но это еще одна притшина, потшему я принял ваши предложения. Вы знаете, што мы, осирианцы, отшень сентиментальны. А што слутшилось с мистером Ву. Он не заболел?

Ответил Чагас:

— Прямо у него на глазах только что разлетелась вдребезги вся его долгие годы вынашиваемая философия. Пойдемте, мы посадим вас в самолет.

Ву с трудом оторвался от кресла и заставил себя пойти вместе со всеми. Эванс, глядя на него, усмехнулся:

— После того как мы проводим господина посла, думаю, можно будет поднять по бокалу хорошего шампанского!

СОЗДАТЕЛИ КОНТИНЕНТОВ

Глава 1

Зазвонил наручный коммуникатор, и Гордон Грахам оторвался от своих вычислений. Он нажал на клавишу приема и услышал голос своего брата, Айвора:

— Гордон?

— Я. Чего хотел?

— Занят сегодня вечером?

— Есть немного. Надо кое-что подсчитать по Проекту.

— Да ладно тебе. Хватит витать в научных облаках. Сделай передышку. Помоги мне справиться с моими туристами.

— А? Что за туристы? — Гордон Грахам немного забеспокоился.

Он уже попадал в эту ловушку. Однажды пообещал показать ночную жизнь Нью-Йорка одной туристке из группы Айвора, когда тот был занят. А она оказалась человеком-страусом с планеты Тор, с голосом, больше всего напоминающим корабельную сирену, с помощью которой подают сигналы в тумане. И весь вечер, не обращая внимания на достопримечательности, Аеша ван Лир, с навязчивостью незамысловатой популярной мелодии, горько жаловалась в самое ухо Гордона на так называемое разделение их Тора.

Кажется, несколько столетий назад, в эпоху первых межзвездных экспедиций, группа землян купила у местных вождей малонаселенный торский континент. Цена была смехотворной: магнитофон с коллекцией симфонической музыки и ящик ирландского виски или еще какая-то подобная чепуха. Как и следовало ожидать, спиртное быстро выпили, магнитофон сломался, и торианцы потребовали континент обратно. Но не тут-то было. Завязалась небольшая войнушка, в ходе которой туземцев, с их копьями и бумерангами, в очередной раз оставили с носом.

Время от времени торианцы с других континентов снова поднимали этот вопрос, уже более цивилизованными способами, а на спорных землях за прошедшие столетия выросли новые поколения землян, а сама колония бурно увеличивалась и процветала. Межпланетный Верховный суд забеспокоился и решил, что торианцы не вправе изгонять землян, потому что они поселились там вполне законно и много лет жили, никого не трогая. С другой стороны, Межпланетный совет принял постановление, чтобы впредь высоко цивилизованные народы не могли так дурачить дикарей…

Все это торианка Айвора в мельчайших подробностях излагала на своем оглушительном языке прямо в ухо Гордону, пока он почти не сошел с ума.

А однажды Айвор попросил брата сводить одного из своих подопечных в зоопарк. Турист оказался осирианцем, чешуйчатым существом наподобие двуногого динозаврика, на голову выше человека, со сложным рисунком на чешуе. Вроде бы ничего особенного, видали на Земле существ и похуже. Но вот обитатели зоопарка чуть из клеток не повыскакивали. Естественно, служители попросили Гордона и его спутника удалиться, к немалому смущению землянина.

— На этот раз кришнанка, — сказал Айвор. — Девушка. Совсем как человек, она тебе понравится.

— Да ну? Слышали мы эти сказки! Та страусиха с Тора тоже должна была мне понравиться…

— Не, это совсем другой случай. Она из республики Катай-Ихогораи, а это на их планете самое цивилизованное государство, да и отбирали их для путешествия на Землю очень тщательно. В воскресенье остальные простофили будут оттягиваться в «Космо», а я обещал свозить Джеру-Бхетиру — так ее зовут — в Боунтон. Там в квартале, где живут инопланетяне, есть ее родственники. Все бы было О'кей, но она познакомилась с неким осирианцем, который рассказал ей об одном обществе. Историки какие-то… Заседают в Бронксе по вечерам. Она этим обществом заинтересовалась и хочет сходить на их собрание. Ну а ее бой-френд — он изучает земное законодательство в Нью-йоркском университете — занят, поэтому я обещал ее проводить, но забыл, что у меня на тот вечер уже назначено свидание. Так что… э-э… я и подумал… Тем более она такая симпатяшка и вообще интересная особа…

— О'кей, схожу с ней куда надо, — согласился Гордон Грахам. — Где мы встретимся?

— Погоди-ка, посмотрю свои записи… Мы поедем на поезде компании «Лакаванна» по Боунтонской ветке, и он прибывает на станцию К.С.К. без четверти шесть.

— Ладно. До встречи.

Гордон Грахам нажал «отбой» на коммуникаторе, встал и осмотрелся в поисках одежды поприличнее. Заканчивался июнь, стояла ужасная жара, так что без серьезной необходимости влезать в рубашку не хотелось, а ко всяким формальностям он всегда относился с пренебрежением. Поэтому сегодняшний наряд Гордона имел весьма неофициальный вид. Одевшись, молодой человек осмотрел в зеркале свое носатое лицо и задумался, стоит ли ему бриться второй раз за день, но отказался от этой затеи.

Затем он решил снова взяться за дифференциальные уравнения, описывающие движение магмы, но разговор с братом оборвал нить его рассуждений, и минут десять он лишь тупо смотрел на свои записи без единой мысли в голове. В конце концов он все-таки взял себя в руки, вышел из транса и записал несколько уравнений, пока в памяти хоть что-то осталось. Времени до выхода было уже в обрез, и он начал двигаться чуть быстрее, хотя особенно не спешил. Ничего не случится с Айвором и его инопланетной подружкой, если им придется немного подождать…

Наконец он вышел из своего коттеджа на четыре квартиры в Энгельвуде, Нью-Джерси, в котором они с братом снимали одну квартиру на двоих, и направился к станции метро. По пути ему попалась стоянка вертолетов-такси, и он мимоходом подумал, не взять ли один из них. Тогда можно было добраться до станции Коламбус кольцевой линии — чаще ее называли К. С. К. — за десять минут. Но, хорошенько все взвесив, решил, что игра не стоит свеч.

В вагоне метро его мысли блуждали между любимыми уравнениями и предстоящей встречей. Кришнанка могла оказаться весьма симпатичной даже по европейским стандартам, несмотря на зелено-голубые волосы, оттопыренные уши и оперенные слуховые антенны между бровей. И она наверняка умела говорить, а не вырисовывала языковые знаки, как какой-нибудь иштарианец своими щупальцами. Но все равно она не человек — ее внутренние органы…

Что ж, может, это и к лучшему. Потому что Гордон Грахам поклялся самым дорогим и уважаемым для него — именами основателей геофизики, — что никогда больше не влюбится с первого взгляда. Слишком уж много страданий причинили ему три или четыре последних романа. Хорошо Айвору — он человек коммуникабельный, потому и говорит открыто, что хочет жениться. А что делать, если любая зубрила заливается смехом, стоит тебе слово вымолвить?

Он вышел из поезда на станции К. С. К. и, пробираясь подземными переходами, погрузился в более серьезные размышления о проблемах геофизики. Скоро он обнаружил, что зачем-то спускается на эскалаторе к платформе высокоскоростной линии — то есть самому нижнему уровню станции…

Пока эскалатор медленно полз вниз к двум находящимся в глубине платформам, Грахам оценил обстановку, схватился за свисавшую сверху штангу с указателями, подтянулся на ней и легко перебросил свои длинные ноги на соседний эскалатор, движущийся наверх. Глядя на ловкий трюк, другие пассажиры разинули рты, тем более что вид у Грахама был вполне благопристойный, и он никак не походил на человека, для которого такие выкрутасы — обычное дело.

Наконец он нашел вестибюль, в который выходили пассажиры из поездов компании «Лакаванна» корпорации «Северо-Американские железные дороги». Его часы показывали, что поезд № 1752 из Боунтона вот-вот прибудет, и точно — как раз в этот момент диктор объявил о прибытии поезда в соответствии с установленным новым написанием — Буунтон. Сам Грахам постоянно забывал подписывать свои чеки «Гоордон Грейам», из-за чего у него потом возникали проблемы с банками.

Толпа пассажиров устремилась к выходу. Айвор издали выделялся своим высоким ростом. Будучи совсем немного ниже брата, он, в отличие от Гордона, отнюдь не выглядел длинным благодаря широким плечам и атлетическому телосложению. Раньше Айвор был хорошим футболистом, а теперь стал гидом по Нью-Йорку и работал в компании «Бюро путешествий Тилгхмана» («Туры с гидами на все планеты!»).

Выбравшись из потока пассажиров, он представил брату свою спутницу. Кришнанка Джеру-Бхетиру оказалась почти такой же высокой, как Гордон Грахам, — и в этом не было ничего странного, поскольку кришнанцы были едва ли не самыми рослыми из известных гуманоидных рас, что объяснялось меньшей, чем на Земле, гравитацией на поверхности их планеты. У нее были внешние органы обоняния, походившие на пару зелено-голубых перьев или на удлиненные сверхгустые брови, растущие прямо над переносицей. Волосы у нее были зелено-голубыми, глянцевитыми и располагались на голове не совсем как у людей. В облике ее было что-то монголоидное, поэтому, если бы не перья и цвет волос, она могла бы сойти за симпатичную белую американку или за совсем уж восхитительную китаянку или индонезийку. Кожа у нее тоже была зеленоватая, а оттопыренные уши торчали, как у лилипутов в детских книжках. На ней было открытое спереди платье в Миноанском стиле ее родной планеты — наряд, который приковывал взоры даже в таком искушенном городе и в такой век. На спине, вплоть до высокого воротника, платье было закрытым, а спереди открыто до талии — и благодаря этому каждый мог видеть, что его владелица относилась к числу млекопитающих.

Гордон Грахам икнул. Ну и дела! Если и правда в ходе эволюции все виды изменяются, чтобы стать похожими, сойтись в одной точке, то это ее шедевр! Кришнанцы так походили на людей, что два существа этих рас вполне могли бы всласть позаниматься любовью. (Хотя, конечно, без рождения детей, потому что хромосомы у них были слишком разные.) От всех этих мыслей у Гордона Грахама даже в ушах зазвенело, он покраснел и прочистил горло.

— О-очень приятно познакомиться, мисс Бхетиру, — проговорил он, немного придя в себя.

Айвор его поправил:

— Если обращаешься к ней «мисс», то говори «мисс Джеру». Они ставят фамилии перед именами, как китайцы. А я зову ее «Бетти».

— Приятно с вами познакомиться… э-э… о-о… Бетти, — изрек Гордон.

Она радушно улыбнулась:

— Мне тоже приятно с вами познакомиться. Конечно, если вы хотите обращаться ко мне по-приятельски, то на моем родном языке надо говорить Джера-Бхетира. Но я буду счастлива, если услышу «Бетти».

Айвор объяснил:

— Ее папаша — Джере-Лагиле. Ты знаешь, он много лет был представителем Катай-Ихогораи на Земле. Она собирается все в Нью-Йорке осмотреть, а после окончания тура остаться здесь еще на несколько месяцев. Будет изучать нашу детскую психологию. Немного она с прибабахом, а?

Но Гордону так не показалось. Похоже, на этот раз обещания Айвора соответствовали действительности и, может быть, даже с избытком.

Айвор продолжил свою посредническую деятельность:

— Гордон — известный ученый. Работает над проектом Гамановия и инструктирует геофизиков в Колумбии. И вообще отличный парень. Это он только сейчас надулся как мышь на крупу.

— А что это за проект — Гамановия? — спросила Джеру-Бхетиру.

— О, разве ты не знаешь? Есть мыслишка увеличить площадь суши на нашей планете путем создания новых континентов.

— О, мои предки! А как это делается?

— Гордон сам расскажет.

Гордон Грахам снова откашлялся.

— Дело в том, мисс… э-э… Бетти, что мы узнали, как управлять потоками аморфоподобной магматической субстанции…

— Прошу вас! — взмолилась она. — Я не знаю, что значат эти длинные слова! Вы не можете объяснить как-нибудь попроще?

Гордон собрался с мыслями:

— Ну, вы знаете, что если на планете типа нашей опуститься под землю на глубину пятьдесят-шестьдесят миль, там будет раскаленная добела лава, которая, однако, не может свободно течь, потому что находится под ужасным давлением. Но все-таки на нее длительное время действуют разные силы, и она медленно течет, как холодная смола, и это движение вызывает смещения земной коры, которая лежит на поверхности этой магмы. Так и возникают горные хребты и океанские впадины. А теперь мы узнали, что можно взрывать в глубине этой лавы атомные заряды определенной мощности, и тем самым направлять эти магматические течения, как они называются. При этом можно подобрать условия так, что часть океанского дна поднимется на поверхность, а другие части опустятся, однако никакие районы существующей суши под воду не погрузятся.

— А как вы опустите туда эти заряды?

— С помощью особой капсулы, вроде механического крота, управляемого с поверхности… Что там у нас дальше по программе, Айвор? Народ еще не обедал?

Айвор Грахам повел их в ресторан при станции К. С. К., а Гордон, довольный, что его слушают, продолжил распинаться о своей любимой геофизике.

Джеру-Бхетиру спросила:

— А почему проект называется Гамановия?

— Потому что так будет называться первый новый континент. Он должен подняться в Южной Атлантике, вокруг острова Вознесения[102], и у каждой нации Всемирной Федерации были свои предложения, как его назвать. Большинство предлагали имена своих любимых героев. Например, индусы хотели Нерувию. Кое-кто предлагал Атлантиду, но дело в том, что первоначально Платон считал, будто Атлантида расположена где-то в Северной Атлантике, и, если все пойдет хорошо, мы, возможно, захотим поднять второй континент около Северной Америки, а потому лучше сохранить это название для него.

Бразилия хотела назвать новый континент или именем Васко да Гамы[103], первого европейца, нанесшего на карту эти воды, или Жоао да Нова[104], который несколькими годами позже открыл остров Вознесения. Им возражали, что Гамия и Новия будут звучать плохо, и тогда бразильцы только усмехнулись и сказали: «Ладно, синьоры, мы соединим эти два слова вместе и назовем его «Гамановия». А так как они лидирующая нация на Земле…

— Вот мы и пришли, — сказал Айвор. — Эй, Гордон, ты не хочешь немного привести себя в порядок?

Гордон посмотрел на свои руки и понял, что их в буквальном смысле надо хорошенько помыть — после того как он перепрыгивал с одного эскалатора на другой и хватался при этом за штангу указателя, они были все в грязи. Он отправился на поиски, и лишь с третьей попытки нашел человека, который сказал, что туалетная комната находится этажом ниже.

Дело было в воскресенье, и в ней никого в это время не было. Гордон намылил руки, и в этот момент вошел невысокий смуглый человек и стал нервно пыхать сигаретой. Очевидно, он пришел туда с той же целью. Но неожиданно человек спросил:

— Вы, случайно, не доктор Гордон Грахам?

— А? — переспросил Грахам, погруженный в сладкие грезы о Бхетиру. — Д-да, именно так, хотя я пока не имею степени доктора наук, но я — Гордон Грахам.

— Отлично. Мне надо будет скоро с вами говорить. Вы никуда не собираться сегодня вечером? — Человек говорил с легким славянским акцентом.

— Собираюсь, н-но кто вы?

— Меня зовут Скляр. Потом расскажу подробно.

— А… э-э… зачем вы хотите со мной встретиться?

— Это есть в связь с проектом Гамановия. Поверьте на слово, это есть очень важно. Сейчас не могу говорить о детали. А когда вы завтра вечером быть дома после работы?

— Дайте подумать… понедельник… где-то в полчетвертого.

— Хорошо, тогда и встречаться…

Он оборвал фразу на полуслове и быстро обернулся на звук открываемой двери, в которую вошли два человека. Они быстро двинулись к Гордону и его собеседнику. Один из них держал руку в оттопыренном кармане куртки, словно там был револьвер. Этот человек шагнул к назвавшемуся Скляром незнакомцу. Другой приблизился к Грахаму, приложил кулак к его груди и резко толкнул.

Грахам вздохнул. Так бывало всегда. Люди сами нарываются на неприятности, их вводит в заблуждение его долговязая фигура и очки, и они не могут поверить, что он в колледже занимался боксом. А когда на него начинают катить бочку, он вынужден принимать меры. Он принял их и теперь: снял очки и одновременно левой рукой нанес удар по ребрам, а потом правой — в глаз толкнувшего его человека.

Тот покачнулся и упал на спину, его голова с громким стуком ударилась о кафель.

Другой человек обернулся на шум, и Грахама осенило, что он сглупил, спровоцировав нападавшего на выстрел. И не стоило из-за такой ерунды…

Однако внезапно Скляр брызнул какой-то струей из кольца, которое он носил, прямо в лицо второму из нападавших. Тот сразу начал моргать, чихать, кашлять и что-то бессвязно бормотать. Скляр быстро подошел к нему вплотную и достал из кармана что-то вроде дубинки. Хрясть! Один удар по черепу, и его жертва тоже качнулась и упала как подкошенная.

Но к этому моменту человек, которого ударил Грахам, начал подниматься. Его открытый левый глаз горел яростью. Скляр попытался ударить и его, но был отброшен взмахом руки, словно веслом. Потом Грахам получил удар кулаком в челюсть, едва не пославший его в нокдаун. Несколько секунд они обменивались ударами. Грахам, которому по-обезьяньи длинные руки давали некоторое преимущество, нанес противнику два-три точных удара по лицу. Хрясть! Этот звук сказал Грахаму, что Скляр сзади заехал своей дубинкой по голове их противника. И хотя, судя по всему, его череп был крепче обычного, он все-таки согнулся и повалился на кафельный пол.

— Надо проверить, что у них при себе, — сказал Скляр, глядя на поверженных противников. Он быстро обыскал тела, достал из кармана у одного из них пистолет и положил в карман своей куртки. — Помоги мне вытащить их отсюда, быстро.

— А? Что вы имеете в виду? А почему не позвать полицейских?

— Я сам полицейский! — нетерпеливо оборвал его коротышка, вытаскивая бумажник. Грахам посмотрел на поднесенное к самому его лицу удостоверение на имя Рейнольда Скляра, констебля второго ранга Всемирной Федерации. (Судя по всему, он был родом откуда-то из Центральной Европы, предположил Грахам.) Скляр продолжил: — Поэтому я не хочу мешать здесь местных полицейских.

Констебль быстро осмотрелся, попыхивая сигаретой, которую закурил еще до начала схватки. В конце туалетной комнаты была зеленая дверца. На ней висела табличка с надписью «Входа нет». Такие двери есть во всех больших современных зданиях, все ходят мимо них, даже не задумываясь, кладовка там, черная лестница или что-то еще. Скляр толкнул ее и открыл.

— Удача для нас, что кое-кто забывает закрывать двери, — сказал он. — Теперь бери их за плечи, они слишком большие, чтобы я сам их отнес. Да поскорее, пока кто-нибудь не зашел.

Грахам, несмотря на некоторое смущение от всего происходящего, сделал что ему было сказано. Нападавшие на них мужчины не приходили в сознание. Грахам и Скляр вдвоем вытащили оба тела через дверцу на узкую — не больше метра шириной — площадку. С нее можно было попасть на небольшую железную винтовую лестницу, которая шла вверх и вниз. Вверху она терялась в переплетении слабо освещенных брусьев, а внизу выходила на одну из посадочных платформ высокоскоростной линии на нижнем уровне К. С. К. Это наверняка был запасной выход.

— Вниз, — тихо приказал Скляр, и они поволокли одно из тел по винтовой лестнице. Уложив его на бетонный пол, они вернулись за вторым. Платформа в конце сужалась, наподобие носа корабля, к тому же в паре метров от лестницы стояла большая квадратная колонна, закрывавшая обзор, и можно было не бояться, что их заметят. Они замерли в тени лестницы. Вокруг была почти полная тишина, только с верхних уровней станции доносился глухой шум поездов.

Грахам прошептал:

— Что все это значит? Что это за типы? Что им от меня надо?

— Расскажу завтра, — бросил Скляр, выглядывая из-за колонны. Внизу поблескивал единственный рельс высокоскоростной линии, в два раза толще обычного, а верхний рельс, поддерживавший вагоны в вертикальном положении, блестел вверху. В нескольких метрах от того места, где они находились, по другую сторону колонны, стояли сцепленные вагоны высокоскоростной линии, похожие на артиллерийские снаряды. В их окнах отражались огни станции. Откуда-то изнутри доносился шум работающих воздушных компрессоров.

— Этот поезд идет до Вашингтона и простоит здесь еще полчаса, — сказал Скляр. — Скоро подойдет другой.

Пока он говорил, с другой стороны платформы послышался щелчок реле, шум моторов, и на пустой путь стал вползать прибывший поезд. Его тупой нос все приближался, пока не остановился у той самой колонны, за которой прятались Скляр и Грахам.

Скляр предупреждающе взмахнул рукой:

— Подожди, пока машинист не выйдет из кабины. Потом положим этих типчиков в почтовый отсек.

Через несколько секунд Грахам услышал стук открываемой двери и звук удалявшихся шагов. Скляр промолвил:

— Отлично! У нас есть две минуты. Помоги мне!

Когда они вытаскивали первое тело из-за колонны, Грахам боялся, что за ней окажется толпа народу: служащие дороги и пассажиры. Но платформа была пуста. Скляр открыл дверь вагона, и они втащили туда тело. Потом повторили ту же операцию со вторым нападавшим. Он, судя по всему, вот-вот должен был прийти в себя, и Скляр для верности еще раз дал ему дубинкой по голове.

— Грахам, — сказал он, — встань у двери. Если кто-то сюда пойдет, скажи мне.

Скляр занялся телами, затыкая им рот кляпами и связывая их носовыми платками, шнурками от ботинок и другими предметами одежды. Похоже, у него был большой опыт в подобных делах.

— Никого нет? — прошептал он. — Хорошо. Придержи его, а я натяну на него мешок.

Когда оба тела были завернуты в мешки для почты и отнесены в угол, Скляр отряхнул руки и сказал:

— Отлично, а теперь пошли отсюда. Твой брат тебя уже потерял. Обо мне — ни слова, сам понимаешь. Завтра днем один будешь у себя в квартире?

— Я… думаю, да. Брат никогда не возвращается раньше шести вечера, а то и еще позже.

— Хорошо. — Скляр в последний раз посмотрел на вагон, в котором они спрятали тела. Мимо них проехала электрическая тележка, везущая мешки с почтой, с эскалатора потянулись на посадку первые пассажиры этого поезда. Скляр добавил: — Все в порядке. Я написал на их мешках «Канзас-Сити», так что никто туда не полезет, пока они через четырнадцать часов не окажутся в Канзас-Сити. Жалко, что поезд не идет в Лос-Анджелес.

Они поднялись по винтовой лестнице обратно в туалетную комнату, где Скляр привел себя в порядок и вымыл руки. Грахам, смотря на него с оттенком благоговейного страха, сделал то же самое.

— Поспеши, Грахам, — поторопил юношу Скляр. — Не хочу, чтобы твои друзья начали тебя расспрашивать. Завтра в полчетвертого, да? Пока. До встречи.

И он ушел.

Глава 2

— И… э-э… как тебе Земля, Бетти? — спросил Гордон Грахам.

— Слушай, что это у тебя с руками? — поинтересовался Айвор. — Где тебя так уделали? Дрался, что ли?

Гордон отрицательно покачал головой, не в силах оторвать взгляда от Джеру-Бхетиру, которая ответила:

— Изумительно, но здесь так много воды! Мне даже чуть страшновато, что мы всего лишь на острове, окруженном водой.

— У моих осирианских туристов всегда такие ощущения, — сказал Айвор. — У них на планете никаких океанов нет, и плавать они не умеют, даже подумать об этом не могут без содрогания. А вот на планете Тот, наоборот, сплошной океан с разбросанными по нему островами. И тамошние крысоподобные обезьяны…

— Хорошо плавают, — закончил за него Гордон. — Продолжай, Бетти.

— И у вас столько молодежи!

— Продолжительность жизни на Земле большая, поэтому пожилых людей тоже достаточно много. Нам приходится контролировать нашу численность, а иначе здесь протолкнуться будет негде. А как тебе наша культура?

— Я только хотел сказать… — начал было Айвор.

Джеру-Бхетиру словно не услышала, все ее внимание было приковано к его брату. Она воскликнула:

— Культура меня просто очаровала. Мы, кришнанцы, по сравнению с вами бедные и отсталые! И Земля нам кажется восхитительной сказочной страной. Но больше всего меня интересует психология людей. Это мое увлечение — так, кажется, у вас говорят. Во многом вы похожи на нас, а в чем-то различаетесь. Например, мне хотелось бы обследовать тебя.

— Ч-что? — покраснел Гордон. — Ты хочешь сказать, что мне надо лечь на кушетку и рассказать тебе все-все как на духу?

— Не теряй с ним времени понапрасну, — посоветовал Айвор. — Ничего интересного не узнаешь. У него душа чистая как стеклышко. Даже не как у десятилетнего ребенка, а словно ему годика полтора. А теперь мне надо…

— Да не слушай его, Бетти, — отмахнулся Гордон. — Айвор не способен оценить чистоты твоих помыслов. Кушетки наводят его совсем на другие мысли, и с научными исследованиями не ассоциируются.

— Смотря что понимать под научными исследованиями, — сказал Айвор. — Если вы хоть на секунду перестанете есть друг друга глазами, я попробую довести до вашего сведения, что мне пора отваливать по своим делам. Впрочем, я в любом случае ухожу. Вот моя половина платы по счету.

Гордон Грахам и Джеру-Бхетиру смущенно подняли глаза и заставили себя попрощаться с Айвором. Они еще немного поговорили о психологии, и наконец Гордон произнес:

— Пожалуй, он был прав. Лучше нам тоже пойти отсюда.

Она взяла его под руку, и они медленно пошли к выходу, но у самой двери их остановил свист кассира, напомнивший Грахаму, что он не заплатил за обед. Он глуповато рассмеялся, позволил кассиру себя обсчитать, и они с Джеру-Бхетиру вышли из ресторана. Землянин и кришнанка были настолько поглощены друг другом, что натолкнулись на две колонны и пять пассажиров, да и вход в метро отыскали только с третьей попытки.

Для Гордона Грахама мир вокруг превратился в благоухающий райский сад — ему казалось, что он встретил девушку своей мечты. Его прежние зароки? Ерунда! А что подумают его друзья? Если он вздумает жениться на существе другой расы? Пока это его нисколько не заботило. Можно будет поразмыслить над этим завтра. Он нашел редкую по красоте спутницу, которая его понимала и слушала. Какое значение имеет все остальное?

Они проехали по развязке «Конкорс-экспресс» до Бедфорд-парка, а потом двинулись пешком на восток, туда, где дорога Мошолу выходит к парку Бронкса, и заходящее июньское солнце светило им в спины. Среди новых многоквартирных домов там и сям стояли коттеджи, построенные много лет назад.

— Это должно быть где-то здесь, — промолвил Грахам. — Слушай, Бетти, а что это за Черчиллианское общество?

Она ответила:

— Тейерхия сказал мне, что они утверждают, будто бы драматург XX века Джордж Бернард Шоу никак не мог сочинить пьесы, которые ему приписывают, и намереваются доказать, что их автор — известный политический деятель того же периода по имени Уинстон Черчилль.

— Черчилль? Это не он был одним из первых британских лейбористских лидеров, который писал в начале 1900-х годов романы на социальные темы?

— Не знаю, Городон. — (Она всегда произносила его имя с лишней гласной, а ему эта ошибка казалась очаровательной.)

— Ладно, потом узнаем, но не забавно ли, что осирианцы интересуются такими вещами? А кто такой этот Тейерхия?

— Мои друзья в Боунтоне сказали, что он знаменитый предприниматель. Я встретила его на одной вечеринке, вместе с его партнером, торианцем Адзиком. Он носил Адзика на сгибе своего локтя…

— Послушай-ка! Ты точно знаешь, что этот Адзик — торианец? А не тотианец?

— А в чем дело?

— Торианцы слишком большие, чтобы кто-то мог носить их на руке. Мы их зовем людьми-страусами.

— Должно быть, ты прав. Торианец или тотианец — я все время путаю ваши земные названия обитателей других планет. Почему для них выбрали такие похожие названия?

— Так уж получилось. Понимаешь, мы назвали планеты нашей Солнечной системы именами римских богов еще до межзвездных полетов, а когда находили другие планеты, то использовали другие мифологии. Планеты твоей системы названы именами индийских богов; Эпсилона Эридана — скандинавских; Проциона — египетских…

— А почему вы давали собственные имена другим звездам и планетам? Это… немного самонадеянно.

— Понимаешь, когда мы спрашивали их обитателей, как они сами называют свои планеты, то получали ответы на сотне разных языков, и половину этих слов мы даже произнести не могли, а значение их было всегда одно и то же — что-то вроде нашего «дома» или «земли». Некоторые туземцы даже не имели звукового языка, а объяснились при помощи щупалец. Но давай вернемся к Тейерхии.

— Хорошо. Он носил тотианца — я правильно говорю? — на сгибе своей руки, как…

— Как плюшевого медвежонка. Так ты хотела сказать?

— Плюшевого медвежонка? В любом случае, мне не очень нравятся осирианцы, даже Тейерхия, который довольно вежлив. Их острые зубы пугают меня. И еще поговаривают, что они умеют гипнотизировать.

— Не знаю, не знаю, — усомнился Грахам. — Некоторые из них неплохие ребята, несмотря на чешую и свистящий акцент. Они очень импульсивны и сентиментальны, но интеллект у них такой же, как у землян или кришнанцев. Что еще рассказал тебе Тейерхия?

— Не много, потому что он… как это у вас говорят… быстро вырубился.

— Неужели?

— Да. Ты же знаешь, что они не могут пить из наших рюмок и бокалов и пользуются чем-то вроде бутылочек для масла. И когда нам сообщили, что Тейерхия известный предприниматель, он уже распластался в углу, а вокруг него лежала куча таких сосудов с длинными горлышками, и маленький тотианец сокрушенно клекотал по поводу происходящего.

Грахам ненадолго оторвал свой взгляд от Джеру-Бхетиру, чтобы посмотреть на номер дома. Он воскликнул:

О, мы уже прошли дальше, чем нужно. Давай вернемся назад.

Они наконец нашли нужный дом, оказавшийся старым частным особняком.

Из тени подъезда вышел человек и сказал:

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, — ответил Грахам. — Это здесь проходят встречи Черчиллианского общества?

— Совершенно верно. Прошу прощения, это не вы геофизик Гордон Грахам?

— Да, я. А откуда вы узнали?

— О, вы гораздо более известный человек, чем сами думаете, мистер Грахам. И мы очень, очень рады вас видеть. Прошу вас.

В комнате, которая когда-то, видимо, служила гостиной, стояли рядами легкие кресла. В некоторых из них сидели люди, а другие беседовали, стоя кучками. Стены были увешаны большими фотопортретами Уинстона Черчилля, в галстуке и рубашке с накрахмаленным воротничком, как было принято в те давние времена.

Грахам подвел Джеру-Бхетиру к двум свободным креслам, и другой человек, дородный лысый мужчина, сказал:

— Добрый вечер, мистер Грахам.

Гордон был уверен, что ни первого, ни второго из поздоровавшихся с ним людей он никогда и в глаза не видел. Вообще происходило что-то непонятное ему. Сначала эта странная встреча со Скляром, потом схватка с двумя мужчинами, которые на них напали, а теперь еще и эта неожиданная известность. Он не сомневался, что никогда не бывал в этом месте, где сейчас заседали черчиллианцы. У него не возникло даже ощущения «возвратов памяти», или, как их еще называют, дежа-вю.

Лысый толстяк, к которому присутствующие обращались как к «мистеру Варшауэру», призвал собравшихся к порядку. Потом начался занудный разговор о членских взносах, присутствии на собрании членов общества и других столь же неинтересных гостям предметах. (Грахам все это время перешептывался с Джеру-Бхетиру и ловил на себе неодобрительные взгляды соседей.) Потом мистер Варшауэр представил мистера Донахью, невысокого светловолосого человека, как докладчика на этом собрании.

Мистер Донахью вышел вперед и произнес проникновенную речь о близком его сердцу предмете:

— …и что мы знаем об этом Бернарде Шоу, как он себя называл? У нас есть всего несколько биографий, по большей части крайне тенденциозных, которые во многом противоречат друг другу, да еще микропленки с фильмами, которые отсняли известные своей коррумпированностью и ненадежностью журналисты двадцатого века.

А кем был на самом деле этот так называемый Бернард Шоу? Если судить по отрывочным сведениям, которые можно признать достоверными, он совсем не походил на человека, имевшего выдающихся предков, которые в те времена социального неравенства были абсолютно необходимы человеку, чтобы достичь хоть каких-то высот в своем интеллектуальном развитии. Он был сыном простого булочника — а отнюдь не потомком родовитых аристократов или известных литераторов. Известно, что Шоу, как он себя называет, после того, как ему исполнилось 14 лет, ни разу не переступал порога школы. Более того, как можно говорить, что он своей эксцентричной орфографией предвосхитил современную недостойную реформу правописания, если он отказывался от учебы даже тогда, когда ему предлагали посещать занятия…

Грахам сразу понял, куда клонит Донахью, и больше его не слушал, погрузившись в созерцание профиля Джеру-Бхетиру.

— …пять лет служил клерком в агентстве по недвижимости. Вы можете себе это представить?! Разве мог автор «Пигмалиона» и «Кандида» работать в таких невыносимых условиях? Человек со столь чувствительной душой за неделю бы сошел там с ума! А когда он наконец оставил презренную должность сборщика арендной платы, чтобы попытаться зарабатывать на жизнь литературным трудом, то скоро убедился в отсутствии у него необходимых способностей. За первые девять лет своей новой деятельности он заработал всего шесть фунтов, или около 28 современных долларов Всемирной Федерации. Издатели отвергли один за другим четыре его так называемых романа. В одном из них он продемонстрировал свой дурной вкус, описав нравы дельцов профессионального бокса. Представьте, если можете, автора «Святой Иоанны», описывающего грубых и невежественных драчунов! Разве, наблюдая за их поединками, можно было создать такой неповторимый колорит, так красочно изобразить…

Грахам потряс головой, чтобы не заснуть. Заметив его движение, Донахью резко сказал:

— Вы что-то хотели спросить, молодой человек?

— Н-нет, — покраснел Грахам. — Я… я недавно плавал, и у меня вода попала в уши.

— Ну-ну. Резюмируем: наконец, кое-как научившись владеть пером, этот так-сказать-Шоу занялся самой низкой формой литературы — критикой. И даже здесь он не обнаружил ни малейшей твердости характера, чтобы довести хоть одно свое начинание до конца, но вместо этого бросался от одной публикации к другой…

Грахам позволил своей руке сползти вниз, пока она не нашла руку Джеру-Бхетиру и не сжала ее. Кришнанка не только не попыталась высвободиться, но и ответила ему своим пожатием. Сердце у него бешено заколотилось, и он совершенно не слышал слов мистера Донахью, да и не интересовала его эта лекция …

— Тогда кто же написал эти пьесы, если не так называемый Шоу? Кто на самом деле?

В то время в Британии жил один молодой человек, с поистине блестящим умом и творчески одаренный, но не имевший тогда возможности открыть заявить о своих амбициях ввиду всевозможных социальных и политических табу. А все дело в том, что он был аристократом, сыном лорда и внуком герцога, а сочинительство в те далекие дни не считалось достойным занятием для благородного человека. Для служителей Мельпомены двери аристократических салонов тоже были закрыты. Более того, пьесы, которые он задумывал, могли серьезно повредить его политической карьере, которая была ему уготована как исходя из его собственных выдающихся способностей, так и в соответствии с традициями его семьи…

Таким образом, мы можем — нет, должны! — согласиться с тем, что этот великий человек должен был заключить сделку с пресловутым Шоу, чтобы иметь возможность сочинять пьесы, не подписывая их собственным именем. Шоу, со своей стороны, был совсем не прочь предоставить свое имя для подобного использования, хотя у него самого не было и искры таланта…

В качестве последнего аргумента мистер Донахью написал мелом на доске названия нескольких пьес «так называемого Шоу» и расположил их друг под другом так, что из букв одного вертикального ряда сложились слова УИНСТОН СПЕНСЕР ЧЕРЧИЛЛЬ Дж. Б. Шоу (1856–1950), до того, как стал всемирно известным драматургом, действительно долго получал отказы из издательств. В 1925 году ему были присуждена Нобелевская премия по литературе, от которой он отказался, как впоследствии от дворянства и титула пэра. В 1931 году Б. Шоу был в России и встречался со Сталиным. Уинстон Черчилль (1874–1965), премьер-министр Великобритании в 1940-45 гг., как и Б. Шоу, в молодости был журналистом, написал много исторических и др. книг. Он был удостоен Нобелевской премии по литературе в 1953 году (не отказавшись от нее). Согласно преданию, Б. Шоу пригласил У. Черчилля на премьеру одной из своих пьес телеграммой следующего содержания: «Посылаю два билета на вечерний спектакль. Один для вас и один для вашего друга, если таковой имеется». Черчилль ответил: «Сегодня вечером прийти не смогу, приду на спектакль завтра, если таковой состоится».

Раздались громкие аплодисменты. Хлопали все, кроме Грахама и Джеру-Бхетиру, которые держали друг друга за руки и не были слишком уж вдохновлены речью мистера Донахью.

Грахаму она показалась крайне неубедительной, хотя он и не слишком хорошо знал литературу и историю Века Катастроф. В одном не приходилось сомневаться: Уинстона Черчилля он путал с двумя-тремя другими известными людьми, и ему надо было обязательно полистать в связи с этим энциклопедию.

Еще сильнее было его удивление, когда, взглянув на часы, он обнаружил, что собрание продолжается уже два часа.

Гости начали подниматься и расходиться. Некоторые окружили Донахью, чтобы поспорить с ним или выразить свое одобрение. Грахам повел Джеру-Бхетиру к выходу, но перед ними нарисовался толстый Варшауэр и произнес:

— Я так рад, что вы наконец у нас появились, мистер Грахам. Мы так вас ждали!

— Правда? — удивился Грахам. Действительно, как они могли его ждать, если он до нынешнего дня слыхом о них не слыхивал, никакими их сумасбродными литературными теориями не интересовался и вообще ничего общего с ними не имел?

— Да, правда, — сказал Варшауэр. — Пожалуйста, пройдемте со мной в правление. Другие руководители нашего маленького общества горят желанием с вами познакомиться.

— Но право, мы очень спешим… — протянул Грахам.

— Что вы, что вы, молодые люди, это всего на одну минуту. Только на одну. У нас есть небольшое предложение, которое наверняка вас заинтересует, а если оно вам не понравится, вы немедленно уйдете.

— Давай послушаем, чего хочет этот приятный человек, Городон, — стала уговаривать Джеру-Бхетиру. — Я совсем не спешу.

Грахам пошел наперекор своим дурным предчувствиям и позволил Варшауэру увести себя в другой конец дома. Там, в бывшей столовой, их ждали еще два человека. Варшауэр представил их Гордону Грахаму и его спутнице:

— Это мистер Лундквист, — (он показал на краснолицего, седого, с отвисшим подбородком человека). — А это мистер Эдвардс (коротышка с редкими рыжими волосами, который встретил Грахама у входа). — Давай, Крис.

— Чрезвычайно рад с вами познакомиться, — сказал Лундквист. — Как дела?

— Спасибо, отлично, — ответил Грахам. — Что это за предложение, на которое намекал мистер Варшауэр?

— Наша деловая беседа может несколько утомить юную леди. Джим, не сочти за труд, проводи ее в соседнюю комнату. — Когда Эдвардс с Джеру-Бхетиру вышли, он продолжил: — Согласитесь, доктор Грахам, что ученые у нас не получают достойного вознаграждения за свои труды?

— Право, не знаю. Но, наверное, вы в связи с этим могли бы привести какие-то аргументы. Зачем?

— Однако вы бы хотели получать больше, не так ли?

— А кто же не хочет? Но причем здесь Бернард Шоу и Уинстон Черчилль? — Грахам подумал про себя, что люди, которые с ним беседуют, не похожи на авантюристов, хотя он не настолько поднаторел в общении с авантюристами, чтобы судить об этом с уверенностью.

Лундквист улыбнулся:

— Совершенно ни при чем, дружище. Мы гораздо больше думаем о сделке в связи с вашей научной работой. Вы наверняка догадываетесь, о чем идет речь, — об этом проекте Гамановия.

— А? А причем тут он?

— Мы сейчас не может посвятить вас во все детали, потому что нашего босса сегодня вечером нет. Могу только сказать, что это дело связано с геофизикой и очень выгодно для вас. А сейчас хотел бы только пригласить вас сюда завтра в это же время, чтобы вы могли побеседовать с нашим боссом.

— А кто босс? Я думал, что это вы.

Лундквист осклабился:

— Не совсем.

Все по-прежнему оставалось очень неясным. Грахам спросил:

— А как вы обо мне узнали? Я ничего не публиковал о Гамановии, да и работаю над этим проектом постольку-поскольку, как консультант.

— О, мы уже давно за вами наблюдали. Между прочим… — Лундквист повернулся к Варшауэру, — что случилось со Смитом и Магаззо? Они около шести вечера позвонили с К. С. К. и сказали, что наблюдают за нашим другом, но их до сих пор нет. Не могли же они раствориться в воздухе.

Грахам частенько по жизни был лопух лопухом, но здесь мгновенно сообразил, что к чему. Лундквист наверняка выследил его усилиями той парочки, которую они со Скляром вырубили и засунули в мешки. Если Скляр тот, за кого он себя выдавал, то с этим Черчиллианским обществом что-то нечисто. Грахам поднялся.

— Прошу прощения, — выдавил он, — н-но мисс Джеру и мне надо идти. Прямо с-сейчас. Если у вас есть для меня какое-то предложение, пишите мне в Колумбийский университет. Бетти!

— Да, Городон? — Она открыла дверь из соседней комнаты. В ней Грахам увидел стол с шахматной доской и расставленными фигурами и два кресла, в одном из которых сидел Эдвардс. Он тоже поднялся и направился к двери. Грахам не торопясь снял очки, положил их в футляр и убрал в карман.

— П-пошли, Бетти, — сказал он и сделал шаг к дверям.

Однако толстяк Варшауэр преградил ему дорогу со словами:

— Ну-ну, один момент, доктор Грахам. Не надо так спешить. Вас не попросят ни о чем, что противно вашим принципам…

Только это он и успел вымолвить, потому что костистый кулак Грахама ударил его в нос, и голова Варшауэра с гулким стуком впечаталась в дверь. Ноги у него подогнулись, он осел на пол и остался сидеть, привалившись спиной к двери и раскинув ноги.

Грахам, однако, обнаружил, что, пока дверь прижата Варшауэром, открыть ее невозможно. Успей он отодвинуть толстяка в сторону, они с Джеру могли бы выскочить до того, как их схватят… Но едва он схватился руками за Варшауэра, как его оттащили назад. Повернувшись, он увидел, что его держит Эдвардс, который оказался весьма сильным коротышкой.

Грахам тем не менее нанес ему два плотных удара под ребра, в то же время крикнув:

— Беги, Бетти! Позвони в полицию! Зови на помощь!

Однако, вместо того чтобы закричать, Джеру-Бхетиру схватила кресло и приподняла его, намереваясь ударить Эдвардса. Но Лундквист выхватил у нее кресло и отшвырнул его в сторону. Потом он одной рукой схватил ее за ладонь, а другой достал из кармана что-то вроде баллончика с краской. Грахам узнал в нем осирианский электрошоковый пистолет.

— Лучше не надо, — предупредил Лундквист, направляя пистолет на кришнанку. — И ты тоже, Грахам. Угомонись, или я ее прижгу.

Грахам осторожно расцепился с Эдвардсом, который стал поднимать на ноги Варшауэра. Последний держал у лица окровавленный платок и бормотал:

— У него кулаки как молоты! Что это за ученые, к чертовой матери, если они одним ударом вырубают?

— А теперь, друзья, — сказал Лундквист, — поговорим о деле. Боюсь, что нам придется ненадолго задержать здесь мисс-как-там-ее, чтобы быть уверенными в продолжении сотрудничества. Будет лучше, если ты все сделаешь добровольно, а если нет, то все равно мы своего добьемся. Во время лекции ты вел себя так, словно эта маленькая осьминожка тебе очень нравится. Я прав?

Грахам, почувствовав, что он и так уже слишком много наболтал, стоял молча.

Варшауэр продолжал бормотать, подтягивая носом кровь:

— Мне надо сходить к врачу за лекарством.

— Полагаю, ты вряд ли захочешь увидеть ее убитой, а? — продолжил Лундквист. — Так что делай, что тебе говорят, приятель. Иди отсюда домой и никому не говори о том, что здесь случилось, и о Черчиллианском обществе тоже, и вообще ни о чем. Держи язык за зубами, усек? А завтра вечером придешь сюда, как я тебе сказал. Мисс-как-там-ее здесь не будет, но мы о ней позаботимся. Ну и будь уверен, что если захочешь что-нибудь выкинуть, то больше ее не увидишь. Понял, что я сказал?

— Ты имеешь в виду, что убьешь ее?

— Не совсем так. Убить можно человека, а она только ходячая помидорина с какой-то захудалой планеты. Но ты правильно понял мою мысль. Лады, дружище?

— О'кей, — устало промолвил Грахам.

Они с Джеру-Бхетиру еще раз обменялись взглядами. Он прочитал в ее глазах призыв броситься на Лундквиста, вырвать у его пистолет и перебить остальных. Грахам, однако, прекрасно понимал, что Лундквист по-прежнему начеку и нажмет на курок немедленно, как только почувствует неладное. В такой ситуации ему не дадут сделать ни шага.

Потом он вышел, слыша, как за его спиной причитает Варшауэр:

— …настоящий молот!

Глава 3

По дороге к дому Грахам чувствовал себя ужаснее, чем когда-либо в жизни. Он не только всем сердцем ненавидел себя за то, что потерял свою возлюбленную, его вдобавок мучили разные мелкие страхи.

Боже, ну что он ответит Айвору, когда тот спросит, что стало с туристкой? Сказать все как есть нельзя ни в коем случае. Импульсивный брат может таких дров наломать, что Джеру-Бхетиру погибнет. Гордон слишком хорошо знал своего брата, чтобы довериться ему в таком важном деле и в такой сложной ситуации. Лундквист словно держал его на поводке, и не благодаря незаурядному уму, а одной лишь прямолинейной грубостью, которая в некоторых обстоятельствах оказывается куда более действенной; и Грахам решил сделать все, что ему велено. Ну а сами убийцы только больше наглеют, если с ними вступают переговоры, начинают думать, что им в любых обстоятельствах удастся выйти сухими из воды.

И вообще — есть у него голова на плечах или нет? Надо было прикинуться лопухом, со всем согласиться для вида, пока ему с Бетти еще разрешали уйти, а потом…

Айвора дома не оказалось, и Грахам сразу лег в кровать. Если брат придет, можно притвориться спящим. Тогда обойдется без неудобных расспросов.

На следующее утро они, как обычно, встали в одно время. Айвор, однако, казалось, ничего не подозревал. Он весело хлопнул Гордона по спине:

— Братан, ты, похоже, сам не свой от нашей маленькой инопланетянки. Смотри, не влюбись в нее, как в ту девчонку, с которой я тебя в прошлый раз знакомил. Все-таки она не человек. Так что никакого… э-э… союза у вас быть не может, если я сумел правильно это обозначить. Да и не стоит с ней шутки шутить, пытаясь…

Пока Айвор все это излагал, Гордон Грахам виновато улыбался, а потом бочком-бочком — и выскользнул из дома. По дороге к метро он поймал себя на мысли, что считает часы до того времени, когда ему обещал позвонить Скляр. Если кто-то и знал, что делать в такой ситуации, то только констебль. Но можно ли что-то говорить даже Скляру? Вдруг он решит, что его обязанность — немедленно броситься ловить эту банду, не принимая во внимание жизнь туристки? И действительно ли он констебль Всемирной Федерации? Гордон был в таком состоянии, что подозревал всех на свете, начиная с собственного брата.

Весенний семестр закончился, и у Гордона Грахама в Колумбийском университете была только разная бумажная работа. Он быстро управился с делами и поехал на метро обратно в Энгельвуд, даже не заглянув на часок, как обычно, в библиотеку.

Дома он попытался сосредоточиться на недавнем сообщении в Южно-Африканском геологическом журнале о глубинных магнитных полях в магме — и все время краем уха прислушивался, не позвонят ли в дверь.

Наконец звонок раздался.

Он быстро открыл дверь, думая, что это Скляр, которому наконец решил рассказать о своих злоключениях. Однако на пороге стоял молодого вида кришнанец в земном костюме, но с антеннами и зелеными волосами, ростом не ниже Грахама, но шире его в плечах. Ни дать ни взять, красавец.

— Гордон Грахам? — спросил гость.

— Да. А что…

— Тогда что ты сделал с Джеру-Бхетиру? — Посетитель бесцеремонно прошел мимо Грахама в квартиру. Его английский был заметно лучше, чем у Скляра.

— Ничего. В любом случае, кто вы и что вам нужно?

Кришнанец упер руки в бедра:

— Я — Варнипаз бад-Саварун, главный законовед, — думаю, у вас бы сказали, министр юстиции, — при дворе принца-регента Ферриана бад-Арджанакского из Сотаспе, острова на планете Кришна. А Джеру-Бхетиру — моя… э-э… невеста, да будет тебе известно.

— Ик, — вырвалось у Грахама, когда он переварил эту новость. Должно быть, это тот самый бой-френд, о котором говорил Айвор. И почему брат прямо не сказал: «невеста»? Тогда хоть можно было лучше подготовиться…

Варнипаз продолжил:

— Она остановилась в отеле «Космо» в Нью-Йорке, вместе с остальными членами туристической группы, а прошлым вечером ушла куда-то с тобой. Так что не морочь мне голову. Меня не волнует, что она ушла с тобой; у нас с ней нет любви или еще каких-то таких глупостей. Но когда сегодня утром я позвонил ей в отель, мне сказали, что она не возвращалась. Твой брат, который водит этих туристов по Нью-Йорку, тоже не знает, что с ней сталось. Ну? Будешь говорить?

— Рад бы, если бы мне было что сказать. Но я понятия не имею, где она сейчас.

— ЧТО С НЕЙ СЛУЧИЛОСЬ? — Голос чужеземца возвысился до крика.

— Право, ничего не могу помочь. Если… э-э… вы немного подождете…

— Подождать, пока ты придумаешь, как получше соврать? Ты это хочешь сказать? Мистер Грахам, или вы мне немедленно расскажете все, что знаете, или…

— Или что? — Грахам снял очки.

— Тогда увидишь. Будешь говорить?

— Н-нет. Я…

Грахам нырнул под летящий в него кулак Варнипаза и сразу нанес ему сильный удар левой, отбросив инопланетянина назад. Потом Грахам собирался нанести убийственный удар правой. Надо было только приблизиться на нужную дистанцию…

Но через мгновение Грахам не мог и двинуть рукой. Вместо того чтобы сделать нырок или блокировать удар, Варнипаз шагнул к нему и обхватил его.

Тр-рах! Они зацепили висевшую на стене картину и упали на пол, сжимая друг друга и вовсю работая локтями и коленями. Грахам сумел высвободить руку и пару раз ткнул по тому месту, где у Варнипаза должны были находиться почки — если только они располагались у кришнанцев там же, где и у людей, что было очень и очень сомнительно.

Варнипаз в ответ схватил большой палец левой руки Грахама и едва его не вывернул. Грахам вырвался, они мгновенно расцепились и поднялись на ноги. Грахам отбросил Варнипаза серией из двух ударов, при этом стоявший на полу торшер разбился вдребезги. Грахам шагнул вперед, готовясь нанести нокаутирующий удар. В этот момент Варнипаз покачнулся, но снова перешел в клинч и довольно ловко схватил Грахама. Они снова упали, колотя и стискивая друг друга. Больше всего досталось креслу. Потом противники снова поднялись, не прекращая драться.

— О-ой! — воскликнул Грахам, когда Варнипаз вцепился зубами в его руку. — Сейчас я тебя сделаю! — И он ударил Варнипаза коленом, целя в живот. Тот, однако, уловил это движение и изогнулся, так что пинок пришелся ему по бедру. Грахам сообразил, что если у него есть преимущество в боксировании, то у его соперника — в борьбе. Решив, что нюхательные антенны должны быть очень чувствительными, он потянулся к ним…

— О'кей, разошлись в разные стороны! — послышался голос со стороны двери.

Оба соперника оглянулись и увидели Скляра, стоявшего в дверях. На нем была сдвинутая набекрень шляпа, он попыхивал неизменной сигаретой, а одну руку держал в кармане, который характерно оттопыривался.

— Лучше и правда разойтись, — сказал Грахам. — С ним шутки плохи.

Они осторожно расцепились, внимательно наблюдая друг за другом, чтобы не пропустить неожиданный удар. У Варнипаза все сильней темнел глаз, а у Грахама на руке виднелись следы укусов и порезы от стекла. Он начал понемногу наводить порядок в комнате.

— Похоже, бой шел из-за прекрасной дамы, — заметил Скляр. — Что все это значит?

Грахам и Варнипаз, перебивая друг друга, пустились в объяснения. Через несколько минут Скляр поднял руку:

— У меня уже давно в голове вертится одна мыслишка. Мистер Грахам, может, вы на самом деле расскажете, что произошло вчера вечером?

— И он будет здесь? — Грахам кивнул в сторону Варнипаза. — Я думаю, это связано с… э-э… вы знаете, с этим происшествием на станции.

— Тогда все в порядке. Я знаю о Варнипазе и думаю, что ему можно доверять.

— Может, вы меня и знаете, — возразил Варнипаз, — а я вас — нет. Назовите себя, пожалуйста.

Скляр достал бумажник и показал кришнанцу удостоверение, добавив:

— Слушаем вас, мистер Грахам.

Гордон начал с того, что сходил на кухню за корзиной для мусора и стал собирать осколки стекла. Одновременно он пересказал свои вчерашние приключения в Черчиллианском обществе, опустив только то, что по уши влюбился в Джеру-Бхетиру и надеется на ответную симпатию. Несмотря на удивительное замечание Варнипаза о том, что между ним и его нареченной нет любви, говорить о чувствах в его присутствии показалось молодому человеку бестактным.

Грахам закончил:

— …а теперь, может, вы объясните, что все это значит? Я — самый миролюбивый на свете человек, с малых лет мухи не обидел. А за последние двадцать четыре часа мне пришлось три раза драться, меня оскорбляли, вовлекли в похищение кришнанки, и один Господь знает, что еще. Что, черт возьми, происходит?

Скляр сунул в рот очередную сигарету, закурил и ответил:

— Этим бандитам, как ты их называешь, кое-что нужно. А что — я предполагаю выяснить. Тут есть какая-то связь с проектом Гамановия, как ты уже сам знаешь, и, по слухам, здесь замешаны какие-то инопланетяне. Какие именно — понятия не имею. Есть у вас какие-то соображения, принц?

Варнипаз протестующе махнул рукой:

— На Земле я обхожусь без титула — вы же тут сплошь республиканцы. Кроме того, люди путают меня с моим кузеном Феррианом, принцем-регентом. Что касается вашего вопроса, то я ничего не знаю. Если не считать других туристов из группы мистера Грахама, на Земле сейчас находится не больше двадцати кришнанцев, и я лично знаком с большинством из них. Вы, люди, очень внимательно следите за соблюдением технологической блокады. Но я не могу понять, кого так заинтересовал проект Гамановия, — у нас нет никаких океанов, чтобы вылавливать в них, словно рыбу, новые континенты.

— А то, что этот Лундквист использовал… осирианский электрошоковый пистолет… Не замешаны ли здесь осирианцы? — предположил Грахам.

— Возможно, — согласился Скляр. — Земляне редко используют электрошоковые пистолеты, потому что от них в городах мало пользы. Дальность их действия только несколько метров. Но нам от этого ни жарко ни холодно. У осирианцев ведь совсем нет океанов?

— Насколько я помню, нет. Сухая планета.

— Ладно, а кому же тогда понадобился проект Гамановия?

— А не мог кто-то решить, что увеличение суши на Земле увеличит наш военный потенциал и это будет нарушением соглашений об ограничении вооружений?

Скляр отрицательно покачал головой:

— Бред сивой кобылы, если позволите мне так выразиться. А этот остров в середине будущего континента? На котором у вас установлено все контрольное оборудование? Кому он принадлежит?

— Остров Вознесения? Одному испанцу по имени Теофило Марч. Он там черепах разводит.

— А как ему удалось заполучить остров? Ведь кучу денег, небось, стоит?

— Когда-то Всемирная Федерация взяла под свой контроль все стратегически важные острова и водные пути вроде Гибралтара, Панамского канала или острова Вознесения. А несколько лет назад эти земли продали с молотка, и синьор Марч купил остров. Но недавно был подписан договор, согласно которому остров будет выкуплен обратно до создания нового континента. Так как Марч во время заключения этой сделки никаких возражений не выдвигал, не вижу причин в чем-то его подозревать.

— А какое правительство управляет Вознесением?

— Никакое, — буркнул Грахам.

— Как это — «никакое»?! Если ни одно национальное правительство им не владеет, он должен находиться под юрисдикцией ВФ — Всемирной Федерации.

— Нет, тут все гораздо забавнее. Согласно Конституции ВФ, она контролирует только определенные земли, вроде заповедника Калахари или Антарктиды. Когда ВФ отказалась от острова Вознесения, он должен был вернуться к Великобритании, но она отказалась. Дескать, себе дороже будет держать на этом куске застывшей вулканической лавы какую-то администрацию.

— Выходит, этот Марч может при желании присвоить себе титул императора острова Вознесения?

— Полагаю, может. Но хватит переливать из пустого в порожнее, давайте вернемся к Черчиллианскому обществу. Почему бы нам не захватить их врасплох?

Скляр только хохотнул:

— Во-первых, мы возьмем только мелких сошек. У них хватит ума устроить все так, чтобы правая рука не знала, что делает левая. Во-вторых, они могут убить Джеру-Бхетиру, как угрожали. Вы этого, что ли, хотите?

— Нет! — воскликнули оба юноши одновременно.

— Поэтому нам надо исходить из имеющихся возможностей. Ты понимаешь, Грахам, что неразумно беспокоить их открытым вызовом, пока юная леди находится у них в руках. Тебе следует согласиться, что…

— Это я теперь знаю, — сокрушенно промолвил Грахам. — А вчера дал маху! Словно первокурсник какой-то… Но мне никогда не приходилось сталкиваться со всякими бандюганами.

— Понимаю-понимаю. Но они тоже не супермены, могут и ошибаться. Как известно, большинство сражений выигрывает та сторона, которая совершает меньше ошибок. Вот этот пистолет, например, явная ошибка. И еще они напрасно упомянули о той парочке, что напала на нас накануне в ресторане — ты же уловил связь между этими двумя событиями?

— Кстати, а что со Смитом и Магаззо? — поинтересовался Грахам.

— Надеюсь, что в Канзас-Сити организовали комитет для их торжественной встречи. Надо будет задержать их на несколько дней по какому-нибудь поводу. А если арестовать их в Нью-Йорке, то дружки-бандиты об этом пронюхают.

— Все это хорошо, все эти рассуждения, — сказал Варнипаз, — но что нам делать? Я не могу сидеть здесь и вести отвлеченные разговоры о преступниках и наказаниях, когда мерзкая земная банда убивает мою невесту. Дома я бы взял свой лучший меч, вскочил на быстроногую айю лучших кровей и галопом поскакал на выручку. Но что мне делать на Земле, где все вопросы решаются нажатием кнопочек?

Скляр подумал с минуту и спросил:

— Вы хотите мне помочь? Оба?

— Да! — в один голос воскликнули они.

— Хорошо. Мне тоже нужна ваша помощь, и я достаточно хорошо вас знаю, чтобы вам доверять. Можно зачислить вас агентами прямо сейчас. Не могу обещать вам жалованья, пока вы не пройдете аттестацию и курс обучения, но вы получите право носить оружие и производить аресты. Есть у вас свободное от основной работы время?

— Да, — снова ответ был единодушным.

— Отлично. Поднимите свои правые руки и повторяйте за мной…

— …а теперь вы знаете, что с вами случится, если вы нарушите клятву Всемирной Федерации, — сказал Скляр. — Перейдем к вашим обязанностям. Варнипаз, тебя я думаю послать в Рио, где находится штаб-квартира проекта Гамановия. Говоришь по-португальски?

— Достаточно, чтобы путешествовать на кораблях компании «Вигенс Интерпланетарис», но не очень хорошо. Забавная штука: мы с моей невестой должны говорить на португальском или английском, потому что она не владеет ни сотаспийским, ни близким к нему гозаштандским, а я ни слова не могу сказать на ее раката-радхогора. Когда мы поженимся, надо будет что-то с этим сделать. Но прошу прощения, я отнимаю ваше время.

— Итак, — подытожил Рейнольд Скляр, — послать тебя туда можно только как Americano do Norte[105]. Но старайся, чтобы тебя не вынуждали говорить по-английски: вляпаешься по самое некуда со своими согласными и гнусавостью. А тебе, Грахам, надо вернуться сегодня вечером в этот черчиллианский дом, понял? А раз они могут оказаться осирианцами, надо принять кое-какие меры предосторожности. Так как за твоим домом могут следить, пойдемте ко мне. А по пути обсудим наши действия.

Час спустя новоиспеченные помощники констебля смотрели друг на друга и на собственные отражения в зеркале Скляра (у него был номер в дешевеньком отеле). Гордон Грахам выглядел почти по-прежнему, только наголо постригся, а на голове у него был шлем в виде тонкой серебристой шапочки, прикрытый париком, как две капли воды похожим на его собственные волосы.

С другой стороны, Варнипаз превратился в настоящего землянина, его антенны спрятались под лоскутами искусственной кожи, закрывавшими лоб. Его зеленую шевелюру прикрывал коричневатый парик, достаточно густой, чтобы скрыть торчащие уши.

Скляр объяснил:

— Никто толком не знает, как действует так называемый гипноз осирианцев — то ли это какие-то лучи, то ли что-то еще. Но он точно существует, а единственная защита — такие шлемы. Они также немного защищают от ударов по голове, но особенно на это не рассчитывай. Ну, все поняли? Помни, Грахам, в случае чего орудуй дубинкой, а не кулаками. Не пытайся со мной связаться, если только тебя не захватят, по крайней мере пока их босс думает, что ты под гипнотическим контролем. И безо всяких там доблестных подвигов. Мы сами займемся спасением девушки. Понял? Тогда до встречи.

Грахаму надо было как-то убить час времени, и он отправился с Варнипазом в транспортное агентство, где кришнанец собирался купить билет на самолет до Рио-де-Жанейро. По пути он спросил:

— Я слышал, ты изучаешь земные законы? А какие именно?

— О, у принца Ферриана передовые взгляды на законодательство, и мне поручено хорошенько познакомиться с Основным международным сводом законов, общим правом Англии, Кодексом Наполеона, японской конституцией 2028 года и еще несколькими документами подобного рода. Ты знаешь о соглашении, по которому Тот допущен в Межпланетный совет?

— Нет.

— Так как их законодательство не соответствует минимальным стандартам Межпланетного совета, хотя в остальном они высоко цивилизованные существа, им в ходе судопроизводства надлежит следовать всем прецедентам Основного международного свода законов, с учетом необходимых поправок на их двуполость и тому подобное. А теперь Ферриан решил, что когда-нибудь у нас на Кришне тоже будет общепланетное правительство, и мы подадим заявку на вступление в Межпланетный совет. А к тому времени он хочет установить на Кришне передовые законы, чтобы мы могли сами контролировать ситуацию. Забавно будет посмотреть, как он собирается соединить очень демократическую конституцию Японии с его, так сказать, филантропическим деспотизмом.

— А что тебя сильнее всего поражает в наших земных законах?

Варнипаз задумался:

— Думаю, то, как ваши конституции защищают права граждан от государства. Почему это?

— У нас есть кое-какой печальный опыт — когда государство пользовалось безграничной властью над личностью. И ничего хорошего из этого не вышло.

— А если случатся чрезвычайные события и одному из этих государств придется превысить свои полномочия?

— Тогда конституция будет изменена. Хотя сделать это довольно сложно.

— Почему? — поинтересовался Варнипаз.

— Потому что благодаря успехам гериатрии продолжительность человеческой жизни удвоилась, и средний возраст землян намного больше, чем столетия назад.

— И это сделало вас консервативнее?

— Именно так. А что еще ты заметил?

— Как ограничена власть Всемирной Федерации. Например, я думал, что всемирное правительство может контролировать перемещения людей с одного континента на другой, но нет, это могут делать только несколько стран.

— Для этого есть причины. Несколько наиболее экономически развитых стран — Бразилия, Соединенные Штаты, Австралия — боятся, что к ним хлынут иммигранты из государств, где выпустили из рук контроль над численностью населения. Поэтому другим странам пришлось согласиться на такие условия, а то их не приняли бы в Федерацию.

— Я так понимаю, что Федерация создана для отражения нападения других планет?

— Совершенно верно. Кроме того, после Третьей мировой войны у нас неодобрительно относились к идее полновластного всемирного правительства.

— Понимаю. Но законы — это сущий ужас! Если человек попал в беду — сколько разных древних законов надо учесть, чтобы что-то сделать… Жаль, что эти черчиллианцы не у нас на Кришне! — Варнипаз сымитировал удар кулаком и нырок.

Гордон Грахам простился с Варнипазом и пошел на станцию метро. Хотя кришнанец и горячо извинялся за то, что утром начал драку, он все еще вызывал у него подозрения у Грахама. Может, он был слишком многословен, чтобы можно было поверить в его искренность. И так ли хорошо разобрался во всем Скляр, или позволил себя облапошить? Земляне очень гордятся своими демократическими традициями, но на деле рады-радешеньки завязать знакомство с каким-нибудь титулованным инопланетянином.

Когда поезд увозил его прочь, Грахам чувствовал себя так, словно его закрыли в одной из капсул проекта Гамановия, и она падает в раскаленную добела магму под земной корой, с ядерным зарядом на борту.

Глава 4

Когда Гордон Грахам подходил к старому дому, где накануне встречались черчиллианцы, сердце его учащенно билось. Найти там Джеру-Бхетиру он не надеялся, но, по крайней мере, шел по ее следу.

Что бы это могло быть за таинственное предложение, о котором вчера ему так настойчиво говорили? Чего можно вообще хотеть от проекта Гамановия, в котором не было никакой оборонной подоплеки, а наоборот, он был открыт миру и целью его было дать больше места жителям перенаселенной Земли? Он не видел в этом никакого смысла.

До нужного ему дома, по воспоминаниям Гордона, оставалось около квартала.

Через несколько минут он что-нибудь об этом деле узнает или хотя бы сможет спросить. А дадут ли ему ответ — пока не так важно.

Как нескладно все получилось! А почему? А потому, что стоит человеку урвать хоть кусочек власти, и он сразу начинает думать о себе невесть что. И вокруг полно таких же ребят, на все готовых, лишь бы обрести свою долю крутости, зачастую мнимой! Глупо, черт побери!

В нем все сильнее закипала ярость против Скляра, полицейских сил Всемирной Федерации и всех прочих правоохранительных органов. Если дело зашло так далеко, неужели нельзя было отказаться от этой их несчастной конспирации? На что они вообще годны, если позволяют всяким проходимцам прямо у них под носом собираться и вынашивать разные дьявольские планы, направленные против мира и спокойствия на Земле, против простых граждан, против него лично, в конце концов!? И вместо того, чтобы самим взяться за дело всерьез, хватают ни разу не нюхавшего пороха простачка, вроде него, и заставляют его делать за них всю грязную работу. Ни дать ни взять, сыщики из детективов, которые вертятся волчком, суетятся с умным видом, а убийца тем временем отправляет на тот свет одну жертву за другой.

Часть его раздражения коснулась даже Джеру-Бхетиру. Если бы он не запал на эту девчонку, если бы не слушал развесив уши Айвора и не дал втянуть себя в это дело, которое его совсем не касается…

Но тут его досада улетучилась, и ей на смену пришла нежность. Джеру-Бхетиру сама не знала, куда влипла, она-то уж совсем ни при чем, и не за что ему ее обвинять. Она инопланетянка с чужой планеты, а бандиты — его, Гордона, соплеменники. Это Адам из Книги Бытия оправдывался перед Господом, что вкусил запретного плода: «Жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел»[106]. Ему должно быть стыдно за одни такие мысли.

А вот, наконец-то, и место встречи — обшитый досками двухэтажный дом.

Сейчас он все узнает. А может, появится шанс освободить ее — в лучших романтических традициях. Или сообщить все Скляру, который быстренько ее вызволит. Конечно, если его раньше не продырявят насквозь. Так или иначе, Лундквист действовал как-то непонятно. Если намеревался его убить, то почему не сделал это сразу, а терял время, насмехаясь над будущей жертвой или рассказывая ей о своих планах, пока жертва искала пути к спасению. Надо было просто оторвать ему голову, безо всяких разговоров.

Он начал подниматься по ступенькам. В окнах дома света не было, словно в нем никто не жил. Для полноты картины не хватало только нескольких летучих мышей или сов под карнизом крыши.

Он нажал на кнопку звонка и услышал за дверью слабое треньканье. Потом он некоторое время стоял, приподнявшись на цыпочки, вытянувшись вперед и повернув голову ухом к двери, чтобы уловить малейший звук, словно цапля, высматривающая в воде рыбешку.

Но никакого звука приближающихся шагов он не услышал. Позвонил еще раз. И снова ответом была тишина.

«Что же мне теперь делать?» — подумал он, осматривая замок. К сожалению, учеба в университете и подготовка к получению степени бакалавра, а затем и магистра геофизики не способствовала обретению навыков, необходимых для кражи со взломом.

По улице за его спиной урча мотором проехала машина, случайный прохожий прошел мимо. Темнота сгущалась. До этого тихого района шум большого города еле доносился. Где-то на соседней улице кричали дети.

И на третий звонок ответа не последовало. Грахам встревожился, что он перепутал дом, но взглянув на номер, понял, что все правильно. Или вчерашний вечер вовсе ему привиделся? Нет, ссадины на костяшках пальцев и лице остались, как и синяки на теле.

Сунув руки в карманы, он задумчиво спустился по покосившимся ступенькам и побрел по улице. Ситуация была преглупейшая. Словно он долго набирался смелости, чтобы сунуть голову в логово льва, а царя зверей не оказалось дома.

Пройдя немного, он оглянулся. На фоне вечернего неба, кое-где уже украшенного звездами, темнел силуэт загадочного дома. И что теперь? Доложить обо всем Скляру и ждать новых его указаний?

— Садись, Грахам, — приказал низкий голос за его спиной.

Гордон резко повернулся. За ним, у обочины, стояла машина — длинный серый «ксензов». Рядом с ней стоял человек. Грахам не мог сказать с уверенностью, но подумал, что узнал в полумраке жилистого коротышку Эдвардса из прошлого вечера.

— О'кей, — вздохнул он и, согнувшись чуть не вдвое, залез в машину.

Внутри автомобиль оказался вместительным, на заднем сиденье свободно расположились два человека — в общем, машина не для бедняков. Судя по вертолетному оборудованию, ее можно было быстро переоснастить для полетов.

Грахам сел между двух незнакомцев, а Эдвардс примостился на откидном сиденье. Не успел Грахам рассмотреть водителя, как кто-то нажал кнопку и снизу поднялась матовая перегородка, отделившая переднюю часть машины от задней. Настоящий лимузин, не фуфло какое-нибудь. Окна машины выглядели так, словно они покрыты инеем. Разглядеть, куда его везут, не было никакой возможности.

Грахам почувствовал ускорение — видимо, они тронулись с места, хотя шума мотора слышно не было. Должно быть, за машиной хорошо следят, подумал он, потому что двигатели большинства автомобилей, несмотря на все старания инженеров, пока не пройдут несколько тысяч километров, все-таки издают небольшой шум. В матовых окнах смутно высвечивались фары встречных машин. «Ксензов» сделал несколько крутых поворотов и остановился.

Эдвардс быстро выскочил, Грахам успел увидеть огни посадочной площадки, пока дверца не захлопнулась. Два других человека сохраняли многозначительное молчание.

По механическому стуку снаружи Грахам понял, что Эдвардс и кто-то еще — вероятно, водитель — прикрепляли к машине винты и хвостовую стрелу. Слышались голоса, приглушенные оконными стеклами. Грахам уловил слова: «Проверь еще раз эту гайку…»

Потом Эдвардс снова сел в машину. Она слегка задрожала, и послышался шум вращающихся винтов. Слегка усилившееся давление сиденья снизу сказало Грахаму, что они поднимаются. Огни в матовых стеклах исчезли, а салон внутри погрузился во мрак. Эдвардс нажал еще на одну кнопку и включил небольшую красную лампочку, закрытую плафоном, света которой хватало только для того, чтобы различать профили сидящих в машине.

После этого ничего не происходило, только иногда машину вело в сторону, когда она попадала в воздушные потоки. Так они летели примерно полчаса…

Легкий толчок сообщил Грахаму, что они приземлились. Шум винтов стих. Эдвардс снова вышел, и, судя по металлическому стуку, винты и хвостовая стрела были отсоединены. Потом Эдвардс сел обратно в машину, и они поехали дальше.

После нескольких поворотов и изменений скорости машина остановилась. Дверца открылась в темноту. Кто-то велел:

— Быстро выходи, Грахам.

Он вылез из машины и пошел по бетону к старому дому, похожему на тот, от которого его увезли в Бронксе. Хотя было и одно различие: вместо городского шума слышался рокот прибоя, и в воздухе пахло морем. Дом этот был одним из множества точно таких же зданий, расположенных на почтительном расстоянии друг от друга фасадами к улице, на которой стоял «ксензов». Под ногами у Грахама похрустывал лежавший кое-где на бетоне песок, над головой светились звезды, но луны видно не было. Участок вокруг дома наводил на мысль, что здесь пытались изобразить пейзаж в виде дюн, но ничего хорошего не добились. Был десятый час времени. Все это значило, что его доставили в один из ближайших городков на побережье — но в какой именно, он сказать не мог.

Дверь открылась, и Грахам, окруженный сопровождавшими его людьми, вошел внутрь. Несколько секунд они все вместе стояли в холле, пока кто-то не включил свет.

Грахам увидел рядом с собой небольшой столик с настольной лампой. Она освещала медный поднос с пачкой писем на нем. Какая неожиданная удача! Сопровождавшие его люди немного задержались, и он успел бросить взгляд на верхнее письмо с адресом:

«Мистеру Джозефу Аурелио

1400 Южно-Атлантическое авеню

Бей-Хед, Нью-Йорк»

Имя Аурелио показалось ему немного знакомым. Но задуматься над этим он не успел, потому что его повели наверх, в спальню. Там сопровождавшие его люди опустили шторы и зажгли свет.

— Хотим тебя обыскать, — произнес Лундквист.

Быстрые руки пробежались вдоль его тела, отобрали нож, ключи, видеофон — все, что у него было, за исключением носового платка и расчески.

— А теперь, — сказал Лундквист, — постарайся отключиться от всего и немного поспи. Босс прибудет сюда утром. Но только без шуток, дружище. Твоя девчонка все еще у нас, сам знаешь. А если что-то понадобится — постучи в дверь.

— О'кей, — ответил Грахам.

Все вышли, и он остался один. Когда дверь закрылась, он наконец смог осмотреться. Небольшая кровать была сделана из металлических трубок. Будь прокляты те, кто придумал такие короткие кровати! Его ноги, например, будут свисать с края. В комнате также стояло расшатанное кресло и небольшое старое бюро, совсем пустое. И все. Ничего для манипуляций с замками, даже если бы он умел их вскрывать.

Он поднял шторы и увидел, что окна изнутри закрыты прочными металлическими решетками, прочно прикрепленными к раме сверху и снизу. Между прутьями было шесть или семь сантиметров. Беглый осмотр показал, что гайки и болты привинчены так туго, что без специального инструмента решетки не снять.

Он выключил свет, чтобы выглянуть наружу. Когда глаза привыкли к темноте, он увидел, что окно выходит к океану, относительно спокойному в этот вечер, с волнами не выше метра. Слева берег перерезало что-то темное и тянулось дальше на север параллельно линии прибоя. По дороге к дому Грахам не заметил никаких дощатых настилов для ходьбы и решил, что это должен быть забор, ограждающий участок пляжа для нудистов.

Это догадка навела его на мысль, где он раньше слышал имя «Аурелио». Рекламный щит в одной низинке в Нью-Джерси, мимо которого он часто проезжал на поезде, гласил:

«Роскошные грудные парики Джозеф Аурелио и К° Ньюарк, Нью-Йорк»

На рекламном щите были изображены три купальщика на пляже. Двум из них природа не подарила никаких волос на груди, а третьей была соблазнительных форм девица. Один из двух мужчин, с париком от компании мистера Аурелио «Роскошные грудные парики», приковывал взоры девицы, а другой, на котором не было ни естественной, ни искусственной растительности, в досаде уходил прочь.

Грахам задумался. Очевидно, его привезли в летнюю загородную резиденцию мистера Аурелио. Судя по прочным решеткам на окнах, банда, скорее всего, пользовалась домом с ведома и одобрения хозяина. Оставалась одна загадка: что в проекте Гамановия могло заинтересовать производителя грудных париков? Может, он надеялся мошенническим путем получить эксклюзивную лицензию на торговлю своим товаром на пляжах нового континента? Если так, то его ждало жестокое разочарование: берега новых земель наверняка будут усыпаны камнями из глубин океана и покрыты тиной, так что много лет по ним и ходить будет невозможно, не говоря уже о купании в прибрежных водах.

Однако всем своим видом дом не производил большого впечатления. Старый и ветхий. Производитель грудных париков Аурелио, судя по всему, преуспевал, но вкладывать деньги в данный объект недвижимости не спешил.

Однако если строение достаточно ветхое, наверное, приложив силу, что-то можно предпринять для освобождения. Грахам схватился за два прута решетки и надавил на них. Нет, дом еще не настолько одряхлел — решетка не поддавалась. Он, однако, смог просунуть руки между прутьями и открыть окно, чтобы проветрить душную комнату.

Снова выглянув наружу, он увидел человека, медленно прохаживающегося перед домом. Очевидно, это один из членов банды охранял вход.

Грахам еще раз внимательно осмотрел комнату в поисках чего-то, что могло послужить отмычкой или еще как-либо помочь ему вырваться из этой тюрьмы, но безрезультатно. Тогда он предположил, что в таком старом доме, как этот, окна должны быть закрыты стеклами, но глухой стук сказал ему, что это пластик. А значит, не было надежды заполучить хотя бы осколок острого стекла в качестве инструмента.

Хотя он и не собирался бежать раньше, чем выяснит планы банды и узнает, не здесь ли они держат Бетти…

Наконец, не придумав ничего лучшего, он бросился на короткую кровать и уткнулся головой в угол, свесив ноги с противоположного конца. Под убаюкивающий шум прибоя он скоро заснул.

На следующее утро, вскоре после пробуждения, ему принесли сэндвич и стакан молока. Пока он завтракал, Эдвардс стоял рядом. На все вопросы Грахама он только пожимал плечами и говорил:

— Придется тебе немного подождать, пока приедет босс.

После этого Гордона оставили одного и только каждый час заглядывали в комнату, чтобы убедиться, что он ничего не вытворяет.

Обед прошел точно так же. На пляж начали понемногу подтягиваться люди, хотя большей частью, видимо, они предпочитали южную часть Бей-Хеда (ближе к Мантолокингу, насколько он помнил географию этих мест). Так что здесь было совсем мало купальщиков, да еще несколько человек пришли на нудистский пляж.

Однако все они находились слишком далеко, чтобы можно было рискнуть и позвать их на помощь, сейчас или позже. К тому же сильно шумел прибой, и вздумай Грахам закричать, его в первую очередь услышали бы в доме, а не на пляже.

Конечно, сезон только начинался и вода оставалась прохладной, несмотря на прогревшийся воздух. Как обычно, у берега целый день стоял рыбак в сапогах до пояса и, судя по тому что мог видеть Грахам, за весь день ничего не поймал, да какой-то юнец нырял на своем вертолете в воздушных течениях всего в нескольких метрах над головами купальщиков.

После обеда Гордон Грахам, умирая от скуки, решил немного вздремнуть. Ужин оказался хорошим, еду принесли, как и раньше, прямо в комнату. А вскоре откуда-то снизу послышались слабые звуки, говорившие о том, что приехал кто-то еще.

Дверь открылась, и Эдвардс сказал:

— Пошли со мной.

Гордон спустился вслед за коротышкой вниз по лестнице в гостиную, а все, кто был в доме раньше, расселись кругом по ранжиру, словно специально для встречи с ним. Он узнал трех человек, с которыми у него была схватка двумя днями раньше: Лундквиста, Эдвардса и Варшауэра, на носу которого красовался пластырь. Рядом с ними расположились еще два незнакомых человека и, наконец, двое инопланетян: похожая на динозавра рептилия с Осириса, возвышавшаяся над остальной компанией, с раскрашенными в голубой и золотистый цвета чешуйками, и покрытая мехом крысоподобная обезьяна с Тота (другой обитаемой планеты системы Проциона), не выше метра ростом, с семью пальцами на каждой конечности.

— Вот он, босс, — сказал Лундквист осирианцу.

— Ну-ну, — промолвила рептилия. — Подойди и посмотри на меня, мистер Крахам!

Грахам, внимательно слушая, все же с трудом мог разобрать смысл фразы из-за свистящего акцента, делавшего половину произносимых звуков непонятными. Полагаясь на шлем под париком, он выполнил приказание. Два больших зеленых глаза чужака злобно уставились на него. Щетина под париком у Грахама встала дыбом, а комната словно поплыла.

— Повторяй за мной, — сказал осирианец. — «Я, Кордон Крахам…»

— Я, Гордон Грахам.

— Принимаю тебя, ша-акфи Тейерхию…

— Принимаю тебя, ша-акфи Тейерхию… («В мои жены, что ли?», — подумал Грахам. Боже, какая чушь лезет в голову!)

— В качестве моего абсолютного повелителя.

— В качестве моего абсолютного повелителя.

— Пока не буду освобожден тобой от этой клятвы.

— Пока не буду освобожден тобой от этой клятвы.

— И буду честно выполнять все приказы.

— Что? — спросил Грахам.

— И буду честно выполнять все приказы! Ты что, не понял, турак!

— Сразу не смог…

— Тебе не нравится мой анклийский? — злобно зашипело существо, обнажив крокодильи зубы. — Я говорить на совершенный анклийский! Никакой акцент!

Грахам решил не вступать в дискуссию по вопросу, который, судя по всему, был больной мозолью осирианца, и просто сказал:

— И буду честно выполнять все приказы.

— Даже ценой шизни.

— Даже ценой жизни.

Так вот в чем дело! Наверное, именно этого осирианца встретила Бетти на вечеринке в Боунтоне, и это он был окружен длинногорлыми кружками-бутылками. Известный предприниматель и его партнер тотианец — как там его по имени? — Адзик. Не напейся тогда Тейерхия, многое могло бы повернуться по-другому. Ша-акфа наверняка бы присутствовал на заседании Черчиллианского общества, или хотя бы сидел где-нибудь в соседней комнате и руководил происходящим. А его бандиты не допустили бы всех тех ошибок, которые привели к создавшейся ситуации.

И что теперь делать? Как ведут себя люди под действием осирианского гипноза? Грахам помнил только эпизод из фильма «Опасная планета», где героиня, которую играла Ингрид Демитриу, попала в лапы к злодею, которого играл знаменитый осирианский актер Факхисен.

Как и загипнотизированная героиня фильма, Грахам театрально вскинул руки к голове и издал громкий стон, словно нашел грубую ошибку в своих недельных вычислениях, которые только что закончил. Он устало промолвил:

— Нельзя ли мне на минуту присесть? Кажется, у меня слегка болит голова.

— Так и толжно быть. Будешь тшуствовать себя лутше через некоторое время, — довольно изрекла рептилия.

Когда минута прошла, Грахам увидел, что все встали и выжидательно смотрят на него. Осирианец скакнул вперед и схватил его за плечо своими когтистыми лапами:

— Это ты Кордон Крахам, кеодезист проекта Камановия, или не ты?

Теперь надо было действовать осторожно.

— Я, господин. То есть один из геодезистов.

— И ты знаешь, кде в океане должны опускаться друкие капсулы, или не знаешь?

Информация об этом публиковалась в сотне изданий и не составляла никакой тайны.

— Да, — сказал Грахам.

— А тогда я хотшу знать, какие капсулы будут взрывать и по чей приказ, чтобы поднять Камановия над поверхность до двадцать девятое ноября этот код!

Так вот в чем дело! Но зачем, ЗАЧЕМ? В этом по-прежнему не было никакого смысла. Именно с 29 ноября начинал действовать договор Всемирной Федерации с Теофило Марчем. Ясно, что тут была какая-то связь. Если континент поднимется до этой даты, то, скорее всего, возникнет небольшая неразбериха, хотя квалифицированные юристы Всемирной Федерации наверняка найдут выход.

В любом случае, надо было обязательно со всем этим разобраться. Поэтому он ответил:

— Не знаю.

— О, все ты знаешь, — не отступался Тейерхия. — Ты будешь коворить, или мы найдем способ тебя заставить?

Грахам все равно лишь отрицательно потряс головой.

Лундквист заметил:

— Похоже, он нарывается, босс. Быстро у него язык развяжется, когда ты им займешься.

— Всяко может быть, — усомнился Варшауэр, гнусавя из-за поврежденного носа. — Иногда, когда приказ вступает в противоречие с намерениями человека и он сопротивляется слишком сильно, то даже после обработки трудно заставить его что-то сделать.

Лундквист предложил:

— Не знаю, насколько я понял причудливый язык Арти, но скоро все выяснится. Дайте мне только немножко вывернуть ему руку…

Тейерхия взмахнул когтистой лапой:

— Нет, у меня есть метод лутше. Иди и приведи еще одна наш кость.

— О, сейчас, — согласился Лундквист, и Грахам услышал в его словах оттенок садистской насмешки.

Лундквист с Эдвардсом вышли и через несколько минут вернулись с закованной в наручники Джеру-Бхетиру.

— Городон! — воскликнула она. — В чем дело? Что они собираются делать с нами?

— Не знаю, Бетти. Они хотят … выудить у меня кое-что мне неизвестное.

— Ты имеешь в виду, что говоришь, будто неизвестно, — поправил его Лундквист. — Вы, два придурка, держите ее покрепче. А вы двое, сходите на кухню за старым столом. И за резаком.

Когда все требуемое принесли, Лундквист сказал:

— О'кей, приятель, я теперь смотри сюда, если ты все позабыл про свои капсулы. И каждую минуту, пока ты будешь вспоминать, я буду отсекать твоей милашке по одному суставу пальцев, пока от них ничего не останется. Все готово?

Они прижали ее руку к старому столу. Она закричала, но на нее не обращали никакого внимания. Лундквист, с плотоядно поблескивающими глазками, посмотрел наверх. Проследив за его взглядом, Грахам увидел звуконепроницаемый потолок. Один из бандитов не спеша достал на всякий случай из кармана пистолет.

Лундквист поднял резак.

Глава 5

— Подождите, — крикнул Гордон Грахам.

— Да? — отозвался Тейерхия.

Грахам лихорадочно искал выход. Если есть причины верить, что у этих остолопов совсем съехала крыша и они собрались взорвать Землю, или завоевать Солнечную систему, или сотворить еще какое-то сумасбродство, то, может, и следует пожертвовать и собой, и Джеру-Бхетиру. С другой стороны, незачем было позволять ее калечить, только чтобы предотвратить небольшое мошенничество или воровство, которое, скорее всего, и намечалось. Конечно, если он ошибется… Он внутренне содрогнулся и отбросил эту мысль. Пока нужно было сделать все возможное, чтобы как-то взять ситуацию под контроль.

А, вот что можно им предложить!

Его следующее заявление даст ему преимущество, потому что будет почти правдивым.

— Я сказал, что не знаю, — заметил он. — Но я не говорил, что не могу это узнать. Вы же не думаете, что у меня в голове записаны тридцать страниц всяких распоряжений?

— Тавай дальше, расскажи, что ты имеешь в виду, — поторопил Тейерхия.

— Я имел в виду, что если вы дадите мне мои записные книжки и таблицы, я смогу через несколько дней кое-что подсчитать. И потом, вы просите такие данные, для получения которых надо мне и еще дюжине специалистов работать целый год не покладая рук.

Осирианец продолжал настаивать:

— А почему ты просто не сообщишь нам план взрыва капсул? Какая разница, если взрывать их сейчас или в слетующий октябрь?

— Большая разница, — объяснил Грахам. — Надо учесть положение Солнца и Луны, периодичность вращения магмы и кучу других вещей. Вы же не хотите, чтобы ваш новый континент сразу нырнул обратно? Или чтобы побережье Бразилии и Западной Африки погрузилось в воду после землетрясения?

— Отшень корошо, — заключил Тейерхия. — Варшауэр, дай ему бумагу и ручку, пусть составит список того, что ему нужно.

Грахам тщательно все записал, включая не только необходимые справочники и калькулятор, но также большую карту Южной Атлантики и набор чертежных инструментов.

— Возьмите все это у меня в квартире, — посоветовал он. — Только приходите в середине рабочего дня, когда моего брата нет дома. Вот ключ от входной двери.

— Корошо, — одобрил Тейерхия. — А теперь отведите наших костей в их комнаты.

Джеру-Бхетиру увели первой. Грахам шел за ней и, нарочно немного замешкавшись, увидел, что ее комната находится через две двери от той, в которую поселили его.

Уже на следующий день Варшауэр и человек, к которому все обращались как к Хэнку, принесли все, что он просил. С ними пришел Лундквист и сообщил:

— Вот тебе все, приятель. А теперь побыстрее шевели мозгами и не доставляй нам больше хлопот, а то мы в конце концов с тобой разделаемся.

Они стояли рядом, пока он раскладывал бумаги и книги на столе, который тоже ему принесли, и начал свои вычисления. Через час им это наскучило, и они ушли, как обычно, закрыв дверь на замок.

Грахам, наконец, получил возможность осмотреть свой чертежный инструмент. Вот болваны — сперва так тщательно его обыскали и забрали все, что он может использовать как отмычку, а теперь сломя голову бросились выполнять его просьбу и принесли целую гору полезных вещей…

Но так ли они глупы, как кажутся? Нет, надо соблюдать осторожность. Могут нагрянуть в любую минуту и застать его врасплох. И в любом случае они полагаются на гипноз Тейерхии. Думают, что, пока держат заложницей Джеру-Бхетиру, опасаться им нечего.

Он подошел к окну, просунул руку между прутьев решетки и стал ощупывать стену. Дом был снаружи покрыт такой старой штукатуркой, что она начала осыпаться. Может, отковырнуть целый пласт? И тогда удастся сбросить всю оконную раму, вместе с решеткой и прозрачным пластиком? По крайней мере, попробовать стоило.

Он начал осторожно расковыривать циркулем штукатурку. На крышу нижнего этажа во время этой операции посыпалась мелкая серая крошка. Грахам надеялся, что внешний вид дома Аурелио не настолько заботил бандитов, чтобы они это заметили.

Он расковыривал штукатурку довольно долго, пока его не ударила мысль, что охранники могут в любой момент зайти в комнату и проверить, чем он тут занимается. Часы у него забрали, но так или иначе пора было немного передохнуть — что было вполне простительно, так как у него болели руки от напряжения и неудобной позы. В следующий раз он будет считать, сколько штукатурки отковырнул, чтобы иметь представление о прошедшем времени.

Он продолжил заниматься своими вычислениями, пока к нему не заглянул один из стражей, а потом прикинул, как обстоит дело со штукатуркой. Он уже сделал в стене вокруг рамы глубокую борозду, дюймов в десять длиной. Если дело так пойдет дальше… Надо браться за работу. Слава Богу, у него длинные руки!

Через два дня борозда проходила уже вдоль всей рамы. Грахам взялся за прутья и потянул на себя. Рама со скрежетом подалась на два сантиметра, а на подоконник полетели куски штукатурки.

Однако дальше рама не двигалась. Ощупав ее снаружи, Грахам, который раньше понятия не имел об установке оконных рам, открыл, что деревянные наличники снаружи мешают втянуть раму внутрь комнаты. А значит, надо было эти плашки удалить.

Грахам снова осмотрел свой инструмент и решил, что удобнее всего будет орудовать рейсшиной. У ее титановой перекладины были острые углы. Конечно, после таких манипуляций рейсшина сильно потеряет в цене как чертежный инструмент, но с этим уже ничего не поделать. Надо браться за работу.

К следующему дню все четыре плашки наружного обрамления были отломаны, втянуты в комнату через отверстия между прутьями и положены под матрас. Грахам надеялся, что снаружи не очень заметно, как изменился внешний вид окна.

Потом он снова подергал прутья. На этот раз рама подавалась на него настолько, насколько он хотел.

Хотя снимать ее немедленно не следовало. Он задумался, что делать после того, как окно будет открыто: выбраться на свободу, найти ближайший телефон и позвонить Скляру? Или добраться до Джеру-Бхетиру и предупредить ее о своих действиях? Или попытаться взять ее с собой? А может быть, разумнее бежать одному, не связывая себя лишней обузой? Позвонить Скляру и скрытно вернуться назад в комнату, пока все шито-крыто?..

Наконец он решил хотя бы попробовать вызволить Джеру-Бхетиру во время своего бегства. Потому что, если он сбежит один и это обнаружится до того, как он сумеет вызвать полицию, с девушкой здесь может случиться что угодно. Бандиты могут убить ее просто в отместку, или она погибнет в схватке, или, узнав о его отсутствии, они могут забрать Бетти с собой, как уже увезли ее из дома в Бронксе.

Обдумав все, Грахам убрал штукатурную пыль с пола и дождался, пока ему принесли ужин. При этом Эдвардс поинтересовался:

— Как там у тебя с вычислениями? Босс начинает проявлять нетерпение.

— Через пару дней дам ответ, — отозвался Грахам.

Поздно вечером Грахам дождался, пока охранявший вход человек, помаячив какое-то время перед домом, ушел спать. Потом он осторожно потянул на себя решетку и полностью снял раму. Она, вместе с пластиком и прутьями, оказалась куда тяжелее, чем он предполагал, настолько, что у него чуть руки не отвалились, пока он медленно опускал ее на пол. К счастью, звуконепроницаемый потолок ему помог — если он приглушал шум, идущий в комнату Грахама, то же происходило и с шумом, идущим изнутри.

После этого он положил циркуль в карман и перекинул ногу через подоконник. На его удачу, уклон крыши был всего около тридцати градусов, и по ней можно было передвигаться, не рискуя сломать себе шею.

Окно рядом с его комнатой было открыто настежь. Пустовала ли эта соседняя комната, или кто-то в ней наблюдал за ним?

Сунуть ненадолго голову в окно и проверить, кто там есть, или окликнуть снаружи не было возможности. Ни эта, ни какая-то другая подобная идея, которая могла осенить такого практичного молодого ученого, как Грахам, не пришла ему в голову. Поэтому он осторожно сполз к нижнему краю крыши и, дюйм за дюймом, пополз по кровельной дранке мимо окна.

По-прежнему стояла тишина. Волосы у него на голове за несколько дней немного подросли, и кожа под шлемом сильно зудела, но почесаться он никак не мог.

Он вскарабкался по скату крыши к окну Джеру-Бхетиру и тихонько постучал в стекло.

— Городон? — послышался свистящий шепот.

— Да. В-возьми это. — И он передал ей циркуль. — Подумай, как тебе высунуть руку наружу и расковырять штукатурку, пока за тобой не наблюдают, чтобы снять окно.

— Не знаю, — сказала она. — Дай я попробую. — Она высунула руку и начала царапать штукатурку, как делал раньше он.

Однако скоро стало ясно, что и сил ей не хватало, и работала она медленнее. Кроме того, иголка циркуля за последние дни затупилась. Грахам сказал:

— С такой скоростью тебе и шести месяцев не хватит, чтобы снять окно, а я не могу так долго водить их за нос.

— А ты не можешь каждую ночь приходить сюда и немного отковыривать?

— Тоже ничем не лучше, они наверняка рано или поздно меня поймают. Подумай сама, тот, кто охраняет вход в дом, может появиться здесь в любую минуту.

— Ну и что же тогда?

Несколько секунд они молчали. Наконец Грахам сказал:

— Если вынудить их привести тебя в мою комнату, мы могли бы убежать через мое окно. Ты не можешь к кому-нибудь из них подластиться? Навешать лапши на уши?

— Даже не знаю. Этого Эдвардса не назовешь очень симпатичным.

— Ну, может… скажи ему, что я твой любовник и ты с ума сходишь, если не… видишь меня несколько дней. Скажи поубедительнее. Предложи ему свое прекрасное гипсовое тело, если понадобится.

— Предложить ему — ЧТО? Я думала, что гипс — это минерал.

— Не важно. Пусть будет побольше разных женских хитростей. Ты ведь знаешь, что это такое, не правда ли?

— Думаю, у меня получится. А когда надо это сделать?

— Лучше всего в середине дня, когда они все торчат на пляже. Если мы вылезем из моего окна, то спрыгнем с крыши и перебежим на нудистский пляж.

— Что за нудистский пляж?

— Загородка для людей, которые любят плавать нагишом. Такие есть на всех пляжах. Надеюсь, мы оттуда сможем позвонить по телефону, да и вообще там достаточно много народу, чтобы бандиты не решились нас преследовать или поднять стрельбу.

— Очень хорошо. Я попробую.

После этого Грахаму представилась возможность взять Джеру-Бхетиру за руку, прижать ее к губам и поклясться в вечной любви на манер Ромео. Но ему пришло в голову, что ни его любовь, ни он сам долго не протянут, если его в этот момент увидит охранник бандитов. Поэтому он удовольствовался простыми словами:

— В-вот и хорошо. До встречи.

Пробраться обратно в комнату ему удалось без происшествий. Он только начал ставить окно на прежнее место, как услышал, что дверь открывают.

Грахам сильно толкнул раму, втолкнув ее в проем с глухим стуком, и вытянулся на кресле как раз перед тем, как дверь открылась. Когда Варшауэр просунул голову в комнату, Грахам был погружен в вычисления так же, как обычно.

— Все в порядке? — спросил Варшауэр.

— О… да, конечно.

— Мне послышался какой-то шум…

— Может, и был шум, но не здесь. — Грахам забеспокоился, понимая, что пол покрыт пылью после водружения рамы на прежнее место, а убрать ее у него времени не хватило. Варшауэр наверняка заметил, что его подопечный немного не в себе, а самому Грахаму, с его воспаленным воображением, горстки пыли казались россыпями каменного угля на чистом снегу. Он старался не смотреть в ту сторону.

— Ладно, тогда о'кей, — буркнул Варшауэр и ушел.

Зуд на голове беспокоил Грахама все сильнее, но он не решался снять защитный шлем и почесаться. Не то чтобы он принял близко к сердцу предостережения Скляра, просто боялся, что не сможет надеть шлем обратно соответствующим образом. Хорошо хоть, он успел убрать крупные куски штукатурки, упавшие из оконного проема.

На следующий день время, как обычно, тянулось медленно. После обеда Грахам навострил уши. Вдруг Джеру-Бхетиру удалось убедить Эдвардса, что ей необходимо побывать у ее так называемого любовника? Хотя почему «так называемого»? В старом, романтическом смысле он и был ее любовником.

К несчастью, небо затянуло облаками, и пляж почти пустовал. Вскоре после обеда заморосил дождичек и прогнал немногих оставшихся смельчаков. Но еще через час ветерок унес тучи, и выглянуло солнце. Грахам предпочел бы подождать до следующего дня, но не имел возможности перекинуться хоть словом со своей подругой по несчастью. Он пожалел только, что не сделал попытки к побегу раньше, в хорошую погоду. А теперь, если зарядят дожди, удобный случай представится не скоро…

Прошло еще несколько томительных часов. Никаких признаков Джеру-Бхетиру, дочери Джере-Лагиле из Катай-Ихогораи, не было.

Потом замок щелкнул, и вошла девушка, а за ней Эдвардс.

— Д-дорогая! — воскликнул Грахам, протягивая к ней руки. Они заключили друг друга в объятия, а Грахам отметил про себя, что рассказы об эффекте, который производят поцелуи кришнанок, далеко не выдумки. Грахаму не было нужды притворяться, да и Джеру-Бхетиру, судя по жару, исходившему от ее тела, тоже. Он и без крайней нужды с удовольствием занимался бы этим каждый день…

Наконец он нашел в себе силы прервать очередной длинный поцелуй и сказал Эдвардсу:

— Почему бы тебе… э-э… не подождать немного за дверью?

Эдвардс с легкой улыбкой посмотрел на кровать, потом перевел взор на Грахама:

— Не, не выйдет. Босс этого не любит. Если хотите чем-то заняться, делайте это при мне.

А может, и правда? Среди французов, например, в незапамятные времена не считалось зазорным заниматься любовью на людях, хотя иностранцы над ними и посмеивались.

Пока он раздумывал, что делать дальше, Джеру-Бхетиру напряглась в его руках и с выражением ужаса на лице обернулась к окну.

— Что это такое? — прошептала они, отталкивая Грахаму и бросаясь к окну. — О, мои предки! Что происходит?

— В чем дело? — рявкнул Эдвардс, двинувшись за ней.

Грахам быстро оценил ситуацию и взялся за свою чертежную доску. Подняв ее боком, чтобы не мешало сопротивление воздуха, он со всей силы опустил край доски на рыжую голову Эдвардса. Тот краем глаза успел увидеть опасность и потянулся рукой к кобуре, но было слишком поздно. Раздался треск раскалывающегося дерева. Когда Эдвардс рухнул на пол, Грахам обнаружил, что довольно прочная доска раскололась пополам.

Он оттолкнул тело с дороги, даже не посмотрев, жива его жертва или нет, и схватился за прутья решетки. Сильный рывок — и рама подалась внутрь.

— Давай сюда, — тихо сказал он. — Двигайся быстро, но без шума. — Он перелез через проем и спустился на скат крыши. — Не прыгай с края! Держись за водосточный желоб руками, как я, потом повисни на руках и разожми их. До земли останется не больше метра.

Он слез первым и, стоя на песке двора Аурелио, поймал ее. Потом, держась за руки, они побежали к берегу, а затем повернули налево. У входа на участок для нудистов они немного перевели дух и посмотрели назад. Никаких признаков погони не было.

Вход на участок для нудистов представлял собой проход между двумя заборами в виде буквы L, чтобы человек, стоящий снаружи, не мог увидеть, что происходит внутри. Они прошли по этому повороту и увидели в нескольких метрах еще один внутренний заборчик, заканчивающийся рядом запирающихся шкафчиков и стойкой, за которой сидел человек. Дальше на песке лежали несколько не успевших толком загореть купальщиков.

— Эй, — окликнул их человек за стойкой. — Здесь так нельзя! Сюда не принято заходить в одежде! Оставьте ее в этих шкафчиках.

— Ладно-ладно, — успокоил его Грахам. — Я только хотел… Пу-уф… Пу-уф… — Он никак не мог отдышаться.

— Чего вы хотели?

— Позвонить по теле… Пу-уф…

Он замолк, и они со служителем пляжа замерли, постепенно узнавая друг друга. Это был один из членов банды Тейерхии, которого звали Хэнком.

Не успел Грахам и глазом моргнуть, как рука Хэнка скользнула куда-то вниз. Через секунду он направил на беглецов пистолет, загораживая происходящее спиной, чтобы купальщики ничего не могли увидеть.

— Не двигайтесь, — сказал он. — Стойте как стоите. — Потом он набрал номер на своем наручном телефоне. Послышались обрывки разговора: — …придите-ка посмотрите… да… держу на мушке…

Через пять минут Гордон Грахам и Джеру-Бхетиру шли обратно к дому Аурелио в сопровождении Лундквиста и Варшауэра, прятавших под пиджаками направленные на беглецов револьверы.

В доме их отвели в гостиную, где находились Тейерхия, Адзик и один человек, имени которого Грахам не знал.

— Ну? — спросил Лундквист. — Как там Джим?

— Отдал контссы, — прошипел Тейерхия.

— Фуф, — охнул Лундквист. — Что ж, эти двое за него заплатят. — Он поставил револьвер на предохранитель и взял его за ствол.

— Нет, — остановил его Тейерхия. — Они нам еще нужны…

Но, несмотря на эти слова рептилии, рукоятка револьвера просвистела в воздухе и опустилась на голову Грахама с глухим, но отчетливым металлическим «бонк!». У Грахама искры из глаз посыпались, он покачнулся, хотя шлем и тонкий слой резины под париком немного смягчили удар.

— Остановись! — резко крикнул Тейерхия. — Может, потом, но не сейчас!

Лундквист опустил руку и внимательно посмотрел на Грахама. Через пару секунд он проговорил:

— Непонятки какие-то. Что-то у этого подонка с головой. — Он подошел поближе и постучал по черепу Грахама костяшками пальцев. — Так и есть. — Он начал водить пальцами у края волос, пока не подцепил ногтями парик. Лундквист резко дернул, шлем и парик с хлопком слетели с головы неудачливого беглеца.

Грахам поднял руку. По крайней мере, теперь он мог почесаться. У него отросли жесткие волосы, примерно в полсантиметра длиной, и к тому же они были покрыты остатками клея, которым Скляр прикрепил шлем.

— Итак, — сказал Тейерхия, — теперь знаем, почему он ничего для нас не сосчитал. Я получил указания от Свана, и он дал нам последний шанс. Поэтому рисковать нельзя. Убей их.

— То есть прямо сейчас? — уточнил Лундквист. — Почему бы немного не подождать и не позабавиться?

— Откладывать рискованно. Этот человек опасен. Он сильнее, чем кажется. Закрой окна и застрели их прямо сейчас. А если тебе это не нравится, я и с тебя шкуру спущу.

Джеру-Бхетиру бросила отчаянный взгляд на Грахама. Он решил, что так просто им не дастся, а сначала бросит в них что-нибудь или попробует одного из них придушить, даже если его в это время убьют. Он напрягся для прыжка.

Лундквист начал закрывать окна, а молчавший до того Адзик подал голос:

— Подождите.

Затем последовал оживленный диалог тотианца с его приятелем-рептилией на неизвестном Грахаму языке.

Наконец Тейерхия произнес:

— У нас есть идея получше. Теперь он без своего шлема, и мы можем его использовать. — Осирианец придвинул свою чешуйчатую морду к лицу Грахама. — Крахам!

— Да? — отозвался Грахам. Эти зеленые глаза, казалось, прожигали его насквозь. Все вокруг словно погрузилось в серый туман, и остались только эти глаза, смотрящие на него через узкие щелочки.

— Повторяй за мной: я, Кортон Крахам…

Последовала прежняя процедура принесения клятвы, но с некоторыми отличиями. Теперь после каждой фразы Грахам чувствовал, словно какие-то невидимые, но прочные оковы парализуют его волю к сопротивлению. Он напрягал все душевные силы, пытаясь противостоять этой атаке, но сделать это ему было не легче, чем обычному человеку застрелить собственную мать.

— А теперь, — сказал Тейерхия, — ударь Тшеру. Сильно.

Грахам не хотел выполнять этот приказ, но что толку? Так столкнувшийся с опасностью человек только бессильно моргает, не в силах что-то предпринять. Грахам шагнул к Джеру-Бхетиру и, несмотря на ее пронзительный взгляд, замахнулся и нанес ей сильный удар в челюсть. Хлоп! Она упала и осталась недвижно лежать на полу.

— Вот теперь он все понял, — сказал Тейерхия.

— Все равно может притворяться, — процедил сквозь зубы Лундквист.

— Нет, точно коворю. — Тейерхия выразительно постучал себя когтем по шишковатому черепу. — А теперь, Крахам, расскажи нам, кто тебя сюда послал с этой штуковиной на твоей колове.

— Рейнольд Скляр. Констебль Всемирной Федерации.

— Отшен хорошо. Сейчас ты поедешь с моими людьми до окраины корода. Потом ты пойдешь в кород, найдешь Скляра и убьешь его. Ты понял?

— Понял. — Хуже всего, что он действительно понял, что это приказ, который надо выполнить. Он знал, что теперь убьет Скляра при первой же возможности, не гнушаясь никакими средствами, и не сможет никаким образом предупредить свою жертву.

— А кокта убьешь Скляра, — продолжил осирианец, — то сразу же после этого убьешь себя. Тебе ясно?

— Да, — сказал Грахам.

И его вывели. Он даже не оглянулся на распростертую на полу девушку, которую недавно так любил.

Глава 6

Гордон Грахам вышел из метро и, как робот с дистанционным управлением, пошел в район 50-х улиц, к отелю, в котором жил Скляр. Основная часть его сознания была занята предстоящим убийством. Например, следовало быть осторожным, не волноваться и не выпустить в констебля всю обойму, оставить для себя хоть один патрон. И в себя он должен выстрелить правильно, под ухом. Иногда люди стреляют себе в висок и остаются жить, только слепыми…

Между тем другая часть его сознания, словно узник в клетке, настойчиво, хотя и тщетно, пыталась установить контроль над телом, но вынуждена была довольствоваться ролью безучастного зрителя и лишь наблюдать со стороны, как это преступное тело безропотно подчиняется приказу. В чем бы ни заключался так называемый осирианский гипноз, он подействовал, это и дураку было ясно. А другие члены банды Тейерхии? Не находятся ли они тоже под воздействием гипноза? Когда-то Айвор Грахам рассказывал Гордону, что осирианцы обещали не использовать на Земле без разрешения свои сверхъестественные способности. Но если они нарушили эту клятву, нет никакой возможности физически им противостоять.

До отеля оставалось совсем недалеко.

А почему они не сделали то же самое с Джеру-Бхетиру? Но он тут же вспомнил, как читал где-то, что из всех по-настоящему разумных существ земляне легче всего поддавались такому воздействию. А кришнанцев можно было загипнотизировать лишь на короткое время…

— Нет, — покачал головой клерк за стойкой отеля «Балдвин», — мистера Скляра сейчас в номере нет.

— Я подожду, — сказал Грахам и сел в одно из видавших виды кресел.

Прошло несколько часов.

По-прежнему независимая часть сознания Грахама билась о стены его психологической тюрьмы, а другая половина терпеливо ждала свою жертву. Снаружи давно стемнело, а его желудок все настойчивее просил пищи, но он сидел, спокойный как статуя, в изъеденном молью кресле и ждал.

Наконец вошел Рейнольд Скляр. Он и Грахам увидели друг друга одновременно. Констебль изумленно вскинул брови, но тут же шагнул вперед, протягивая руку в приветствии.

— Добрый вечер, приятель! — воскликнул он. — Не ждал тебя так скоро. Пойдем в мой номер, поболтаем, а?

Грахам улыбнулся, механически ответил: «Привет» и поплелся за констеблем к лифту. Пока все шло легко. А когда лифт начнет подниматься, надо будет просто вытащить пистолет и выстрелить в Скляра — несколько раз. В обойме лежало девятнадцать патронов, и любого из них было достаточно, чтобы оторвать у человека руку, поэтому нескольких выстрелов вполне хватит. Затем — дуло к уху, и его мозги разлетятся по кабинке лифта, а приказ тем самым будет выполнен до конца.

СТОЙ! ПОДОЖДИ! ОДУМАЙСЯ! — кричала другая его половина, но тщетно. Эта часть его сознания так же не имела сил повлиять на происходящее, как зритель в кинозале — на происходящее на экране.

Двери лифта открылись. Грахам вспомнил, что не должен вызвать никаких подозрений.

Скляр посторонился и пропустил Грахама, потом зашел вслед за ним и нажал кнопку 9-го этажа. Двери медленно закрылись, и лифт начал подниматься.

Грахам вытащил из кармана правой рукой пистолет, но не успел он нажать на курок, как перед его глазами мелькнула дубинка в руке Скляра, потом опустилась ему на голову со скоростью нападающей змеи…

Когда он очнулся, голова у него болела так, словно кто-то ввел в нее капсулу проекта Гамановия и взорвал атомный заряд. К тому же у него во рту было такое ощущение, словно туда спускал свои отходы нефтеперерабатывающий завод. Он лежал на койке лицом вверх. Когда он попытался повернуть голову, то понял, что к ней привязано проволокой что-то, ограничивающее движения.

— Лежите спокойно, — произнесла женщина рядом с его кроватью. Потом она — должно быть, это сиделка, понял Гордон, — позвала: — Мистер Скляр!

— Иду, — ответил знакомый энергичный голос.

Сиделка добавила:

— Только лежите спокойно, мистер Грахам, чтобы мы могли снять с вас психоинтегратор. — Послышались металлические звуки, и с его головы сняли какой-то шлем.

Он сел на койке, чуть не упав на пол от головокружения.

— Ч-что… — еле слышно пробормотал он.

Волосатая мускулистая рука поддержала его за плечо.

С большим трудом Грахам промолвил:

— Как… как ты узнал…

— По твоим коротким волосам. Я сразу понял, что на тебе больше нет парика, и ждал, что ты что-то такое выкинешь.

— Н-никогда не думал, что буду так рад, когда меня ударят по голове. С-сейчас я в безопасности?

— Конечно. Для того мы и включали психоинтегратор. Классная штуковина. Ты лежишь в больнице Бюро расследований Всемирной Федерации на Лонг-Айленде. А теперь давай быстро расскажи мне, что с тобой случилось и где прячется эта банда.

Грахам сдвинул брови и напряг свою память. Ему казалось, что все последние события случились давным-давно.

— Дай подумаю… Дом Джозефа Аурелио, что-то вроде Атлантик-авеню в Бей-Хеде, Нью-Джерси… — И он начал рассказывать обо всем, что с ним приключилось.

Не успел он произнести и нескольких фраз, как Скляр набрал на своем телефоне номер и отдал несколько распоряжений.

— С-собираешься туда? — спросил Грахам.

— Да, конечно.

— Возьми меня тоже с собой.

— Ничего не получится. У тебя все еще неустойчивое сознание, можешь не выдержать.

— О, нет, я выдержу! Ты забыл, что моя девушка все еще у них.

— О-ох. Пускай пошло все прахом, но с нами будет Грахам… Ладно, поехали.

Небольшая группа машин Бюро расследований Всемирной Федерации шла на небольшой высоте над заливом Барнегад — сверху он казался блеклой полоской на фоне темной земли. Грахам видел другие машины только благодаря их полетным огням.

Он то и дело вспоминал недавние события и восклицал:

— Ну что же я сделал неправильно?

— Ты держался молодцом. Для человека без специальной подготовки ты на редкость хорошо все усвоил. Никак не ждал от тебя такой прыти. Мне казалось, что ты весь витаешь в облаках. А тот случай на нудистском пляже, когда вы наткнулись на члена банды, просто нелепая случайность. Сам-то я не уверен, что на твоем месте попытался бы спасти и девушку, но ты такой молодой и романтичный! Я и Варнипаза послал в Южную Америку только потому, что он для такой работы слишком романтичен, будь он проклят.

— Так ты не думал, что он что-нибудь сделает?

Скляр издал горловой хе-хекающий звук:

— Этот остолоп? Нет. Сам подумай: он и на Земле как следует не освоился, хотя и провел здесь два года. К чему лишние хлопоты? Вот я и решил, что проще всего отослать его куда подальше, чтобы не путался под ногами. А что касается тебя, то через пару лет тренировок и пробных заданий мы можем сделать из тебя полноценного констебля. Как тебе этот вариант?

— Даже не знаю, — усомнился Грахам. — И потом, я уже столько лет готовился стать геофизиком.

— Конечно-конечно. Не надо бросать это дело. Жаль, неизвестно, кто у них этот Сван, о котором говорил Тейерхия. Если бы мы только это знали! Ты уверен, что он сказал «Сван»?

— Да, по крайней мере, это звучало как «Сван». Конечно, с его акцентом это могло быть и другое слово.

— Разумеется. От этих ящериц хорошего английского не дождешься, совсем как от меня, человеческое произношение им в принципе недоступно. «Сван», говоришь? Скажи-ка, сколько человек из проекта Гамановия ты знаешь?

Грахам задумался:

— Знаю всех из нашего Колумбийского университета, и со многими встречался в Рио. Это было прошлой зимой. Я познакомился с Соузой, их большим начальником, с Бенсоном, Ногами, Абделькадером и ван Шаком… Пока могу вспомнить только эти имена.

— Умница, опять хорошо поработал головой. Вот мы и прибыли. Помни, если мы приблизимся к ним, и среди них окажется этот осирианец, не встречайся с ним взглядом.

Машины маневрировали четко, как на параде. Три из них зависли над домом Аурелио, а другие четыре спустились на ближайшие улицы. Когда винты остановились, из машин вылезли люди в униформе и стали скрытно приближаться к дому.

Скляр и Грахам шли сразу за ними. Скляр прошептал:

— Только не волнуйся и не выстрели в спину кому-нибудь из наших. Очень получится некрасиво. Вообще, стрелять можно только для спасения собственной жизни или для предотвращения побега преступников.

— Не буду стрелять, — пообещал Грахам.

— А теперь постоим здесь немного, — сказал Скляр. — Скоро поймешь, что ожидание еще хуже самого боя.

Грахам стал ждать, сердце его бешено колотилось.

Примерно четверть часа ничего не происходило. Где-то за соседним домом, невидимый, шумел прибой. Над головой по-прежнему глухо рокотали двигатели машин.

Потом тишину разорвал свист. Сразу вспыхнуло множество огней: прожектора машин в небе, фонарь на парашюте и несколько фонарей на земле. Прозвучали выстрелы, раздался звук лопнувшего пластика в окне — вроде разбитого стекла, только глуше.

Потом снова наступила тишина, а дом так же был освещен огнями. Захлопали открывающиеся окна в соседних домах, их хозяева недоуменно переговаривались.

— Что это было? — спросил Грахам.

— Газ. — Скляр посмотрел на часы. — Хотя боюсь, что его разогнали своими винтами наши ребята наверху. О'кей, пошли. На-ка, прижми это себе к носу поплотнее и старайся не дышать ртом, а то сам не заметишь, как потеряешь сознание.

Послышался треск дерева, когда эмфэбээровцы начали ломать входную дверь. Между тем Грахам, держась позади Скляра, подошел к дому, наполненному — несмотря на хорошую звукоизоляцию — топотом ног по лестницам и этажам и звуками производимого обыска. Свет уже был везде включен. От газа у Грахама жгло в глазах.

— Никого нет, — сообщил человек в униформе.

В следующие полчаса Грахаму не оставалось ничего другого, как стоять в сторонке, чтобы не мешать снятию отпечатков пальцев, осмотру мебели и другим поискам каких-то следов пребывания бандитов.

Наконец, не выдержав, он сказал Скляру:

— Сдается мне, что они оставили этот дом вроде ловушки для нас.

Скляр, попыхивая своей обычной сигаретой, пожал плечами:

— Конечно, мы это сразу поняли, как только сюда вошли. Но ты же понимаешь, нам все равно надо здесь все проверить.

Грахам, уже сильно уставший и приунывший, поднялся по лестнице. Тело Эдвардса было убрано, хотя кем и когда, оставалось неизвестным. Треснувшая чертежная доска все еще лежала на полу, где ее и оставили.

Грахам прошел в комнату, которую занимала Джеру-Бхетиру, надеясь найти какие-то ее следы, которые пропустили сотрудники службы безопасности.

Но в ее комнате так же не оказалось ничего существенного, как и во всех остальных. Кровать была отодвинута к стене, а коврик отброшен во время осмотра в сторону детективами, которые потом ушли отсюда по другим своим делам.

Тем не менее, Грахам внимательно обследовал комнату. Он осмотрел пол, и его внимание привлекли еле заметные полоски там, где лежал коврик.

Грахам повертел в разные стороны головой, чтобы пока не нашел точку, при которой блики от лампы под потолком помогали лучше разглядеть блеклые буквы, нанесенные каким-то пигментом немного отличного от пола цвета. Он прочитал слово:

РИО

— Эй, Скляр! — крикнул он. — Иди сюда!

Констебль быстро взглянул на надпись, наклонился и осветил ее карманным фонариком.

— Кровь, — сказал он. — Должно быть, твоя подружка нарочно порезалась и написала это для нас. Хорошая малышка. Эй, кто там осматривал эту комнату?

Через несколько секунд шкафообразный детектив пролепетал:

— Я, сэр.

— Твое имя? — угрожающе спросил Скляр.

— Шиндельхейм. Полицейский, первого разряда.

— Вот это, — указал на пол Скляр, — будет включено в рапорт о твоем служебном несоответствии. Что там еще?

— Мистер Скляр, — доложил кто-то, — один из местных полицейских прилепил уведомления о штрафе за то, что мы оставили на улице машины с прикрепленными винтами.

Скляр нетерпеливо повел плечами:

— Займешься этим, Рот. Мы возвращаемся в город, а потом летим в Рио. Пошли, Грахам. Сколько тебе нужно времени, чтобы собраться в Южную Америку? Можешь встретиться со мной в аэропорту завтра в полседьмого? Вот и отлично.

Глава 7

Самолет летел с достоинством парящего в воздухе тяжеловесного кондора, и в иллюминаторе рядом с Грахамом показался огромный залив Гуанабара. Ему доводилось бывать раньше в Сан-Себастьяно Рио-де-Жанейро, но он никогда не мог сдержать трепета, приближаясь к красивейшему мегаполису мира.

Внизу и впереди, подобная огромному вееру, раскинулась бухта, с грядами островов на переднем плане и чередой мелких бухточек за ними. Дальше лежал сам город, протянувшийся от неровной линии берега до лесистых долин и предгорий, переходящих в торчащие как зубцы гребенки горы. Когда самолет пошел на посадку, Корковадо и другие вершины заслонили горизонт.

Даже Рейнольд Скляр, чувствительность которого Грахам оценивал на уровне черепах Теофило Марча, проговорил:

— Это нечто, парень!

Скоро стала хорошо видна белая полоса пляжей и за ней четко прорисованные диагонали улиц с рядами сверкающих небоскребов. Прямо перед ними вытянулся взлетно-посадочной полосой в залив, словно приветственно протянутая рука, аэропорт. Когда самолет опустился еще ниже, город в виде карты преобразился в непрерывную череду домов, освещенных ярко-розовым восходящим солнцем, и зеленые нитки прибрежных бульваров, по которым скользили тысячи блестящих точек — автомобилей. С другой стороны стрекотали направлявшиеся к посадочной площадке машины-вертолеты, вращая винтами, словно гигантские стрекозы, послушные своим владельцам.

Наконец красоты посадки остались позади, и к самолету подали трап. Скляр и Грахам прошли по переходу в зал ожидания, где их встретил высокий, широкоплечий, улыбающийся молодой человек ярко выраженной восточной внешности, с густой шевелюрой. После секундного замешательства Грахам узнал Варнипаза бад-Саваруна, все еще в его земном облике.

Когда они обменялись рукопожатиями, Варнипаз поинтересовался:

— Вы уже завтракали?

— Нет, — ответил за двоих Скляр.

Они прошли в ресторан и сделали заказ.

— Ну, — спросил Скляр, — что ты тут нарыл?

— Сначала, — стал рассказывать Варнипаз, — я связался с местной полицией, как и было приказано. Потом просчитал варианты. Если эта банда в Северной Америке воспользовалась для своего прикрытия неким культом, то и здесь, в Южной Америке, как мне показалось, она могла прибегнуть к такому же приему. Поэтому я обошел в городе все собрания разных мелких группировок и культов — космотеистов, бразило-израилитов, индуистское общество абсолютной истины, союз за отмену кофе и тому подобную дребедень. — Он сокрушенно покачал головой. — Вы, земляне, можете называть нас, кришнанцев, отсталыми, но у вас здесь тоже порой творятся странные вещи… Ладно, так или иначе у меня есть списки некоторых из этих обществ. — Он достал из сумки толстую пачку бумаг. — Думаю, если сравнить эти списки с перечнем специалистов проекта Гамановия, можно найти что-то любопытное.

— Должен попросить у тебя прощения, — заметил Скляр, просматривая бумаги.

— За что?

— Ляпнул как-то, что не бывать тебе констеблем Всемирной Федерации. По-настоящему тебя надо было звать Шерлок бад-Холмс. Если только захочешь подать заявление на прием в нашу школу… На-ка, возьми, Грахам. Тебе ведь известно, кто работал над проектом.

— Всех не знаю, — предупредил Грахам, — но в любом случае посмотрю. — Он начал просматривать списки и скоро воскликнул: — Хомер Бенсон! Ну, Хомер Бенсон — правая рука Соузы, я его оч-чень хорошо знаю. То есть если это тот самый Бенсон.

— Возможно, он, — сказал Скляр. — Вряд ли в Рио много людей с такими именами. Что это за список?

Грахам посмотрел на заголовок:

— Соци… Как это прочитать?

Скляр взял у него бумагу:

— Sociedade Homagem ao Cortereal. Общество почитателей Кортереала. А кто он такой?

Варнипаз объяснил:

— Жоао Вас Кортереал, мореплаватель[107]. Кое-кто считает, что он открыл Америку до Колумба. Они относятся к подобным идеям очень серьезно. Когда я попытался им объяснить, что в Америке еще раньше побывали скандинавские викинги, они отказали мне в приеме в это общество.

Скляр спросил Грахама:

— Есть в этих списках еще кто-то из проекта?

Грахам некоторое время молча просматривал бумаги. Дойдя почти до конца, он сообщил:

— Вроде узнал двоих: Виейра и Вен.

— Кто они?

— Гаспар Виейра — один из местных, химик. Вен Пан-джао — китайский математик. Познакомился с ними обоими, когда был здесь в прошлом году. Хотя вообще знаю их мало.

Скляр побарабанил пальцами по столу:

— Пойдемте со мной, оба. Надо мне зайти в местную полицию, а времени у нас в обрез.

Они поймали такси. Скляр велел водителю ехать к штаб-квартире проекта Гамановия на Прая-де-Фламенго в районе залива Ботафого. По пути он попросил Грахама:

— Проверь еще раз списки. Там могут быть и другие.

Одна из знаменитых автомобильных пробок Рио задержала их на полчаса, благодаря чему Грахам успел просмотреть все бумаги.

— Б-больше никого не нашел, — заявил он, — но это ничего не доказывает. Нам нужно получить в отделе персонала проекта Гамановия список всех сотрудников и потом проверить все эти списки заново.

— Это не проблема, — отозвался Скляр. — Мы как раз приехали.

Они вошли в здание, назвали свои имена в приемной и через несколько минут сидели в кабинете Соузы. А в это время его личная секретарша и еще шесть девушек в соседней комнате начали сверять списки.

Пока то да се, Соуза и его гости немного побеседовали. Грахам с трудом улавливал суть разговора, потому что Скляр по-португальски тараторил очень быстро, но с неважным произношением, а португальский Варнипаза, как и его английский, был даже слишком правильным. Сам же Грахам мог на языке Рио только читать, а говорил едва-едва. И когда рядом слышались носовые португальские звуки, он становился беспомощным.

Скоро вошла секретарша Соузы с пачкой бумаг.

— Синьор Пауло, — отчиталась она, — в одном из списков Механофилософского общества мы нашли имя синьора Гессинга.

— Что? — переспросил Скляр.

Варнипаз объяснил:

— Там собираются почитатели машин. Можешь сходить на одну их службу и посмотреть: на алтаре стоит какая-то механическая штуковина, со всякими там шестеренками, расчалками и разноцветными лампочками. Насколько я заметил, там ничего особенного не происходит. Они просто кружатся на одном месте, а потом падают на колени и молятся. Но каким-то образом благодаря этому приходят в экстаз. Вы, земляне…

— Это все? — перебил Скляр.

— Все, — ответила секретарша.

— Хорошо. У меня есть небольшой метаполиграф — детектор лжи — и его можно подсоединить проводами сразу к четырем испытуемым. Синьор Пауло, пригласите, пожалуйста, сюда синьоров Бенсона, Гессинга, Виейру и Вена.

В ожидании прихода этих сотрудников Скляр занялся своим метаполиграфом. Он спросил Соузу:

— Не возражаете, если поставлю его на ваш стол?

— Ну… не возражаю.

— Obrigado[108]. Сейчас мы этот орешек расколем, потому что и короткий, и долговременный гипноз против этого устройства бессильны.

Один за другим пришли вызванные эксперты. Добродушный старый Бенсон появился первым, за ним в дверь протиснулся громадина Вен с его словно приклеившейся к губам улыбкой. Следующим пришел толстяк Виейра, а последним прибыл лысый мужчина с пышными длинными усами, которого Грахам до того не видел.

Как только кто-то приходил, Соуза представлял сидящих в кабинете: «Это мистер Скляр, мистер Грахам и мистер Мюллер» (именно таким был псевдоним Варнипаза). Когда зашел последний человек, он представил его как «доктора Гессинга», произнеся последнее слово как «Жессинг», как это принято по-португальски.

Владелец этой фамилии вежливо поправил босса, пробормотав что-то вроде «Йессинг».

Приклеенная улыбка Вена стала еще шире:

— Рональд всегда просит, чтобы мы произносили его имя по-норвежски. А я уже давно оставил попытки научить людей правильно произносить мое имя. На самом деле оно звучит как «Ван», но они чаще говорят «Вен».

— Тогда почему ты произносишь его как «Ван»? — спросил Виейра.

— Потому что по-китайски буква «е» всегда произносится как «а», если только перед нею или после нее нет гласной…

Скляр выразительно кашлянул и прервал его:

— А теперь, джентльмены, мы побеседуем о кое-каких недавних событиях. Они связаны с вопросами веры. С вашего разрешения я подсоединю к вам этот метаполиграф и буду задавать вам вопросы, ответы на которые крайне важны. Вы понимаете, что не обязаны отвечать и даже соглашаться на подсоединение метаполиграфа. Но вы лояльные сотрудники Всемирной Федерации и, я уверен, готовы к сотрудничеству. Не так ли? — В последних его словах прозвучала легкая угроза.

Возражений не последовало. Скляр прикрепил датчики от детектора лжи к головам, запястьям и лодыжкам четырех человек. Потом он сел за стол Соузы и начал задавать вопросы:

— Известно ли кому-нибудь из вас о группе, возглавляемой инопланетянами, которая хочет вмешаться в работу над проектом?

Грахам, немного согнув шею, увидел, что стрелки всех четырех циферблатов остались на месте, когда испытуемые по очереди ответили:

— Нау.

— Не вступали ли в контакты с какой-нибудь подобной группой?

— Нау.

— Известна ли вам хоть одна группа, выступающая против проекта Гамановия?

— Нау.

— Знаете ли вы о каких-либо планах взрыва капсул раньше предполагаемого срока?

— Нау…

Стрелки по-прежнему стояли без движения. Через полчаса Скляр сдался и снял датчики.

— Ложный путь, — сказал он. — Похоже, следующее интервью у нас будет с Теофило Марчем, который разводит черепах. Он сейчас не на острове Вознесения?

— О, — воскликнул Соуза, — с синьором Марчем встретиться не получится.

— Почему? Он что, умер?

— Нет, он продал остров. Эти скалы купил один Americano do Norte по имени Аурелио, и вместе с ними наш договор. Думаю, черепашья ферма Марча сохранилась, как и хозяйство связистов на Зеленой Горе, но теперь вряд ли имеет смысл…

Скляр поймал взгляд Грахама, в голове которого словно вспыхнул яркий свет.

— Э! — вскричал Грахам. — Это человек, о к-к-к…

— Попробуй сначала, — сказал Скляр.

— О к-к-к…

— Сначала свистни.

— Человек, о котором говорили в банде. Ты помнишь, что это что-то вроде «Свана»? Конечно, они имели в виду доктора В-вена, судя по тому, как он произносит…

— Держите его! — Скляр потянулся к кобуре.

Но легче было остановить носорога. Огромный китаец оттолкнул руками Гессинга и выскочил в дверь, захлопнув ее за собой. Когда остальные подскочили к ней, то услышали лишь топот ног по коридору, а когда открыли, то успели увидеть, как он скрылся за углом.

— Похоже, он направляется к пункту связи. Ему нужен пульт управления, — предположил Соуза.

Грахам, самый молодой из преследователей, бежал впереди. Он по прошлым визитам в Рио знал, где находится пульт управления. Они пронеслись по коридору, обогнули два поворота и поднялись по единственной лестнице.

Дверь пункта связи была закрыта на замок.

— У кого есть ключ? — рявкнул Скляр.

Соуза прибежал последним, дыша, как астматик, и вытащил из кармана ключ. Он, несомненно, подходил к замку, но дверь не хотела открываться и подалась только на сантиметр. Они услышали, как внутри грохочет мебель, которую Вен подтаскивал к двери.

Потом послышался громкий щелчок.

Соуза крикнул:

— Mгe do Deus[109], он включает взрыватели капсул!

Скляр распорядился:

— Гордон, ты и Гессинг самые крупные. Толкайте.

Грахам и Гессинг, плечом к плечу, уперлись в дверь, которая подалась еще на несколько сантиметров. Внутри щелкнул еще один тумблер.

— А ну поднажми! — прохрипел Гессинг, и под их напором дверь приоткрылась еще немного.

— С дороги! — скомандовал Скляр, просовывая в щель руку с пистолетом.

Грахам, потирая ушибленное плечо, посторонился.

Раздался оглушительный треск и вслед за ним шум падающего тела.

Когда дверь наконец открылась, Вен лежал в лужи крови перед пультом управления с двумя с лишним сотнями тумблеров. Три из них были переведены в положение «вниз» вместо нужного «вверх».

Скляр спросил:

— Есть ли смысл снова поднять эти рычажки?

— Нет, — отозвался Соуза. — Процесс необратимый, и если он начался, то жар от термоядерной реакции сразу разрушает контрольное оборудование. Нагрев будет продолжаться несколько суток, пока высокая температура не уничтожит и механизм автоматической подачи топлива.

Скляр, не дослушав фразы до конца, нагнулся над Веном, который, казалось, силился что-то сказать. Грахам, прислушавшись, уловил слова:

— Моей вины нет. Я должен был включить тумблеры до того, как…

— Вот почему твой метаполиграф не сработал, — повернулся Грахам к Скляру. — Ты говорил, что глубокий гипноз против него бессилен. Ну а осирианский псевдогипноз просто…

— Тс-с! — шикнул на него все еще слушающий Скляр. — А где они сейчас?

— На Вознесении, — еле слышно прошептал Вен. — На ферме Марча. Остановите их… Ду бу чи, чинг… Во бу иау ши… Вай шин… — пробормотал он что-то по-китайски и замолк.

— Умер, — констатировал Скляр и повернулся к Соузе: — А что будет после включения этих тумблеров?

Соуза и другие специалисты сверили номера тумблеров с большой схемой на противоположной стене, которая показывала расположение всех капсул Гамановии, уже погруженных в магму под Южной Атлантикой. В коридоре у двери столпились привлеченные выстрелами и шумом люди. Виейра оттеснил их от двери.

Бенсон предположил:

— Если навскидку, то опустится океанское дно к востоку от острова Вознесения.

— На сколько? — спросил Скляр.

Грахам пожал плечами:

— Док Бенсон прав, но надо точно подсчитать. Может, на пятнадцать метров.

— И что потом?

— Скорее всего, это вызовет цунами.

— Что за цунами?

— Волна от землетрясения. — Грахам и Варнипаз посмотрели друг на друга, словно обоих одновременно осенила одна и та же мысль. — Бетти…

— Что ж, — пожал плечами Соуза, — если эти люди находятся на острове Вознесения, надо предупредить жителей ближайших побережий и потом подождать, когда волна успокоится. Если бандитов на острове затопит, туда им и дорога, хотя Зеленая гора на нем поднимается на целых 900 метров, и никакая цунами ее не захлестнет. Что это за пословица есть о людях, которые погибают от своих же хитростей?

— «Не рой другому яму — сам в нее попадешь», — сказал Грахам.

Скляр покачал головой:

— Прежде всего, надо предупредить связистов в Джорджтауне[110], они ни в чем не виноваты. Во-вторых, у бандитов в руках находится заложница, подруга двух моих помощников. И они столько для меня сделали, что я обязан ее спасти. Когда поднимется эта волна? — спросил он, переводя взгляд с одного лица на другое.

Вошел местный полицейский, проложив себе дорогу через толпу у входа.

— Точно ответить невозможно, — объяснил Бенсон. — Не раньше чем через шесть часов и не позже чем через сорок восемь. Если капсулы взорвутся последовательно, а не одновременно, то вообще резких толчков не будет.

Скляр и местный полицейский помахали друг у друга перед носом удостоверениями и заспорили. Тут же к ним присоединился еще один жандарм в униформе и тоже принялся энергично жестикулировать.

Скляру удалось прервать словоизвержение его коллег лишь на несколько секунд, чтобы сказать Грахаму:

— Эти остолопы еще несколько часов от меня не отстанут, пока не будут соблюдены все бюрократические формальности. Запомните: вы с Варни — помощники констебля. Отправляйтесь к полковнику Коэлхо и займитесь подготовкой полета на остров Вознесения с отрядом полицейских.

— А кто он такой?

— Начальник городской полиции. Я его знаю.

— Но послушай, н-не лучше ли взять… э-э… несколько твоих собственных сотрудников, из Бюро расследований Всемирной Федерации?

— Нет. Во-первых, ближайшая наша база находится в Бахии[111]. Во-вторых, подразделения констеблей не имеют необходимого снаряжения для такой атаки. Оно есть у военных, но ими командует Всемирное Министерство обороны, мы же подчинены Бюро расследований Министерства юстиции. А Оборона всегда норовит забрать нас у Юстиции и проглотить. Поэтому мы друг друга недолюбливаем. С ними лучше не связываться — толку от них будет, как от бразильцев. А теперь поспешите, если только хотите спасти вашу зеленоволосую подружку.

Местный полицейский сперва не хотел отпускать двух таких важных свидетелей, но Скляр сумел его переубедить — в первую очередь благодаря своей луженой глотке.

Грахам и Варнипаз пробились сквозь толпу и быстро спустились на первый этаж. Они поймали такси и поехали к центру города, где располагалось здание городских властей. По пути они решили, что бразды правления возьмет Грахам, который лучше знает нравы земных чинуш, а кришнанец будет в основном говорить, потому что он на короткой ноге с португальским языком.

Удостоверения Всемирной Федерации проложили им дорогу в приемную полковника Коэлхо, где им пришлось прождать полчаса, пока начальник полиции соизволил их выслушать.

Полковник Коэлхо, крупный лысеющий мужчина в роговых очках, не сразу понял цель их визита. Им пришлось рассказать все с самого начала: как банда внедрилась в проект Гамановия и принудила одного из специалистов преждевременно взорвать капсулы, и так далее. Полковника, казалось, повергло в шок то, что они решили явиться именно к нему.

— Ну, мои дорогие молодые люди, — промолвил он, насупившись, как филин, — остров Вознесения не под моей юрисдикцией! Больше того, мои самолеты не того типа, чтобы выполнять такие задания. Глубоко уважаю синьора Рейнольда, но, скорее всего, он сошел с ума, если решил, что я возьму на себя такую ответственность.

Грахам и Варнипаз обменялись взглядами.

— Вам нужен другой человек, — продолжил полковник. — Это мой уважаемый коллега командор Шмиц из Федеральной полиции округа. Я дам вам записку для него. Найдете его в здании Федерального управления округа…

— Perdon[112], — сказал Грахам, — но это не то же самое, что Федеральная полиция?

— О, совсем нет! Это федеральный округ, вроде вашего округа Колумбия. В нем находится Рио-де-Жанейро. Но город занимает не весь округ, поэтому в нем есть собственная полиция. Я достаточно ясно выразился?

Они поблагодарили Коэлхо и отправились на поиски Федерального управления округа. Проплутав немного по узким улочкам, они вышли на величественный проспект, путем расспросов нашли нужное здание и скоро сидели в приемной командора Шмица.

На этот раз ждать пришлось сорок минут. Пока их приняли, Грахам успел даже почитать купленную на улице газету.

Маленький, с седовато-рыжими волосами, похожий на терьерчика командор Аффонсо Шмиц выслушал их историю и рявкнул:

— Наверное, Коэлхо совсем потерял голову, если послал вас ко мне! Не говоря уже о том, что у меня нет полномочий на такие действия, но нашего годового бюджета едва хватает для исполнения основных обязанностей. Молодые люди, вы не представляете, как тяжело работать нашей малочисленной полиции в гористой местности вокруг Рио! Если бы вы смогли убедить этих бюрократов из Законодательного собрания… Но сейчас на это нет времени. Я глубоко возмущен поведением Коэлхо! Как он смел сбагрить такое важное дело мне?! Но выход есть! Отправляйтесь к начальнику государственной полиции Рио-де-Жанейро де Андрада. Если кто-то и в силах вам помочь — то только он. Я дам вам для него записку…

— Прошу прощения, — сказал Грахам, — но разве есть какая-то разница между обеими полициями Рио и Федеральной полицией округа?

— О — да! У нас есть город Рио и штат Рио-де-Жанейро, так же как у вас есть город Вашингтон и штат Вашингтон, причем не один в другом, хотя наш штат Рио-де-Жанейро расположен в федеральном округе, который включает город Рио. Здесь…

Так как время обеда уже прошло, они почувствовали голод. До того как идти в управление штата Рио-де-Жанейро, Грахам и Варнипаз зашли в кафе перекусить и выпить чашечку кофе. Грахам заметил:

— Если мы в ближайшее время ничего не добьемся, цунами их накроет.

Варнипаз сокрушенно кивнул, и они двинулись дальше. На этот раз их продержали в приемной два часа, пока начальник полиции дремал после обеда.

Наконец их принял де Андрада — стройный, элегантный пожилой человек с ухоженными седыми усами. Он выслушал их, кивая головой и доброжелательно улыбаясь. Когда они закончили свой рассказ, он воскликнул:

— О, мое сердце разрывается на части и душа плачет оттого, что я не в силах вам помочь. И такая романтическая ситуация! Два храбрых молодых человека летят спасать принцессу с другой планеты! Будь я немного помоложе — непременно бы бросил все и отправился с вами. Но теперь, к моему глубочайшему сожалению, вынужден вам отказать. Понимаете, я должен получить согласие Законодательного собрания. Но, во-первых, у них сейчас нет сессии. Во-вторых, даже если к ним обратиться, потребуется несколько недель для получения их одобрения. В-третьих, сейчас у власти либеральная партия, а я, как всем известно, принадлежу к социалистам, и они сделают все, чтобы отказать… Но, думаю, вы меня прекрасно понимаете. Однако не смотрите так печально. Если вы придете через месяц, когда начнется сессия Законодательного собрания, я, Луис де Андрада, рискуя своей карьерой и будущей спецпенсией…

— Боюсь, что тогда будет слишком поздно, — объяснил Грахам.

— О, вы, Americano do Norte, всегда так спешите! Вы не представляете, какая здесь жизнь. Вам надо остаться в Рио и лучше нас узнать… Но не надо отчаиваться: настоящий бразилец никогда не захлопнет дверь перед носом у иностранца и не протянет ему камень вместо хлеба! Я напишу письмо генералу Васконселлосу из Федеральной полиции…

— Прошу меня извинить, — в очередной раз попробовал разобраться Грахам, — но разве она отличается от Федеральной полиции округа? Вы знаете, мы там уже были.

— О, конечно, тут большая разница. Федеральная полиция — это общенациональная организация. Это что-то вроде вооруженных сил, если бы отдельным странам снова разрешили держать свои войска…

Генерал Васконселлос продержал их в приемной всего двадцать пять минут и оказался приземистым негром с очень серьезным выражением лица. Подтянутый референт, судя по табличке на его столе, лейтенант Мануэль Гил, устроился рядом.

Когда Варнипаз в четвертый раз поведал их историю, генерал Васконселлос задумался:

— Так как вы уже были у Коэлхо, Шмица и де Андрады, полагаю, это ваша последняя остановка в Бразилии. Придется мне вам помочь, но…

Опять то же самое, решил Грахам.

— …но, — продолжал генерал Васконселлос, — мне не по душе идея посылать моих людей на эту скалу, когда вот-вот начнется землетрясение. Если их затопит…

— Это исключено, сэр, — заверил Грахам. — Цунами крайне редко поднимаются выше тридцати метров, а остров намного выше этого уровня.

— Но разве можно быть такими уверенными, если это первое землетрясение, вызванное человеком? И вспомните, что эта заложница не гражданка Бразилии, и даже не с Земли. Мне крайне симпатичны и такие отважные молодые люди, как вы, и юная леди, но вообразите, какой политический капитал получат мои противники, если при спасении одной-единственной инопланетянки прольется кровь нескольких бразильцев!

— Но… — начал Грахам.

Васконселлос поднял руку:

— Я знаю, что вы хотите сказать, но боюсь, что ничего не смогу сделать. Остров Вознесения вне юрисдикции Бразилии…

— Бразилия держит там пункт связи.

— Но это не означает нашей власти. Согласно договору с Марчем, власть на острове со временем перейдет ко Всемирной Федерации, а эти земли будут приведены в порядок и заселены. А пока остров Вознесения остается независимым. И никто не вправе помешать синьору Марчу продать остров хоть марсианам, если он только не заключил договора о продаже его вам, джентльмены.

Грахам и Варнипаз сидели и тупо молчали, пока наконец Варнипаз не предложил:

— Раз остров изначально был британским, думаю, что Великобритания должна нести какую-то ответственность за него, хочет она этого или нет. Не можем ли мы, в таком случае, обратиться за помощью к Великобритании? Она далеко от Рио?

Грахам покачал головой:

— Почти треть земного шара отсюда, и они пошлют нас по тому же кругу.

— Должен сказать, — заметил Варнипаз, — что до сегодняшнего дня у меня было довольно слабое представление о вашей так называемой цивилизованной планете. Бразилия не помогает нам по своим причинам, Великобритания по другим, а Всемирная Федерация по третьим. Будь мы на Кришне, я бы организовал свою собственную экспедицию. Наверное, и здесь мне придется это сделать, хотя времени совсем не остается.

В этот момент подтянутый лейтенант Гил начал что-то говорить своему шефу, но на таком беглом португальском, что Грахам не мог разобрать ни слова.

Когда он закончил, Васконселлос произнес:

— Возможно, еще не все потеряно, синьоры. Мой помощник напомнил мне, что нам все равно надо выполнить тренировочные полеты и мы собирались послать наши большие спасательные самолеты в дальний полет для навигационной практики. И если вы и синьор Рейнольд согласитесь рискнуть и сами предпринять атаку на остров, мы можем сбросить вас туда на парашютах…

— Мне это вполне подходит, — согласился Варнипаз.

Грахама не очень вдохновляла перспектива атаковать остров небольшой группой, неизвестно какой численности — может, по пальцам одной руки пересчитать. Но он не мог допустить, чтобы соперник превзошел его в отваге, и поэтому кивнул.

— И я тоже! — воскликнул Гил. — Я хочу, чтобы меня взяли в эту экспедицию добровольцем! Я устал от бумаг, устал от докладов, устал от рутины. Я хочу побывать в настоящем бою, даже если я там умру. Por favor[113], генерал…

— Paciencia[114], мой мальчик, — улыбнулся Васконселлос. — Если этим планам суждено сбыться, тебе тоже представится шанс. Как насчет вылета завтра днем?

— Слишком поздно, — возразил Грахам. — А почему не сегодня?

Генерал посмотрел на часы:

— Надо будет кое-что приготовить, но можем успеть. Так-так… Мы можем выбросить вас сегодня вечером и забрать завтра утром, если вы к тому времени еще будете живы, а остров не окажется под водой. Придумал! Если землетрясение причинит разрушения Скале, мы можем высадить там несколько человек в качестве гуманитарной миссии для спасения жертв природного катаклизма. Мы вправе так действовать в чрезвычайных ситуациях.

Грахам поинтересовался:

— А почему бы вам не высадить ваших людей до катастрофы, чтобы предупредить ее?

Васконселлос покачал головой:

— Как ни печально, но это незаконно. У моего предшественника начались большие неприятности с прокуратурой, когда он так поступил. Но мы сделаем все, что в наших силах. Послушайте, вам необходимо кое-какое снаряжение, но я не могу просто так передать вам на несколько тысяч долларов спасательных плотов, оружия и тому подобного. В моих силах только помочь вам заключить договор с исследовательским отделом, по которому вы получите в аренду снаряжение и будете обязаны не только вернуть все в целости и сохранности, но и подробно доложить, как оно использовалось. Согласны?

Грахам и Варнипаз кивнули.

— Хорошо, — резюмировал Васконселлос. — Гил, проводи наших гостей к генерал-коменданту и позаботься, чтобы какой-нибудь грамотный офицер помог им выбрать снаряжение. Потом подготовь текст договора и отнеси его в исследовательский отдел. Никто из этого здания вечером не уйдет, пока последняя бумага не будет подписана. Это приказ. И позвони капитану Дантасу по поводу навигационного полета. Я хочу, чтобы эти люди попали на остров до завтрашнего утра…

Глава 8

Лейтенант Мануэль Гил посмотрел через инфракрасный прицел автомата и спросил:

— Вы, джентльмены, когда-нибудь прыгали с парашютом?

— Н-нет, — ответил Грахам и решил не добавлять, что не хотел бы прыгать в будущем. Хотя он считал себя хорошо физически подготовленным, прыжок из летящего в небесах самолета никогда его не привлекал.

Все было подготовлено к сроку. Временами, однако, он в душе жалел, что самолет не сломался или что какие-то чиновники не запретили экспедицию вовсе. В то же время он горел желанием спасти Джеру-Бхетиру, а столкновение этих противоположных эмоций делало его несчастным. И скоро он сидел в арендованных у бразильской Федеральной полиции сапогах, рубахе и штанах, скрючившись в полутемном фюзеляже самолета, слушая монотонный гул двигателей и глядя, как Гил проверяет остальное арендованное снаряжение.

— А теперь, — зловещим голосом промолвил Гил, — лучше вам идти первыми. Мне надо быть уверенным, что вы прыгнули.

Скляр посмотрел на часы. Грахаму показалось, что лицо Скляра, еле видное в полумраке, было таким же бледным, как и его собственное.

— Когда надо быть готовыми? — спросил Скляр.

— В любой момент, — отозвался Гил. — Помните, мы все должны прыгать быстро, или нас раскидает по всему острову и мы никогда друг друга не найдем. Все изучили карты?

Грахам еще раз посмотрел на свою. Джорджтаун находился на северо-западном берегу, чуть к югу от северной оконечности крупного полуострова. На востоке полуострова точкой была отмечена черепашья ферма Теофило Марча. Им надо было выпрыгнуть над восточным берегом, примерно в километре к югу от этой точки.

Грахам уточнил:

— Насколько я понял, ты собираешься спрятать плот у восточного берега. Но это наветренная сторона, она находится н-на пути юго-восточных пассатов. Не лучше ли нам попробовать зайти с подветренной стороны?

Гил отрицательно покачал головой:

— Нет. На западной стороне острова Вознесения было что-то вроде формирования океанского дна, поэтому там такие страшные камни, каких ты никогда не видел. По три, четыре метра высотой. Нужна хорошая десантная команда, чтобы через них пробраться.

— Тогда почему Британия заложила свой Джорджтаун с той стороны?

Гил пожал плечами:

— Думаю, только там нашлась поблизости пресная вода и хорошее место для высадки. На Скале мало удобных причалов: повсюду острые обломки лавы и узкие каменистые берега, с которых надо карабкаться вверх по скалам, чтобы пройти вглубь острова. По-моему, вообще лучше бы его отдать обратно крачкам и черепахам.

Динамики что-то проквакали по-португальски, и Гил перевел:

— Скала уже видна впереди. Будьте готовы.

Все встали и проверили снаряжение. У каждого из четверых был пистолет и парашют. Вдобавок у Гила был автомат со снайперским прицелом, у Скляра шокер, у Грахама подзорная труба и кое-какая амуниция для Гила, а у Варнипаза сумка с взрывчаткой и запалами. Неуклюже двигаясь под своей ношей, они подтащили к дверям большую сумку со спасательным плотом.

— Осталось две минуты, — сказал Гил. — Арраез сделает круг перед выброской.

Грахам наклонился к ближайшему иллюминатору и прикрыл глаза руками от отблесков света в самолете. Впереди, на северо-востоке, светлая дорожка от недавно взошедшей луны упиралась в темную гору. Когда его глаза привыкли к темноте, Грахам увидел, что остров Вознесения намного больше, чем он думал, судя по прозвищу «Скала», — хотя с самолета определить размер точно невозможно, если не сравнивать с чем-то известным. Он вспомнил по своей работе над проектом Гамановия, что ширина острова километров десять, а длина — пятнадцать.

Когда они подлетели к северной оконечности острова, рокот двигателей стал глуше. Грахаму показалось, что он видит огоньки справа по борту. Это должен был быть Джорджтаун. Предстояло решить непростую задачу — как предупредить о цунами связистов, которые там живут. Если воспользоваться обычной радиосвязью, то бандиты тоже могут поднять тревогу. Грахам подумал, не послать ли сообщение по телеграфному кабелю, с предупреждением ничего не рассказывать обитателям черепашьей фермы. Джорджтаунцам следовало перебраться со всеми пожитками из своих домов в места повыше.

Где-то там, подумал Грахам, должна быть и черепашья ферма Марча. Когда самолет стал снижаться, Зеленая гора справа по борту закрыла звезды, а когда они повернули к югу, она оказалась у них впереди по курсу.

— Приготовиться! — скомандовал Гил. — Помните, что хотя я сейчас вам приказываю, как только мы окажемся на земле, командование переходит к Скляру.

Один из членов экипажа встал у дверцы, взявшись за ручку. Гил внимательно смотрел на свои часы. Из динамика раздался резкий свист, и дверца открылась. Самолет сразу наполнился потоками воздуха и гулом.

Гил сунул Грахаму ручку сумки с плотом. Он и лейтенант стояли у дверцы с тюком в руках, держась друг за друга.

Динамики свистнули во второй раз.

— Прыгаем! — скомандовал Гил, и они шагнули к выходу.

Сначала вниз полетел плот. Грахам почти выпал из дверцы и инстинктивно схватился за ее край, чтобы задержаться, но тут же был выброшен наружу сильным толчком пониже спины. Падая в темноту и несущиеся навстречу потоки воздуха, он успел услышать далеко вверху голос Гила: «Ты следующий…».

В первые секунды сердце у него едва не остановилось от страха, а все мускулы словно свело судорогой. Мир вокруг бешено вращался. Потом Грахам вспомнил, что надо выдернуть кольцо. Купол парашюта раскинулся над ним подобно лепесткам цветка, и мир вокруг перестал вращаться. Сумасшедший ветер снизу стих, а рев в ушах сменился тихим шелестом купола над головой. Снизу и сбоку от него луна освещала огромный купол парашюта со спасательным плотом.

Он посмотрел на самолет, уже почти не различимый, если бы не быстро удалявшиеся бортовые огни. Однако он услышал, как снова взревели двигатели. Кто-то мигнул фонариком в воздухе выше него. Кто-то прокричал:

— Эй, Варнипаз? Ты там, Грахам? Все в порядке?

Они перекликались, пока не определили, кто под каким парашютом спускается. Взгляд вниз едва снова не поверг Грахама в шок. Ему показалось, что они падают в Атлантический океан.

— Эй, Гил! — воскликнул он. — Мы спускаемся в море!

Добраться до берега в такой амуниции было бы не просто. Грахам хорошо плавал, но все-таки он не дельфин.

— Ветер отнесет нас к острову, — успокоил его Гил. — Надеюсь только, что Арраез сделал правильную поправку на ветер, или нам придется тащиться на переполненном плоту до берега. Помните, что я вам говорил о приземлении: скорее, чем на Скале, ноги нигде не сломаешь.

Их несло ветром к острову, и берег с мерцающими бурунами все приближался. Грахам понял, что приземлится на камни. Он приготовил свой фонарик. Шум прибоя становился все громче.

Берег скользил под ногами, и из темноты внизу донесся стук от удара тюка с плотом о склон. Грахам включил фонарик и направил луч вниз. Навстречу ему летел остров — холмы из застывшей лавы. Скоро стали видны отдельные валуны и мелкие камни. Он согнул ноги перед приземлением, ощутил сильный удар и упал на спину. Купол парашюта опустился на скалы.

— О-ох! — пробормотал он.

Острый камень расцарапал ему левую руку, но в остальном все было в порядке. Гордон освободился от парашюта и встал.

В этот момент рядом с таким же стуком приземлились остальные трое. Грахам услышал, как они возятся в темноте, в сопровождении целой симфонии ругательств: Гил по-португальски, Варнипаз по-сотаспийски и Скляр не то по-чешски, не то еще на каком-то славянском языке.

Скляр перешел на английский:

— Я приземлился на кактус, будь он проклят! Идите все за мной к берегу. Разговоры прекратить.

Грахам почувствовал теплый влажный ветер, незаметный, пока они опускались со скоростью окружающих воздушных потоков, а теперь оказавшийся достаточно сильным, чтобы ворошить его волосы и одежду. Но, по крайней мере, шум ветра и волн помогал им оставаться незамеченными. В воздухе пахло гнездами крачек.

Освещая себе дорогу фонариками, они кое-как собрались вместе и начали спускаться к воде, придерживаясь небольшой лощины, которая выходила на берег. Идти было тяжело, местами приходилось огибать валуны, карабкаться по камням и помогать себе руками.

Плот лежал у подножья небольшой скалы. Скляр и Гил вытащили его из тюка и, после коротких переговоров, лейтенант открыл клапан для заполнения плота газом. Сжатый газ начал со свистом выходить из баллона, и плот как живой стал раздуваться, а его складки, заполняясь, с шелестом развертывались.

— Не хотелось мне делать это заранее, — пробормотал Скляр, — но, когда будем возвращаться, надувать его может оказаться некогда. Прикрепите плот как следует, чтобы его не унесло приливом в море.

Когда носовой фалинь был крепко привязан к ближайшему камню подходящего размера, они вытащили подвесной мотор из специального отсека.

— Лучше его тоже присоединить, — решил Скляр. — Потом не до того будет.

Гил установил мотор на место, и его киль с винтом повис с кормы плота причудливым хвостом. Между тем Скляр ехидно поинтересовался:

— Вы двое, как насчет того, чтобы снять с моих штанов эти колючки? Что-то мне не хочется спасать прекрасных дам с задницей, полной иголок.

Грахам и Варнипаз выполнили его просьбу, светя себе фонариками. Варнипаз задумчиво промолвил:

— Надо было мне получше выяснить, что представляет собой наш статус. Понимаю, что ты, Скляр и я, по земным законам, вправе производить аресты, но мне неясно, почему можно обойтись без ордеров. А что касается Гила…

— О-ох! — простонал Скляр. — Полегче там. Оставь свои лекции на потом.

— Мотор на месте, — доложил Гил.

— Тогда вперед, — приказал Скляр, и они пошли по берегу. Сначала идти было легко, но потом опять пошли валуны, через которые перелезали, кто как мог. Скала слева от них, вначале нависавшая над головами, опустилась до уровня глаз, потом снова поднялась и круто ушла в воду.

— Эй, берега дальше нет, — отметил Скляр. — Можем пойти вброд?

— Не знаю, — усомнился Гил. — Подержите-ка мой автомат. — И бразилец осторожно пошел вперед по мелководью, прижимаясь к скале. Однако через несколько шагов он погрузился почти по пояс в воду. Большая волна захлестнула его с головой. Он повернул лицо на свет фонариков:

— Здесь не пройти. Надо вернуться назад и искать дорогу через остров.

У Грахама неотвязно вертелась в голове мысль, что в любой момент вода может вздыбиться на несколько метров — а то и еще выше — намного выше своего обычного уровня. Единственным безопасным местом в такой ситуации оставалась возвышенность на острове. Можно еще выйти подальше в море, где валы цунами всегда слабее. Так как вода перед приходом цунами сначала опускается, то до ее подъема у них будет по крайней мере несколько минут, может даже полчаса, чтобы укрыться. Если они выйдут в море, как только начнется этот отлив, то успеют отойти на безопасное расстояние от берега, прежде чем накатит большая волна.

Держа эту мысль в голове, Грахам сказал:

— А почему бы нам не взять плот? Можем высадиться на берег как раз у черепашьей фермы?

— Нет, — возразил Скляр. — Никакого прикрытия. Может, и сработает, но если нас заметят с берега, то перестреляют, как куропаток.

Они вернулись, карабкаясь по валунам, назад, нашли другую расщелину в скалах и пошли по ней. Кое-где встречались редкие растения, но в целом камни были голыми и безжизненными.

Когда они огибали большой валун, впереди, на границе луча фонарика, мелькнуло что-то белое. У Грахама душа ушла в пятки, а Гил, с коротким нервным смешком, сказал:

— Коза. Бегают здесь дикими на свободе.

Они поднимались вверх по расщелине, вспотев от напряжения, пока не вышли на относительно плоскую равнину. После короткого отдыха снова двинулись в путь, уточнив направление по карте и звездам. Грахам шел за Скляром, и его тихо, но непрерывно обдувал ветерок.

Серп луны висел высоко в небе, и Грахаму показалось, что они прошли уже несколько километров, когда Скляр сказал:

— Выключите фонарики, мы приближаемся.

Грахам споткнулся о потек лавы. Поверхность острова здесь медленно шла под уклон к берегу справа, а не обрывалась внезапно в море, как в других местах. Когда они спустились ниже, Грахам увидел в лунном свете на земле что-то вроде следов, идущих от берега. Он услышал, как Гил за ним споткнулся и упал, шепча проклятия.

— Тихо, — негромко скомандовал Скляр. — Рассредоточьтесь.

Он вел группу по склону вниз, к берегу. Когда они подошли поближе, Грахам стал различать контуры черепашьей фермы: стоящие неподалеку от берега строения и дюжина чанов у воды, в которых Марч выращивал своих питомцев. Грахам бросил взгляд на море. По-прежнему никаких признаков цунами, этой ужасной водяной горы, не наблюдалось…

— Надо посмотреть в подзорную трубу, — распорядился Скляр.

Грахам протянул ее констеблю.

Пока Скляр осматривал местность через трубу, Гил делал то же самое с помощью оптического прицела на автомате. Спустя несколько секунд Скляр протянул подзорную трубу обратно Грахаму, который тоже через нее посмотрел. Гил предложил свой автомат Варнипазу, но он прошептал:

— Нет, спасибо. Сетчатая оболочка моих глаз чувствительнее к инфракрасному излучению, чем ваша, поэтому я хорошо все вижу.

— Похоже, они все спят, — заключил Скляр, — но если я не ошибаюсь, они наверняка держат мисс Джеру под замком и кто-то за ней присматривает. О том, что сталось с Веном, они еще не знают, поэтому, может быть, незваных гостей здесь не ждут. Варни, пойдешь со мной слева от чанов, а вы двое обойдите справа и попытайтесь найти охранника. Идите осторожно и держите головы пониже.

Он пригнулся, и остальные тоже. Грахам шел за Гилом, который через каждые несколько шагов поднимал голову над чанами и обозревал окружающую обстановку через свой прицел. Из чанов слышались слабые звуки, наверное, там двигались черепашки.

Они дошли до конца ряда чанов и едва успели повернуть влево, как услышали резкое: «Тс-с!». Они поспешили вперед, к Скляру и Варнипазу. Кришнанец прошептал:

— Мы нашли его! Перед небольшим домиком в южном конце фермы!

— Бетонный домик с маленькими окнами у крыши? — уточнил Гил.

— Совершенно верно.

— Скорее всего, это опреснительная установка.

Скляр распорядился:

— Нельзя взрывать эти дома, пока не узнаем, в каком из них находится девушка. Но можно произвести разведку. Варни, иди со своим снаряжением к северному концу фермы и приготовь там все для хорошего взрыва, и чтобы было побольше огня. Но ничего не взрывай, пока не услышишь с нашей стороны стрельбы. А потом возвращайся побыстрее к нам.

— Пусть лучше это сделает Гил, — предложил Варнипаз. — У меня нет опыта подрывника.

После этих его слов Гил взял сумку и скрылся в темноте. Остальные начали подкрадываться к охраннику у опреснительной установки.

— Он за углом, — выдохнул Скляр, протягивая подзорную трубу Грахаму. Констебль достал свой шокер, поднял его и протянул за угол здания, за которым они укрывались.

Послышался прерывистый треск.

Невидимый охранник вскрикнул, согнулся пополам, и пистолет из его руки со стуком упал на землю.

Трое разведчиков выскочили из-за угла, за которым укрывались, и увидели освещенного лунным светом человека, лежащего на земле, рядом со своим пистолетом. Глаза охранника были открыты, и он слегка шевелился — очевидно было, что разряд шокера он пережил. Это был Хэнк, служитель пляжа в Бей-Хеде.

Грахам осмотрел домик. Как и говорил Гил, это было бетонное строение, без настоящих окон, только с маленькими отверстиями наверху каждой стены, которые служили скорее для вентиляции, чем для чего-то еще.

Деревянная дверь оказалась очень прочной и была закрыта на замок.

Скляр пошарил по карманам охранника:

— Ключа нет. Этот Тейерхия не дурак. Позови, может, она ответит.

Грахам приложил губы к двери и проговорил:

— Бетти! Бетти!

Через полминуты таких окликов он услышал шепот:

— Это ты, Городон?

— Да. Держись, мы пришли тебя оттуда вытащить.

— А ну с дороги, сынок, — скомандовал Скляр и попробовал открыть замок своей отмычкой. После нескольких неудачных попыток он сокрушенно признался: — Не получается. Придется взрывать замок. Грахам, возьми подзорную трубу и найди Гила. Передай ему, чтобы устроил небольшой взрыв и возвращался к нам.

Грахам взял подзорную трубу и направил ее на дальний конец фермы. Он увидел, что Гил лежит у стены дальнего дома и готовит взрыв.

Гордон поспешил к нему и передал приказание Скляра. Бразилец задумчиво сказал:

— Надо взять с собой немного взрывчатки. На обратном пути она нам пригодится. Можно будет взорвать ту проклятую скалу.

Он закончил все приготовления, чиркнул зажигалкой и поднес огонек к концу бикфордова шнура. Когда пламя с шипением побежало по шнуру, они бросились к другому концу фермы.

Грахам у опреснительной установки спросил:

— Что будем делать? Взрывы подготовлены.

Скляр ответил:

— Когда они выскочат, хочу попробовать сбить замок вот этим. — Он похлопал рукой по автомату.

— А выстрелы не пробьют дверь? Не ранят Бетти?

— Я сказал ей, чтобы встала за охлаждающим змеевиком, так что она будет в безопасности.

Бба-ам!

В небо взметнулся сноп пламени, и через мгновение до них докатилась ударная волна. За основным взрывом последовало несколько маленьких, а по стенам дома заплясали отблески розового пламени.

Ночную тишину разорвали громкие голоса, но их заглушили новые взрывы. Захлопали двери, послышался топот ног.

— Идите сюда, — велел Скляр. — За угол, чтобы вас не задело рикошетом.

Констебль лег спиной на землю, ногами к опреснителю, и открыл огонь по замку деревянной двери. Грохот стрельбы поглотил остальные звуки.

— Сезам, откройся! — изрек Скляр, и трое членов его команды вышли из-за угла дома, где содержалась заложница. На месте замка зияла темная дыра. Дверь немного потрясли, и она распахнулась.

— Бетти! — позвал Грахам.

— Иду, — отозвалась она и вышла из-за змеевиков.

— Скорее, — поторопил ее Скляр.

Джеру-Бхетиру вышла из дома, и Грахам увидел, что весь ее наряд составляют огромные мужские штаны и пара легких босоножек.

— Эй! — послышался оклик, и к ним от дальних строений двинулся человек.

Скляр, не выпускавший из рук автомата, поднял его к плечу и дал очередь.

Человек упал. Тут же автомат клацнул в последний раз и затих. Его обойма была пуста.

— Перезаряди, — распорядился Скляр и кинул автомат Гилу, который снял с пояса запасную обойму и вставил на место.

Они побежали к югу тем же путем, каким пришли на ферму. Свет от пожара освещал дорогу, и фонарики пока не требовались. Словно в ответ на зарево пожара, горизонт на востоке начал светлеть перед восходом солнца.

Где-то сзади них прозвучали выстрелы. Потом снова. И еще раз. Пуля ударила в камень и вжикнула в сторону.

Скоро пламя пожара перестало их освещать, и они сбавили шаг. Гил сказал:

— Вы идите вперед, а я вас прикрою.

Он присел за камнем на одно колено и прицелился в темные фигурки, двигавшиеся со стороны фермы и выделявшиеся четкими силуэтами на фоне пожара.

Грахам понемногу успокоился. Его прежний страх прошел, и ему захотелось тоже пострелять. Он поставил рукоятку пистолета на ближайший камень и стал целиться. Автомат Гила продолжал стрелять, и фигурки вдали рыскали в стороны и пригибались. Грахам нажал на спусковой крючок. Его рука почувствовала отдачу, но расстояние до цели оказалось слишком большим для стрельбы из пистолета. Он даже не знал, попал ли в кого-нибудь. Противников было вообще не видно, только среди камней мелькали вспышки выстрелов и слышались хлопки.

— Пошли, — поторопил его Гил. — Надо стрелять по очереди, а не обоим вместе.

Грахам неохотно подчинился и скоро благодаря своим длинным ногам догнал остальных. Они быстро шли вперед, не включая фонарики, которые могли стать мишенью для выстрелов преследователей. Неожиданно к нему подошел Гил и предложил:

— Мистер Гордон, если хотите в свою очередь открыть огонь, вот вам. — И он протянул свой автомат. — Смотри не задерживайся, только останови их, чтобы они залегли.

Грахам выбрал местечко у двух валунов с удобной впадиной между ними. Он подождал, пока шаги его товарищей стихли вдали. Как жаль, подумал он, что шокер Скляра действует на такой короткой дистанции…

Скоро вдали показался свет. Кто-то медленно приближался, освещая себе дорогу мощным фонарем. Грахам прицелился на свет и нажал на спусковой крючок.

Свет погас. Послышались крики, топот бегущих и спотыкающихся людей. Грахам решил, что они могут открыть огонь по вспышкам его автомата, и нырнул за больший из двух валунов. И вовремя, потому что тут же прогремели выстрелы, и пули с омерзительным звуком зачиркали по камням. Потом раздался резкий треск, и издали протянулась голубая светящаяся лента, упиравшаяся в скалы справа от Грахама. Скорее всего, это был след от осирианского шокового пистолета. Кр-рак! Снова протянулась голубая лента, и так близко к Грахаму, что его слегка дернуло током.

Грахам обогнул валун, тщательно прицелился, пока не удостоверился, что держит на мушке вспышки пистолета одного из преследователей, и дал очередь. Потом, не тратя ни секунды, чтобы посмотреть на результат своей стрельбы, он нырнул за валун и начал карабкаться прочь. Бандитам понадобится время, чтобы понять, что он ушел.

Теперь он мог двигаться немного быстрее, потому что благодаря свету с востока стали видны контуры камней под ногами, хотя их цвет было еще не разобрать. Он догнал своих товарищей как раз тогда, когда они приблизились к расщелине, по которой несколькими часами раньше вышли к берегу, и которая теперь походила на мрачную дыру в темной отвесной скале.

— Сюда, — позвал Гил, подтягиваясь на руках и наполовину заползя в расщелину. Грахам протянул ему свой автомат.

В этот момент внизу посыпались камни, и из темноты раздался стон.

— Что случилось? — спросил Грахам, в свою очередь залезая в расщелину.

— Я подвернул ногу, — ответил Варнипаз. Потом добавил: — Все в порядке, идти могу.

Грахам, карабкаясь, словно обезьяна, пополз вслед за своими товарищами. К немалому своему удивлению, он обнаружил, что, как бы ни отличались внутри кришнанцы и земляне, вывихи и растяжения им были свойственны примерно те же.

Где-то сзади снова прозвучала автоматная очередь. Потом грохот осыпающихся камней перекрыл шум прибоя, и тогда Гил остановился, преградив дорогу Грахаму.

— Погоди-ка минутку! — попросил бразилец шедшего впереди Варнипаза. — Прежде чем идти дальше, дай мне пару динамитных шашек.

Кришнанец остановился и вытащил из своего ранца взрывчатку. Гил и Грахам прикрепили к ним бикфордовы шнуры, подожгли и бросили их как можно дальше вверх по расщелине.

После этого они побежали. Скляр и Джеру-Бхетиру уже были далеко впереди. Грахам обогнал Варнипаза, который прихрамывал на одну ногу. Теперь надо было спешить. До этого момента сама природа была на их стороне. Валуны помогали держать оборону, дорога под ногами была хорошо видна в предрассветных сумерках, которые все же мешали стрельбе их преследователей. Но скоро беглецы будут видны как на ладони в лучах солнца.

Подойдя к тому месту на берегу, где они оставили спасательный плот, Грахам увидел, что Скляр уже отвязал фалинь и положил на суденышко свой шокер.

— Ты и Варни, — распорядился он, — берите за корму, потому что она тяжелее. Я понесу за нос. Смотрите, чтобы винт не ударился о камни.

Они подняли плот, а Гил в это время устроился у основания скалы и нацелился из автомата туда, где расщелина выходила на берег.

Когда они подошли к тому месту, где должно было быть море, Грахам с ужасом увидел, что воды там нет. Начался отлив, и пока они приближались к воде, она все быстрее отступала.

— Цунами! — воскликнул Грахам. — Надо догнать воду и скорее выходить в море! — Он оглянулся назад: — Гил, давай сюда! Приближается волна!

Раздалась короткая очередь, и Гил бросился к ним. Со стороны ущелья послышалось глухое «бу-ум», и Грахам краем глаза увидел взметнувшиеся в воздух пыль и камни. Он не мог сказать, причинили ли взрывы вред их врагам. Гил бежал к ним со всех ног. Беглецы тащили плот по пологому склону, по щиколотку в тине, обходя холмики застывшей лавы. На обнажившемся морском дне лежали водоросли и били хвостами рыбы.

Резкий хлопок и светящийся электрический луч заставили Грахама обернуться. В зыбком утреннем свете он увидел неясные контуры на вершине скалы и другие, спускающиеся на берег. Ему показалось, что среди них была высокая коренастая рептилия — Тейерхия. Раздались выстрелы, и вокруг угрожающе засвистели пули.

Гил повернулся, скакнул за камень и прицелился из автомата — но вдруг скорчился и выронил его.

— Подержите! — крикнул Грахам, отпуская свой край плота.

Он вернулся на несколько шагов. Одного взгляда на Гила оказалось достаточно, чтобы понять — молодой человек был мертв, так как ему снесло изрядную часть головы.

Грахам поднял автомат и выстрелил в движущиеся фигурки. После короткой очереди оружие дало осечку. Грязь попала, подумал Грахам, и несколько раз передернул затвор, пока он не стал двигаться свободно. Потом выстрелил еще несколько раз. Преследователи укрылись за камнями или бросились плашмя на землю.

Пули и электростатические дуги свистели за спиной Грахама. Он почувствовал резкий толчок в правую руку, казалось, ее чуть не оторвало ударом, а затем сильную боль. Он посмотрел вниз: пуля пробила рукав его рубахи и слегка задела предплечье. К счастью, это была лишь небольшая рана, хотя ужасная современная разрывная пула могла оторвать руку напрочь. Он дал еще одну очередь. Ну почему враги всегда кажутся такими маленькими в прорези прицела, гораздо меньше, чем когда просто на них смотришь? Затвор еще раз клацнул, и раскалившийся автомат снова замолчал. Патроны кончились.

Грахам встал и побежал за своими товарищами. Уже совсем рассвело, и морское дно под ногами было хорошо видно. Он обогнул большой валун и перескочил через маленький.

Варнипаз все еще хромал, и Джеру-Бхетиру подхватила край плота, который выпустил Грахам.

— Гил? — коротко спросил Варнипаз.

— Ему конец, — ответил Грахам.

Они почти догнали уходящую воду. Скоро Скляр шагнул в прибой и бросил передний конец плота. Остальные тоже отпустили его и забрались через борта внутрь. Грахам швырнул автомат на дно утлого суденышка и следом вскочил сам. Он осмотрел двигатель и нашел кнопку запуска. Мотор взревел, из-под быстро вращающегося винта побежали назад буруны воды. Плот разогнался, а быстро уходящая от острова Вознесения вода добавила ему скорости. Казалось, что они летят на самолете.

Позади все еще слышались выстрелы. Грахам сменил пустую обойму на запасную и открыл ответный огонь по берегу, хотя преследователи были теперь так далеко от раскачивающегося плота, что он мог лишь посылать пули веером в сторону острова в надежде ослабить ответную стрельбу. Скляр и Варнипаз добавили к его заградительному огню несколько выстрелов из своих пистолетов.

— Э-эй! — крикнул Скляр с носа. — Приближается твоя волна. Кто-нибудь умеет молиться?

Грахам поставил автомат на предохранитель и посмотрел вперед. Он привык обсуждать такие явления, когда изучал цунами, но ему вовсе не хотелось сталкиваться с ними в реальной жизни. Однако теперь, похоже, такая встреча была неизбежной, хотел он этого или нет.

Вызванный землетрясением вал двигался отнюдь не в виде волны прибоя, пусть и размером со скалу. Вместо этого, казалось, весь горизонт приблизился к ним на расстояние вытянутой руки и постепенно поднимался к небу. По мере подъема плот замедлял движение. Обнажившееся морское дно и берег за их спинами, наоборот, опускались ниже и ниже. А впереди водяной склон расширялся во все стороны подобно большой горе.

— Смотрите! — крикнула Джеру-Бхетиру, показывая на берег.

Они уже были на высоте небольшой скалы и поднимались все выше. Вода перестала отступать и двигалась к острову. Далеко позади и внизу пенящаяся волна катилась к берегу по обнаженному морскому дну. Они продолжали подниматься и скоро оказались на уровне самой высокой точки северной оконечности острова, откуда хорошо просматривалась поверхность океана вокруг. Справа Грахам видел ферму Марча, пока ее не накрыла волна, освободив тысячи черепашек. Теперь плот на вершине огромного водяного холма быстро двигался к острову.

На берегу маленькие фигурки, казавшиеся с такого расстояния крошечными пятнышками, отчаянно взбирались на уступ. Вода с ревом ударила в скалы и через мгновение полностью их поглотила. Затем склон водяной горы накрыл всю сушу впереди. Плот двигался все быстрее к северу и в сторону берега, и его начало крутить как волчок. Мощное течение огибало северную оконечность острова Вознесения, поднимаясь все выше, пока все вокруг не превратилось в один бушующий поток несущейся воды. Грахам крепко схватился за фальшборт и надеялся, что их не перевернет. Отовсюду слышался рев воды.

Плот швыряло как щепку. Вокруг кипели буруны, разбрасывая в воздухе фонтаны брызг. Вода уже поглотила северную оконечность острова Вознесения, мимо которой их сейчас проносило. Одна струя обходила остров с северной стороны, а другая с южной, и они встречались, поднимая многометровые волны.

Грахам во всю силу легких крикнул: «Держитесь!», но сам не услышал своего голоса.

Вся северная часть острова была под водой, кроме нескольких самых высоких скал, вокруг которых она бешено вращалась. Плот начал скользить вниз по склону к водовороту на подветренной стороне, который, хоть и уменьшался, но продолжал кипеть бурунами.

Потом они попали в водоворот. Грахам вдохнул поглубже и задержал воздух в легких. Казалось, их несет по стене воды, и через несколько секунд вокруг не было ничего, кроме зелено-белой пены. Потом, когда уже казалось, будто легкие вот-вот взорвутся, Грахам обнаружил, что может дышать свободно. Плот вынесло на поверхность, и их вместе с ним, кашляющих, насквозь мокрых и отчаянно сжимающих свои веревки. Плот все еще был во власти волн, и вода плескалась у ног его пассажиров, но, по крайней мере, они могли дышать. Однако автомат и другое снаряжение утонули, а двигатель замолк.

Когда они выкашляли воду из легких и вытерли глаза, Грахам увидел, что их несет к острову. Воздух был наполнен криками тысяч крачек, гнезда которых поглотила вода. Взошедшее солнце освещало красно-коричневые контуры острова Вознесения и его сорока вулканов, самым высоким из которых была Зеленая гора.

Северный полуостров начал появляться из-под воды — сперва вершины холмов тут и там, потом гребни и, наконец, более мелкие скалы с камнями вокруг них.

Между тем обратный поток первой волны потянул их мимо конца полуострова. Через несколько минут он полностью показался из воды, которая стекала с него, вздымая фонтаны брызг. Скоро уровень моря понизился до обычного, потом новая волна снова пронесла их мимо острова, и это еще раз повторилось. Однако эта и следующая волны уже почти не поглощали полуострова, а просто накатывали на него, подобно приливу и отливу.

Четверо на плоту — двое землян и двое инопланетян — смотрели на мрачный, пустой остров. Грахам взял привязанное веревкой ведро и начал вычерпывать воду.

— Что это? — спросил, кашляя, Варнипаз.

— Где? — переспросил Скляр.

— Похоже на крики, словно кто-то зовет на помощь. Где-то там. — Варнипаз показал направление.

— Не думаю, что кто-то после всего этого мог выжить, — усомнился Скляр. — Может, одна из этих морских чаек.

Грахам возился с двигателем, который никак не хотел запускаться. Наконец он взялся за весла.

— Если вы немного подвинетесь, я попробую погрести, — предложил он. — Мистер Скляр, возьмите рулевое весло на корме.

— Ты умеешь грести? — вскинул брови Скляр.

— Я… э-э… у меня есть небольшой опыт.

— Туды-растуды, тогда будешь капитаном.

Солнечный диск к этому времени наполовину поднялся над горизонтом. Грахам посмотрел на Джеру-Бхетиру, которую ее неприкрытая полунагота делала самым желанным для него существом на Земле. Он осведомился:

— Бетти, кто все это на тебя надел?

Она объяснила:

— Когда в Рио меня сажали в самолет, я попыталась сбежать. Они поймали меня, но моя одежда была настолько изодрана, что вместо нее мне дали это. Но что это с твоей рукой? Ты ранен?

— Всего лишь царапина, — бросил он, но дал ей перевязать руку.

Крики повторились, теперь уже все могли их расслышать. Скляр повернул плот. Когда волна подняла его, они увидели две темные точки между ними и берегом. Грахам нажал на весла, и скоро они подплыли к утопающим. Один оказался толстым лысым Варшауэром, а другой лемуроподобным инопланетянином — Адзиком с Тота.

— Ну, — усмехнулся Гордон Грахам, — чрезвычайно рады вас здесь видеть. Н-не бойтесь, вы среди д-друзей.

Он потянулся за пистолетом, но Скляр остановил его:

— Эй! — Он кашлянул. — Не стреляй из такого мокрого пистолета. Его разорвет.

После этого Грахам порылся в отсеках плота, пока не нашел складной гарпун из трех секций. Когда плот приблизился к Варшауэру, который отчаянно бил по воде руками и цеплялся за фальшборт, Грахам взял наизготовку гарпун. Он обратился к толстяку:

— Отлично, а теперь говори, что все это значило?

— Я не буду ничего говорить, пока не встречусь со своим адвокатом, — заявил Варшауэр.

— Да? — Грахам направил гарпун ему в лицо. — Хочешь, чтобы я воткнул острие тебе в живот и повернул его несколько раз?

— Ты не сделаешь этого!

— Скоро увидишь. И к тебе относится то же самое, — сказал он Адзику, который подплыл вместе с Варшауэром и тоже держался за фальшборт.

Варшауэр выкашлял немного морской воды и буркнул:

— Ладно, твоя взяла. Особенно если учесть, что банда Адзика нас кинула. Адзик, — он откашлялся, — возглавлял этот синдикат на Земле, а Тейерхию просто наняли как гипнотизера для нас. Меня он тоже взял под свой контроль, поэтому я ничего не мог сказать, пока почти не утонул, и это, похоже, освободило меня от клятвы.

— Какая ставилась цель?

— Заселить Гамановию тотианцами, дубина.

— Как?

— Адзик — член тайного синдиката, большинство его членов тоже входят в правительство. Они обо всем договорились на Тоте. Они хотели сделать так, чтобы Гамановия поднялась из воды до начала действия договора в Марчем, тогда он стал бы владельцем всего континента. Или Аурелио, который купил Скалу у Марча.

— И что потом?

— Джо подписал соглашение о продаже континента синдикату, который, в свою очередь, с фантастической выгодой продал его тотианскому правительству. До того как на Земле разобрались бы во всей этой каше, на континенте уже жило бы выше крыши тотианцев, прилетевших на космических кораблях.

— Это им даром не пройдет!

— Ты так думаешь? А вспомни судебную тяжбу Земли с Тором? Тогда земляне так же захапали целый континент, а потом говорили, что это старая ошибка и теперь они свою собственность не отдадут.

— Это не совсем то же самое…

— С точки зрения закона — одно и то же. В тот раз суд установил прецедент, что легальных иммигрантов нельзя выселить, если только кто-то из них не совершил преступления.

— Но, во-первых, Всемирная Федерация не пускала сюда этих иммигрантов!

— А как они могли их остановить? По нашей конституции право ограничивать иммиграцию принадлежит национальным правительствам — а Всемирный Суд постановил, что это относится и к иммигрантам с других планет.

— Но здесь же все основано на мошенничестве! Похищение людей, гипнотизирование ученых, работающих над проектом…

— Конечно, но землянам потребовалась бы уйма времени, чтобы что-то доказать после начала переселения.

— Выходит, Всемирная Федерация потратила миллиарды долларов только для того, чтобы эти крысоподобные обезьяны обрели здесь свой дом! Так, Адзик? — Грахам направил гарпун на тотианца.

— Да, — проквакал Адзик. — Но я заявляю протест в связи с употреблением вами слов «крысоподобная обезьяна»! Можно нам наконец забраться на плот? Я устал плавать.

— О'кей, но одно лишнее движение — и вы отправитесь обратно в воду. А где остальные?

Варшауэр хмыкнул:

— А ты что думаешь? Утонули. Лундквист получил пулю еще до прихода волны. Тейерхия плавает как топор, а мы остались живы только потому, что я слишком толстый, чтобы утонуть, а Адзик чувствует себя в воде как тюлень. Что это, черт возьми, было? Землетрясение?

— Узнаете все в тюремной камере, — отрезал Скляр. — Слушайте, нас не относит?

Действительно, легкий ветерок отогнал плот на несколько километров к северо-западу. Грахам сделал еще одну тщетную попытку завести двигатель, потом достал инструкцию по мореплаванию и выживанию.

Через полчаса они установили парус — простой треугольный кусок материи, прикрепленный к невысокой мачте. Грахам, который по крайней мере в теории знал основы мореплавания, хотя и не имел практики, решил, что сможет повести плот обратно к острову Вознесения. Однако скоро он обнаружил, что, несмотря на все его манипуляции с рулем, мелко сидящее в воде суденышко относило ветром все дальше от острова.

— Надо грести, — велел он. — Мистер Скляр, возьмите гарпун и держите его наготове рядом с этими двумя. Варшауэр, бери одно весло, а я возьму другое. Бетти, садись за руль. Мистер Скляр, хлопайте его каждый раз, когда он начнет ловить крабов.

— Как это я могу здесь ловить крабов? — непонимающе пробормотал Варшауэр.

Скляр, оставив тщетные попытки закурить промокшую сигарету, спросил:

— Как долго мы продержимся на этой лодке?

— У нас в отсеках есть на несколько дней еды и воды. А если запасы кончатся, останутся наши друзья. — Грахам кивнул в сторону Варшауэра и Адзика.

— Я читал в земном законодательстве статьи о каннибализме, — сказал Варнипаз. — Убить человека с целью употребления в пищу — нарушение закона, но съесть его, если он умер по другим причинам, можно. Так что если мистер Варшауэр заставит нас своим буйным поведением убить его…

Судя по выражению лица Варшауэра, он расценил эти слова как не совсем удачную шутку.

Благодаря веслам плот понемногу приближался к острову. Они все еще были примерно в километре от берега, когда громкий звук вверху заставил их поднять головы — словно шипела большая паяльная лампа. Грахам узнал шум двигателей космического корабля.

— Вон он! — показал Скляр.

К ним приближался космический корабль. Из точки он превратился в пятнышко, а потом в ракету, движущуюся хвостом вниз. Он опускался на северную оконечность острова Вознесения. Грахам заметил, что он не похож ни на обычный корабль компании «Вигенс Интерпланетарис», ни на осирианский…

— Это они! — проквакал Адзик. — Мы спасены! Варшауэр, все-таки мы этого добились! Договор лежит в сейфе Марча, то есть все еще в его доме, хотя, наверное, и промок!

— Эй! — Скляр взял наизготовку гарпун.

Космический корабль подлетел к острову, замедлил ход, и пилот, видимо, стал выбирать ровную площадку для посадки. Затем он приземлился, взметнув вихри пара и пыли. Двигатели в последний раз взревели и замолкли.

Тотианец завопил:

— Если мы доберемся до моих друзей и они уничтожат этих людей, больше свидетелей не останется! Только они все знают! Прыгай за мной!

Адзик сиганул за борт, и его не успели схватить. Плот качнулся еще раз — это Варшауэр метнулся вслед за тотианцем.

— Бросай гарпун! — заорал Варнипаз.

Скляр замешкался, сомневаясь, что сможет попасть в беглецов незнакомым ему оружием. Варшауэр схватился за хвост хорошо плававшего тотианца.

— Держи второе весло! — крикнул Грахам Варнипазу.

Они начали яростно грести, но скоро стало ясно, что встречный ветер делает их усилия напрасными.

Джеру-Бхетиру сообщила:

— Из корабля выходят маленькие существа вроде Адзика.

— Точно, тотианцы, — подтвердил Скляр. — Смотрите!

Наверху показались еще шесть кораблей, движущихся по кругу и маневрирующих двигателями.

— Остальные тотианские колонисты, — констатировал Скляр.

Грахам, перемежая слова гребками, промолвил:

— Они не смогут… приземлиться пока… первый корабль… не разметит для… них посадочные площадки, а это… займет на Вознесении… какое-то время.

Джеру-Бхетиру тем временем описывала происходящее на острове:

— Варшауэр и Адзик уже доплыли до берега. Выходят. Большая волна сбила Варшауэра с ног, но он встает… Тотианцы из корабля бегут к берегу… Они разговаривают…

Скляр сказал:

— Лучше нам снова уходить подальше в море. Они готовят какое-то оружие.

Плот развернулся, и они поплыли на северо-запад, куда быстрее, чем перед этим к острову, потому что парус теперь им помогал. Остров Вознесения снова стал уменьшаться, а тотианцы скоро превратились в маленькие точки. Посмотрев на берег, Грахам действительно увидел, что они готовят какое-то оружие, хотя было уже слишком далеко, чтобы разглядеть детали. Оставалось только надеяться, что корабль, полный колонистов, не мог взять с собой никакого тяжелого груза.

Раздался свист, а потом громкий плеск. Рядом с плотом взметнулся вверх столб воды.

Снова свист и плеск! Еще раз, ближе.

— Взяли на прицел — пристреливаются, — пропыхтел Грахам. — Следующий будет наш…

Свист — плеск. Но на этот раз дальше, а не ближе.

— Боже мой! — крикнул Скляр. — Смотрите!

Над поверхностью Атлантики поднялся серый корпус, вода ручьями стекала по нему вниз, он двигался все стремительнее. Благодаря атомным двигателям подводная лодка развила скорость шестьдесят узлов и двигалась по направлению к острову Вознесения, разрезая волны своим заостренным носом. Фонтан от последнего взрыва после выстрела с острова поднялся в кильватере лодки.

На ее палубе распахнулся купол, и из него поднялась большая труба. С громким свистом к острову Вознесения понеслась ракета. Она быстро набрала огромную скорость, а механизм наведения на цель вел ее зигзагами к космическому кораблю.

— Закройте глаза! — предупредил Грахам.

Яркую вспышку на острове не помешали увидеть даже опущенные веки. За ней последовал оглушительный рев и взрывная волна, которая пронеслась над морем и едва не перевернула плот. Когда они открыли глаза, над островом поднимался столб дыма и пыли. Космического корабля не было видно.

Они сидели полуоглушенные, в то время как шесть космических кораблей в небе над ними взяли курс на запад и быстро скрылись из виду. Подводная лодка двигалась теперь в сторону плота.

Джеру-Бхетиру взволнованно спросила:

— Это не означает войны между нашими планетами?

Скляр покачал головой:

— Война между планетами в принципе невозможна, юная леди. Кроме того, тотианское правительство обязательно заявит, что это была частная инициатива, и планета в целом не несет за нее никакой ответственности. А может, на Тоте скоро будет другое правительство.

Подводная лодка подошла ближе, на флагштоке над ней развевался клетчатый флаг Всемирной Федерации. На рубке виднелась надпись «Нигерия», а на палубе появилась команда с блестящими черными лицами. Струя масла выровняла поверхность моря, и моряки помогли им подняться на лодку.

Офицер-африканец с нашивками майора произнес:

— Я капитан, и меня зовут Нвафор. Это вы — Рейнольд Скляр?

Скляр представил себя и своих товарищей. Майор Нвафор пояснил:

— Мы шли обычным рейсом из Фритауна, когда получили радиограмму от генерала Васконселлоса из бразильской Федеральной полиции. Он передал, что предполагает кое-какие проблемы в районе острова Вознесения, и попросил нас сделать здесь остановку. Мы приказали этим ребятам прекратить стрельбу, а когда они открыли огонь по нам, вынуждены были защитить себя.

Скляр посмотрел наверх:

— А куда улетели остальные тотианские корабли?

— Я велел им направляться в Бахию, чтобы их там арестовали и разоружили. А теперь, пожалуйста, спускайтесь вниз. Когда обсохнете, надо будет выслушать ваш рассказ.

Звук реактивных двигателей заставил их поднять головы. С запада к ним приближался самолет с опознавательными знаками Соединенных Штатов Бразилии.

— Как всегда, поздно, — пробурчал Скляр и повел их вниз.

Глава 9

На борту самолета, следующего в Нью-Йорк, Джеру-Бхетиру сидела лицом к Грахаму и Варнипазу. На ней был земной наряд, купленный в Рио, и выглядела она в нем весьма привлекательно, хотя ее грудь и не была так открыта, как в прежнем платье. Волосы остальных начали понемногу подрастать, после того как они сняли защитные шлемы и парики. Она сказала:

— Мне так жаль бедного мистера Гила! Не стоило меня спасать, если ему суждено было при этом погибнуть.

Варнипаз угрюмо кивнул:

— Он говорил, что хочет побывать в настоящем деле, прежде чем умрет. — Кришнанец повернулся к Гордону Грахаму: — Я должен тебе больше, чем в силах заплатить, Гордон. Если окажешься на моей родной планете, где я пользуюсь кое-каким влиянием, то получишь все, что хочешь, если я смогу это устроить. Назови свою цену.

Грахам оторвал глаза от технического доклада, который он готовил для Бразильской федеральной полиции, и обменялся взглядами с Джеру-Бхетиру. Кришнанец оказался именно таким хорошим парнем, каким он представлялся с самого начала, и невозможно было прямо ему сказать, что Грахам хочет его девушку.

— Ну, давай, — подбодрил Варнипаз. — Все, что хочешь.

— Хорошо… ну… — протянул Грахам.

— Будь откровенным.

Грахам глубоко вздохнул и решился:

— Если ты и правда хочешь знать, я люблю твою невесту.

Варнипаз слегка поднял свои брови-антенны:

— Интересно. Однако это ей решать. Что скажешь, Джеру-Бхетиру?

— Я тоже люблю Городона, — ответила она. — Безумно. Но, конечно, я выйду замуж за тебя, Варнипаз, как обещала.

— Что? — воскликнул Грахам. — Как ты это себе представляешь?

Она вежливо объяснила:

— В моей стране то, что вы называете любовью, ни имеет никакого отношения к браку. Мы считаем, что в брак должны вступать те, кто связан общими интересами и планами на будущее, а не те, кто испытывает временное сексуальное влечение. Но если все же такое случается, то жертвы подобной «любви» только вызывают жалость. Романтические идеи земного Запада не имеют для нас никакого смысла. А помолвка между Варнипазом и мной — крайне важное государственное дело, наш брак укрепит связи между Катай-Ихогораи, самой культурной страной Кришны, и Сотаспе, самой технически развитой. Мы нравимся друг другу, нам будет хорошо вместе и, конечно, мы не разрушим этот блестящий план из-за временной короткой страсти, особенно к землянину. Ведь у нас с тобой, Городон, даже не может быть детей.

— Мы м-могли бы усыновить… — начал мямлить Грахам, но кришнанка остановила его:

— Усыновить — кого? Осирианца с его чешуей или вишнанца с шестью конечностями? Нет, дорогой Городон, ты и сам прекрасно знаешь, что это совсем не то, что…

Скоро они прилетели в нью-йоркский аэропорт. Варнипаз пожал руку Грахаму, а Джеру-Бхетиру горячо его поцеловала, и они ушли — кришнанка вместе с ее женихом.

Грахам повернулся к Скляру:

— Как насчет пропустить рюмашку перед тем, как ехать в город?

— Нет возражений, — отозвался констебль, и они направились к бару. — Не вешай нос, приятель. Помимо всего прочего, ты настоящий герой.

— Да я и не думаю опускать руки. Конечно, приятно, когда тебе жмет руку президент Бразилии, а Соуза предлагает постоянную работу над Проектом, и тому подобное. Но я надеялся…

— Кое-что устроить с этой маленькой осьминожкой, да? Сам когда-нибудь поймешь, что все хорошо кончилось. Когда пробудешь в браке столько, сколько я, начнешь смотреть на эти вещи проще. Кроме того, ты спас целый континент для Всемирной Федерации, разве не так? Чего ты хочешь? Подводную лодку?

— Думаю, что да.

— Фокус-покус. — Рейнольд Скляр повернулся к бармену: — Марсианское специальное мне, и кружку легкого пива для моего друга. И опусти туда аккуратно рюмку кюрасао.

КОРОЛЕВА ОБОРВАНЦЕВ

Глава 1

Община

Посланница поднялась со своего места в колеснице и громко щелкнула хлыстом. Животное, чьи крупные лапы сжимали оглобли, вытянуло длинную шею, что-то негодующе проворчало и с легкостью ускорило бег с помощью своих больших ног. Многосуставные ползающие твари бросились врассыпную по мокрому песку пляжа и скатились с легким всплеском в воды Алого моря.

Когда ноги животного чуть замедлили бег, Род Элхам вновь щелкнула хлыстом. Эта скотина была старым обманщиком, зачастую взывающим к сочувствию возницы. Но они ехали не более получаса, и сзади остались лишь холмы. Поэтому Род (которая никогда не была склонна к сантиментам по отношению к бессловесным тварям) и сейчас не собиралась щадить животное. Новости, имевшиеся у нее, были намного важнее для общины, чем жизнь какого-то животного или даже ее собственное существование.

Колесница накренилась и задребезжала при выезде с пляжа на дорогу, которая поднималась все выше к основанию Кхинама. Род пристально посмотрела на разрушенные башни Кхинама, вздымающиеся ввысь над зубчатыми стенами. В этих руинах, как утверждал один из ее работников, Ироедх, могли быть спрятаны древние сокровища. Проявленный им интерес был характерен для бездельников, которые не знают, как убить время и занимаются глупым пустозвонством. Впрочем, Ироедх не очень-то сильно отличается от подобных типов, у него тоже немало странностей.

Но она, Род, не испытывала ни малейшего интереса к развлечениям далеких предков. Ни один из их грубых обычаев, о которых упоминалось в Балладе Идхиоса, не мог вызвать у нее ни малейшего интереса. Судьбой ей предначертана более важная миссия, чем сбор каких-то бесполезных знаний. Придет день, и она будет заседать в Совете, танцевать на балах и заниматься какими-нибудь еще приятными вещами. Генерал Род? Министр иностранных дел Род? Учитывая ее деятельную натуру и моральное превосходство перед остальными, для Род не было ничего невозможного.

Она вновь стегнула несчастное животное хлыстом, на этот раз по жесткой шкуре. Оно громко вскрикнуло от боли и припустило быстрее. Новости нужно как можно быстрее передать высшему чину в Элхаме; если же Совет не сможет всесторонне оценить ситуацию, обо всем придется доложить самой королеве.

Даже сквозь туман было видно, что солнце опустилось совсем низко, когда Род подъехала к стенам, окружающим Общину. Стражники, хорошо знавшие Род, пропустили ее через ворота без всяких формальностей. Она поехала прямо к куполам храма, возвышающимся над величественным парком.

Перед входом она крикнула «Тпру-у-у!», натянула поводья и, соскочив на землю, направилась к порталу. Два работника стояли на страже по обе стороны входа. Их до блеска отполированные медные кирасы, пуговицы на юбках и украшенные гривой шлемы сверкали в лучах заходящего солнца. Стражники крепко держали в руках копья, лица же их выражали спокойствие, подобное тому, которое бывает у умерших.

Род знала их. Тот, который стоял слева, был молодой Тудх, крепкий, думающий по установленным правилам работник; другая же — мыслящая как-то туманно, мечтающая о древностях Ироедх.

За несколько минут до этого стражники стояли на посту, расслабившись. Тудх о чем-то болтал, а Ироедх ела какой-то спелый фрукт, вполуха слушая товарища и одновременно погрузившись в собственные мечты.

— …и ты думаешь, какой-нибудь глупец знает лучше, как сменить королев? Воинственный клич арсууни все еще звучит у нас в ушах. Я знаю, налоги Интар становятся ниже, но что из того? Они все еще достаточно высоки, чтобы осуществить цели Общины. А если Совет что-то задумает…

Откусив очередной кусочек от фрукта, Ироедх сказала:

— Мы не знаем, произойдет ли смена королев.

— Интар не может отказаться от собственного отвода. Или ты думаешь, она убьет принцессу Эстир? Не похоже на это; она толстая и неповоротливая, при этом часто сопит. А Эстир — ловка в движениях, и при этом держит копье как солдат Тваарма. Конечно, есть такие, кто выступает в защиту Интар. Из-за конфликта с арсууни нам, получается, нужна не молодая королева, которая бы во всем победила старую, если устроить королевскую дуэль, а прежняя — ловкая и хитрая, которая…

В это время Ироедх заметила Род, проглотила последний кусочек лакомства, выбросила огрызок в заросли кустарника и сказала:

— Внимание! Подъезжает колесница.

Тудх выпрямился, приняв позу, полагающуюся стражнику. Но болтать при этом не прекратил:

— Это же Род. Она ездила в Тидхен, чтобы основать колонию в Глииде. Она всегда спешит выполнить ту или иную миссию. Все старается для Совета. Она получила задание от королевы Маиур в долине…

— Прекрати болтать.

— Но она — одна из нас…

— Говорю же тебе — прекрати.

Тудх был младшим, и волей-неволей ему пришлось замолчать. Тем временем колесница подъехала к ним и остановилась. Род встала во весь рост, и Ироедх увидела, что она одета в широкополую шляпу, зашнурованные ботинки и плащ, откинутый на спину по причине теплой погоды. На поясе из светлой кожи висел нож в ножнах. В колеснице она оставила копье, завернутое в чехол.

В этот момент душу Ироедх обуревали противоречивые чувства. Когда-то ей нравилась Род, она думала, что та разделяет ее интерес к утерянным древностям. Однако в ту пору обе они были очень молоды, позднее же Род потеряла интерес к подобным вещам. Он уступил место стремлению до конца быть верной идеалам автини. Какое-то время Ироедх почти ненавидела Род — за ее разочарование в юношеских привязанностях, но потом это чувство как-то притупилось, уступив место лишь сожалению об утраченных ожиданиях.

Род воскликнула голосом, зазвеневшим от напряжения:

— Сестры, кто сейчас высший чин в Совете Элхама? Я должна видеть ее немедленно!

Тудх ответила:

— Великая Эунмар. Но что случилось в Нионде, Род? Неужели Совет объявил нам войну?

— Ничего подобного. Говори быстро, где она?

— Сейчас проверю по списку. Генерал вместе с разведчиками находится на границе с Тваармом. Интендант уехал в Тхидхен на восемь дней. Офицер-воспитатель болен. Иностранный офицер находится вместе с генералом; а королевский — в ее собственном распоряжении… Да уж, в Совете сейчас нет ни одного офицера!

— Но это невозможно! Закон предписывает, что хотя бы один человек должен быть на службе все время.

— Предполагалось, что на посту будет офицер-воспитатель, но его внезапно свело судорогой. Тем временем…

— Тогда я должна увидеть королеву!

— Что? — закричали Ироедх и Тудх вместе.

— Мне нужно увидеть королеву Элхама Интар, и немедленно!

— Ты что, сошла с ума? Она высиживает яйца! — возмутилась Ироедх.

— Ну и что? У меня чрезвычайно важные новости! Подумаешь, одним яйцом больше или меньше…

— Это невозможно, если, конечно, ты не имеешь в виду, что нас атаковали солдаты королевы Омвир.

— Это еще более важные новости. Без преувеличения, мы теперь знаем все об арсууни.

Тудх вопросительно посмотрела на Ироедх. Та была старшей и, следовательно, имела право решающего голоса:

— Мы ведь не посмеем, Ироедх? Устав это запрещает. Нас могут наказать.

Но Ироедх сказала:

— Расскажи нам эту историю, Род, и я подумаю, как лучше поступить.

Род обмахнулась своей широкополой шляпой.

— Это глупо, глупо… Но все же я должна. Х-м-м. Когда я вместе с посланником королевы Маиур из Тидхема отправилась в Глиид, чтобы установить границы предполагаемой колонии, мы прибыли туда как раз в то время — как бы назвать его правильно? — когда там приземлился воздушный или небесный корабль, принесший со звезд живые существа, которые сами себя называют ЛЮДЬМИ.

Ироедх и Тудх обменялись изумленными взглядами. Но уже через мгновение в них сквозил неподдельный ужас. Последняя из них сказала:

— Но это невозможно, дорогая Род! Давно доказано, что звезды излучают слишком много тепла, чтобы на них могла существовать жизнь. Или это новая версия одной из тех старинных легенд, которые собирает Ироедх, — о божествах, приходящих на Землю?

Род огрызнулась в ответ:

— Уверяю тебя, я видела эти создания собственными глазами и даже разговаривала с ними. К тому же, никто еще не обвинял меня во лжи. Создается впечатление, что многие звезды сошлись в миры, подобно нашему, и в этих мирах существует жизнь. Там даже существует что-то вроде правительства» света звезд», названного Всепланетным Советом. Развитие этих людей — одно из самых лучших в тех мирах (по крайней мере, в области естественнонаучных знаний). Они послали свой небесный корабль, чтобы исследовать нас. Мы же должны послать галеру, чтобы осмотреть остров, находящийся в отдаленном районе Алого Моря.

Род умолкла чтобы перевести дыхание и Тудх в это время сказала:

— Это напоминает то, что сказал оракул Ледхвида:

«Когда звезды падают вниз, а воды поднимаются,

Тогда цветы из бронзы распускаются на куполе;

Бездельник же будет считаться чрезвычайно мудрым,

Когда он будет искать новую обитель».

В ответ Род сказала:

— Видимо, ты имеешь в виду, что, когда небесные корабли прилетят сюда, все наши тунеядцы превратятся в плутов. Что ж, посмотрим!

— Но скажи, как выглядят эти люди? У них множество ног или их туловища напоминают студень?

— Они выглядят просто как люди, у каждого из них есть свои особенности.

— Какие же? — спросила Тудх.

— Они несколько ниже ростом, чем мы, кожа у них желтая, иногда коричневая, а не красная, как у нас; у них по пять пальцев на каждой руке, а ног — всего две; уши у них большие, сморщенные по краям; зрачки в глазах круглые, а не продольные, как у нас; волосы покрывают у них всю голову, а не свисают единственной прядью на спину, как у нас. И — вот что еще важно. У них нет касты работников!

Ироедх удивилась:

— Тогда кто же построил и укомплектовал их небесный корабль?

— Бездельники и королевы. Компания по производству кораблей состоит, в основном, из бездельников, в нее входят также две или три королевы. Когда я спросила, где их работники, они не сразу поняли мой вопрос, но, спустя некоторое время один из них — тот. Кто знает наш язык, уверил меня в том, что у них нет работников как таковых — все до единого лишь выполняют функции мужчин и женщин.

— Как это? — вскрикнула Ироедх.

— И после этого ты называешь их цивилизованными? Ведь они размножаются как животные! — удивилась Тудх.

Род вздохнула:

— Я не буду обсуждать этот вопрос. Моя задача — убедить вас в том, что их прибытие дает огромные возможности Общине, пока только непонятно — хорошие или плохие. Поэтому вы должны немедленно провести меня к королеве!

— Если ты подождешь всего лишь час, яйца появятся на свет, королевский офицер рассортирует их и положит в инкубатор, — попыталась сгладить назревающий конфликт Тудх.

Но Ироедх возразила:

— Думаю вопрос все же требует немедленного решения. Пойдем к королеве…

— Но устав! Нас накажут, — запричитала Тудх.

— Беру всю ответственность на себя. А ты останься тут, Тудх, — сказала Ироедх.

И она повела Род по коридорам к центральному куполу. В прихожей перед королевской спальней стояло еще несколько стражников. Принцесса Эстир была совершеннолетней, поэтому нельзя было допустить ничьего внезапного вторжения перед официальной борьбой за право наследования. В прихожей сидел веселый массивного вида трутень. Как только Ироедх задела цепь у входа в спальню, он прогремел:

— Привет, красотка!

— Как поживаешь, Антис? Ты сегодня дежуришь? — спросила Ироедх.

Трутень в ответ лишь ухмыльнулся:

— Да-да. Ты же знаешь, она может поставить на дежурство и вне очереди, если захочет. И завтра придется нести эту повинность — если только смогу. Как тебе это нравится?

— Я должна работать. Ничего не поделаешь.

— Грустно. Все работаешь и работаешь, никаких развлечений. Так можно и со скуки умереть, тебе не кажется? Дай мне знать, когда у тебя будет свободный денек.

Ироедх почувствовала, что Род строго на нее смотрит. Как раз в это время открылась дверь в королевскую спальню, и она сказала стражнику:

— Стражник Ироедх пришла с Посланником Род, чтобы встретиться с королевой.

— Но она в данный момент высиживает яйца. Я не могу…

— Это чрезвычайно важно. В ту же минуту, как яйцо появится на свет, доложите ей обо мне. Всю ответственность я возьму на себя.

Работник скрылся за дверью, но тут же вернулся и сказал:

— Яйцо только что появилось, и королева примет вас. Но она говорит, лучше бы ваши новости были очень важными.

Королева Интар с трудом умещалась в кресле. Работник с великим трудом усадил ее так, чтобы ей было удобно. Яйцо лежало в коробке с песком, где королевский офицер делал специальные пометки цветными карандашами.

Королева тяжело вздохнула:

— Итак? Только не говорите, что оторвали меня от высиживания яиц для того, чтобы доложить, будто старая Маур отказалась от своих бессмысленных притязаний на Глиид. Если это так, я прикажу высечь моих работников!

Ироедх смущенно сказала:

— Как много яиц, моя королева. Беру всю ответственность на себя, что оторвала вас от такого важного занятия. Умоляю, позвольте Род обо всем рассказать.

Род повторила свой рассказ, добавив лишь некоторые детали. Королева Интар наклонилась к ней, когда та рассказывала о половых особенностях людей, и спросила:

— А могут эти саморождающиеся люди быть представителями среднего рода, кастой работников, соответствующей нашему среднему роду?

— Нет, по крайней мере, они говорят, что это невозможно. А требовать от них доказательств мы не можем.

— Тогда это несоответствие говорит о том, что количество у них мужчин значительно превосходит количество женщин?

— Нет. Количеством они практически равны, но, так как женщины меньше и слабее, они редко принимают участие в исследованиях, требующих большой энергии.

— Хороша же участь их женщин! А они такие же млекопитающие как мы, или выкармливают своих детенышей как-то по-другому?

— Да, они млекопитающие; у самок хорошо развиты все железы — хотя и не так замечательно, как у вас, моя королева.

Ироедх, слушая Род, подумала, что и ей следует иногда делать комплименты вышестоящему начальству. А королева тем временем спросила:

— А как их удобряют?

— Я не имела возможности изучить их органы, но…

— Я не имею в виду это; я спрашиваю о том, какому общественному кодексу они следуют? Или у них оплодотворение происходит так же, как и у животных?

— Наоборот. Ими управляет хорошо продуманный кодекс. В течение всего их долгого путешествия от звезды сюда ни один из мужчин…

— А что это за звезда?

— Она не видна отсюда, но сами они указывают на созвездие Хуусг. Астронавты называют свою звезду Сол или Солнце, а планету — Терра или Урт, в зависимости от языка, на котором идет разговор.

— Каковы их цели? — спросила королева.

— Люди говорят, что просто хотят изучить нашу планету и попытаться найти экспедицию, которая была выслана раньше и исчезла в Нионде. По крайней мере, они утверждают именно это.

— Я никогда ни о чем подобном не слышала. А ты сама-то веришь в их мирные цели?

Род пожала плечами.

— Трудно, конечно, без веских доказательств верить утверждениям живых существ не просто из другой общины или племени, но из другого мира. Возможно, они и говорят правду и не хотят причинить нам вред; но наверняка об этом знает лишь Ледхвид. Что же касается лично меня, то я всегда отношусь с подозрением к людям, которые утверждают, что ими движет лишь любовь к знаниям, невзирая на то, получат ли они сами от этого выгоду.

Сказав это, она пристально посмотрела на Ироедх. Королева Интар продолжала упорствовать, задавая все новые вопросы:

— А что они думают о нас?

— Сначала мне показалось, что они немного нас боятся, так же, как и мы — их. Чуть позже, когда люди увидели, что у нас нет оружия кроме копий, они стали достаточно дружелюбными. Но были удивлены нашим образом жизни и достижениями. Но мы тоже были немало изумлены, увидев их. Их переводчик, которого зовут Блос или Блок, сказал, что наша кастовая система напоминает ему маленькое летающее существо, которое называется бии. Его приручили в родном для людей мире из-за его сладких выделений.

— Надеюсь, ты не дала им никакой информации, которая могла бы быть полезной врагу!

— Нет, нет, что вы, я была очень осторожна…

Наконец, королева сказала:

— Я вижу здесь возможности как для хорошего, так и для плохого. Некоторые предсказания указывают на зловещее развитие событий. Если бы мы могли каким-то образом использовать пришельцев против арсууни… Если бы, например, мы могли взять одного из них в плен и держать его в заложниках, чтобы заставить других…

— Моя королева, хочу предупредить вас, что их развитие намного превосходит наше. Поэтому любая попытка применить к ним силу была бы чистым безумием.

— Мне нужны доказательства! Какое развитие, какая сила?

— Мы можем создать корабль подобный тому, какой есть у них?

— Н-нет, но что из того? Как они могут причинить какой-нибудь вред с помощью своего волшебного корабля, если просто бросить его на них? Если же это обычное судно, предназначенное для плавания, оно разобьется как яйцо, если они попытаются что-то с ним сделать.

— Но у них есть другие возможности. Я видела собственными глазами, как один из них встал в атакующую позицию, прицелился с помощью маленькой полой металлической палки, и — ба-бах! Зверь, в которого он выстрелил, упал сраженный наповал с огромной раной в туловище, в которую бы вам удалось просунуть голову.

— А они рассказывали тебе, как все это делается?

— Нет. Когда я спросила, они уклонились от ответа.

— Ну и мошенники! А какие еще дьявольские трюки они могут выделывать?

— Трудно сказать. Я слышала, у них есть приспособление, которое указывает, обманывает или говорит правду твой собеседник. Но, поймите, я узнала о них так много нового, что за один раз все это трудно переварить. Лучше я сделаю заметки по памяти, а потом напишу доклад для Совета.

— Хорошо.

Затем Интар повернулась к Ироедх:

— Моя дорогая, ты поступила совершенно правильно, приведя Род, и не распутав перед этим все нити протокола. Подведи итог своим наблюдениям. Возможно, у меня будут к тебе некоторые поручения, поэтому не покидай Элхам. А на обратном пути скажи дежурному трутню, что я не нуждаюсь в нем. У меня другие планы.

Когда Ироедх проходила обратно через прихожую, она увидела там Антиса и передала ему сообщение королевы.

Услышав его, тот нахмурился, но тут же оживился.

— Какая удача! В таком случае, почему бы нам не поужинать вместе? Я буду не Антис из Элхама, если не добьюсь этого!

Ироедх покраснела:

— Хорошо. Но, Антис, дорогой, прошу тебя — не афишируй перед другими наши отношения.

— А я и не делаю этого.

— Но ты только что намекнул о них в присутствии Род.

— Этого глупого создания?

— Она не настолько глупа, чтобы не понять, о чем ты говоришь. Если она пожалуется в Совет, у нас могут быть неприятности. А она вполне может это сделать.

— И что же они подумают я собираюсь сделать с тобой? Что я МОГУ сделать, кроме как поужинать вместе и помочь тебе найти какие-нибудь древности? Никому и голову не придет, что ты — функциональная самка!

Сказав это, он весело рассмеялся, обнажив ровный ряд голубых зубов.

Ироедх обиженно засопела:

— Иногда мне кажется, что у тебя отвратительное чувство юмора.

Он лишь помахал ей на прощание рукой.

— Забудь эту глупость, дорогая. Увидимся в Кхинаме после захода солнца.

Ироедх вернулась на свой пост. Дежурить ей оставалось примерно час, и она стала поджидать сменщицу. Но вместо нее появилась Род с неожиданным сообщением:

— Королева Интар решила послать делегацию к небесному кораблю, чтобы установить более тесные отношения с людьми. В связи с отсутствием офицера по иностранным делам я — старшая по чину. Поэтому и возглавлю ее. На задание отправятся также Ииноедх, Авпандх, Вардх и ты.

Лицо Ироедх так и засветилось от радости. Ей было особенно приятно, что членом делегации будет Вардх, потому что она очень хорошо относилась к Ироедх.

— Какая удача! Спасибо, Род!

— Х-м. Не стоит благодарить меня. Я бы никогда не выбрала тебя для такого дела, не знаю, почему королева поступила именно так. Этого бы никогда не было, если бы Совет действовал, как ему предписано. Но ты же знаешь королеву Интар. Должно быть, офицер по вопросам сельского хозяйства замолвила за тебя словечко, ведь всем известно, что ты — ее любимица.

Ироедх выслушала эту тираду с изумлением, перешедшим в гнев. В ответ она вспылила:

— Что ты имеешь против меня? У меня есть опыт в подобных делах, и моя квалификация намного выше средней.

— Это вовсе не так. А вот сказки о твоем братании с трутнем всем известны. Только встречи ваши отнюдь не целомудренные. Да он и сам практически подтвердил это сегодня.

— А тебе-то какое до всего этого дело?

— Ровным счетом никакого. Но ты ведь спросила меня, почему я не считаю тебя идеальным кандидатом для выполнения столь важной миссии. Вот я и ответила. Работники, которые связываются с бездельниками, опускаются до их уровня. Они попусту тратят свое время, и испытывают удовольствие лишь тогда, когда работа сделана кем-то другим. Они занимаются танцами, выращиванием цветов и тому подобной чепухой. Однако, следующая чистка все расставит по своим местам!

Ироедх, у которой были причины ненавидеть слово «чистка», придала лицу безразличное выражение и сказала холодно:

— Я предлагаю отложить обсуждение о моей пригодности к выполнению столь ответственной миссии до ее окончания. Итак, когда мы выступаем.

— Завтра утром. И все должны быть в полном снаряжении.

Ироедх наблюдала, как Антис пытается высечь огонь с помощью кремня. Наконец, ему удалось разжечь небольшой костер. После этого он отошел на небольшое расстояние и встал против ветра, чтобы удостовериться, не сможет ли кто-нибудь посторонний учуять запах жарящегося здесь мяса. Это было мерилом их любви — ужинать вместе. Удовольствие, получаемое от совместной трапезы, перевешивало отвращение, которое они испытывали к диете друг друга.

Неожиданно из Алого Моря выпрыгнула огромная летающая рыба, и закружилась волчком, высматривая добычу. Поживившись какой-то мелкотой, выплеснутой на берег морскими волнами, она вновь подпрыгнула, и ее темный силуэт с громким всплеском опустился в окрашенные лучами заходящего солнца в пурпур воды. Влюбленных окружали руины Кхинама, чьи завораживающие красотой разрушенные шпили и мозаики так и смогли превзойти в своем творчестве современные умельцы автини. Невдалеке поднималась величественная Мемориальная Колонна Кхинама, воздвигнутая в честь какого-то забытого героя или победы над врагом. Хотя статуя, венчавшая ее, была изъедена до торса временем и непогодой, сама Колонна, воздвигнутая из добротного камня, сохранилась лучше, чем большинство старинных городских построек.

Антис, внимательно наблюдая за совершавшей полет рыбой, воскликнул:

— Это знак перемен.

— Каких?

— Когда рыба летает кругами, должно произойти что-то плохое.

— Глупости! Ты во всем видишь какие-то знаки, а перемены и так всегда встречаются.

Ироедх задумалась, пока жевала с отсутствующим видом свой ужин, состоящий из сухого печенья и овощей. В свете гаснущего дня она с удивлением разглядывала свою добычу. Наконец спросила:

— И все же, что это, как ты думаешь? Слишком хрупкое для оружия, но как украшение тоже не выглядит. Может быть, это жезл офицера?

Антис оторвался от ляжки какого-то животного, которую с удовольствием поедал.

— Это инструмент, с помощью которого древние исполняли музыку.

— А как на нем следует играть?

— Нужно дуть в щелочку в самом конце трубки и перебирать пальцами, закрывая или остальные щели. Помнишь картину на стене тронного зала?

Ироедх подула в трубочку, но звуков не последовало.

Антис рассмеялся.

— Дело вот в чем. Ты дуешь не в трубочку, а как-то через нее.

Ироедх сменила позу, и тут же была вознаграждена… каким-то воем, донесшимся из флейты.

— Дай-ка я попробую, — сказал Антис.

— Но у тебя сальные руки!

— Хорошо, после того, как закончу ужин. Кстати, а что это за книга валяется среди отбросов?

Ироедх осторожно вытащила старинную книгу из кучи мусора. Ее страницы, переплетенные из тонкой древесной коры, потрескались и рассыпались прямо в руках. Чернила настолько поблекли от времени, что текст было невозможно прочитать в гаснущем свете дня. Но было видно, что над каждой строкой со словами тянется полоска аккуратных параллельных линий, усеянных маленькими черными точками.

— Да это же песенник! Какая удача! — закричал Антис.

— Надеюсь, эти маленькие черные точки говорят о том, какую дырочку нужно закрывать пальцами?

— Или какую из них оставлять открытой. Давай-ка, попробуй.

Ироедх начала дуть в отверстие флейты и перебирать пальцами. Несмотря на ее неопытность, послышалась какая-то знакомая мелодия.

Антис обрадовался:

— Думаю, я знаю ее. Когда меня только приняли в трутни, я встречался во стариком по имени Баортус, которому позволили жить среди нескольких чистильщиков. И все потому, что он был очень опытный в таких делах. Он часто играл на флейте, похожей на эту. Думаю, мне следовало бы запомнить, как на ней играть, но я был так занят своими новыми обязанностями, а после следующей чистки Баортус исчез. Я совершенно забыл эту историю. Только сейчас вспомнил, увидев инструмент.

Он вытер руки о сорняки и подошел поближе, заглядывая Ироедх через плечо.

Ну и ну! Если бы было светлее, мы могли бы прочитать слова и ноты, правда ведь? Дай-ка я разожгу посильнее костер.

Он отправился в близлежащий лесок, оставив Ироедх ненадолго в одиночестве. Послышался треск отрываемых от деревьев сучьев, и вскоре он вернулся с целой охапкой ветвей, пригодных для топлива.

Когда огонь в костре разгорелся достаточно ярко, Антис довольно кивнул подруге:

— Ну-ка, давай с самого начала. Ты играй, а я буду петь. Беда прямо с этой устаревшей орфографией! — нахмурился он, увидев поблекшие от времени паукообразные буквы:

«Любовь не мучает вечно.

Она снизошла на меня как пламя.

Как лава горы Висгад,

Или как пламя, которое опаляет лес.

Когда моя возлюбленная где-то поблизости,

Не думайте, что мой сон безмятежен;

Всю ночь меня терзают мучения,

И сжигает меня тайная любовь…»

Их представление было затруднено тем, что каждая строчка или две текста не попадали в такт мелодии, и в конце концов оба исполнителя расхохотались.

Когда Ироедх немного успокоилась, то спросила:

— А что значит «влюбленная в парня говорит…»?

— Думаю, имеется в виду друг, какой-то член Общины.

— Я не могу себе представить, что кто-то из наших работников может потерять сон; даже ты, мой лучший друг.

Антис лишь пожал плечами в ответ.

— Спроси оракула Ледвида. У древних было немало забавных идей. Может быть, это из-за недостатка контроля за питанием.

Ироедх стала размышлять вслух:

— Единственный раз, когда я видела Автин возбужденными, было тогда, когда иностранка Итходх из Йема узнала, что ее Община уничтожена арсууни. Она покончила жизнь самоубийством, несмотря на то, что Совет отдал приказ о признании ее членом Элхама.

Конечно. Но, без сомнения, мы были бы расстроены, узнав об уничтожении Элхама. А такое вполне может быть, ты же знаешь.

— Давай все-таки не думать о таких страшных вещах заранее!

— Хорошо, дорогая. А теперь позволь мне взять инструмент и книгу.

— Конечно, но зачем? — спросила Ироедх.

— Думаю, я смогу с их помощью развлечься с друзьями. Если ты как-нибудь услышишь странные звуки, то знай: это Кутанас и я учим их древнему искусству пения.

— Надеюсь, с этим не будет столько проблем, как с Балладой Идхиоса!

— А кто научил меня петь об Идхиосе?

— Я. Но только для того, чтобы она не стерлась из нашей памяти окончательно. Не ожидала, что все это выльется в поэтическую оргию.

— Это так. Но нельзя же такие песни предать забвению. В конце концов, не так уж долго мне осталось любить их.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, отлично зная, что он имел в виду. И все-таки надеясь, что ошибается.

— В ближайшие дни будет Чистка, а я ведь один из самых старых трутней.

Она в отчаянии сжала его руку.

— О, Антис, это просто ужасно! Разве королева не жалуется?

— Не так уж сильно, насколько мне известно, да и я забочусь о ее здоровье. Но чистку уже откладывали несколько раз.

— Но ты не такой уж и старый! Не намного старше меня, и сможешь выполнять свой долг еще много лет.

— Я знаю, но Совет так не думает. Возможно, его члены боятся, что мы станем настоящими обманщиками, если нам позволят жить до старости.

— Но ты ведь не станешь таким?

— Я никогда не думал об этом. А если бы ты узнала, что я собираюсь сбежать и примкнуть к обманщикам, — ты бы вернула меня как послушного работника?

— Конечно. Это решение далось бы мне нелегко. Но, пожалуйста, не планируй ничего подобного! Держись как можно дольше, пока сил хватит. Ты не, я…

Голос ее захлебнулся от рыданий.

— Не надо, Ироедх! Ты причитаешь, как кто-то из древних с их «горячей любовью», — сказал Антис, обняв ее за плечи.

Ироедх взяла себя в руки.

— Я просто глупая. Конечно, не одна из древних, а работник среднего рода, и горжусь этим. Но жизнь будет абсолютно пуста без тебя.

— Спасибо, — он дружески сжал ее руку.

— Никто больше в Элхаме не разделяет мою любовь к древностям. Иногда я думаю, что должен чувствовать какой-нибудь одинокий плут, который бродит по окрестным лесам, смотрит на купола Общины и осознает, что никогда не сможет войти сюда вновь.

Антис вздохнул в сгущающейся темноте.

— Могу уверить тебя лишь в одном, дорогая: если я когда-нибудь и задумаю стать плутом, то не посвящу в это никого, кто сможет разрушить мой план.

Она вздрогнула от холода.

— Б-р-р. Нам бы следовало взять с собой теплую одежду. Пойдем-ка домой.

Глава 2

Небесный корабль

— Перед нами стоят две задачи — использовать этих людей и их знания против Тваарма и сделать так, чтобы они никоим образом не навредили нам, — сказала Род.

Ее колесница ехала рядом с повозкой Ироедх по дороге, ведущей в Тхидхем, которая тянулась вдоль берега Алого Моря. Колесницы Ииноедх, Авпандха и Вардх ехали следом, постукивая колесами по камням.

Род продолжала наставлять помощников:

— Старайтесь внимательно следить за всем, кто говорят и делают люди. Рот же держите на замке. Мы ничего о них толком не знаем, и не можем сразу разгадать все секреты. Всячески льстите им, вынуждайте хвастать своими достижениями, словом, делайте все, чтобы у пришельцев развязались языки. Но не приглашайте их к нам, не рассказывайте о том, где находится Элхам, и ни в коем случае не выдавайте наши политические секреты и способы ведения войны. Я это говорю прежде всего для тебя, Ироедх, потому что знаю твою слабость. Они интересуются не только нами, но и нашей историей, поэтому и хотят, чтобы их сопроводили в Кхинам — искать там древности. А, добравшись туда, им будет совсем нетрудно подняться на одну из башен и увидеть купола Элхама.

— Я буду соблюдать осторожность, — сказала Ироедх, едва сдерживая нервную дрожь. Род говорила ей об этом уже неоднократно. А ей так хотелось, чтобы новоявленная наставница оставила ее, наконец, в покое, и она могла бы вернуться к своим благостным мечтам о древних временах.

— Тебе нужно добиться расположения Блок, который неплохо говорит по-автиникски, и интересуется, так же, как и ты, различным философствованием. Если добросовестно справишься с этой задачей, то забудешь обо всем, в чем тебя так неразумно поддерживал трутень.

— Почему это? — спросила Ироедх гораздо громче, чем сама того хотела. Она вовсе не собиралась позволять Род надсмехаться над ней!

— Не кричи. Тебе лучше приступить к делу сразу же, потому что он не захочет, чтобы мы быстрее возвращались домой.

— Ты имеешь в виду…

Род криво усмехнулась, посмотрев в сторону Ироедх:

— А ты не знала? Сегодня утром, как раз перед тем, как мы выступили в путь, Совет собрал кворум и назначил дату следующей Чистки. Это сделано для того, чтобы убить трех старших трутней: Антиса, Кутанаса и Дуона, чтобы освободить место для нового урожая. Это должно произойти в ближайшие восемь дней. Конечно, сделано все, чтобы они не смогли сбежать.

Ироедх побледнела. Черт бы их побрал! Так вот почему Антис не попрощался с ней. Сначала она подумала, что он просто рассердился на нее; потом решила, что он, возможно, забыл об ее отъезде (хотя это совершенно на него не похоже); и, наконец, ей пришла в голову мысль, что он, возможно, пытался защитить ее, сведя до минимума их общение. А на самом деле в это самое время…

Задыхаясь от гнева, Ироедх произнесла:

— Ты должна была рассказать мне об этом раньше.

— И ты бы не устроила истерику, не предприняла бы попытку задержать наш отъезд? Ну нет, я не так глупа, чтобы позволить тебе сделать это. Ты должна благодарить меня, что все вышло именно так.

— А почему для Чистки был выбран один из ближайших дней?

— Из-за пророчества, которое цитировал Тудх — о том, что трутни будут искать новое убежище. В нем высказывалось опасение, что, если трутни возглавят его, они останутся в массе. В нем не указывается близкая дата; оно должно было сбыться спустя какое-то время. Но Антис ничего не проиграет; в Общине нет места для его чистки.

Ироедх сникла, мысли ее в беспорядке теснились в голове. Она даже хотела повернуть колесницу и помчаться обратно в Элхам. Но выработанная годами дисциплина и беспредельная преданность Общине остановили ее. К тому же, чего она сможет добиться, кроме того, что ее накажут?

Что же делать? Хотя Ироедх и была опытным работником, она все же не воспринимала жизненные трагедии как нечто неизбежное. Должно же быть что-то, что может помочь…

Почему Род так злорадствует? Ведь у нее нет причин ненавидеть Ироедх. Она не сделала ничего предосудительного, лишь оставалась сама собой. В этом-то, наверное, все и дело; Род, чисто внешне, высмеивает интерес Ироедх к древнему искусству, а в душе завидует ей. Возможно и то, что Род — одна из тех, кто испытывает тягу к единообразию во всем, и ей претит индивидуальность Ироедх, она словно бельмо на глазу, которое необходимо уничтожить.

Мысли Ироедх все время текли в одном русле: как спасти Антиса? Ведь должен же быть какой-то выход! Нет, его не существует… И все-таки, что-то должно быть, ей нужно лишь все хорошенько обдумать. А почему она так уверена, что выход есть, спрашивала она сама себя? Потому что выход должен быть, и все тут. В ее рассуждениях нет никакой логики; не может существовать что-то лишь потому, что ты страстно этого желаешь…

Она предавалась этим мыслям в течение долгих часов — пока они миновали место, где животные уничтожили несчастную Королеву Рхуар, и Холмы Лханваед. Здесь полузабытые легенды рассказывали о необычайном яйце — размером с купол королевского дворца. Никто не знал, кто из него должен был вылупиться. Когда они добрались до границы Тхидхема, Ироедх так и не пришла ни к какому заключению.

Здесь их остановили двое стражников, на чьих доспехах виднелись символы Королевы Маиур. Род назвала свое имя старшему из стражников, Гогледху.

Тот ответил на диалекте Тхидхема:

— Я знаю тебя, Род. Мы встречались, когда ты приезжала сюда с колонией Глиид. Это инспекционная проверка или что-то другое? Когда выйдут первые колонисты?

— Нет, мы ищем небесный корабль. Что о нем известно в Тхидхеме?

— Ничего. Королева Маиур чувствует, что общение с его обитателями, чьи обычаи так отличаются от наших, вполне может нарушить наше общественное устройство. Она даже всячески пытается пресечь любые разговоры по этому поводу — хотя сделать это, как известно, просто невозможно.

— А у вашего Совета разве нет своего мнения по этому вопросу?

— Теоретически есть, но, как показывает практика, Маиур всегда поступает так, как считает нужным сама. А как насчет вашей колонии?

— Да никакой колонии нет с тех пор, как началась война с Тваармом. Если же она и появится, нам потребуется каждый работник, который сможет держать в руках копье.

Гогледх сказал:

— У вас есть принцесса, которая скоро станет совершеннолетней. Вы собирались послать ее в Глиид, не так ли?

— Да, Эстир. Она вот-вот вступит в свои права.

— И если вы не пошлете ее с новой колонией, то начнется королевская свара, не так ли? И тогда, возможно, к вам пожалуют гости из Тхидхема?

— Не знаю, тогда это будет забота Совета.

— А арсууни уже выдвинули свои силы?

— Не вполне достаточные для сражения, насколько я знаю. Наш генерал сейчас на границе, он наблюдает за ними.

— Бедный Элхам! Мне бы хотелось, чтобы однажды Община Автини победила Общину Арсууни.

Род тяжело вздохнула.

— Мы постараемся сделать все, что от нас зависит. Но ведь у них целая каста хорошо обученных солдат! Нам потребуется не только удача, но и большое превосходство в силах, которого, как вы знаете, у нас нет.

— А сколько в вашем распоряжении взрослых работников?

— Около четырехсот пятидесяти. Их могло бы быть больше, но ведь вы же знаете о прошлогодней чуме…

Гогледх сказал:

— Как жаль, что наши и ваши работники не могут сражаться против арсууни одновременно.

— Да. Но таково уж положение вещей. Им удается атаковать обе наши Общины одновременно.

На третий день, днем, после того, как Гогледх покинул их, пять работников Элхама достигли долины Глиида.

Ироедх крикнула:

— Посмотрите!

Внизу, почти в самом центре долины, тускло поблескивая в солнечных лучах, возвышался огромный цилиндрический объект, который мог быть только космическим кораблем. Он стоял на основе, подобно Мемориальной Колонне Кхинама, и заострялся у верхнего конца.

Даже Род, которая обычно сдерживала эмоции, на этот раз выглядела возбужденной. Она крикнула, щелкнув хлыстом:

— Поехали быстрее!

Пять повозок стали быстро спускаться по вьющейся дороге в долину. Вардх сказала:

— Я так взволнована — никогда не была в Глииде! А что это за странный бельведер, поднимающийся среди утесов?

Ироедх объяснила:

— Это Знак Выжившим.

— А что обозначает это название?

— Оно относится к последним выжившим две тысячи лет назад двуполым автини.

— Ты имеешь в виду рационализацию диеты этого племени Королевой Даноакор?

— Да, — сказала Ироедх.

Ииноедх спросила:

— А что произошло с выжившими?

— Они находились в осаде более двух месяцев. Один источник утверждает, что, когда армия Даноакор подошла к их обители, все двуполые уже умерли от голода; другие же источники утверждают, что они спрыгнули со скалы, чтобы встретить таким образом смерть.

— Как печально! — заметила Вардх.

Род озлобленно бросила через плечо:

— Так им и надо! А нам следует забыть об этих ужасных диких временах. Была бы моя воля, я бы уничтожила все исторические записи. Если бы не было таких сентиментальных личностей, как Ироедх, мы бы давным-давно покончили со всем этим хламом.

Трое младших работников благоразумно умолкли, как это обычно бывает, когда вспыхивает ссора среди старших по званию. Ироедх тоже ничего не сказала, потому что мысли ее были полны грезами о выживших и трагической судьбе их соплеменников, размышлениями о предстоящей встрече с людьми и непреходящим волнением о возможной гибели Антиса.

Когда очертания космического корабля стали вырисовываться все отчетливее, Ироедх поразил его огромный размер. В нем могла бы поместиться вся Община. Наверное, он был полым внутри, и там нет никаких волшебных машин, изобретенных людьми.

Предметы двигались вокруг основания космического корабля. И Ироедх подумала, что находящимся внутри людям хорошо видна издалека вереница повозок. Во главе колонны ехала Род — прямо по дороге, ведущей к кораблю, который приземлился из открытого космоса. Значительная территория вокруг корабля была расчищена во время его приземления — многие деревья и кусты сгорели до корней.

Один из пришельцев стоял в том месте, где обгоревшая земля подступала к краю дороги. Ироедх увидела это, когда Род спрыгнула со своей колесницы. Остальные последовали ее примеру. Ироедх собрала поводья пяти животных, в то время, как ее товарищи двинулись вперед.

Человек был примерно одного роста с Ироедх, и выглядел совсем как автини, несмотря на то, что происходил из другого мира. Он был стройный, как работник или принцесса, а не плотный, подобно трутню и не толстый, как королева. Он был покрыт каким-то веществом, которое, как сначала показалось Ироедх, было странной свободно свисавшей шкурой, но при ближайшем рассмотрении оказалось одеждой, скроенной и сшитой так причудливо, чтобы плотно облегать туловище. Ботинки его не очень отличались от тех, что носят автини, только выше. Одно одеяние похоже на тунику с короткими рукавами. Другое же, по мнению Ироедх, походило на тунику специально для ног или на юбку, состоящую из клиньев, которая прикрывала фигуру от талии до икр. Чуть ниже ноги были скрыты ботинками. Весь этот наряд удерживали многочисленные пуговицы и ремни. Ироедх удивилась, как же человек мог облачаться в столь запутанное одеяние, а потом снимать его с себя.

Хотя Род говорила с людьми, имеющими «волосы по всей голове», у этого человека на макушке вообще не было волос. На этом месте у него виднелся лишь розовый череп с небольшой бахромой каштановых волос по бокам и сзади и с небольшим пушком над верхней губой. Голубизна его глаз испугала Ироедх, ведь большинство глаз, которые она видела прежде, были желтыми.

В изгибе руки он держал какой-то предмет, напоминающий большую флейту, которую она нашла в Кхинаме: деревянная палка, из которой выглядывала темная металлическая палка или трубочка. Весь инструмент в длину напоминал руку человека, и был усеян какими-то немыслимыми выпуклостями и выступами. Потом Ироедх запомнила: это, должно быть, одно из видов волшебного оружия людей. Она надеялась, что пришельца не схватят и не заставят выстрелить в нее, чтобы сделать в ее туловище дырку, в которую каждый желающий мог бы просунуть голову.

Губы их нового знакомого раздвинулись в стороны, обнажив красивые белые зубы. Род и Ироедх тут же напомнили, что просили не пугаться, если она увидит подобное. Это вовсе не значило, что человек хотел ее укусить, он был просто чем-то доволен. Это означало терранское подобие улыбки, жители Автини в таком случае округляют рот в виде буквы О.

Человек сказал:

— Здравствуй, Род! Не ожидал, что ты вернешься так быстро. Только что здесь был другой работник, из города, который называется Ледхвид. Вижу, ты привела целую компанию.

Он говорил по-автиникски медленно, с сильным акцентом и множеством ошибок. Ироедх была несколько удивлена его выражением «привела компанию», которую и так каждый мог видеть. Возможно, такое бессмысленное утверждение было чем-то вроде церемониала, который люди часто использовали. Так, к примеру, когда работник при встрече с королевой говорит:

— Много яиц!

— Это мой помощник, Ироедх, — сказала в ответ Род, и стала представлять остальных.

Человек улыбнулся:

— А я — Блоч, Винстон Блоч. Очень рад познакомиться с вами.

— Вы имеете в виду Винстон из Блока? Блок — это ваша Община? — спросила Вардх.

— Нет, это мое — ух! — одно из моих имен.

— Вы хотите сказать, что у вас не одно имя?

— Да, фактически их три.

— Но почему? — удивилась Вардх.

— Это сейчас слишком сложно объяснить.

— Скажите, по крайней мере, как к вам обращаться.

— По-террански меня называют Доктор Блоч. Итак, чем могу быть полезен вам?

Род пояснила:

— Сейчас Ироедх обо всем вам расскажет. Мы же разобьем поблизости лагерь, если вы не возражаете.

Блоч повел себя осмотрительно, не выразив неудовольствия. Обращаясь к Ироедх, он сказал:

— Дорогая, возможно, вы — ух! — захотите осмотреть корабль внутри?

— Спасибо. Я хотела бы увидеть его целиком, — сказала Ироедх, не зная, как оценить ситуация, но все же делая шаг вперед.

При этом они тут же стукнулись головами с Блочем, и он сказал:

— Боюсь, это невозможно. Мы готовим судно к возвращению домой, и вы замажетесь — ух! — как же вы называете жир? — перепачкаете всю вашу очаровательную розовую кожу. Поэтому проходите внутрь; мы сейчас выпьем с вами по чашечке кофе.

— Копхи? — произнесла Ироедх незнакомое слово, следуя за ним к кораблю.

— Кофе, с буквой ф. Вы сейчас сами увидите.

— Ваш корабль имеет название?

— Конечно, вы видите вон те буквы? Они обозначают Париж — название одной из наших — ах! — Общин.

— Вы действительно функционирующий мужчина?

Блоч посмотрел на нее с удивлением.

— Конечно!

— И вы все же работаете?

— Безусловно. Наши мужчины совсем не похожи на ваших трутней, которые существуют лишь для одной цели. Хотя, должен сказать, есть среди нас и такие, которые не находят это чем-то зазорным.

Затем он обернулся и крикнул кому-то на своем языке:

— Эй, опустите-ка подъемник!

Хотя Ироедх и не поняла слов, ей вдруг захотелось убежать прочь. В голове мелькнула мысль, что эти чужаки возможно хотят взять ее в заложники или использовать в дальнейшем как какой-то образец для исследований, чтобы разрезать на части. Вот такая ей может выпасть судьба.

Род и ее отделение были в этот момент достаточно далеко. Сняв с себя оружие и просторные одежды, которые они обычно носили, чтобы не повредить его, работники обустраивали лагерь с беззаботным видом. А сюда приближалось что-то, похожее на переполненный ковш, который тащат вниз с помощью цепи из серого металла. Без сомнения, Ироедх служит Общине с риском для собственной жизни. Сейчас она вступит в схватку с людьми, но…

Блоч подпрыгнул, оказавшись на другой стороне ведра, и сказал:

— Ну же, запрыгивайте!

В голове Ироедх промелькнула мысль: разве что-нибудь для нее имеет значение, если Антис все равно будет мертв, когда она вернется домой? Конечно, нет. Поэтому она спокойно шагнула вверх.

Ироедх оглянулась по сторонам, а затем в панике схватилась за край необычной машины. Глаза ее вылезали из орбит. Она попыталась что-то сказать, но изо рта вырвалось лишь какое-то кваканье. Живот настолько вздулся, что ей казалось — он вот-вот лопнет. С еле слышным стоном она покатилась по полу корабля, закрыв глаза руками.

Никогда прежде ей не приходилось находиться в замкнутом пространстве, и нынешний опыт оказался страшнее всего, что когда-либо пришлось пережить. Подъемник заработал, и шум мотора раздавался все громче и громче в ее ушах.

Вдруг откуда-то сбоку послышался голос Блоча:

— Не переживайте так. Цепь еще ни разу не порвалась… Вот и все.

Ироедх стало стыдно, и она заставила себя встать. Ухватившись мертвой хваткой за поручни и не осмеливаясь посмотреть вниз, она вскарабкалась за Блочем на платформу, которая находилась как раз напротив висящего ковша.

Ироедх оказалась внутри корабля и увидела, что он сделан из того же серого металла, что и подъемник. Она спросила у своего спутника:

— Из чего сделан ваш корабль?

— Мы называем этот металл сталью или железом. Это обычный металл, который тверже меди, и… что вы называете смесью?

— Смесь? Мы не знаем металла тверже, чем бронза. У нас есть золото и серебро, но их используют нечасто, лишь в особых случаях.

Она молчала, пока они шли по коридору к небольшой кают-компании. В комнате было много людей, как мужчин, так и женщин. Ироедх узнала женщин благодаря их меньшим, чем у мужчин, размерам и выпуклой груди. Все присутствующие были одеты.

Только сейчас она поняла, что Блоч достаточно высокого роста среди себе подобных, потому что остальные значительно ниже. Цвет кожи у людей неоднородный — у некоторых она бледная, желто-розового оттенка, у других покрыта загаром — от бронзового оттенка до темно-коричневого. Она подумала, что, возможно, на корабле присутствуют представители разных рас. Но Ироедх никак не могла понять, как они сосуществуют, не пытаясь истребить друг друга, как это принято среди народов, населяющих Нионд.

Блоч начал знакомить ее с присутствующими, начав со смуглого мужчины почти одного с ним роста, но значительно полнее, одежду которого украшали латунные пуговицы:

— Капитан Суббарау; мисс Дулак, мой ассистент; мистер О'Мара, наш фотограф…

Он продолжил знакомство, но все эти имена не задерживались в памяти Ироедх: «Норден, Маркович, Яндала, Канг, Лобос, Коди…» Большинство из них, даже запомнив, она все равно не смогла бы произнести.

Наконец, все люди, кроме Капитана Суббарау, О’Мары, мисс Дулак и Блоча покинули кают-компанию. Фотограф был ниже ростом и полнее, чем Блоч (хотя и не такой тучный, как Суббарау), с волнистыми волосами и грубыми чертами лица. Суббарау посмотрел на него и сказал:

— О'Мара!

Мужчина угрюмо посмотрел, как показалось Ироедх, на присутствующих, и вышел из помещения. Блоч и Дулак посмотрели ему вслед, и Ироедх почувствовала в их взгляде какое-то напряжение.

Суббарау обратился к оставшимся в кают-компании:

— Давайте выпьем кофе с пирожными. Верю, дорогая Ироедх, это не повредит вам. Ваша подруга Род попробовала наше угощенье, когда была здесь. Ничего плохого с ней не случилось. Если хотите, снимите свой шлем.

Блоч перевел эти слова, и постепенно завязался общий разговор. Ироедх с радостью сняла шлем, так как он сковывал ее движения.

Блоч тем временем обратился к Суббарау:

— Капитан, когда я спросил предводителя местной Общины, как нам лучше вести разговор, она сказала, что об этом расскажет Ироедх.

Суббарау улыбнулся:

— Местный язык сильно отличается от других языков в нашей Галактике. Что ж, мадам Ироедх, мы вас слушаем.

Ироедх стала рассказывать о войне, которую ее племя ведет с арсууни. При этом все время испытывала нервное возбуждение. Насколько ей было известно, эти чужестранцы всегда принимали сторону более сильной группировки.

Стараясь делать паузы между фразами, чтобы Блочу было легче переводить, она сказала в самом конце своей речи:

— Поэтому, если вы разрушите Тваарм с помощью вашего волшебного оружия, мы будем вам бесконечно благодарны и обещаем постоянную поддержку во всех Общинах Нионда.

Присутствующие обменялись многозначительными взглядами. Ироедх это показалось не очень хорошим знаком, поэтому она, поколебавшись, сказала:

— Мы можем заплатить вам. У нас есть большие запасы хлебных злаков и полотна, из которого мы шьем одежду. Можем также предложить золото и серебро, из которых производит королевские регалии и другие украшения.

Суббарау и Блоч кратко о чем-то переговорили между собой, затем последний повернулся к Ироедх. В его голосе явственно чувствовалась симпатия:

— Нам совсем не нужна такая плата, Ироедх. Если бы мы могли, то сделали бы это для вас бесплатно. Конечно, если обстоятельства таковы, как вы их описываете. Поверьте, мы не хотим обидеть вам, но хотим заметить, что ваше зерно и золото не представляло бы для нас ценности даже в том случае, если бы мы оказались здесь из-за поломки корабля. Но истинная причина отказа состоит все-таки в том, что нам строжайше запрещено вмешиваться в местные дела на какой бы то ни было планете, невзирая на наши собственные симпатии.

— Вы не можете помочь даже мирной Общине защититься от агрессии врагов?

— Да, мы не можем пойти на это. А почему арсууни нападают на вас?

— Это их обычный способ обогатить собственное племя. Вместо того, чтобы основывать и развивать собственные Общины, они захватывают наши, и забирают в плен тех наших работников, которые выжили в боях.

— Да, вы на себе познали тяготы войны. Я не сомневаюсь в правдивости вашего рассказа, но каждая сторона всегда защищает собственную позицию. Когда мы приземляемся на неизвестную планету, первые ее жители, которых мы обычно встречаем, непременно имеют заклятых врагов где-нибудь поблизости и просят нас помочь уничтожить их, выдвигая при этом множество аргументов в свою пользу. Если же мы идем на поводу, то в дальнейшем, как правило, понимаем, что причинили вред невиновным, по крайней мере, сообразно нашему пониманию о добре и зле, и стали врагами для примерно половины жителей данной планеты. Единственно верный путь избегать такого рода оплошностей — это политика невмешательства.

Ироедх осторожно, маленькими глотками выпила кофе. Этот горький напиток не доставил ей удовольствия, но если он не отравил Род, то, возможно, не убьет и ее. Она должна была попытаться подвести космических пришельцев к тому, чтобы они взяли на себя какое-нибудь обязательство. Ставкой в этой игре была не только жизнь Общины. Ироедх смутно надеялась, используя искусство дипломатии, освободить с их помощью Антиса.

Потупясь, она сказала:

— Тогда… почему бы вам не поделиться с нами частью волшебного оружия? Совсем немного… хотя бы какое-нибудь одно… и чаша весов может повернуться в нашу сторону.

Услышав это, Суббарау присвистнул.

Ироедх не знала значения этого странного звука, но ей показалось, что он выражает недовольство.

— Я не прошу вас отдать его навсегда, а лишь взаймы. И не бойтесь, мы не будем использовать это оружие против вас.

Блоч возразил:

— Вы не понимаете, дорогая Ироедх. Это межпланетный корабль, космическое имущество Терры. Покинув родную землю, он подчиняется законам Межпланетного Совета. Одно из его правил запрещает знакомство с… ух! — изобретениями, имеющими место на отсталых планетах и техническими знаниями, которыми не владеют обитатели этих планет.

— Что означает слово «отсталый»?

— Так называют планеты, которые не достигли определенного уровня в развитии науки, права, этики и политики.

— А какова цель этого правила? — спросила Ироедх.

— Это долгая история. Но суть ее состоит в том, что нельзя помогать вооружаться какому-нибудь воинственному племени, которое может однажды покинуть свою планету, вторгнуться на территорию чужой и создать большие проблемы.

— Но почему наш мир не считают цивилизованным? У нас богатейшая культура, собственная письменность, высокий уровень обработки металлов, прекрасные здания, наша общественная жизнь хорошо организована… Что же вам еще надо?

— Одно из первых требований — управление всей планетой единым правительством. Но у вас ведь этого нет?

— Великий Гвуур, нет, конечно! Но кто здесь слышал о подобных вещах?

— И у вас не упразднена сама идея войн, ведь правда?

— Никто здесь и не думает от них избавляться. Ведь войны — естественная часть нашей жизни.

— Вот-вот. А почему бы вашей Общине не объединиться с кем-нибудь из соседей, например, с Тхидхемом, и не разбить арсууни прежде, чем они разрушат вашу территорию?

— А теперь вы не понимаете ситуацию. Одна Община никогда не сможет объединиться с другой, потому что генерал первой тут же подумает, что королева другой Общины имеет равную или большую власть, чем его собственная. И, так как номинальное превосходство каждой королевы в ее Общине — главенствующий принцип нашего общества, этот вопрос не подлежит обсуждению.

— Что вы подразумеваете под номинальным превосходством? — спросил Блоч.

— Настоящее управление осуществляется Советом, избранным работниками. Королева царствует, но не правит.

Блоч повернулся к Суббарау:

— У них конституционная монархия.

Затем он обратился к Ироедх:

— Простите, дорогая, но вот лучший совет, который мы можем вам дать. Если какое-то неразумное правило мешает вашему обществу, то оно, тем самым, наносит обществу большой вред. Итак, что во всем этом интересного? Как эксперт по…

— Как кто? — недоуменно спросила Ироедх.

— Как исследователь миров, которые сильно отличаются от моего собственного. Абсолютно все — зерно для помола, которое я использую на своей мельнице, геология, климат, растения, животные, люди, наука, история, искусство — практически все, что только можно себе представить. Мы уже собрали здесь хорошую коллекцию растений и животных. Почти все ваши животные, обитающие на земле, являются двуногими. У них почти нет шерсти, только кое-где. Вот как ваша прядка на макушке. Разве такое бывает на других континентах?

— Возможно, да. А почему бы и нет? Разве другие миры так уж сильно отличаются от нашего?

— Конечно. На нашей планете большинство животных передвигаются на четырех лапах, и они полностью покрыты шерстью. То же самое и на Вишну…

— Но почему? — спросила Ироедх.

— На это есть разные причины. Например, способ движения нашей планеты и распределение на ней суши и воды делает ее климат более разнообразным, чем у вас. Поэтому наши животные обросли шерстью, чтобы спастись от холода зимой. Но давайте вернемся к интересующему нас вопросу: есть здесь где-нибудь другие Общины, которые мы могли бы увидеть?

— Не думаю, что какая-нибудь Община примет вас, пока не узнает лучше. Если только вы не захватите ее силой. Но я надеюсь, вы не станете это делать.

Тогда мы будем вынуждены улететь на какую-нибудь другую планету, жители которой более доступны. Ведь на предварительную разведку на каждом континенте нам отведено не так уж много времени.

— Автини нельзя назвать недружелюбными, но мы не можем рисковать, пока не узнаем вас лучше.

Присутствующие молча посмотрели на нее, и Ироедх продолжила:

— Есть еще нечто такое, что, уверена, заинтересует вас. Например, недалеко отсюда находится Знак Выжившим, и рядом с ним — древние развалины.

— Знак Выжившим? — спросил Блоч.

Ироедх рассказала им историю о последних двуполых автини, и в конце добавила:

— Развалины старинной крепости сохранились до наших дней, вы можете сами увидеть их.

— А до них трудно добраться? Ведь там, насколько нам известно, отвесные скалы…

— А вам и не нужно карабкаться по ним. Из долины туда ведет протоптанная когда-то тропинка, лишь кое-где поросшая сорняками.

— А что конкретно можно увидеть среди развалин? — спросил Блоч.

— Вы найдете там много древних реликвий. Форт был восстановлен более пятидесяти лет назад, когда там обосновалась группа плутов-трутней.

Поразмыслив немного, Блоч сказал:

— Вообще-то это неплохая мысль. А вы не согласитесь пойти с нами туда завтра?

— С удовольствием. Когда конкретно вам будет удобно?

— Спустя пару часов после рассвета.

— Хорошо. Тогда пусть каждый возьмет что-нибудь поесть по своему вкусу.

После того, как Ироедх покинула «Париж», Блоч спросил капитана Суббарау:

— Ну и как вам понравилась наша маленькая краснокожая гостья?

Суббарау задумчиво ответил:

— Эта лучше, чем та, что была в прошлый раз. Она вызывает чувство любопытства. Когда говоришь с ней, кажется, что общаешься с умным муравьем или пчелой в человечьем обличье.

— Но в действительности это не так. Вы не должны проводить подобные параллели. Они умны, и вовсе не подвержены лишь инстинктам, как жители планеты Девятый Сириус. И у пчел, к тому же, не бывает Советов, избранных демократическим путем.

— Это правда. Если бы только ее как-нибудь расширить… А как я должен относиться к Ироедх — как к «ней» или к «этому»?

— Думаю, что к «ней». В конце концов, вы называете какую-нибудь крохотную девочку «она», хотя в половом смысле она развита не лучше, чем Ироедх.

Суббарау сделал кругообразные движения руками у себя перед грудью и сказал:

— Если бы ее вот здесь можно было немного расширить, и одеть парик из настоящих волос на голову, прикрыв им ее похожие на перья пряди, то она бы выглядела вполне привлекательной женщиной. Учитывая, конечно, что вам нравится розовая кожа и кошачьи глаза. Кстати, их племя действительно такое отсталое, как это кажется на первый взгляд? Мне кажется, у них нет железа…

— Все это действительно забавно. Впрочем, я узнал, что две тысячи лет назад (по их летоисчислению) у них была высокоразвитая культура. Тогда же они ввели свою кастовую систему, основанную по половому признаку. С тех пор у них — не просто стагнация, гораздо хуже — настоящий регресс.

— Возможно, у них материалистический взгляд на мир, как на Земле, и это выставляет в смешном свете их духовное развитие?

— Может, хватит об этом? Развитие науки у них тоже прекращено. Что касается религии, то ее практически нет, остались лишь ничего не значащие суеверия и проклятия. Они важны для предзнаменований и прорицаний, источником же истинной веры здесь являются Общины.

— Вы имеете в виду ульи, — заметил Суббарау.

Род сказала Ироедх:

— Возможно, я ошиблась, послав тебя к пришельцам решать наши дела. Фактически ты лишь уклонилась от работы по разбивке здесь лагеря.

Ироедх гневно ответила:

— Я не смогла воспрепятствовать их отказу. Мои опасения подтвердились: они связаны указаниями своего правительства.

— В любом случае, завтра я проведу более успешные переговоры. Что вы решили сделать?

Ироедх рассказала ей о предполагаемом походе к Знаку Выжившим, добавив при этом:

— Надеюсь, ты позволишь мне сопровождать их. Если завтра вместо меня пойдет кто-то другой, они подумают, что мы поссорились. Кроме того, у меня с Блочем гораздо больше общих интересов, чем у тебя.

— Я так не думаю…

Усилием воли Ироедх перешла на льстивый тон:

— Дай мне хотя бы еще один день. Добираться туда всего два часа, и я хорошо знаю дорогу. А ты-то сама там была?

— Ты думаешь, я буду тратить время, данное мне Общиной, на бесполезные древние развалины? Х-м! Иди туда сама, если уж так хочется, с этими глупыми людьми. Честно говоря, меня совершенно не привлекает это путешествие. Я лучше потрачу время и силы на обустройство лагеря, чтобы оправдать доверие Элхама.

В эту ночь Ироедх так волновалась, что не смогла уснуть.

Глава 3

Знак в честь выживших

На следующее утро, когда Ироедх направилась к «Парижу», Блоч уже ожидал ее около корабля. Рядом с ним стояла женщина по имени Дулак и мужчина — О'Мара. У последнего на плече висел прямоугольный кожаный ящик. Блоч держал в руках волшебное оружие.

— Фотоаппарат, — ответил О'Мара на вопрос Ироедх, что это такое. Но она так ничего и не поняла.

Блоч пояснил:

— Это волшебная машина, которая делает картинки с изображением увиденного. Мы берем его с собой во все экспедиции.

— А это что? Украшения? — Ироедх кивнула на ряд медных скрепок, болтавшихся на ремне Блоча. К каждой из них было прикреплено несколько маленьких медных цилиндрических штуковин.

— Они предназначены для этого. — Блоч кивнул на трубочку из темного металла.

— Что ты говоришь, Балди? Не заставляй меня ругаться при молодой леди, ведь я не говорю на ее языческом диалекте, — раздраженно сказал О'Мара.

Ироедх, не понимавшая их разговор, вела своих спутников по дороге, по которой автини вошли в долину. О'Мара издал ртом какой-то особый пронзительный звук, точно такой же, как Суббарау днем раньше.

— Что это? — спросила Ироедх.

— Мы называем это свистом, — пояснил Блоч, и показал ей, как это делается. Она попыталась повторить, но у нее так ничего и не получилось.

Потерпев фиаско, она отказалась от этого занятия и сказала:

— Блоч, вы задавали много вопросов о наших половых кастах. Может быть, вы расскажете мне о том, как осуществляются половые отношения в Терре?

После того, как Блоч дал ей полный отчет по этому вопросу, Ироедх спросила:

— Ваши мужчины получают от этого большее удовольствие, чем наши?

— Откуда я знаю? Мы ведь не можем измерять счастье счетчиком. К тому же, я не очень хорошо знаком с вашими соплеменниками, чтобы судить об этом. Некоторые наши мужчины считают такие взаимоотношения с женщинами просто замечательными, другие же находят их чрезвычайно утомительными.

— Какими?

— Возьмем, к примеру, Суббарау. Он несчастлив, потому что его женщина отказалась хранить ему верность, пока он отсутствовал дома. Ведь его космические путешествия длились годами. Вот она и оставила его ради другого мужчины. А он родом из страны под названием Индия, где к вопросу о верности супругов друг другу подходят очень серьезно.

— Но вы, должно быть, сильно стареете во время таких путешествий!

— Нет, потому что мы используем эффект Лоренц-Фитцжеральда, который замедляет время, пока мы летаем в космосе почти со скоростью света. Поэтому те, кто находится на борту корабля, тратят во время путешествия только ту часть времени, которую и те, что остались дома.

— Я что-то не очень хорошо понимаю вас.

— Откровенно говоря, я тоже. Но все происходит именно так. Конечно, все это тяжело для супругов путешественников, оставшихся дома. Поэтому они обычно принимают лекарства, с помощью которых погружаются в глубокий сон, во время которого они почти не стареют, пока их любимые отсутствуют.

— А как обстоит дело с вами? У вас есть такая подруга? И если есть, то она на корабле, вместе с вами, или осталась на Терре?

— Я одинок, у меня нет даже подруги. Но я вполне удовлетворен таким положением вещей.

— Все это похоже на жизнь наших трутней.

— Видимо, да, хотя я и не граблю людей, как это делают они, насколько мне известно.

— А как насчет Дулак? — спросила Ироедх, оглядываясь на Барб Дулак, которая с серьезным видом шагала за О'Мара. Ноги у Ироедх и Блоча были длиннее, чем у их компаньонов, и это позволяло им идти быстрее.

— Она несчастлива в личной жизни.

— Почему?

— Она и… мужчина, который идет рядом с ней… вы можете представить их влюбленными?

Прошло несколько минут, прежде чем был найден синоним. Наконец, Ироедх воскликнула:

— Я знаю, что вы имеете в виду! Мы понимаем это, как преданность Общине, но в древности это понятие использовалось для выражения нежных чувств к себе подобному. О таких переживаниях поется в некоторых старых песнях, рассказывается в стихах…Скажите, а все ли ваши мужчины подвержены таким чувствам?

— Некоторые в большей степени, чем другие. Культура моего народа, например, отводит существенную роль этим чувствам, тогда как соплеменники Суббарау относятся к этому вопросу гораздо проще.

— Но вы же сами сказали, что он несчастлив в личной жизни…

— Мне кажется, его в большей степени волнует уязвленное самолюбие, чем потеря любви.

— А что произошло с теми двумя?

— Они… у них есть договоренность быть все время… вместе, как я уже вам говорил.

— Это что-то вроде того, как трутня посвящают во взрослую жизнь и он дает обет служить королеве?

— Да. Они обручились, но вскоре Барб поняла, что ее нареченный совсем не такой, как она думала. Таких, как он, мы называем хулиганами…

— Ху-ли-ган… как это понять?

— Это такая манера выражаться. Он настоящий тиран, с ужасным характером, а ей это, конечно, не нравится.

— Еще бы!

— Как вы понимаете, она не смогла его по-настоящему полюбить, и не находилась бы с ним так долго, если бы не совместный полет на корабле. Но она все-таки разорвала помолвку, и он до сих пор в бешенстве. Смог лишь настоять на том, чтобы мы сегодня вместе занимались тем, что не очень нам приятно.

— Он несчастлив, поэтому хочет, чтобы и остальным было плохо?

— Что-то вроде этого.

— У нас тоже встречаются работники, похожие на него, — сказала Ироедх, подумав о Род.

Блоч, помолчав, добавил:

— К тому же, он страшно ревнует Барб ко мне. Дело в том, что она все время работает со мной, помогает делать образцы, обрабатывает записи.

— Почему, разве вы влюблены в нее?

Блоч удивленно посмотрел на Ироедх, а затем перевел взгляд на следовавшую за ними пару.

— Я… что? Нет, конечно же, нет. Но он-то думает, что дело именно в этом.

Ироедх показалось, что его протест прозвучал как-то слишком уж резко, поэтому она не была убеждена в искренности Блоча и спросила его:

— Может, вы все-таки влюблены, но не хотите признаться в этом, потому что боитесь гнева этого сильного мужчины?

— Но это же просто смешно, юная леди. Давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом.

— Давайте, если хотите. Хотя, боюсь, я так и не смогу понять ваших таинственных мужчин. Любовь в вашем понимании не может быть такой уж ценной, если она всех делает несчастными… А вот мы и пришли.

Она повела своих спутников по тропинке, которая ответвлялась от дороги, проложенной в долине. Блоч спросил:

— Ироедх, вы когда-нибудь слышали о других космических кораблях, кроме «Парижа», которые бы здесь приземлялись?

— Нет. Существуют, правда, древние мифы о богах, пришедших с небес, но никто в них не верит.

— Это было сравнительно недавно, всего лишь несколько лет назад. Совместная Оризинско-Тотианская экспедиция…

— Что за экспедиция?

— Она была укомплектована людьми с планет Оризин и Тот, которые находятся в Просуонской системе. Просуон — вторая отсюда по яркости звезда.

— Вы имеете в виду Ноолед?

— Да, если вы так ее называете. Оризинцы внешне похожи на животных, которые впряжены в ваши колесницы, только целиком покрыты чешуей, а тотианцы небольшого роста, нам по пояс, и покрыты волосами. Их корабль, судя по присланным отчетам и фотографиям, приземлился на ваш континент. Через несколько дней после прибытия они послали на разведку группу пилотов, на которую напали. Когда единственный оставшийся в живых вернулся на корабль…

— А кто на них напал? — спросила Ироедх.

— Судя по донесению, автини; возможно, это была шайка трутней, о которых вы рассказывали. Во всяком случае, выживший пилот рассказал жуткую историю о том, что капитан-оризианец, которого звали Фафашен, запаниковал и приказал команде тут же вернуться в их систему. Оризинцы, конечно, слишком импульсивны и эмоциональны для космических исследований.

— Я ни о чем подобном не слышала; но, видимо, это случилось очень давно и далеко отсюда. Дело в том, что обычно какая-нибудь одна Община не знает, что происходит на территории другой. Людей, которые интересуются делами всего племени, подобно мне, считают странными.

— Я слышал об этом, — сказал Блоч.

Тропинка теперь косо вилась по склону. Бронзовым топориком, который висел у нее через плечо, Ироедх пыталась срубить растения, которые то и дело попадались под ногами.

Блоч, увидев это, сказал:

— Позвольте-ка мне!

С этими словами он достал какой-то механизм, который Ироедх никогда прежде не видела: предмет, похожий на нож, но в несколько раз больше, Один его конец был прямой, а другой — изогнутый. Причем, лезвие на одну треть шире, чем рукоятка. Единственный взмах этим инструментом, и на земле остался лежать довольно большой ряд сорняков.

Ироедх собралась уже выразить восхищение, но сдержалась. Она тут же поняла, что эта вещица могла великолепно служить оружием, непонятно только, почему никто из автини не придумал такую же. Возможно, Блоч подарит ей это сокровище, нужно только не подавать вид, что она очень в нем заинтересована. Как знать, может, правила пришельцев не позволяют им обучать местных жителей пользоваться такими вещами?

— Как вы называете это приспособление? — спросила она как бы невзначай.

— Мачете.

— Мачелт, — повторила она, бессознательно дав слову автиникское окончание, характерное для обозначения инструментов.

— А как вы называете подобные вещи?

Ироедх решила, что в данной ситуации уместнее всего будет слово «нож».

— Валх… А вы используете его как оружие?

Блоч помолчал, обдумывая ответ.

— Наверное, кто-то и использует, хотя он несколько тяжеловат для этой цели. Несколько столетий назад наши предки сражались с помощью подобных орудий. Их называли мечами. Клинок у них был острый, и сужался к концу. Сейчас же, если начинается война, мы используем ружья… А чем пользуетесь вы в подобных случаях?

Ироедх слукавила:

— Подобные ружья есть в некоторых наших Общинах, хотя автини и предпочитают копья… Можно мне подержать ваше ружье?

— Только будьте с ним осторожны, — предупредил Блоч.

Ироедх с опаской взяла в руки оружие. Но тут же самодовольно улыбнулась, представив, как целится из него в кого-нибудь из тваармских арсууни. Пли!..

Но как раз в этот момент к ним подошел О'Мара вместе с Барб Дулак, который поторопил своих спутников.

— Пойдемте же. Сейчас покажу вам, как нужно расчищать дорогу.

С этими словами он ринулся в заросли, размахивая направо и налево мачете. Листья и ветки деревьев тут же посыпались в разные стороны.

Потом путники стали расчищать дорогу по очереди, все, кроме Барб Дулак, которая для этого была слишком мала ростом. Вскоре рубашки их потемнели от пота. Оба мужчины стянули их с себя, чтобы легче было дышать. Ироедх смотрела на них словно зачарованная, и затем спросила:

— Доктор Блоч, как же это получается? Вы утверждаете, что вы — действующий мужчина, а на самом деле у вас и у О'Мары грудь, как у работников автини. У вас она даже лучше развита, чем у нас.

— А у ваших трутней разве нет груди?

— Нет. Вы уверены, что вы — действительно мужчины?

Блоч рассмеялся:

— Вообще-то я всегда был уверен, что это так.

Но Ироедх все никак не могла успокоиться:

— А почему маленькая Барб не сняла рубашку? Я хочу посмотреть, как она выглядит раздетой.

— Но это — против наших правил.

По просьбе Барб Дулак Блоч перевел на родной язык последнюю часть этого разговора. Ироедх никак не могла понять, почему Барб покраснела, а О'Мара громко рассмеялся.

— У этих язычников совершенно нет стыда. Не обращай внимания, Балди, давай работать, — сказал фотограф, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба.

Хотя Ироедх и не поняла все из сказанного, ей показалось, что Блочу не понравилось, как к нему обратился О'Мара. С мрачной улыбкой на лице он молча продолжал расчищать дорогу в зарослях.

Ироедх обернулась к Барб Дулак, чтобы поговорить с ней. Конечно, трудно общаться, когда знаешь лишь несколько слов из родного языка собеседника, но всегда можно помочь себе жестами, какими-нибудь характерными звуками. В данном же случае процесс общения был затруднен тем, что английский — не родной язык Барб. Она приехала из Хелветии или, как сказали остальные, из Швейцарии.

Ироедх сказала:

— В наших местах тоже встречаются языковые несоответствия. Арсууни, например, называют себя Аршуул. Дело в том, что в их языке и в нашем — разные окончания слов, к тому же, у нас нет звука «ш». Поэтому мы и называем их арсууни.

Но тут наступила очередь Ироедх расчищать путникам дорогу, и ей стало не до разговоров. Наконец, они поднялись на вершину холма, откуда хорошо была видна вся долина. Какое-то время тропинка вилась почти по отвесному склону, где росло лишь несколько пучков сорняков. Хотя тропинка и была проложена когда-то вполне удачно, время и ненастная погода сделали ее труднопроходимой. Каждый шаг давался путешественникам с трудом, и они с опаской переставляли ноги, когда наступали на какой-нибудь мелкий камешек и он летел вниз.

Наконец, Ироедх кивнула куда-то в сторону:

— А вот и развалины.

— До них еще нужно добраться, — сказал О'Мара, вытирая рубашкой пот со лба.

Через полчаса они подошли совсем близко к древней крепости. Блоч показал на мощную каменную кладку, каждый блок которой весил не менее нескольких тонн, и спросил:

— Интересно, каким образом строители доставили сюда эти камни?

Ироедх пожала плечами.

— Не знаю, возможно, они скатывали их как-то с утеса. Древние вообще умели делать много такого, что нам неподвластно.

— А когда мы будем есть? — спросил вдруг О'Мара.

— В любое время, когда захотите, — отозвался Блоч.

Все тут же, как по команде, достали съестные припасы. Ироедх, прожевав печенье, стала расспрашивать своих спутников, чем питаются люди.

— Вы хотите сказать, что ваши мужчины едят растительную пищу, а женщины мясо?

Блоч кивнул:

— Да, но бывает и по-другому. А почему бы вам самой не съесть кусочек мяса?

— Это невозможно! И не только потому, что противоречит нашим законам. Представьте себе: работник всю жизнь питался только растительной пищей, и вдруг съедает кусок мяса. Он тут же отравится и умрет в мучениях. Хотя тысячи лет назад, еще до реформ, люди еще и употребляли такую пищу, в наши дни это считается дикостью.

О'Мара достал тем временем бутылку с какой-то желто-коричневой жидкостью, откупорил ее и отхлебнул часть содержимого.

— Где вы это взяли? — спросил Блоч.

О'Мара усмехнулся в ответ.

— Позаимствовал у доктора Марковича, когда он не видел. Глотните-ка!

Он протянул бутылку Блочу, который нерешительно взял ее в руки и отхлебнул немного из горлышка.

Барб Дулак с интересом наблюдала за происходящим.

— Это виски? Дайте и мне немного, пожалуйста!

О'Мара с хитрым видом усмехнулся.

— А как насчет нашей гостьи? Может, и ей стоит попробовать?

Но Блоч предостерег ее:

— Будьте осторожны. Только маленький глоточек. Вам может стать нехорошо.

Ироедх откинула голову назад, как это делали остальные. Она не привыкла пить из такого сосуда, и жидкость тут же заполнила весь рот. Ей показалось, что она проглотила целое ведро раскаленного угля, и тут же закашлялась. Буквально через секунду половина выпитой жидкости оказалась на земле.

— Я… я отравилась, еле слышно прошептала она между приступами сотрясавшего ее кашля.

Блоч стал испуганно похлопывать ее по спине. Когда, наконец, Ироедх немного пришла в себя, он сказал:

— А теперь давайте пробираться к развалинам.

О'Мара недовольно заметил:

— Вот сами и пробирайтесь, Балди, если хотите. А мне нужно немного вздремнуть. Пока солнце стоит так высоко, нам не будет уютно среди развалин.

— Я бы тоже хотела немного отдохнуть, — сказала Барб Дулак.

— А как вы считаете, Ироедх? — спросил Блоч.

Та в ответ зевнула.

— Вы не против, если я тоже немного вздремну? У меня глаза сами собой закрываются.

— Только не говорите, что глоток виски уже возымел на вас такое действие!

— Я так не думаю, просто плохо спала прошлой ночью.

— Это из-за кофе. Ну, что ж, вздремните, а потом я вас подниму.

О'Мара в очередной раз зевнул и приспособил свой рюкзак как подушку. Барб Дулак спросила его:

— Джон, а вы не сгорите на солнце, если будете спать полураздетым?

— Здесь не так уж много ультрафиолетовых лучей, чтобы по-настоящему сгореть.

Ироедх попросила перевести, а затем спросила:

— Ваше солнце очень отличается от нашего?

Барб Дулак пояснила:

— Да, очень сильно. Оно выглядит примерно в два раза больше и в четыре раза ярче. Нам кажется, что ваше солнце выглядит как большой апельсин — это один из наших фруктов — на небе.

— А что вы называете нашим солнцем?

— Лаланд 21185. Это номер в звездном каталоге.

Ироедх хотела спросить, что это за звездный каталог, как вдруг увидела, что Барб свернулась калачиком и закрыла глаза. Привыкшая к самым неприхотливым условиям для сна, Ироедх растянулась на разбитом тротуаре форта, положив под голову камень вместо подушки.

Через некоторое время ее разбудили голоса попутчиков, Она попыталась опять уснуть, но звук какого-то громкого шлепка грубо вернул ее к реальности. Впечатление было такое, словно кто-то рукой сильно ударил по обнаженной плоти.

Ироедх открыла глаза, и увидела Барб Дулак, которая то спотыкалась и падала, то поднималась. Красные полосы на ее щеке ясно свидетельствовали о том, что только что раздавшийся шлепок был звонкой пощечиной. Барб закричала от страха, когда О'Мара зарычал, наступая на нее:

— Сейчас я покажу тебе, как надсмехаться над честным человеком!

Он двинулся к ней какой-то неуверенной, шаткой походкой. Ироедх, заставив себя подняться, увидела вдруг пустую бутылку, лежавшую на камнях.

Из-за этого конфликта Ироедх осталась в проигрыше. Она была уверена — случившееся непозволительно. Но как представитель другого рода не считала возможным для себя вмешиваться в происходящее. Как раз в этот момент из-за стены показался Блоч. Он направился к О'Маре, пытаясь его успокоить:

— Что здесь происходит? Постойте, ведь так нельзя…

Тот закричал в ответ:

— Это все ваших рук дело! Вы не посмеете увести мою девушку!

Блоч застыл в нерешительности. Он явно испугался и был обескуражен. Барб что-то сказала ему, но Ироедх не поняла ее слов. Видимо, они как-то приободрили Блоча, потому что он весь напрягся и решительно двинулся к О'Маре.

Хрясь! Огромный кулак О'Мары со всего размаху врезался в лицо Блоча. Голова его тут же откинулась назад, и он рухнул на камни.

О'Мара усмехнулся:

— А сейчас вставай и сражайся как подобает мужчине, иначе я…

Блоч поднялся. Сначала его движения были медленными и неловкими, но уже через несколько мгновений к нему вернулась уверенность. Ироедх, с ужасом наблюдавшая за происходящим, никак не могла понять, почему никто из них не попытался взять ружье или мачете, которые были сложены возле стены. Такой метод разрешения конфликтов был совершенно неприемлем для Общин Автини, где насилие (кроме как во время войны, королевской битвы и Чистки) было неизвестно.

С глухим рычанием О'Мара наклонил голову, и бросился в атаку как бык. Блоч напрягся и выставил перед собой сжатые в кулаки руки. Затем он стремительно наклонился в сторону, выбросив при этом ногу прямо на нападающего. О'Мара споткнулся, и его отбросило к невысокому парапету, который сохранился возле крепости со стороны утесов.

Ироедх увидела, как в воздухе мелькнули ботинки О'Мары, и затем он исчез из виду.

Послышался крик, а потом звук ударившегося о выступ скалы тела.

Трое путешественников поспешили к парапету и посмотрели вниз. Прошло несколько томительных секунд, и Ироедх, увидев какое-то пятно, сказала:

— Посмотрите-ка, а это не он повис на ветках дерева?

Остальные посмотрели туда, куда он показывал рукой. Блоч достал какой-то маленький черный предмет со сверкающими окулярами и посмотрел в него.

— Да, это он. Ему уже не поможешь.

Он протянул подзорную трубу Ироедх. Она с изумлением посмотрела в окуляр и тут же вернула диковинку Блочу.

— Да, я уверена, он мертв, — сказала она.

Помолчав, Ироедх растерянно произнесла:

— Мне страшно. Я не могу понять ваших обычаев. Почему О'Мара спрыгнул со скалы — из-за любви к Барб, или это дань какому-то церемониалу?

Она умолкла, заметив, что собеседники не обращают на нее никакого внимания. Они о чем-то говорили на своем языке, и по лицу Барб Дулак текли слезы. Ироедх поняла, что у терранцев это символизирует горе. Но как же так? Ведь эта женщина не любила О'Мару, он оскорблял ее. Отчего же такое проявление чувств? Возможно, конечно, О'Мара был настолько значим для Терранской Общины, что его смерть подвергала риску само ее существование?..

Она уловила слова, которые уже понимала — «ужасно» и «любовь». Вдруг Блоч и Барб обнялись, прильнули губами друг к другу, и при этом Дулак заплакала еще горше.

Наконец Блоч обернулся к Ироедх:

— Вы видели, что случилось, не так ли?

— Да, хотя я все еще не совсем понимаю, что же произошло. О'Мара покончил с собой?

— Нет. Он пытался убить меня, или что-то в этом роде. Но когда я толкнул его, он случайно упал и перелетел через парапет. У нас же, если кто-то убивает другого ради собственных целей…

— Это примерно то же, как когда мы убиваем лишних трутней или ненужных работников для пользы Общины?

— Нет. Это похоже на то, если работник автини убил другого просто потому, что не любил его, или потому, что другой работник имел что-то…

— Но такого у нас просто не может быть! — воскликнула Ироедх.

— Ваши грубые трутни бросаются иногда на работников, чтобы украсть у них еду или что-нибудь из вещей, разве не так?

— Но это совсем другое. Работник никогда не бросится на своего товарища из той же Общины, если только у него не будет приказа Совета.

— У нас все несколько по-другому. Подобное действие называется «убийством», и за него наказывают смертной казнью или длительным тюремным заключением.

— Под «длительным тюремным заключением» вы подразумеваете, что виновного морят голодом до смерти? Но это странно…

— Нет, его кормят, дают кров, хотя все это выглядит и не совсем обычно.

— Тогда в чем же состоит наказание? Некоторые наши ленивые работники ничего бы лучшего и не пожелали…

Блоч нервно пригладил остатки волос.

— Давайте не будем сейчас обсуждать этот вопрос. Просто позвольте мне объяснить ситуацию. Если я вернусь на корабль и расскажу товарищам, как все случилось в действительности, некоторые из них решат, что я убил О'Мару из-за нашего с ним соперничества, связанного с Барб. Я, конечно, не думаю, что меня могут признать виновным… Ведь Барб может свидетельствовать, что это была самооборона. Но все же случившееся сильно повредит моей репутации на Терре…

— Если ваши законы могут оправдать смерть, то почему кто-то может обвинять вас?

Во всяком случае, моя карьера может быть поставлена под сомнение. Поэтому Барб и я не будем упоминать о происшедшей стычке. Мы просто скажем, что он выпил слишком много виски и хотел покрасоваться перед нами, пройдясь по парапету, но в итоге упал на скалы.

— То есть вы хотите обмануть вашу собственную Общину?

— Не совсем так; мы просто расскажем часть правды. Ведь, в конце концов, он действительно много выпил и сорвался с парапета.

— Странное все-таки племя — люди. А что вы хотите от меня?

— Просто не опровергать наш рассказ. Не говорите ничего о нашей драке.

Ироедх задумалась.

— Разве это будет правильно?

— Мы думаем, что да. Не вижу ничего хорошего в дознании, а возможно и в судебном разбирательстве. Ведь мы лишь защищали себя.

— Ну, что ж, я ничего не скажу. Но, поскольку я уже проснулась, давайте расскажу вам об этих развалинах.

— Нет, нет, сейчас не до этого! Нам нужно вернуться обратно, доложить о гибели О'Мары и попытаться достать его тело.

— Зачем? Ведь его одежда, инструменты — все пришло в негодность.

— У нас такой обычай, — сказал Блоч, собирая свои пожитки.

— А вы едите тела своих мертвых? Или варите хотя бы из них суп, как мы?

Барб Дулак испуганно вскрикнула, а Блоч сказал:

— У нас это не принято; мы хороним умерших с должными почестями.

Ироедх вздохнула:

— Что за люди!.. Давайте я помогу вам собрать вещи.

Блоч протянул Ироедх фотоаппарат О'Мары, его сумку и мачете и повел своих спутниц к кораблю. Они пошли по тропинке, на этот раз гораздо быстрее, потому что мешавшие им раньше заросли были уже расчищены.

На обратном пути с вещами О'Мары в руках, которые доставляли ей немало хлопот, Ироедх все думала о том, в какое же неприятное положение попали ее компаньоны. Хотя она и была настроена к ним вполне дружелюбно, как, например, к какому-нибудь ручному животному, сердце ее принадлежало прежде всего родной Общине. Поэтому она без колебаний использует создавшуюся ситуацию в свою пользу, если представится такой случай.

Она вспомнила забытый эпос «Баллада об Идиосе», в последней части которого рассказывалось, как трутень Идиос использовал в собственных интересах знание о любовной связи Королевы Винир с трутнем Сантиусом. В конце концов, он заставил Королеву украсть для него Сокровище Инимдхада. Это было в те стародревние времена, когда работники высиживали яйца, а королевы имели единственного трутня, которого звали королем, и который осмеливался диктовать королеве, с кем она могла иметь интимную связь.

Имея дело с представителями примитивной общественной организации, подобным людям или собственным далеким предкам, можно выторговать у них все, что угодно, с помощью угроз так или иначе дискредитировать их. Могла ли она заставить Блоча помочь Элхаму в борьбе с Тваармом, угрожая ему рассказать о случившемся Суббарау? Сейчас Ироедх казалось, что она знает, как решить проблему, возникшую перед ее Общиной. Она уже представляла, как Блоч косит ряды ненавистных арсууни с помощью своего волшебного ружья.

Но тут же радужное видение исчезло. Блоч вовсе не был главным человеком в своей Общине. Она не могла использовать свои знания, чтобы подчинить себе весь состав «Парижа» и помочь тем самым Элхаму. Ведь их командиром был Суббарау, над которым она не имела никакой власти.

Она может попробовать заставить Блоча одного вернуться в Элхам, чтобы сражаться на стороне автини. Но это тоже вряд ли сработает. Являясь членом хорошо организованной Общины, Ироедх понимала, что Блоч вряд ли так поступит.

Не давала ей покоя еще одна мысль.

— Барб!

— Да? — откликнулась та.

— Нет ли в вашем космическом корабле одной из тех машин, с помощью которых можно определить, когда человек обманывает?

— Да, есть. Никто не хочет, чтобы на нем испытывали эту машину. Но если человек отказывается, сослуживцы становятся очень подозрительными.

Итак, Суббарау вовсе не надо будет искать доказательства неблаговидного поведения. Нужно только возбудить его подозрительность, и истинная причина смерти О'Мары выплывет наружу.

Значит, она может заставить Блоча выдать некоторые технические секреты, которые дадут автини преимущества перед врагом. Если, например, он одолжит ей на некоторое время свое ружье… Сомнительная уловка! Ведь ружье — сложный механизм, и если не уметь им правильно пользоваться, то оно может сделать дырку в стрелке, а не в мишени. Если говорить честно, Ироедх просто боялась его. Кроме того, к нему надо иметь маленькие медные штучки, без которых оно не принесет пользы.

Но есть ведь и кое-что попроще — мачете, ножны которого то и дело хлопали ее по бедрам при ходьбе. С этим оружием любой разберется.

Потом вдруг она вспомнила продолжение баллады об Идиосе. Когда торжествующий Идиос отвернулся от королевы, разглядывая сокровище, Винир вонзила в его спину нож и убила его. Позже она объяснила, что Идиос пытался овладеть ею без ее согласия. В современной общине такая ситуация была немыслима, но в древности такое, по всей видимости, бывало часто, и насилие считалось серьезным преступлением.

Отсюда следует вывод: если ты пытаешься заставить представителя какой-то примитивной общественной организации сделать что-нибудь для тебя, угрожая в случае неподчинения раскрыть его секрет, прими меры предосторожности, чтобы тебя самого не убили.

Однако, раз в балладе есть подобное предупреждение, то в ней говориться и о том, как найти выход. Древний текст повествует о том, что Идиос написал донесение о взаимоотношениях Королевы Винир с Сантиусом и оставил его своему другу Гунесу, попросив передать его Королю Аитлесу, официальному королевскому трутню, если с Идиосом что-нибудь случится. Поэтому, когда Королева убила Идиоса, Гунес сразу же передал донесение Королю. В конце древней баллады рассказывается о том, как придворные Короля Аитлеса держали Королеву Винир и ее возлюбленного, перекинув через оконные проемы. Король в это время отрубал им головы, которые спустя несколько мгновений с шумом упали в ров.

Хотя благодаря своим занятиям Ироедх и мыслила более широко, чем кто-либо из работников автини, даже она не могла представить себе без содрогания казнь Королевы ее трутнем. Нет ничего удивительного в том, что все Общины Автини запретили Балладу об Идиосе!

Однако, сможет ли помочь ей какой-нибудь тщательно разработанный план?

Путники почти уже дошли до центра долины Глиид. Тропинка стала шире, и Блоч с Барб Дулак пошли рядом, держась за руки. Казалось, они не обращали никакого внимания на Ироедх.

Сначала Ироедх раздражало, что ее игнорируют. Но потом она стала размышлять, как обернуть их увлеченность друг другом в свою пользу. Она сильнее стиснула мачете в руке. Возможно, рассказав товарищам о происшедшем и организовав поиски тела О'Мары, они так никогда и не вспомнят о нем.

Вслух Ироедх сказала:

— Если вы хотите, я отправлюсь в наш лагерь и попрошу начальника назначить кого-нибудь из наших помочь вам доставить труп к кораблю.

— Это было бы прекрасно; спасибо, Ироедх, — как-то рассеянно отозвался Блоч, и вновь обратил свое внимание к Барб.

Ироедх тут же побежала к главной дороге, прижимая к себе вещи О'Мары.

Глава 4

Вертолет

В лагере автини оказался единственный работник — Вардх. Ироедх спросила ее:

— А где Род?

Вардх кивнула в сторону космического корабля.

— Она там, все ходит, пытается найти что-нибудь полезное. А как у тебя дела? Ииноедх волновалась, что они убили тебя…

— Сходи, дорогая, за Род, пожалуйста, — попросила Ироедх.

Вардх послушно пошла. Ироедх подошла к своей колеснице, взобралась на нее, и откинула покрывало на сиденье, которое еще служило и сундуком, в котором она хранила свой плащ и другие вещи. Завернула мачете в плащ и положила их в свой тайник, затем опустила сиденье, поправила покрывало, а сверху положила фотоаппарат и другие вещи.

В эту же минуту раздался недовольный голос Род:

— Ну что? Будут они сражаться на нашей стороне?

От неожиданности Ироедх даже подпрыгнула; она не ожидала, что Род подкрадется так беззвучно. А та поправила кирасу и юбку (хотя до сих пор носила тунику, доходившую до бедер) таким образом, что совершенно спокойно могла подойти совсем близко, не производя никакого шума. Сейчас еще было время, пока не подойдет Блоч, показать ей мачете и объяснить, что его необходимо отлить в бронзе, чтобы в дальнейшем использовать в битве с врагом.

Ироедх сказала:

— Не совсем так, но у меня есть…

— Что ты имеешь в виду, говоря «не совсем так»? Будут они сражаться на нашей стороне или нет?

— Нет, но…

— Опять у тебя ничего не получилось! Мне бы следовало подумать, прежде чем дать тебе шанс попробовать. Еще один день прошел попусту, и арсууни двигаются вперед! Думаю, ты совершенно забыла о нашей миссии и, все время, находясь с пришельцами, обсуждала с ними разные глупости о древностях! Но ведь это же все чушь, бессмыслица… Во всяком случае, я не допущу, чтобы это повторилось опять. Завтра тебе целый день придется охранять лагерь, пока я буду обхаживать Блоча.

С этими словами Род повернулась и ушла. Ироедх от отчаяния стала кусать губы. На ум ей пришли мысли о вторжении врагов, об их бесчинствах, о том, что с их племенем может случиться то же, что произошло в древности с местными жителями.

В отчаянии она закричала:

— Род!

— Ну что еще?

— Я пыталась рассказать тебе, как один из них упал со скалы и разбился. Они хотят принести обратно его тело. Ты можешь расположить их к себе, если организуешь помощь.

Род сердито обернулась.

— Пусть люди следуют своим глупым законам, а я буду следовать своим.

— Тогда я пойду…

— Нет, не пойдешь! Ты почистишь территорию, где находятся наши животные и принесешь им свежего корма. Иди и работай!

Ироедх протянула ей вещи О'Мары — все, кроме спрятанного ею мачете.

— Тогда тебе лучше вернуть все это людям. Вещи принадлежали погибшему, и его товарищи будут искать их.

— Х-м. Дай-ка мне взглянуть на них.

Род взяла все вещи и, отойдя в сторонку, стала рассматривать их с разных сторон. Потом направилась к космическому кораблю, и заходящее солнце золотило медь на ее шлеме.

Теперь, подумала Ироедх, даже если люди и начнут искать пропавшее мачете, то установить, кто за это в ответе, будет очень трудно. Ведь вещи, принадлежавшие О'Маре, пройдут через многие руки.

Ироедх достала лопату, и отправилась наводить порядок в лагере. Теперь уж, никакие муки ада, описанные в древних стихах, не заставят ее показать Род мачете. Она будет прятать его до тех пор, пока не найдет наилучшего для себя применения.

Размышления ее прервал голос юной Вардх:

— Ироедх, дорогая! Не расстраивайся ты так из-за грубости Род. Я уверена, ты сделала все, что от тебя зависело, просто она сейчас в плохом настроении. К тому же, у нее был тяжелый день.

— А что случилось?

— Сегодня утром она решила встретиться с начальником пришельцев. Облачилась в доспехи, хотя день обещал был жарким, да люди и не придают такого уж значения церемониям. Мы попробовали образумить Род, но она прикрикнула, чтобы мы заткнулись; она, мол, знает, как должны проходить встречи лидеров — люди не одобряют наготу во время официальных встреч.

Потом она направилась к кораблю и попыталась заставить первого встреченного ею человека отвести ее к Суб… ну, ты знаешь, такой толстый, загорелый, их предводитель. Человек не понял, что она ему сказала, и Род подумала, что она просто должна говорить громче. Вскоре они перешли на крик. Шум привлек внимание начальника, он вышел из корабля и спросил, что случилось. Когда он подошел ближе, Род попыталась говорить с ним таким же образом, но — безуспешно. Тогда он с помощью знаков и нескольких автиникских слов, которые знал, дал понять, что занят, и она не может войти в корабль, потому что там делают уборку или что-то в этом роде. После этого начальник пришельцев вернулся к себе.

Какое-то время Род ходила вокруг и наблюдала за людьми. Некоторые из них чистили корабль, покрывали его краской в тех местах, где она облупилась. Все это ей было понятно. Но другие делали что-то такое, что объяснить себе Род не могла. Некоторые из них наваливались на большое волшебное приспособление, из середины которого выглядывали три лепестка. Похожих на какой-то зрелый плод. Когда она спросила, что это значит, один из них сказал что-то по-своему и захлопал в ладоши, изображая, как ей показалось, бег жеребца. В конце концов, Род решила, что люди таким образом занимаются любовью.

Несколько человек тем временем принесли какое-то большое круглое сияющее приспособление, примерно два фута в диаметре. Когда один из них подбросил его в воздух, то оно взлетело прямо на небо. Другой же в это время рассматривал его сквозь некий волшебный прибор. Другие стали выдергивать сорняки, или переворачивать камни, чтобы поймать ползающих под ними насекомых. Род считает, это глупое занятие для взрослых людей, но Авпанд думает, что они, возможно, употребляют их в пищу.

Один из пришельцев — тот, у которого почти черная кожа и закрученные спиралью волосы — сидел на корточках перед какой-то коробкой и туда-сюда крутил маленькие ручки, приделанные к ней. Он не обратил никакого внимания на Род, даже когда она заговорила с ним. Когда он не ответил и на третье обращение, Род уколола его в ягодицы копьем. Он подпрыгнул в воздух с возмущенным воплем, и что-то закричал по-своему. Он явно не хотел, чтобы его беспокоили. После этого Род отказалась от попытки понять этого неразумного парня. Для себя же она сделала вывод, что терране, должно быть, погрузили в этот корабль всех своих ненормальных людей, и отправили его куда подальше, чтобы избавиться от них.

— И все-таки ей не следовало вымещать на мне зло, — сказала Ироедх, продолжая выполнять свою работу. Она попыталась издать звук, который Блоч называл свистом, но у нее ничего не получилось.

Вардх ответила:

— Ты, конечно, права, дорогая. Давая я помогу тебе. И все-таки это очень интересно, правда? Совсем как в этом стихотворении:

«Когда боги спускаются с высоты небес,

Будут посеяны зерна…»

Мы могли бы назвать этих небесных пришельцев богами, а их волшебные знания — зернами. Если бы только людей можно было уговорить посеять их!

Ироедх заметила:

— Ты всегда цитируешь нечто подобное. Насколько я помню, одно из стихотворений начинается так:

«Если Королева Оборванцев носит корону,

Сотканную из света — это полная бессмыслица.

Кто-нибудь слышал о Королеве Оборванцев?

Ведь здесь — полное противоречие в терминах».

— Не знаю, не знаю. Видимо, эта маленькая терранская женщина и считается такой, ведь, по-видимому, у нее нет собственного гарема, состоящего из бездельников.

Вдруг какой-то шум, раздавшийся со стороны «Парижа», привлек их внимание. Оказалось, это вернулись Блоч и Барб Дулак. Послышалась терранская речь, было видно, как на борт корабля что-то погрузили. Все это время шлем Род возвышался над толпой людей. Потом от нее отделилась небольшая группа, направившаяся по дороге ко Знаку Выжившим.

Ироедх закончила уборку и помогал своим младшим товарищам приготовить ужин. Вскоре к ним присоединилась Род. За едой все помалкивали; Ироедх была уверена, что члены их небольшого отряда симпатизируют ей, но не хотят показывать это Род, чтобы не вызвать ее гнев. Вардх же выказывала ей свое расположение тем, что села рядом, и услужливо передавала все блюда, прежде чем Ироедх успевала попросить об этом.

Когда они мыли посуду, группа, отправившаяся за телом О'Мары, вернулась вместе с ним. Трое младших работников бросили работу и побежали посмотреть на происходящее.

Род попыталась загладить свою вину:

— Прости, что я так грубо говорила с тобой. Ты этого не заслужила, просто я дала волю эмоциям. Однако, я по-прежнему считаю, будет лучше всего, если я поговорю с Блочем завтра.

— Да ничего, — сказала Ироедх, хотя в душе она еще не до конца успокоилась. Чувство долга заставило Род признать свою ошибку, и это хорошо. Но все же поступать так, как она часто позволяет себе, не стоит.

Род между тем продолжила:

— Я не хочу быть излишне строгой с тобой, ведь порой ты проявляешь качества, присущие настоящему работнику. И если будешь брать пример с меня, то сможешь подняться в Общине так же высоко, как и я.

— Спасибо, но я все же пойду своим путем, даже если он и бесперспективный.

Ироедх вымыла последнее блюдо и ушла. Она знала, что, отвергая предложение Род, приобретает в ее лице непримиримого врага. Но она не могла заставить себя раболепствовать перед той, которую так не любила, хотя Род именно так и поступила бы на ее месте.

Ироедх лежала, проснувшись, под сетью, и смотрела на звезды сквозь щели между петлями. Мысли ее блуждали по несколько необычному пути: если она заслужит в Общине лишь уважение, то зачем ради нее рисковать головой? Почему бы не использовать свою власть, чтобы освободить Антиса? Конечно, потом она сделает все, что сможет, ради Элхама, но сначала нужно постараться ради Антиса. Даже если придется пойти в какой-то момент против Общины, что ж, пусть…

Итак, что мог Блоч сделать для Антиса? Он не мог полететь на «Париже» до Элхама — ведь для этого нужно использовать знания других членов команды. Если же они поедут на ее колеснице, это займет не меньше пяти дней, и они потеряют драгоценное время. И потом, даже добравшись туда, что он реально сможет сделать? Ведь Блоч не такой сильный, как она, и не сможет перепрыгнуть через стену Общины или повалить мощные ворота. Возможно, он смог бы разрушить их с помощью своего ружья. Но вдруг при этом погибнет кто-нибудь из жителей Элхама? Этого она не могла себе представить.

К тому же, Блоч производил на нее впечатление существа в некотором роде боязливого — мудрого и миролюбивого, но он не был вторым Идиосом. Ее первое впечатление о терранах как о могущественных существах, презирающих физическую боль и слабость характера, в отличие от остальных, в том числе и самой Ироедх, сильно поколебалось после похода к Знаку Выжившим. Ведь, несмотря на развитие собственной науки, они были похожи на богов даже меньше, чем автини!

Почти бессознательно она еще раз сморщила губы, чтобы засвистеть. К огромному удивлению Ироедх раздался именно тот звук, который она и собиралась издать. Она повторила попытку, прежде чем окончательно убедилась, что научилась свистеть.

Тогда Ироедх стала экспериментировать. Двигая язык взад и вперед, как учил ее Блоч, она обнаружила, что может менять силу звука. Попыталась воспроизвести одну из знакомых мелодий — «Песнь о Гелиаде», которую нашла в одном из манускриптов с маленькими черными точками. Создатель песни, может быть, и не узнал бы свое произведение в исполнении Ироедх, но сама она результатом своих усилий осталась довольна.

— Что это за смешной звук? — послышался сонный голос Авпанд.

— Это ползет какое-то насекомое. Давай-ка спать, — отозвалась Род.

На следующее утро Ироедх хорошенько прибрала в лагере, и лишь после этого направилась к своей колеснице. Из ящика, в котором хранился мачете, она достала дощечку для письма, сделанную из коры дерева, и написала на ней краткий отчет о смерти Джона О'Мары. Потом оторвала и свернула верхний лист, разыскала Вардх, которая с помощью ужимок изображала некоторые действия терран. Некоторые из них она воспроизводила совсем неплохо — особенно те, которые были связаны со сверкающими магическими приспособлениями.

Ироедх, оглядевшись по сторонам, шепнула:

— Идем-ка со мной. Вардх, дорогая, ты можешь хранить секреты?

— Ради тебя? Конечно!

— Даже от Род?

Вардх нервно огляделась по сторонам, но Род нигде не было видно, она явно беседовала где-то с Блочем.

— Особенно от нее. Хотя она — наш начальник, я не очень-то люблю ее! А сможешь сохранить секрет от Совета?

У Вардх от изумления расширились зрачки.

— О-о, это, должно быть, что-то ужасное. Но для тебя — смогу.

— Даже от королевы?

Вардх колебалась.

— Н-н… — да, смогу. Я никого из них не люблю так, как тебя. Я люблю тебя почти так же сильно, как Общину.

Ироедх протянула ей свернутый лист.

— Вот что ты должна сделать: спрячь это сообщение, только не читая его, в свою колесницу. Если со мной что-нибудь случится, например, я умру или меня возьмут в плен, передай его лично в руки капитану Суббарау. Конечно, если космический корабль будет все еще здесь и я не попрошу тебя отдать обратно депешу. Только никому не говори ни слова об этом!

— Я понимаю, дорогая, — ответила Вардх.

Ироедх поспешно пошла прочь. Спустя несколько минут она подошла к кораблю и увидела, что несколько человек заняты машиной с «лепестками», которая удивила Род. Бард Дулак стояла тут же, попеременно глядя то на машину, то на какую-то вещицу, одетую на ее палец.

— Можно мне посмотреть, что это? — спросила Ироедх.

Барб протянула ей свою левую руку. Только сейчас Ироедх осознала, что у людей на руке на один палец больше, чем у автини. На среднем пальце Барб сверкал гранями драгоценный камень, подобный тому, какие делали в древности. Он был прикреплен к тонкому кольцу из серого металла.

— Его подарил мне Уинстон, — сказала Барб.

— Что?

Сначала им было трудно понять друг друга, но потом Ироедх уловила смысл сказанного и воскликнула:

— Это очень мило с его стороны, не так ли?

— Больше, чем просто мило! Ведь мы дали обет друг другу пожениться!

— Ты имеешь в виду принятый у терран брачный контракт?

Барб вздохнула.

— Да. Мой бедный возлюбленный взял его с собой еще на Земле, но не решался сказать о нем, потому что боялся Джона О'Мару. Он — робкий старый кролик, но я бы любила его, даже если бы у него не было волос.

— Это очень мило.

— Ты не понимаешь смысла! Очень плохо, что твои соплеменники не понимают любовь так, как понимаем ее мы.

— Благодарю покорно. Но если ваша любовь заставляет людей сбрасывать друг друга с утесов, то я предпочитаю вашу. Кстати, а когда вы займетесь любовными утехами? Я бы хотела знать, как у вас это делается.

Из горла Барб вырвался какой-то странный звук, как будто ей стало трудно дышать. Потом она закашлялась, и стала почти такой же пунцовой, как автини. Ироедх, не ожидавшая от нее такой реакции, подумала, что Барб что-то попало в дыхательное горло.

Но Барб выпрямилась и сказала:

— Посмотри! Кенг почти готов снять!

— Снять — что? Свою одежду?

— Да нет же, вертолет.

— Вер… вертол… я все хотела спросить тебя, для чего он предназначен?

— Для того, чтобы летать.

— Что делать?

— Летать по воздуху, — Барб сделала вращательные движения руками.

— Теперь я понимаю, почему Род решила, что он связан с занятиями любовью… Скажи, а все ваши люди умеют управлять им?

— Нет. Кенг никого и близко не подпускает к штурвалу. Вертолетом управляет только он сам и Уинстон.

Невысокий черноволосый человек с плоским желтым лицом забрался в машину, и люди, только что работавшие на ней, словно испарились.

Ироедх удивленно спросила:

— Доктор Блоч летает на нем?

— Он хороший пилот.

— И, должно быть, этим гордится.

— В некотором роде. Летающие машины, высокие должности и дикие звери не волнуют его, но любой человек, который кричит на него, заставляет Блоча сгибаться. Поэтому мне придется доставлять позвонки, которых ему не достает.

— У бедняги не хватает костей? Но он ведь такой активный, совсем не выглядит калекой…

Пока Барб объясняла Ироедх ситуацию, вертолет издал звук, похожий на кашель и потом зажужжал. Лепестки его завертелись все быстрее и быстрее, пока не подняли клубы пыли прямо в лицо наблюдателям. Ироедх и Барб отскочили в сторону, чтобы не наглотаться пыли. Они наблюдали за происходящим, пока Кенг не урегулировал работу мотора и не смог преодолеть языковый барьер. Ироедх решила, что, хотя грамматика и лексика у терран достаточно простые, она не сможет точно воспроизвести их произношение, потому что ее органы речи значительно отличаются от человеческих. Она спросила у Барб:

— Как вы называете наш мир?

— Мы назвали его Ормазд. А две планеты этой системы, на которых отсутствует жизнь, Митрас и Ариман — в честь древних терранских богов.

— А почему вы не позаимствовали наше название?

— А какое оно у вас? — спросила Барб.

— Мы называем этот мир Нионидом.

— Это значит «земля» или» почва»?

— Да! А как вы поняли?

— Да ведь это обычная практика. Это название принято у всех Общин?

— Нет. Арсууни называют его Свеик.

— Что ж, тогда и мы должны подобрать подходящее имя, похожее на те, что приняты здесь.

Шум стремительно двигающихся лопастей все нарастал. Наконец, вертолет поднялся в воздух. Кенг подпрыгнул, вскарабкался внутрь и винтокрылая машина закружила над долиной.

Ироедх спросила:

— Как быстро она летает?

Барб пожала плечами.

— Примерно двести километров в час. Не знаю, как это будет в вашем измерении, но где-то в десять или двадцать раз быстрее, чем вы можете бегать.

— А может она перевезти больше одного пассажира? — Ироедх попыталась прикинуть, сколько времени займет поездка до Элхама.

— Помещение внутри вертолета рассчитано на трех пассажиров, но поднять в воздух он может и большее количество.

— А как вы думаете, я смогла бы полететь на нем?

Барб посмотрела на свою собеседницу в изумлении.

— А вы бы сами-то не побоялись?

— Если он может перевозить людей, то сможет перевезти и меня. К тому же, хочется испытать удачу? Так можно попробовать?

— Я спрошу. Начальство не разрешает Кенгу брать нас в увеселительные поездки из-за ограниченного запаса топлива. Но вы ведь местный житель, и это особый случай. А вот и Лобос, один из руководителей; сейчас спрошу у него.

Ироедх наблюдала, бесстрастная внешне но взволнованная в душе, как ее хрупкая подруга-человек разговаривает с невысоким темноволосым мужчиной. Потом они оба направились к Суббарау, который также видел только что происшедшее здесь.

Через несколько минут Барб сказала ей:

— Они не против, если Кенг посчитает, что это безопасно для вас.

Маленькая точка вдали стала увеличиваться, пока не превратилась в вертолет. Наконец, он приземлился. Когда мотор умолк, Барб подбежала к машине и заговорила с пилотом; потом подозвала Ироедх.

Плоское лицо доброжелательно улыбалось сквозь открытую дверь. Ироедх вскарабкалась внутрь и села там, где ей показал пилот. Она вертела в руках ремень безопасности, пока Кенг застегивал его на ней.

И вот они взлетели. Ироедх, видя, как земля остается далеко внизу, так сжала руки, что у нее побледнели суставы. Ее охватил такой же ужас, как и тогда, когда она взбиралась на борт корабля. Но, сжав челюсти, решила держаться и не посрамить свое племя в глазах этих страшных пришельцев.

— Вам нравится? — спросил Кенг.

Ироедх заставила себя открыть глаза и посмотреть сквозь прозрачное покрытие машины. Мало-помалу, страх, сжимавший сердце, стал отпускать. Она поймала себя на том, что рассматривает сверкающий нос «Парижа», и весь космический корабль кажется сейчас не больше булавки. Страх куда-то ушел, уступив место мысли о том, что, учитывая непредсказуемость терран, Кенг вполне мог выбросить ее из машины. Но она тут же отбросила эту идею. Если бы они действительно хотели убить ее, то сделали бы это гораздо проще. Она растянула губы в улыбке — не так, как делала это раньше, а подобно терранам. Самой Ироедх такая ухмылка напоминала оскал хищного зверька, собирающегося укусить свою жертву.

— Мне — мне — нравится, — сказала она.

Земля теперь казалась рельефной картой, а люди — едва заметными точками. Ее страх полностью испарился. Где-то вдали спокойно дымила гора Висгад.

Она спросила по-английски, неуверенно подбирая слова:

— А вы могли бы опуститься… ниже… сбросить… веревку… чтобы сюда могли взобраться люди?

— Конечно. Эта машина может перевозить одновременно три, даже четыре человека. Она очень выносливая. Сделана Воугтом — а это чертовски хорошая фирма.

Мало по малу план спасения Антиса стал приобретать более четкие очертания.

Ироедх целый день потратила на изучение английского букваря, который Блоч передал ей через Барб. Род вернулась как раз перед ужином. Настроение у нее было еще хуже, чем прежде, и она ни с кем не захотела разговаривать. Солнце уже садилось, когда Ироедх выскользнула из лагеря автини и умышленно направилась к «Парижу».

Блоч расхаживал вокруг космического корабля, зажав в зубах какой-то необычный предмет. Он напоминал небольшую ложку с глубокой выемкой в форме ковша. Из этой выемки поднимались клубы дыма.

Ироедх сказала:

— Привет, Доктор Блоч! Вы что, вдыхаете огонь, как огромный червь Игог в балладе о Мантесе?

— Нет.

Он объяснил, что всего лишь курит табак.

— Вы поссорились с Род? Она в таком гневе, что даже для нее это чересчур.

— Это не совсем так. Мы с ней — как бы это сказать поточнее? — плохо понимаем друг друга. Мы испытывали одни и те же трудности, когда она была здесь недавно.

— А что случилось сегодня?

— Началось все с того, что она говорила слишком быстро, чтобы ее можно было понять. А когда я попросил ее высказываться помедленнее, она восприняла это как оскорбление. Потом предложила мне сделку: если я вмешаюсь в вашу глупую войну, она попытается помочь нам организовать посещение ее Общины, если, конечно, на это даст согласие Совет. Вы что, говорили ей, что я высказывал такое пожелание?

— Нет, — ответила Ироедх.

— Создается впечатление, что она думает именно так. Когда я попытался объяснить, почему не могу этого сделать, она стала поучать меня, размахивая перед лицом копьем. Пришлось вежливо объяснить ей, что у меня и так есть работа, которую необходимо выполнить. Но когда я попытался получить интересующую меня информацию у самой Род, она не захотела общаться. Сегодня был действительно трудный день.

— Мне говорили, вы можете управлять летающей машиной.

— Это правда.

— И то, что машина может поднять с земли несколько человек с помощью веревки.

— Да. На дне специального отсека лежит сложенная веревочная лестница. Ее используют во время спасательных работ. В случае необходимости нужно просто нажать на рычаг, и она выпадет наружу.

— Вам не поздоровится, если капитан Суббарау услышит доподлинную историю о смерти О'Мары, не так ли?

— Ш-ш-ш! Думаю, нам не стоит говорить об этом.

— Мы и не будем, если вы сделаете то, что я попрошу.

— Это что, шантаж?

— Да, если вы это так называете. Я вовсе не хочу поступать так, но мне необходимо спасти друга — Антиса.

— А кто это? Судя по имени — тунеядец.

Ироедх рассказала ему об Антисе, и в конце добавила:

— Только не вздумайте обманывать меня. Я написала отчет обо всем случившемся. Если со мной что-нибудь случится, его тут же передадут Суббарау.

— Разрази меня гром! А я-то думал, что вы, ормаздиане, слишком примитивны и невинны, чтобы мыслить под таким углом зрения! Вы действительно на такое способны?

— Да, конечно.

Блоч попытался выдвинуть свои аргументы. Он взывал ко всем чувствам Ироедх — чести, дружбы и так далее. Но это ее не тронуло. Она уже устала от этого бесполезного разговора, и все время думала об Антисе, которого будут разделывать как рыбу во время следующей Чистки.

Наконец, Блоч с горечью сказал:

— Можно подумать, у вас в этим Антисом любовь, по понятиям терран.

— Что за отвратительная мысль! Любовь между работниками и другими существами, живущими в Общине, не имеет ничего общего с плотскими утехами.

— Что же вы конкретно от меня хотите?

— Вы дежурите сегодня ночью?

— Дежурю, но только до полночи, — сказал он.

— Тогда я хочу, чтобы вы отвезли меня на летающей машине в Элхам и похитили пленных трутней с помощью этой веревочной лестницы. Если аппарат летает так быстро, как об этом говорят, то мы сможем вернуться сюда как раз к полночи.

— Но как вы все это себе представляете? Каким образом я смогу доставить их сюда, если они находятся в подземелье?

— Да нет же! Тюремная камера, в которой находятся пленники, находится в куполе королевского дворца. И к ней ведет специальный проход для стражников.

— А как же оттуда можно добраться в темницу?

— Там есть небольшое окошко с решеткой, через которое можно, согнувшись, попасть в камеру. Я бывала там довольно часто, и знаю, как все устроить.

— Ну что ж, тогда можно попробовать. Но вы, надеюсь, не думаете, что я буду перегрызать решетку зубами?

— У вас, людей, есть волшебные устройства, которые разрезают металл словно воду. Сегодня я видела, как ваши товарищи пользовались ими.

— Похоже, вы предусмотрели буквально все. Но как мы сможем проникнуть во дворец ночью? Все это как-то необычно.

— Нам нужно добраться вдоль берега Алого Моря до Знака Кхинада. Я хорошо знаю побережье.

— А как насчет стражников?

— Предоставьте это дело мне. Через час они будут спать, к тому же, стемнеет. Встретимся здесь, но вы должны взять с собой одно из ваших волшебных режущих устройств. А пока — до свидания, Доктор Блоч.

— Черт бы вас побрал, Ироедх, — пробормотал он ей в ответ в спину.

Глава 5

Купол дворца королевы

Вертолет парил над Знаком Кхинада. Ироедх указала на территорию, несколько удаленную от моря. Там, подобно сложенным в кучку яйцам, виднелись среди полей и лесов бледные купола Элхама.

— Нам надо туда, — сказала она.

— Вы прекрасно видите ночью. Я ничего не могу различить. Видимо, все дело в ваших необычных зрачках, — сказал Блоч.

Он направил машину туда, куда указала Ироедх. Через несколько минут она рассмотрела стену, окружающую Общину. Она походила на ободок колеса, в центре которого возвышалось несколько куполов.

Под руководством Ироедх он повел машину вниз, к куполам. Она указала:

— Вон тот, в центре, и есть купол королевы. Видите круг рядом с его верхушкой? Это и есть дорожка для стражников. Вон то темное пятно над кругом — окно темницы, в которой содержат трутней. Видите его?

— Да.

— Тогда опустите вашу лестницу, я спущусь по ней.

— Высовывайте наружу ноги и аккуратно спускайтесь по ступенькам. Следите внимательно, когда можно будет спрыгнуть — ночь сегодня ветреная.

Блоч дернул рычаг. Внизу послышался какой-то механический звук, перекрывший шум мотора и свист лопастей, и тут же открылась дверь люка, в который попали ноги Ироедх. Наклонившись вперед, она через это отверстие могла видеть космос, и в потоках воздуха различила две или три ступеньки болтающейся веревочной лестницы.

Вознеся молитву к Гвууру, Ироедх осторожно нащупала одной ногой лестницу, потом то же самое сделала другой. Наконец, она ухватилась руками за верхний край лестницы и стала потихоньку спускаться. Прежде, чем осознала это, она уже находилась под вертолетом, сжимая что было силы свою ненадежную опору. Плащ то и дело закручивался вокруг ее туловища, когда вертолет раскачивало порывами ветра.

Страх упасть камнем вниз буквально парализовал Ироедх, и она едва смогла заставить себя посмотреть вниз и опуститься ниже хотя бы на ступеньку. Когда же взяла себя в руки, то увидела, что машина быстро приближается к вершине королевского купола, как раз под таким углом, что нижний конец лестницы вот-вот коснется прохода для стражников.

Ироедх быстро спустилась по оставшимся до нижнего края ступеням лестницы. Сквозь шум мотора она услышала мелодию, которую кто-то наигрывал на флейте, и голос:

— Эй, там! Кто вы?

Стражник стоял в нескольких шагах от Ироедх. Она приготовилась к бою, выставив вперед копье и слегка откинув назад голову, на которой красовался шлем. Хотя ночь была темная, и при свете звезд невозможно узнать противника в лицо, Ироедх не сомневалась, что на лице стражника застыло выражение недоумения. Прошли какие-то секунды, показавшиеся ей годом, и паривший в воздухе вертолет доставил Ироедх к месту назначения. Она спрыгнула с лестницы и, согнувшись, приземлилась. Рука тут же метнулась к шее, чтобы развязать шнурок, удерживавший на плечах плащ.

Ироедх не хотела, чтобы Блоч знал, что она завладела мачете О'Мары. Не собиралась прибавлять к своим проступкам против Общины еще и убийство. Поэтому бросилась на стражника с копьем. Но тот не растерялся: накинул на острие плащ, выбив таким образом оружие из рук врага, и бросился на Ироедх.

— Кто вы? — голос стражника перекрывал шум ветра.

Ироедх молча вскочила на ноги, стараясь уклониться от сыпавшихся на нее ударов. Одной рукой она подхватила свой плащ, а другой, ухватившись за древко копья, пыталась отбиться от наступавшего на нее противника…

Но этот стражник был вовсе не новичок, и, к тому же, один из самых больших работников всей Общины в Элхаме. Ироедх со страхом увидела, что плащ выскользнул у нее из рук, когда противник потянул на себя копье. Еще рывок — и плащ отлетел в сторону, уносимый порывом ветра. Враг вновь двинулся на нее, но Ироедх выставила вперед руку для удара. Сейчас уж она точно не промахнется!

Теоретически подвижный работник, атакованный таким образом, имел мало шансов уклониться от древка копья и вырвать его у нападающего. Ироедх же теперь не была обременена почти ничем, кроме волшебного режущего механизма, прикрепленного сбоку, и это давало ей явное преимущество. Но в действительности она осознавала, что удача покинула ее. Если у нее быстро выхватят копье, то легко могут порваться сухожилия; в противном же случае оружие повредит жизненно важные органы.

По крайней мере, пронзила ее мысль, если вы умерли, то вам уже ничто не может повредить. Миссия ее, по всему видно, провалилась. А раз Антис умрет, вряд ли ее в жизни будет теперь что-либо волновать. Содрогнувшись от этой мысли, она закрыла глаза и стремительно бросилась на копье.

Но ничего особенного не произошло. Когда она открыла глаза, то увидела, что стражник с грохотом отбросил копье в сторону и бросился бежать. Его явно испугал усилившийся шум мотора вертолета.

Должно быть, Гвуур услышал ее молитвы! Блоч, да будет он благословлен, делал круги вокруг собора, и вот, наконец, опустил машину так низко, что почти коснулся охранявших его бойцов.

Клац! Щит стражника ударился о камни. При этом разбилась одна из декоративных бронзовых пряжек, которые обычно используют при верховой езде. Стражник тут же бросился за снаряжением вниз по лестнице.

— Быстрее! — позвал Блоч из открытого окна своей винтокрылой машины.

Ироедх припустила по проходу. Казалось, ее босые ноги не издают ни звука — все потонуло в шуме мотора и грохоте, который издавал несущийся по лестнице стражник. Тем временем она нащупала режущий инструмент, прикрепленный на поясе.

Еще несколько ловких прыжков, и Ироедх оказалась перед окном камеры, в которой томится трутень.

— Антис! — нежно окликнула она его.

В ответ тут же послышался хорошо знакомый голос:

— Неужели это ты, Ироедх? Что происходит на Нионде, и как ты попала сюда? Я думал, ты в Глииде?

— Сейчас нет времени все объяснять. Ты и твои товарищи готовы бежать отсюда?

— Мы бы с радостью… но как?

— Предоставь это мне. А сейчас отступи-ка назад!

Ироедх нащупала кнопку, с помощью которой можно высвободить режущий инструмент. Нажала на нее, и тут же на самом кончике показалась тоненькая полоска света. Включила инструмент на полную мощность, и тут же посыпался целый сноп искр, которые легко пробуравили толстую бронзовую решетку. Блоч предупреждал ее не направлять луч света на себя, чтобы ее тоже не разрезало на части. Он называл этот инструмент электронным ножом. Впрочем, название Ироедх ничего не говорило.

Внизу она услышала голос стражника, поднявшего тревогу. Вжик! Это поддалась другая решетка, а потом и третья. Тогда Ироедх направила инструмент к нижним концам решетки. Вжик! Вжик! Вжик! Еще две решетки со стуком упали через окно на пол камеры. Вслед за ними провалилась и третья, и тут же раздался крик трутня:

— Ой, мой палец, как больно!

Ироедх вложила инструмент в футляр и спросила:

— Сейчас сможете вылезти наружу?

Антис отозвался:

— Не знаю. Один из нас должен поддерживать другого, чтобы мы смогли подняться.

Наконец, после нескольких вздохов голова и плечи Антиса показались в оконном проеме.

— Дай-ка мне руку, дорогая, — сказал он.

Ироедх потянула его что было силы, и, наконец, он выбрался наружу. Едва Антис выпрямился во весь рост, как в окне показался Кутанас, которому нужно было тоже помочь.

Внизу, во дворе, послышался звон оружия и голос стражника, взволнованно рассказывавшего о только что происшедшем своим невидимым отсюда товарищам. В любую минуту они могут показаться на лестнице и броситься на беглецов.

Кутанас и Антис нырнули обратно в темноту камеры, схватили за запястья Дуоса и стали тянуть его вверх. Но когда половина его туловища показалась уже в окне, он вдруг застрял в нем.

— Концы прутьев впиваются мне в тело и не отпускают! — прошептал он жалобно.

— Может, оставим его тут? — спросила Ироедх, которую не очень-то заботило, что будет дальше с Дуосом. Ведь Антис, наконец, был спасен.

Но ее друг рассердился:

— Нет! Мы, трутни, должны всегда держаться вместе. Упрись ногами, Кутанас, и давай тянуть его!

Кутанас вздохнул:

— Говорил же я ему не есть так много. Ну, как, готов?

Они потянули еще раз, и Дуос выскользнул из окна словно зуб, который вырвали из десны.

Он тут же жалобно заныл, потирая ушибленные места.

— Ой! Ой! Я не смогу сидеть несколько дней.

Вдруг внизу послышался шум, который ни с чем нельзя было спутать — это поднимались по лестнице вооруженные работники. И тут же раздался голос офицера:

— Поднимайтесь по одному, и держите копья наготове…

— Бло-оч! — громко закричала Ироедх в темноту.

— Я здесь, — отозвался он, направляя вертолет прямо к окну.

Дуос попятился, как только машина приблизилась к ним, и собрался бежать прочь. Но Ироедх остановила его:

— Я буду сейчас подниматься по веревочной лестнице, которая висит вон там, и вы делайте то же самое. Я заберусь внутрь, а вы оставайтесь на лестнице, пока машина не перенесет вас через стену и не опустит где-нибудь на землю.

— Я боюсь! — запричитал Дуос.

— Тогда оставайся здесь, и пусть тебя прихлопнут, — огрызнулась Ироедх. Она поймала ускользающую лестницу с третьей попытки и стала подниматься по ней.

Кучка стражников приближалась к тому месту, откуда собирались бежать пленники. Ироедх было хорошо видно, как они поднимаются по ступеням, с пиками наготове. Прямо под ней карабкался по веревочным ступеням Антис, а под ним и двое остальных. Наконец, она добралась до машины, слишком взволнованная, чтобы испытывать страх, и проскользнула в раскачивающуюся кабину.

— Вперед! — скомандовала она Блочу.

Блоч заработал рычагами и машина стала резко набирать высоту. Стражники издали дружный возглас изумления, когда оказались на месте, откуда Дуоса только что подняла какая-то неведомая сила. Двое попытались метнуть в него копья, но он был уже слишком высоко. Копья свалились на камни и с треском покатились в разные стороны.

Как только Ироедх уселась на место, Антис просунул в дверь свою гриву:

— И что теперь?

Она ответила:

— Мы высадим вас на поле, за стеной. Когда доберетесь до леса к северу от поля, это будет почти весь путь к холмам Лханваед. Наблюдайте за дорогой, ведущей из Тхидхема. Когда я вернусь из Глиида, встречу вас у Кхинама. Я издам такой вот звук…

И она стала насвистывать мелодию из «Песни о Гелиаде».

— Как тебе это удается? — спросил он.

— Я научу тебя, когда будет свободное время. А сейчас смотри-ка, мы перелетаем через стену; приготовься прыгать.

Антис сказал что-то Кутанасу, который висел на несколько ступенек ниже, когда вертолет приблизился к полю. Ироедх подумала, что сельскохозяйственный офицер будет в бешенстве, когда обнаружит, что спелое зерно на скошенной полосе практически полностью вытоптано.

В это время Дуос спрыгнул, но как-то неудачно — так, что Кутанас упал на него, и они оба покатились прямо в грязь. Антис приземлился на ноги и, выпрямившись, закричал:

— До свидания, дорогая!

Он быстро побежал в лес, к северу от поля, крикнув товарищам, чтобы они следовали за ним.

Ироедх повернулась к Блочу:

— А сейчас… Отвезите меня домой… О, прутха!

— Что это такое?

— Я оставила плащ на куполе… Стражники обязательно найдут его.

— На нем написано ваше имя?

— Нет. Но я обязательно узнала бы его — по дырам, которые когда-то заштопала. Но когда я вернусь в лагерь без плаща, а на месте спасения трутней обнаружат бесхозную одежду, обязательно найдется кто-то, кто сопоставит эти факты. Но все же нам не следует возвращаться, чтобы забрать его; это не поможет удачно завершить операцию.

— Тогда скажите окружающим, что вы передали его Барб в обмен на одну из милых женских безделушек. Я же при случае скажу, что сам видел это.

Род спросила:

— Мне кажется, прошлой ночью я слышала, как летающая машина людей поднялась в небо, а спустя некоторое время прилетела обратно. Ты знаешь что-нибудь об этом, Ироедх?

— Ничего, — спокойно ответила Ироедх, укладывая печенье в коробку.

— Мне это не нравится. Вы все в течение дня находитесь на территории лагеря; и я не хочу, чтобы вас вовлекали в дела этих опасных и безнравственных людей.

Ироедх и остальные молча обменялись взглядами. Род же стянула ремнем юбку, просунула голову в шлем, подняла копье и направилась прямиком к «Парижу».

Тем временем к остававшимся в лагере направлялась Барб Дулак. В вытянутой руке она держала золотистого цвета коробочку. Подойдя достаточно близко, она сказала громко — так, чтобы услышали все:

— А это вам, дорогая Ироедх. Большое спасибо за чудесный плащ.

— Что это значит? — спросила Вардх.

Барб улыбнулась в ответ.

— Просто мы с Ироедх обмениваемся подарками — вещами, сделанными в наших прекрасных мирах.

Ииноедх спросила в изумлении:

— И такую маленькую вещицу вы даете за плащ? А для чего она нужна?

— Терранские женщины используют ее, чтобы стать более привлекательными, — ответила Барб.

— Но как? — настаивала Авпанд.

Барб открыла маленькую коробочку.

— Прежде всего, здесь есть… как вы называете зеркало?

Пока выяснялось значение этого слова, автини столпились вокруг диковинки, чтобы каждая из них могла получше рассмотреть свое изображение. Ироедх, хотя и была знакома с зеркалами из полированной меди, которыми пользовалась королева, готовясь к встречам со своими трутнями, все же изумилась точности изображения в небольшом овале, помещавшемся рядом с прессованной пудрой. Все это походило на то, словно смотришь в крошечное окошечко на другой мир.

Вытащив из кармана маленький пушисты диск, Барб сказала:

— Возьмите и эту вещицу. Это пуховка для пудры. У нас считается, что лоснящийся нос выглядит ужасно. Держите же, Ироедх.

Барб легонько дотронулась пушистым диском до носа Ироедх. Та невольно вдохнула пудру и тут же чихнула.

Барб улыбнулась.

— А теперь воспользуйтесь помадой. Намажьте рот вот так… Вам нужен более темный тон, потому что кожа у вас — почти такая же красная, как эта помада.

Барб чуть отступила назад, чтобы получше рассмотреть свою работу. Трое подруг посмотрели на Ироедх и как-то радостно вскрикнули.

Барб прищурилась и спросила:

— Что это за звук? Он похож на то, как ухает сова.

Юные автини объяснили, что таким образом они смеются. И стали настаивать на том, чтобы Барб последовала их примеру. Вардх спросила:

— А зачем нужно так раскрашивать лица? Вы таким образом готовитесь к какой-то церемонии?

— Можно сказать и так. Но прежде всего, это способ поймать в свои сети мужчину, — пояснила Барб.

— Вы имеете в виду те случаи, когда мы сгоняем лишних трутней, чтобы убить их во время Чистки?

— Нет, это намного более приятная церемония.

Как только остальные отошли в сторонку, чтобы обсудить свои дела, Барб шепнула Ироедх:

— Уинстон рассказал мне о вашем путешествии прошлой ночью. Это было просто капризом, Ироедх.

— Я знаю, но что я могла сделать? Он все еще сердится на меня?

— Сначала он действительно сердился — из-за того, что вы заставили его рисковать жизнью. А ведь это был вовсе не его роман. Но я думаю, что поступила бы точно так же, окажись он в тюрьме и имей в душе некую толику романтики. Я сказала ему, что он — бесхарактерный старый кролик без сантиментов, которого ничего не волнует, кроме научных рекордов и хорошего мнения начальников в правительственном департаменте, на который он работает. Поэтому сейчас он несколько смягчился.

— А что такое «романтика» и «сантименты», о которых вы говорите? Это имеет какое-нибудь отношение к пониманию любви в Терре?

— Очень большое. Эти понятия трудно объяснить, но… вы умеете читать по-английски?

— Немного. Я знаю, как произносятся буквы, и даже могу перевести некоторые простые фразы.

— Хорошо, что англичане реформировали свою орфографию не так уж давно. Раньше она была настолько ненормальной, что вы бы с трудом одолели ее. Я дам вам терранскую книгу, которую взяла с собой на Ормазд, и вы многое поймете.

— Вы слишком добры! — растрогалась Ироедх.

— Да нет, ничего особенного, и я ее уже прочитала. К тому же, коллеги не любят, когда кто-нибудь берет с собой на корабль книги — из-за лишнего веса. Здесь библиотека состоит из маленьких карточек — фотографий, на которых изображен текст. Его можно прочитать с помощью специальной машины, которая увеличивает изображение. Но я люблю читать в постели, а держать подобную машину у себя на коленях как-то неудобно. Поэтому я и взяла с собой настоящую книгу.

— А что все-таки написано в этой книге?

— В ней нет никакой научной информации, но, прочитав ее, вы поймете, какой смысл мы вкладываем в понятия «романтика» и «сантименты».

— А как она называется?

— «Девушка из Лимберлоста». Ее написал американский писатель Портер. Впервые она была напечатана более ста лет назад, но по некоторым причинам недавно переиздана. И я нашла один из экземпляров в книжном магазине в Женеве. Это самая чувствительная история, которую я когда-либо читала. Думаю, она вам понравится.

Через некоторое время в лагерь вернулась Род и, взглянув на подчиненных, закричала:

— Что вы сделали со своими лицами?

Когда Вардх, запинаясь, стала объяснять, Род прервала ее:

— Достаточно! Немедленно смойте эту грязь! Вижу, вас нельзя оставлять рядом с людьми, иначе они заразят вас своими глупыми обычаями. Мы сейчас же отправляемся в Элхам.

Но Ироедх крикнула в ответ:

— Что? Мы ведь не закончили с ними… или они с нами…

— Нет, мы закончили все дела с ними. Сегодня утром я опять говорила с ними и окончательно поняла, что пришельцы непреклонны в своем решении не оказывать нам никакой помощи.

— Но они хотят узнать что-нибудь о нашем мире…

— А с какой целью? Чтобы легче было завоевать нас? Ты всегда была слишком доверчивой, Ироедх. В любом случае, они могут узнать что-нибудь и от другой Общины; нам же необходимо возвращаться домой, чтобы помочь своим в войне с Тваармом. Снимайтесь с лагеря и пакуйте снаряжение, чтобы поскорее отправиться в путь.

Ироедх начала складывать вещи и запрягать животных. Меньше чем через час все члены небольшой группы выстроились в шеренгу.

— Готовы? — рявкнула Род.

Она щелкнула хлыстом, и все пришло в движение. Животные потянули оглобли своими узловатыми лапами. Когда они выехали на дорогу, идущую вдоль долины Глиида, Ироедх повернула повозку направо, в сторону «Парижа», вместо того, чтобы ехать налево, к Тидхему.

Род тут же на нее закричала:

— Не туда! Ты ошиблась, Ироедх!

Ироедх откликнулась:

— Нет, не ошиблась, просто я собираюсь поговорить с одним из пришельцев. Вы поезжайте, я скоро догоню вас.

Род продолжала кричать:

— Сейчас же вернись обратно! Не смей делать подобные вещи!

Но Ироедх, словно не слыша этих криков, продолжала ехать направо.

Спустя четверть часа она уже догнала хвост процессии, теша себя мыслью, что терранская книга надежно спрятана на дне сундука в повозке вместе с мачете О'Мары. Род, возглавлявшая ряд повозок, строго кивнула головой, на которой красовался шлем, вперед, сделав вид, что она не заметила появления Ироедх.

Когда дорога стала шире, Вардх подъехала к Ироедх и мягко сказала ей:

— Ты знаешь, дорогая моя, я не думаю, что она заставила нас уехать отсюда из-за плохого отношения к нам со стороны пришельцев. Мы многое могли бы сделать в течение еще нескольких дней.

— Тогда почему же мы уезжаем?

— Она наделала глупостей, противопоставив себя им, и теперь не может признать свои ошибки. И она не может больше позволить тебе представлять нам, потому что если ты преуспеешь в этом, они будут доверять тебе.

Ироедх сказала:

— Видишь ли, меня всегда учили ставить на первое место интересы Общины, и лишь потом думать о собственной славе. Род раньше была такой же, не хуже остальных наших работников, пока ее не стали снедать амбиции.

— Неужели это правда? Говорят, на следующих выборах она собирается выставлять свою кандидатуру на должность офицера по иностранным делам. Почему бы тебе не выступить против нее и не выставить свою кандидатуру? Мы все проголосуем за тебя.

— О пресвятой Гвуур, такая мысль никогда не приходила мне в голову! Ты хочешь, чтобы я суетилась из-за всей этой чепухи, вникала в каждую деталь? Но это совершенно не подходит для такого неисправимого мечтателя, как я.

Небольшой отряд возвращался в Элхам под проливным дождем, который шел, не переставая, весь день. Ироедх, отправив животное в конюшню Общины, прошла в свое жилище. В комнате отдыха она увидела некоторых из своих друзей и спросила, не началось ли вторжение тваармских войск, которое все они ожидали со дня на день.

Тудх, отдыхавшая после ночного дежурства, сказала:

— Пока нет. Но тут творилось такое, что взбудоражило всех ничуть не меньше.

— И что же случилось?

— Ты разве не слышала об исчезновении осужденных трутней? Хотя, конечно, ты была далеко от Элхама. Ночью какая-то огромная черная летающая машина опустилась на королевский купол, вырвала решетки на окне камеры, выхватила оттуда узников и улетела с ними. Стражники рассказывали, как бросились на этого монстра с копьями, но он с легкостью разбросал их по лестнице, толкнув своими конечностями.

Ироедх обратила внимание на то, что в рассказе стражников не говорилось о том, что противниками были люди. Бедняги не могли догадаться и о том, что она тоже принимала в этом участие.

Тудх продолжила свой рассказ:

— Но самое интересное состоит в том, что на куполе мы нашли плащ кого-то из автини. Стражники, которые бросились туда, как только чудище улетело, клянутся все, как один, что никто из них не был одет в плащ. У трутней в камере тоже не было одежды. Это прямо чудеса какие-то!

Сердце Ироедх тревожно забилось. А Тудх сказала:

— Все это похоже на старые легенды, в которых рассказывается о том, что боги Тивинос и Дхиис спустились на Ниод, чтобы восстановить здесь справедливость. В связи с этим некоторые работники поговаривают о возрождении древней религии.

— Но все это выглядит довольно забавно. А что по этому поводу говорит Совет?

— Нас призывают не быть глупцами. И вот еще что: Совет отложил Королевское состязание на пять дней.

— Правда?

— Да. Я ставлю три к одному на Эстир, если ты согласна заключить пари. Эиуд пытается добыть поручение в Ледвид и может попросить оракула предсказать результат этой миссии. Грувад собирается пройти сквозь все хитросплетения пророчеств, чтобы найти того, кто ей подойдет, а Ютид просиживает все свое свободное время на куполе, наблюдая за летающими существами и пытаясь найти в этом какое-то предзнаменование.

— И как только Интар терпит все это?

— Королева просто в бешенстве. Она считает это заговором, чтобы избавиться от нее. А говорит, что если ее плодородие ухудшилось, то это лишь из-за того, что трутни, которых ей поставляет Совет, плохо справляются со своими обязанностями.

У Ироедх все похолодело внутри. Она была уверена, что сможет как-то извлечь выгоду для себя из обладания мачете и предстоящим вступлением на престол Эстир. Только не знала, как этого добиться. Ей придется действовать быстро, потому что как только Род узнает о таинственном плаще, она вспомнит о полете вертолета той ночью, когда исчезли трутни, и тут же сделает соответствующие выводы.

Тудх спросила:

— Может, отдохнем, поиграем?

— Нет, спасибо. Терране одолжили мне одну любопытную книгу, и я сгораю от нетерпения быстрее прочитать ее.

Ироедх извинилась и пошла в свою комнату за книгой. Ей не надо было докладывать о проделанной работе до следующего утра, поэтому она удобно устроилась в комнате отдыха, чтобы почитать в свое удовольствие. Ироедх даже отказалась от предложений друзей попрактиковаться в танцах, которые они собирались танцевать на предстоящей Королевской Конференции.

Но чтение продвигалось с трудом, несмотря на ее способности к лингвистике, о которых было хорошо известно в Общине. Все-таки ее английский был не так хорош, как она думала. Хотя значение некоторых незнакомых слов она могла понять из контекста или почерпнуть из букваря, который дал ей Блоч, другие, подобные, например, слову «ситец», ставили ее в тупик. Но все-таки основная нить повествования о женщине, потерявшей гибкость и проворство, ей была в целом ясна, несмотря на отличие терранской культуры и обычаев от человеческих.

Она целиком была поглощена приключениями Элноры Комсток, когда вдруг совсем рядом послышался чей-то голос:

— Ироедх, дорогая!

Она оторвала взгляд от книги и увидела, что рядом с ней стоит офицер, отвечающий за сельское хозяйство.

— У меня для тебя плохие новости, — сказал он.

Сердце Ироедх екнуло от страха. Неужели доказана ее вина в деле исчезновения трутней? Она застыла, словно ее парализовало.

Офицер, отвечающий ха сельское хозяйство, тем временем продолжал:

— Род, как только вернулась, предоставила начальству отчет. Ты же знаешь, какая она. Род сильно сгустила краски, рассказывая о трудностях, с которыми она здесь столкнулась, сделав акцент на холодном недоброжелательном отношении к ней людей, некомпетентности и нарушении субординации со стороны младших по званию — в особенности, некой Ироедх. Фактически, она потребовала, чтобы тебя понизили в должности. Вот отрывок ее доклада королеве:

— Конечно, все мы знаем, что Род просто снедают амбиции и она стремится занять пост офицера, отвечающего за связи с пришельцами. Она старается скрыть свои неудачи, чтобы получить поддержку от людей. По крайней мере, я-то это знаю точно, хотя мне пока не удалось убедить остальных членов Совета. Создается впечатление, у нее есть высокопоставленные друзья, которые считают, будто она изматывает себя работой на благо Общины. По крайней мере, они неоднократно восхваляли ее! И это вызывает у меня глубокое сожаление».

Ироедх вздохнула с облегчением. Итак, это было все, в чем ее обвиняли! В обычной ситуации она пришла бы в бешенство от такого несправедливого обращения, но сейчас слова офицера принесли ей облегчение.

— Я ожидала худшего. Тебе же большое спасибо за то, что предупредил, — сказала она.

Устав от чтения, она вернулась к себе в келью, чтобы обдумать дальнейший план действий. Род хотелось повидать Антиса и показать ему мачете, спрятанный под соломенным тюфяком. Она принесла его в камеру, завернув предварительно в сеть. Конечно, можно было бы завернуть его таким же образом, но тогда кто-нибудь обязательно увидит Род и заподозрит неладное — зачем это ей проводить ночь за пределами общины? Вот что ей сейчас крайне необходимо — новый плащ.

Она заполнила требование на получение нового плаща со склада, оставив пустой лишь графу, где должна быть подпись, взяла кусочек коры и косметику, которую Барб Дулак подарила ей, и направилась в королевские апартаменты. Поскольку время для светских бесед еще не настало, она вошла туда без труда. С поклоном протянула королеве пудру и объяснила, как ею пользоваться.

— Это мне? Спасибо, дорогая Ироедх. Знаешь, ты ведь единственная из той группы, что была в Глииде, кто догадался привезти мне подарок, — проникновенно сказала Интар.

Ну что вы, моя королева, какие пустяки. Правда, из-за этого у меня произошло небольшое недоразумение. Мне пришлось продать плащ, чтобы добыть для вас косметику. Не будете ли вы любезны подписать разрешение на выдачу мне нового?

Королева Интар с готовностью расписалась на бланке и тут же вернула его Ироедх:

— Конечно, дорогая. Честно говоря, я не думала, что все так получится. Несправедливо, что на Совете хвалили Род и решили наказать тебя.

Ироедх отправилась с требованием на склад, и сразу же получила там новый плащ. Взяв в столовой еду, она направилась пешком в Кхинам. Завернутый в плащ мачете она держала подмышкой.

Добравшись до той части развалин, где они так часто отдыхали с Антисом, она уселась поудобнее, чтобы поужинать. Раскладывая перед собой еду, стала насвистывать Песнь Глиида.

— А-а, вот ты где, красавица! — послышался веселый голос, и из проема в разрушенной стене показался улыбающийся Антис.

Ироедх испуганно вскрикнула и вскочила на ноги. Но уже в следующее мгновение они с Антисом сжали друг друга в объятиях. Лишь немного успокоившись, Ироедх заметила, что Антис похудел и как-то осунулся, а глаза его словно запали. И еще она отметила, что одет и обут он, как автини.

— Где ты все это раздобыл? — спросила она.

— Не задавай мне вопросов, и я сам расскажу тебе все без утайки. У тебя случайно нет с собой немного мяса?..

— Нет. Я думала о том, чтобы взять с собой несколько кусков. Но посуди сам: если бы я отважилась на это, меня бы обязательно спросили, зачем оно мне.

Антис сказал упавшим голосом:

— Я так и думал… Много бы я дал сейчас за сочный кусок мяса!

— Ты что, так ничего и не ел после побега?

— Практически ничего. Видимо, ты забыла, что оставила нас в поле — обнаженными, как в тот день, когда мы появились на свет, даже без обуви. Впрочем, я-то, ладно, мои ноги ко всему привыкли. А вот Дуосу и Кутанасу пришлось действительно нелегко.

— А разве вы не могли смастерить лук и стрелы, чтобы поохотиться и добыть себе мяса?

— А с помощью чего? Ведь для этого нужны инструменты. Я отправил Кутанаса в лес, чтобы он принес молодое деревце, из которого с помощью заостренного камня мы могли бы сделать копье. Но, похоже, мы покончим счеты с жизнью, прежде чем он сделает это. Мы пытались проникнуть за ограду, и стащить один из саженцев, по безуспешно; территория слишком хорошо охраняется. Вчера я, правда, поймал какую-то мелкую зверушку руками, но каждому из нас досталось лишь по крохотному кусочку мяса.

Ироедх, покачав головой, протянула другу свой нож:

— Эх, вы, бедняги! Теперь хоть сможете вырезать копья.

Он посмотрел голодными глазами на печенье и овощи, которые ела Ироедх:

— Спасибо. Хотя, к сожалению, здесь неудачное место для охоты. Работники Элхама и Тхидема давно уничтожили практически всю дичь. Для таких бродяг, как мы, остались лишь ползающие гады. Впрочем, я бы даже попробовал съесть то, что жуешь ты. Останавливает лишь страх умереть в конвульсиях.

— Может, ты хочешь вернуться в Общину?

— Если бы знать, что нас не проткнут копьями во время следующей чистки, то почему бы и нет. Но боюсь, нас казнят как бродят. Но жизнь на грани одичания нас тоже не устраивает. Я очень скучаю о привычной пище, о тебе, обо всем том, чем обычно живу.

Ироедх сморщилась, желая показать, что не разделяет его настроение. Затем сказала:

— Я хочу тебе кое-то показать. И у меня есть план, который, возможно, тебя устроит.

Она развернула плащ, и достала мачете, вынув его из ножен. Антис с изумлением рассматривал оружие. Затем взял его в руки и, пока еще ничего не понимая, поднял его и стал рассекать мачете воздух.

— Это уже кое-что! Скажи, ты достала его у людей?

Ироедх рассказала другу об О'Маре и его мачете:

— Люди называют это оружие мачете. Но у тебя его быть не должно!

— Но почему? Я знаю одного оборванца, который научился кузнечному делу. Он мог бы сделать точно такое…

— Мы найдем ему лучшее применение. Ты знаешь, что через пять дней состоится Королевская Дуэль?

— Нет. Но какое отношение к этому имеет мачете?

— Я могу отдать его Эстир, сказав, что с его помощью она добьется победы. А она, в благодарность за это, употребит свое влияние на Совет и добьется для вас троих отмены наказания во время чистки. И полного помилования, когда взойдет на престол.

— Х-м-м, может, ты и права. Неплохая мысль. Но насколько хорошо ты знаешь Эстир?

— Не так уж и хорошо. Я встречалась с ней лишь несколько раз. Говорят, у нее взрывной характер.

— А почему ты так уверена в ее честности?

— Принцесса не будет лгать!

— Надеюсь. Но мне все же очень хочется иметь это оружие. Когда держишь его в руках, чувствуешь себя менее уязвимым перед лицом капризной фортуны.

— Поверь, от него не так уж много пользы на охоте. То, что тебе действительно нужно, это крепкие лук и стрелы. Я постараюсь стащить их для тебя у кого-нибудь.

Глава 6

Королевская дуэль

Покои принцессы Элхама Эстир были окружены стражниками — чтобы она, мечтающая о троне, не сделала внезапной попытки занять престол. Но с помощью одного из офицеров Ироедх все же удалось добиться довольно быстро у нее аудиенции.

Поклонившись, Ироедх сказала:

— Желаю вам множества яиц, Принцесса… Скажите искренне, как вы оцениваете свои шансы?

Эстир явно готовилась к состязаниям. Она привстала на цыпочки, и делала движения, словно пыталась метнуть копье. Фигура у нее тонкая и гибкая, а грудь высокая и упругая.

— Не знаю. Хотя и думаю, что сейчас они лучше, чем когда-либо. Конечно, в бою необходима удача, но я нахожусь в прекрасной форме, и предзнаменования говорят о том, что все сложится прекрасно, — сказала она лениво, как-то растягивая слова, как обычно говорят в Арсууни.

— Мне кажется, я могла бы гарантировать вам победу.

Эстир пристально посмотрела на Ироедх, и ее узкие зрачки расширились от удивления.

— Ты действительно могла бы это сделать?

— Возможно.

— Но ты ведь хочешь получить что-то взамен, не так ли?

— Да, — призналась Ироедх.

— Так говори же.

— Вы знаете трех трутней, которые исчезли?

— Кто же их не знает? А что с ними?

— Они бы хотели вернуться в Общину.

— Неужели? Ну что ж, Если их не смущает одна маленькая деталь — быть проткнутыми копьями, мы были бы рады их возвращению.

— Но, видите ли, Принцесса, как раз в этом все дело. Они хотят получить прощение и чтобы их избавили от чистки.

— А ты-то откуда это знаешь? Признайся, браталась с ними? Но ведь это серьезный проступок с твоей стороны.

Ироедх в ответ усмехнулась:

— Не задавайте мне вопросов, и я не буду вам лгать. Просто примите к сведению, что они хотят именно этого.

— Итак?

— Если вы поможете им, я добьюсь того, чтобы вы победили на дуэли.

Эстир выглядела озадаченной.

— Ты просишь невозможное — это можно сравнить разве что с сокровищами Инимдхада! Ведь моя помощь беглецам может всерьез покачнуть всю нашу систему. Если ты задумаешься о том, как много трутней-младенцев мы должны будем убить, чтобы упорядочить численность населения, то поймешь: они должны быть благодарны уже за то, что им вообще позволили жить так долго.

— Но ведь нет ничего плохого в том, что они хотят еще пожить…

— А почему ты вообще так хлопочешь о них? Какой-нибудь верный работник проследит за тем, чтобы их поймали и уничтожили.

— Принцесса, я не собираюсь больше обсуждать этот вопрос. Если вы хотите выиграть битву, пообещайте выполнить мою просьбу. В противном случае я пойду к королеве.

Эстир задумалась.

— Ну что ж, будь по-твоему. Покажи мне свой трюк, научи как-то по-особенному молиться Гвууру или… что там еще? Если я одержу победу на дуэли, то обещаю простить трутней и освободить их от будущих чисток. Но неужели ты действительно хочешь, чтобы им разрешили жить, несмотря на то, что они слишком стары, чтобы хорошо выполнять свои обязанности?

— Да.

— Хорошо. Вся эта история может мне в дальнейшем дорого обойтись, но у меня сейчас нет выбора.

Ироедх тут же развернула плащ, достала мачете и объяснила, как им пользоваться.

Желтоватые глаза Эстир заблестели от возбуждения.

— Это как раз то, что надо! Буду держать кинжал в правой руке для отражения ударов копьем противника, а потом сделаю им выпад…

Ироедх кивнула:

— Да, именно так им и нужно пользоваться, хотя мачете немного тяжеловат для этой цели.

— Жаль, конечно, что у меня нет времени попрактиковаться, но бедная старая Интар никогда не видела ничего подобного! Я обязательно напишу указ о прощении этих трутней, как только Интар умрет. И тут же договорюсь обо всем с Советом. Скажи своим трутням, чтобы обязательно пришли на дуэль. К ним никто не посмеет приставать, я уж об этом позабочусь!

— Благодарю вас, Принцесса.

Ироедх вернулась в свою келью и продолжила прерванное ранее чтение.

В день дуэли Ироедх помогала устанавливать сиденья для зрителей возле места поединка. Другие работники с охоткой занимались ограждением и другим оборудованием. Ведь день Королевской Дуэли был для них своего рода праздником.

Один из стражников крикнул:

— Ироедх!

— Да?

— Двое из исчезнувших трутней находятся сейчас у главных ворот. Они утверждают, что получили прощение. Им необходим документ, чтобы пройти сюда.

Ироедх отбросила мысль найти в суматохе офицера, который мог бы сопроводить ее к воротам. Она поспешила туда одна. Еще издали разглядела ожидавших ее Антиса и Кутанаса, облаченных в украденные у каких-то работников плащи. Она провела их мимо насторожившихся стражников, которые с угрозой подняли свои копья.

— А где Дуос? — спросила Ироедх.

Антис ответил:

— Он не пошел с нами, потому что не верит Эстир. Если говорить честно, то я тоже ей не доверяю. Но мне не хочется, чтобы она считала, что я ее боюсь.

— А как ты себя чувствуешь, дорогой?

— Не так уж и плохо. Мы убили какого-то дикого зверя и устроили настоящий пир.

— Да, выглядишь ты неплохо, — сказала Ироедх.

Он рассмеялся и хлопнул себя по брюху, которое значительно уменьшилось после побега.

— Неплохо — еще не прекрасно. Такая жизнь вынуждает похудеть, не так ли? Я не думаю, что это понравится королеве — кто бы ни стал королевой сегодня ночью. Лично меня предстоящая дуэль очень волнует; я еще не вылупился из яйца, когда Интар убила Королеву Плигаур. Что будет, если Интар победит и на этот раз?

— В любом случае ее правление продлится лишь до захода солнца.

— Иначе мы подожжем лес и устроим пожар.

Они подошли к площадке, где вскоре должно было начаться состязание. Большинство работников Элхама уже собрались там. Остальные направлялись сюда из строений Общины и окрестных полей. Группа работников, которую возглавлял Гоглед, прибыла сюда из Тхидхема. Они были вознаграждены за отвагу и усердие в боях. Билетеры старались сдержать напор толпы с четырех сторон. В одном месте целая группа работников сидела на земле на корточках, кто-то сидел, а кто-то стоял. Другая группа изображала некий военный танец.

Кутанас нарушил молчание:

— Я никогда еще не видел настоящую дуэль. Хотелось бы, чтобы эти вояки прекратили танцевать и размахивать копьями. Ведь хочется увидеть зрелище, ради которого все здесь собрались. Противники будут сражаться в доспехах или нет?

Ироедх покачала головой:

— Нет. В соответствии с существующими правилами они должны сражаться обнаженными, без щитов или каких-нибудь других защитных средств. Цель — быстрое достижение победы, причем, победитель не должен быть ранен. Участники схватки могут использовать любое оружие, кроме такого, которое необходимо метать. Иногда они держат копье обеими руками, а иногда — копье в одной руке, а иногда — топорик или кинжал в другой.

Наконец, танцоры закончили выступление и покинули арену. Двое работников под руководством офицера выкатили на нее вал, чтобы лучше утрамбовать песок.

Один из билетеров сказал:

— Ироедх, эти трутни, что пришли с тобой, должны сесть в специально отведенном для них месте.

Ироедх помахала перед носом билетера документом, добытым у Принцессы.

— Да-да, они — именно те, кто сбежал. Но, как видите, у них есть охранная грамота. Она дает им право на статус посетителей, поэтому, уверена, они могут остаться со мной.

— Посмотри-ка, — кивнул в сторону, перебивая ее, Антис.

Ропот толпы предвосхитил появление Интар и Эстир с противоположных концов арены. Каждую сопровождали помощники. Попытки Интар вступить в борьбу оказались не слишком успешными. Эстир же двигалась легко и грациозно — как зверь, крадущийся за добычей.

Кутанас сказал:

— Все, безусловно, ставят пари на Эстир. Но старая королева владеет несколькими трюками, о которых ее соперница никогда и не слыхивала.

— Ты, как видно, неплохо осведомлен, — удивился Антис.

Иностранный офицер (которая в отсутствие генерала была старшим членом Совета) стала зачитывать традиционную прокламацию, в которой объяснялась причина дуэли и говорилось о степени подготовки бойцов. Все это говорилось таким монотонным голосом, что практически все работники стали проявлять беспокойство и нервно ерзать.

— …итак, на благо Элхама, вы вступите в эту священную борьбу не на жизнь, а на смерть, и пусть победит в ней лучшая королева! Начинайте!

Интар с трудом сдвинулась с места, ее заплывшее жиром туловище никак не хотело подчиняться хозяйке. Эстир же, напротив, легко бросилась ей навстречу. Королева обеими руками держала обычное копье, которым часто пользуются стражники; у Принцессы в одной руке был зажат кинжал, а в другой она держала мачете О'Мары. В толпе послышались изумленные возгласы при виде невиданного ранее оружия. Ироедх услышала обрывки фраз:

— Что это?…Это несправедливо.

— Почему мы не используем это оружие на войне?

— Я не хочу больше ставить пари на Интар!..

Вардх, обращаясь к Ироедх, сказал:

— Я чувствую, я уверен в том, что победит Интар. Вспомни слова оракула из Ледвида:

Когда самка с изогнутым когтем

Растерзает вождя,

Она наступит ей на голову с воинственным кличем

Или упадет замертво сама.

— Ты вспоминала это же самое высказывание в прошлом году, когда нас настиг мор, — напомнила ей Ироедх.

Королева тем временем собралась с силами, обхватив широко раскинутыми руками древко копья, и ринулась на приблизившуюся к ней Эстир. Принцесса стремительно отскочила в сторону и выставила вперед мачете. Интар парировала удар копьем — раздался лязг металла.

Обе — Королева и Принцесса — осторожно кружили, раз за разом делая короткие выпады или бросаясь в ложные атаки. Королева Интар делала выпады, затем быстро отбрасывала копье в сторону и пыталась утолщенным его концом стукнуть Эстир по лодыжкам, чтобы сбить ее с ног. Эстир перепрыгнула через древко, и обрушила удар на голову Интар. Королева успела выставить перед собой древко копья, и сталь мачете вонзилась в дерево.

— Я думаю, Эстир действует так медленно, чтобы истощить Интар перед заключительной атакой, — сказал Антис.

Противники вновь стали кружиться, то и дело бросаясь друг на друга в ложные атаки. Но затем вдруг последовал целый шквал ударов и выпадов.

— А-а-а! — проревела толпа.

Эстир не сумела быстро увернуться от обрушившегося на нее удара, и наконечник копья поранил ей плечо. Сначала со стороны казалось, что ничего страшного не произошло. Но вскоре показалась струйка крови, которая медленно, по капельке, стала стекать с ее пальцев.

Вперед, назад, отражение удара, бросок, выпад. Так они продолжали до бесконечности. Интар вдруг бросилась вперед, и сделала выпад с неожиданной для нее ловкостью. Эстир парировала удар мачете, и сделала выпад кинжалом. Его острие укололо Интар в левую грудь. Оттуда тоже заструилась кровь.

Вардх сказал Ироедх:

— Дорогая, я так был уверен в победе Интар, что не мог допустить иного исхода поединка. Я обращался со специальной молитвой к Эунмару, — ты ведь знаешь, что я верю в старых богов? Если ты будешь усердна в своих молитвах, то тоже сможешь поверить в них.

После непродолжительной передышки Интар вновь бросилась в атаку, пытаясь нанести Эстир точные быстрые удары. Принцесса парировала один из них с помощью кинжала прямо перед своим лицом. Тогда Интар попыталась сделать новый выпад копьем, только ниже. Острие вонзилось Эстир в бедро — не очень глубоко, задев его по касательной, но небольшая рана все-таки открылась.

Интар приготовилась к следующему удару копьем, но Эстир выхватила кинжал, и отбросила с его помощью древко копья в сторону. Затем подтянула его к себе, и перерубила копье, которое Королева держала в правой руке, мачете. Сталь вонзилась прямо в мякоть.

Закричав от боли, Королева ослабила хватку. Она отступила назад, пытаясь унять кровь, струившуюся на песок, и ухватилась за древко здоровой рукой. Эстир выждала несколько секунд, и вновь бросилась в атаку. Интар зашаталась и осела на землю.

Эстир, прыгнув вперед, нанесла своему врагу мощный удар мачете. Сталь глубоко вошла в левое плечо Интар. Ее левая рука тут же безвольно повисла. Эстир вытащила из раны копье и отбросила его в сторону.

Интар в последний раз посмотрела на Принцессу, склонившуюся над ней, закрыла глаза и склонила голову. Тут же в воздухе просвистел мачете и вонзился в толстую шею Королевы. Из раны хлынула кровь, и агонизирующее тело забилось в конвульсиях.

Эстир направилась к столу, за которым сидел офицер и, отбросив ногой в сторону мертвую голову Королевы, закричала:

— Я, Эстир из Элхама, будучи плодородной самкой чистокровных элхамских кровей, убив в честном поединке мою предшественницу Интар, провозглашаю себя в соответствии с законами и обычаями здешних мест, Королевой Элхама!

Офицер закричал ей в ответ:

— Слава новой Королеве Элхама!

Все работники и трутни бросились на колени с криками:

— Да здравствует Королева! Хвала Эстир! Долгой тебе жизни и множества яиц!

Вардх повернулся к Ироедх:

— Разве она — не самое прекрасное из пророчеств, которое сбылось? Я даже готов простить ей то, что проиграл пари.

Ироедх вынуждена была признать, что, несмотря на кровь, которая струилась у нее из ран, Эстир представляла собой величественное зрелище. Как жаль, подумалось ей, что нет больше художников, как в былые времена, которые могли бы изобразить новую Королеву в виде Высшей Справедливости.

А Вардх, между тем, продолжил:

— Давай попытаемся, дорогая, попасть в свиту Королевы на следующей Конференции. Там будут танцы, и это принесет нам немало удовольствия.

Но прежде, чем Ироедх успела ответить (шум понемногу стал стихать), Эстир выкрикнула:

— В самом начале моего правления я беру обратно свое обещание сохранять безопасность трутней Антиса и Кутанаса. Убейте их, стражники, и арестуйте за измену работника Ироедх!

Ироедх смотрела остановившимся взглядом на новую Королеву, офицера, своих друзей-трутней, которые выглядели совершенно ошеломленными. Наконец, крикнула в ответ:

— Но, Королевы, вы же обещали…

— Я ничего не обещала! Стражники, выполняйте мои команды!

Как только стражники направились к ним с копьями наперевес, Антис и Кутанас очнулись. Каждый из них выхватил из-под полы плаща мачете. Они были почти точными копиями того оружия, что досталось Эстир. Только чуть более грубой работы, и сделаны из красно-коричневой бронзы, а не из серой стали.

— А ну, назад! — проревел Антис, рассекая воздух своим мачете.

Невооруженные работники так и бросились врассыпную. Антис выхватил третий мачете из-за пояса, который носил под плащом, и протянул рукоятью Ироедх.

— На-ка, держи!

— Но…

— Держи, говорят тебе!

Обычай не позволял ей подчиняться приказаниям трутня, но сейчас было не до строгого соблюдения правил. Ироедх вовремя схватила мачете — ей тут же удалось отразить удар брошенного в нее копья.

— Пробираемся к главным воротам! — закричал друзьям Антис, грозно размахивая своим оружием.

Одним из ударов он сбил шлем с головы стражника; другим — разрубил рукоять чьего-то копья; еще одним — отрубил руку какому-то стражнику, и из раны тут же хлынула кровь. Не отставал от него и Кутанас — одним из мощных ударов он сразил стражника, и у того тут же вывалились кишки на песок.

Ироедх отразила несколько атак, и слышала, как сталь ее клинка лязгнула, скрестившись с оружием противников. Наконец, в какой-то момент путь к бегству оказался для беглецов открытым. Антис схватил Ироедх за руку и бросился вместе с ней к воротам — прямо через клумбы, засаженные цветами. Вслед им неслись пронзительные крики Королевы Эстир, перекрывавшие шум толпы.

— Открывайте немедленно! У нас чрезвычайные полномочия! — проревел стражникам Антис, как только беглецы приблизились к воротам.

Что бы ни подумали стоявшие у ворот стражники, они в изумлении молча взирали на то, как беглецы сорвали с ворот замок и распахнули их настежь. Затем один из них, словно опомнившись, сказал:

— Немедленно возвращайтесь обратно! Тут явно происходит что-то ненормальное. Почему за вами гонятся?

— А ты спроси у них сам! — выкрикнул Антис, выскакивая из ворот вместе с Ироедх.

Они побежали к полю — тому самому, где Ироедх подбирала трутней, свесившись с вертолета. За ними была пущена погоня. Но звук ее постепенно стихал, потому что никто из безоружных работников не хотел бежать впереди стражников. А те, в свою очередь, не могли бежать, сгибаясь под тяжестью щитов и кирас, так же быстро, как почти невооруженные автини.

Беглецы проскочили через поле и углубились в лес. Теперь, подумала Ироедх, у сельскохозяйственного офицера появится повод не на шутку рассердиться — ведь на пути их следования появился вытоптанный прокос; какой стыд перед лучшим другом в Совете! Но с тех пор, как в силу сложившихся обстоятельств она становилась все более твердым противником Общины, Ироедх гнала прочь от себя подобные мысли.

Антис уводил ее все дальше по тропинкам вглубь леса.

— Эти старые тропинки запутают кого угодно. Теперь мы, право, можем отдохнуть. Наши враги потратят несколько часов, чтобы найти нас в этом лабиринте, — сказал он.

Немного отдышавшись, Ироедх спросила:

— А где Кутанас?

— Он мертв. Разве ты не видела, как стражники схватили его?

— Нет. Я была слишком занята борьбой, чтобы смотреть по сторонам.

— Он был весь исколот копьями. Очень жаль. Он был намного лучше, чем толстый глупый Дуос, который всегда чем-то недоволен и боится даже своей собственной тени.

— Да уж, толстый дурак остался жив, а отличный парень Кутанас лежит мертвый. Мне безумно жаль, что наши работники убили его. Возможно, я тоже убила одного из них. А Эстир! Хороша же она — настоящая предательница. Если нельзя доверять своей собственной Королеве, то кому же вообще можно верить?

— Кому-то да можно. И все же — выше нос! Такова жизнь, ничего не поделаешь.

— Да, а где вы взяли кинжалы?

— Один старый кузнец сделал их по моему описанию. Да я рассказывал тебе о нем, его зовут Умвус. Мы стащили в Кхинаме статую Дхииса, чтобы добыть металл для оружия.

— Вы не могли это сделать! — закричала Ироедх.

— Да нет же, мы именно так и поступили. А что тут такого?

— Но ведь эта статуя — бесценная реликвия…

— Может, ты и права, но, не имея бронзы, мы бы все погибли. У нас нечем было заплатить Умвусу за работу, поэтому вместо денег мы отдали ему оставшуюся бронзу. Он работал над кинжалами день и ночь — с тех пор, как я увидел тебя в Кхинаме. Ты достаточно отдохнула, чтобы идти дальше?

— Думаю, да.

— Тогда нам пора отправляться на свидание с Дуосом.

Он вел ее все дальше в чащобу. Спустя некоторое время Ироедх перестала ориентироваться, словно не охотилась в этих местах несколько лет и не знала прилегающих к Общине лесов и полей. Наконец, они оказались на вершине небольшого холма, и Антис, оглядевшись по сторонам, крикнул:

— Этот мошенник убегает с луком и стрелами, которые я сделал!

— Что же нам теперь делать?

— Пойдем туда, где он прятался. Если осталось немного еды, поужинаем.

Они вновь двинулись в путь. Но идти становилось все труднее — по мере того, как путники взбирались на Лханваедские холмы. Ироедх уже пошатывалась от усталости, как Антис вдруг приложил руки ко рту и издал какой-то специфический зов. Когда в ответ послышался похожий крик, он повел Ироедх в совершенно непроходимую чащу.

Антис раздвинул в стороны ветви кустарников, и перед их взорами предстал туннель, который вел прямо вглубь холма. Через несколько метров он делал крутой поворот. Ироедх с удивлением обнаружила, что может выпрямиться, и они оказались в просторном, ярко освещенном помещении. Деревянные подпорки поддерживали потолок, выложенный из срубленных топором досок. Помещение имело несколько выходов, расходящихся лучами в разные стороны.

Старый морщинистый трутень смотрел на них во все глаза. Когда его взгляд остановился на Ироедх, он тяжело вздохнул, поднял копье и нацелил его прямо на нее.

Антис не растерялся — в ту же секунду он швырнул в копье мачете. Оно подскочило и с грохотом вонзилось в потолок.

— Что это с тобой, старый дурень? — проревел Антис.

Умвус жалобно ответил с присущим ему северным акцентом:

— Я думал, ты предал меня работникам. Все они против меня, а я — против каждого из них.

— Ироедх больше не работник, она, как и мы с тобой, бродяга. А теперь извинись за то, что пытался убить ее!

Умвус угрюмо отозвался в ответ:

— Я никогда не слышал о том, что работники бывают бродягами. Но если ты так утверждаешь, надеюсь, это правда. Но подумай сам, Антис, какая бы на твоей совести была вина, если бы ты привел сюда всю Общину Элхама! Ну, да ладно. Что же вы от меня хотите, а? Купить что-нибудь еще кроме оружия?

— Нет. Я хочу знать, что случилось с Дуосом. Он не встретил нас, как обещал, и мне кажется, он просто сбежал.

— Он вполне мог это сделать. Дуос спрашивал меня о шайках бродяг, которые промышляют на севере.

— Тогда мы опять влипли… А ты пустишь нас переночевать?

— Вы можете спать прямо здесь, и у меня найдется для вас немного мяса. Но если твоя подруга хочет привычной для нее еды, то извини, у меня ее нет. На склоне холма растет несколько деревьев, там она сможет найти съедобные зерна.

Ироедх тут же отправилась на поиски пропитания. Но это оказалось практически бесполезной тратой времени. Лишь к вечеру она собрала немного орехов, чтобы хоть как-то утолить голод. К этому времени Умвус стал относиться к ней менее враждебно. Обратился как-то даже дружелюбно:

— А ты, девушка, и не похожа даже на работника. Наоборот, выглядишь очень милой.

Не зная, как воспринимать его слова, Ироедх лишь молча жевала собранный ею корм.

Умвус, тоже что-то прожевав, сказал:

— Если бы я оказался в вашем положении, то отправился бы на север, в Ледвид, и попросил бы совета у Оракула.

— Что? Вы рассуждаете, как мой таинственный друг Вардх. Все советы, которые я когда-либо слышала от Ледвида, можно истолковывать совершенно по-разному.

— Нет, кроме некоторых стихов, Оракул предлагает иногда и ценные советы. Ничего таинственного, только логические выводы из тех новостей, что приносит ему жрица. То крайней мере, это лучшее, что я могу придумать. Ты ведь не можешь здесь больше жить — тебе не хватить еды. И если встретишься со своими бывшими товарищами из Общины, то вы, двое, не сможете противостоять нескольким сотням врагов. Они просто убьют вас.

Антис спросил:

— А почему мы не сможем вступить в одну из банд оборванцев, которые промышляют на севере?

— Ты-то сможешь, а вот ее убьют сразу же, как только увидят. Таково уж отношение этих бандитов к работникам. Сначала они их убивают, и лишь потом о чем-то спрашивают.

— Но это неразумно, — сказала Ироедх.

— Так-то оно так, но они уверены, что их тоже неразумно использовали. Сейчас шайка Витхиаса растет так быстро, что может даже атаковать хорошо укрепленную Общину, как это делают Урсууни. У меня очень много заказов на наконечники копий от Витхиаса. Я делаю их уже полгода.

Ироедх спросила:

— Если эти бандиты помогают Урсууни разрушать все Общины автини, то что же будет с бедными трутнями? Ведь так может исчезнуть целая народность.

— Ты бы лучше спросила об этом у Витхиаса. А еще лучше — у Оракула. Потому что Витхиас убьет тебя прежде, чем ты успеешь задать вопрос. Если же Оракул не придумает ничего лучше, чтобы помочь тебе, ты можешь поступить к нему на службу.

— На службу в Оракулу? — уточнила Ироедх.

— Ну да. Он берет к себе осиротевших или оставшихся без покровительства работников, таких, как ты.

— Я слышала об этом. Даже видела так называемых жриц. Но что в таком случае будет с Антисом?

— Откуда я знаю? Не думаю, что Оракул нанимает и трутней. Ему надо будет стать членом одной из банд.

— Но мы не хотим расставаться! — воскликнул Антис.

Услышав это, Умвус пожал плечами:

— Это ваше дело, вот сами и разбирайтесь. Возможно, он и сможет иногда убегать из шайки, чтобы повидаться с тобой, а? Только вот где будут происходить эти встречи, никак не пойму. Больно уж у вас неестественная привязанность друг к другу.

— Наверное, будем встречаться в Ледвиде, — сказал Антис.

Умвус задумчиво продолжил:

— Ироедх нужен какой-нибудь плащ. Если ты, Антис, можешь спать и на холоде, то она без теплой одежды замерзнет. И тебе нужно собрать для нее кое-какие овощи. Некоторые из растений имеют съедобные корни, можно также использовать ягоды, еще кое-что. Но я ведь раньше не имел дел с работниками, поэтому не знаю, что именно ей годится.

На следующий день Антис сказал:

— Мы добудем для тебя плащ таким же образом, как я добыл для себя. Пошли.

Они отправились обратно в Элхам. Спустя несколько часов Антис, когда они приблизились к возделанному полю, сделал предостерегающий жест.

— Посмотри вон туда, — прошептал он.

Там, куда он указывал, небольшая группа работников косила в поле какую-то сельскохозяйственную культуру — именно в том поле, через которое они бежали лишь сутки назад. Было ясно, что ответственный за него офицер не хотела, чтобы здесь в дальнейшем вытаптывали урожай.

С одной стороны поля стоял стражник, охранявший одежду, еду, питье и другой скарб. Он был вооружен копьем, щитом, а на голове красовался шлем. Но туловище никак не было защищено, потому что такая работа не считалась рискованной.

— Что мы будем делать? — спросила Ироедх.

— Ждать.

— Сколько времени?

— Целый день, если понадобится. Для того, чтобы завладеть всем этим добром, нужно запастись терпением.

Они молча залегли в кустах у подножия холма, и стали ждать удобного момента. Так прошло несколько часов. Наконец, стражника зевнула во весь рот и уселась на землю, прислонившись спиной к дереву.

Антис усмехнулся.

— Видишь, она заскучала? А теперь смотри внимательно!

В течение следующего часа они только и занимались тем, что наблюдали за стражницей.

Та пожевала от нечего делать травинку, зевнула еще несколько раз, и стала рассматривать какое-то насекомое, ползущее по камню.

— Сейчас уснет, — прокомментировал Антис.

Стражница растянулась на траве и стянула с головы шлем. С той стороны, где лежала в укрытии Ироедх, она выглядела как раздвоенный розовый овощ с ореховой скорлупой, покрывавшей один конец.

Антис приподнялся и, крадучись, стал пробираться к тому месту, где можно было поймать дичь. По пути он приподнял высохшую ветку — такую же длинную, как и он сам. С ее помощью он, преодолев границу поля, стал пробираться среди деревьев, Ироедх — за ним. Когда они немного отползли и, Ироедх, оглянувшись, увидела сквозь зелень листвы красную кожу стражницы, Антис поднял руку, призывая свою подругу остановиться. Он пробрался за большое дерево, и вышел из-за него с большой палкой, неся ее как копье, словно приготовившись к нападению. Подполз поближе к стражнице, и поддел палкой воротник одного из лежавших перед ней плащей.

Стражница зашевелилась, и что-то прошептала во сне.

Антис похолодел от испуга, но потом принялся за дело вновь. Он приподнял плащ с помощью кончика ветки, который послужил крючком. Затем прислонил ветку к дереву, свернул плащ и подмигнул Ироедх.

Она оглянулась вокруг в поисках путей к отступлению, и тут вдруг услышала какой-то шорох. Тут же с дерева свесилось что-то объемистое.

Сделав Антису предостерегающий жест, Ироедх осторожно двинулась между стволами деревьев. То, что ее напугало, оказалось большим мешком, который держался на ветке как на крюке. Она осторожно опустила его на землю. Внутри оказалась мука и пластина древесной коры с какой-то надписью, нацарапанной на ней.

Ироедх вернулась к тому месту, где оставила Антиса, с мешком в руках. Вместе они осторожно двинулись в путь, стараясь уйти незамеченными неприятелем. Когда были уже на безопасном расстоянии, по ту сторону холма, Антис спросил:

— А что это?

Ироедх сунула руку в мешок, и вытащила оттуда древесную кору. На ней виднелась надпись:

От того, кто остается, — тому, кто ушел:

Здесь, дорогой, есть что-то, что может пригодиться тебе когда-нибудь, если будешь испытывать трудности в поисках подходящей еды. Если окажешься среди бродяг, которые питаются мясом. Вспомни о том, кто любит тебя и восхищается тобою. Я думаю, из тебя получится замечательный иностранный служащий. И, независимо от того, существуют еще старые боги или нет, я молюсь им, чтобы они оберегали тебя. Если же ты упадешь духом, помни о том, что сказал старый Оракул Ледвида о двухголовой Королеве, которая скачет верхом на голубой лошади.

Прочитав это, Ироедх воскликнула:

— Вардх! Дорогое дитя!

Хотя послание это и не было подписано, она без труда догадалась, кто его написал. Горло ее сжало спазмами, и она разрыдалась.

Антис, пытаясь успокоить ее, сказал:

— Как однажды сказал Оракул, нет большей удачи, чем добрый друг. А теперь нам нужно отправляться в путь.

Взявшись за руки, они направились к пещере Умвуса. Ироедх насвистывала по пути «Песнь о Гелиаде».

Глава 7

Трутни-оборванцы

Когда, спустя пять дней, они приблизились в «Парижу», Антис выказал усиливающееся беспокойство. С еле сдерживаемым страхом спросил:

— А ты уверена, что эти чудища не съедят нас, а воздушный корабль не рухнет и не раздавит нас? Он выглядит каким-то неустойчивым.

Ироедх ответила успокаивающе:

— Уверена совершенно. А что случилось с моим героем, который с легкостью скрылся от погони, посланной из Элхама, показал чудеса храбрости? Неужели мужество покинуло тебя?

— Я хорошо знаю работников автини и всяких других местных тварей. Но лишь глупец будет ввязываться в те опасности, о которых не имеет ни малейшего понятия, — парировал Антис недовольным тоном.

Пока он говорил, Ироедх обдумывала следующую насмешку. Но потом решила ничего не говорить, чтобы не ссориться с другом. Конечно же, он проявил достаточно мужества и силы характера во время их пешего перехода в Глиид — этого вполне хватило бы на трех обычных трутней. К тому же, сама она во многом зависела от Антиса.

Наконец, они подошли к площадке, на которой стоял «Париж». Ироедх была весьма удивлена, увидев ряд колесниц, стоявших в том самом месте, где когда-то располагалась группа, руководимая Род. Рядышком стояло на привязи целое стадо животных, которых впрягали во время поездок в колесницы. За ними присматривал какой-то человек.

Ироедх, и следовавший за ней в нерешительности Антис, подошли к пастуху. Она спросила по-английски:

— Скажите, пожалуйста, где можно найти Доктора Блоча?

Ей мешал автинский акцент, который подразумевал шепелявость. Фразу пришлось повторить несколько раз, иначе ничего понять было невозможно.

— Он вон там, с другой стороны корабля, — объяснил, наконец, незнакомец.

Ироедх и Антис обошли корабль, и нашли, наконец, Блоча, Барб Дулак и еще одного человека, которые выполняли на земле какую-то работу. Оказалось, они распластали на земле какое-то мертвое животное, и потрошили его на части. Шкуру они сняли еще раньше, вывернули ее наизнанку, и теперь незнакомец совершал над ней какой-то обряд.

Блоч, тем временем, отделял от скелета мускулы и различные органы. Он прерывал свою работу буквально через каждые несколько секунд, чтобы дать указания Барб или попросить ее сделать набросок, а иногда и снимок останков. Иногда он бросал какой-нибудь орган в кувшин с бесцветной, но неприятно пахнувшей жидкостью. Их товарищ был весь вымазан в крови убитого животного и от него несло вонью.

Ироедх некоторое время наблюдала за всем этим священнодействием. Наконец, блок оглянулся и сказал, увидев ее:

— Привет. Это — Ироедх из Элхама, не так ли?

Ироедх была немного удивлена тем, что он запомнил ее. В ответ кивнула:

— Конечно. А это — Антис, он тоже из Элхама.

— Извините, что не могу пожать вам руки, — сказал Блоч, отряхивая окровавленные пальцы.

— Что он имеет в виду? — спросил Антис.

Чувствовалось, что в автинском языке Блоч преуспел:

— Это форма приветствия, принятая у нас. А что этот трутень делает так далеко от своего дома? А, я знаю! Он — один из тех, кого мы вызволили из темницы. А что произошло после этого?

Антис с достоинством ответил:

— Я у вас в долгу. В любое время просите сделать что-нибудь взамен.

Ироедх, рассказав о том, что случилось после похищения трутней, сказала:

— Мы направляемся в Ледвид к Оракулу. А вы не собирались туда пойти? Мне кажется, это могло бы вас заинтересовать.

— Какое совпадение! Лишь вчера работник из Йема, которую зовут Йаед, пришла сюда, чтобы сообщить нам, что Оракул приглашает нас к себе.

Ироедх сказала:

— Она — одна из жриц Оракула. Йем был разрушен арсууни, и она — одна из немногих, кто остался в живых из местной Общины. Так вы собираетесь туда?

— Да. Мы не добились доступа ни в одну Общину, и мы не можем больше оставаться здесь…

— Но почему? И куда вы решили направиться?

— «Париж» способен остановиться на каждом континенте вашей планеты, мы рассчитываем на десять или двенадцать остановок. Как я уже говорил, Барб хотелось бы — как это лучше сказать по-вашему — «отправиться в свадебное путешествие»?

После некоторых объяснений Ироедх поняла:

— Теперь вы ее официальный трутень! Мне хотелось бы кое о чем спросить вас в связи с этим…

Но Блоч возразил:

— Только не сейчас, пожалуйста. Когда она привыкнет к такой жизни, думаю, мы оба получим удовольствие от этого путешествия. Единственная трудность состоит в том, что мы не сможем взять с собой достаточное количество людей, чтобы до конца быть уверенными в собственной безопасности. Поэтому то, что вы оказались здесь, просто замечательно. Надеюсь, вы согласитесь составить нам компанию?

Ироедх улыбнулась:

— Конечно. А эта Йаед из Йема тоже здесь, в Глииде, и собирается отправиться в это путешествие?

— Да. Она где-то здесь поблизости.

— А кто-нибудь еще из автини приходил к вам на корабль после того, как мы уехали?

— Приходили несколько ваших соотечественников. Они прибыли из Кхвима просить нас быть арбитрами в споре с представителями соседней Общины. Но мы отправили их обратно.

— Отправили их обратно? Вы имеете в виду «выгнали»? Но почему?

— Нет. Я имею в виду, что мы отказали им в просьбе. Приходили и другие — видимо, из любопытства, чтобы посмотреть, что здесь происходит. Потом здесь появилось какое-то огромное чудище — один из арсуулов — вы называете их арсууни, не так ли? Так вот, он передал нам предупреждение Королевы Омферс из Тваара (мне кажется, это ваша Омвур из Тваарма), что если мы будем вмешиваться в их планы завоевания близлежащих земель, то они заколют нас своими копьями.

Блоча, казалось, эта угроза развеселила. Ироедх же удивила, хотя она и испытывала страх перед арсууни. Все-таки власть людей намного сильнее, они обладают неизмеримо большими возможностями! Если бы она только могла организовать против своих врагов экспедицию…

Вслух же она лишь спросила:

— А как вы собираетесь добираться до Ледвида?

— Так же, как и вы туда ехали — в колесницах. Разве вы их не видели? Мы купили их в Тхидхеме.

— Но зачем вам добираться таким образом, если вы можете долететь туда всего за несколько часов?

— По двум причинам. Во-первых, мы не знаем, есть ли в Ледвиде подходящее место для посадки вертолета, и во-вторых, мы сможем изучить вашу планету намного лучше, если будем ехать по поверхности, а не лететь над ней. К тому же, если мы отправимся в путешествие в повозках, то сможем по дороге познакомиться с обитателями планеты. Если же они увидят нас летящими на вертолете, то в страхе спрячутся и не выйдут из своих укрытий, пока мы не улетим. Именно такую картину мы наблюдали на других планетах.

— А что, если вы столкнетесь с какой-то серьезной опасностью или трудностями?

— Мы постоянно будем держать связь с «Парижем». Если возникнет такая необходимость, Кенг сможет прилететь и спасти нас.

Ироедх спросила:

— А как вы сможете поддерживать связь с кораблем, если будете находиться очень далеко от него?

Блоч улыбнулся.

— Это наш секрет. Кстати, а ты не знаешь, кто или что — Оракул? Йедх об этом не говорила.

— Нет, точно не знаю. Это живое существо, но я не уверена, это королева, работник или трутень. Даже не знаю, это — автини или арсууни. Оракул никогда не показывает свое лицо тем, кто к нему приходит. Так когда же мы отправимся в путь?

— Завтра утром, раз вы уже здесь. А Антис сумеет управлять повозкой?

Ироедх обменялась взглядами с Антисом, и он после этого сказал:

— Я не очень-то хорошо владею этим искусством, потому что трутней обычно этому не обучают. Но кое-чему меня научила Ироедх. Если вы не боитесь мне довериться, я не прочь попробовать.

На следующее утро, еще до рассвета, они распрягли пять повозок.

Йедх из Йема прибыла еще накануне вечером, с целым мешком только что собранной травы, которую особенно любили животные. Они чувствовали, что Йедх их балует, поэтому отвечали ей обожанием и готовностью выполнить любую ее команду. Она была тощим пожилым немногословным работником с морщинистым лицом. Цвет ее волос колебался от алого до бледно-розового.

Дорога вела вниз, к выходу из долины, делая зигзаги среди огромных валунов, разбросанных возле ущелья, с северной его стороны. День выдался спокойный, без происшествий. Ближе к заходу солнца они сделали привал. Блоч, вытащив из кармана какую-то маленькую плоскую коробочку и покрутив кнопки, что-то сказал прямо в нее.

Ироедх спросила его:

— Что вы делаете?

— Связываюсь с «Парижем».

— Неужели с помощью этого маленького приспособления действительно можно связаться с воздушным судном?

— Конечно. Хочешь сама поприветствовать Суббарау?

Ироедх с недоверием посмотрела на маленькую коробочку, и еле слышно произнесла:

— Привет, капитан Суббарау.

— Как поживаете, мадам Ироедх? — послышался в ответ гнусавый голос Суббарау.

Ироедх поспешно протянула коробочку Блочу. После того, как они поели и он раскурил свою трубку, Ироедх сказала Барб:

— Дорогая Бардилак, я бы хотела задать несколько вопросов относительно вас и Доктоблак. Сначала…

Услышав первый вопрос, Блоч протестующе замахал руками.

— Почему вы против моих расспросов?

— Потому что все это очень похоже на допрос, который когда-то изобрели люди. Неудобно спрашивать о личном, это противоречит нашим правилам.

— Тогда скажите, откуда вы знаете…

— Вы можете задавать мне вопросы в частном порядке.

Но тут заговорила Барб:

— Не подумай, что хочу сменить тему, но все же: что стало с книгой, которую я тебе дала, Ироедх?

— Я прочитала больше половины прежде, чем сбежала из Общины. Только для того, чтобы дочитать ее до конца, я не против туда вернуться.

— И до какого же места ты дошла?

— До того, где две дамы, Эльнора и Эдит, жаждут, чтобы трутень Филипп оплодотворил каждую из них. По крайней мере, мне кажется, что именно это хотел сказать автор. Хотя я в этом и не совсем уверена. Дело в том, что терранцы не говорят о размножении прямо, а используют тонкие намеки.

— Я могу рассказать тебе, что было дальше, — начала Барб, но Ироедх прервала ее:

— Пожалуйста, не надо! Я надеюсь когда-нибудь вернуть книгу.

Блоч поинтересовался, о какой книге шла речь. А когда узнал, взорвался от негодования:

— Боже мой! Вместо того, чтобы предложить ей Толстого, Бальзака, Хемингуэя или кого-нибудь еще из сотни великолепных романистов, ты предлагаешь ей прочитать худшее из терранской литературы — просто какой-то сентиментальный хлам!

Барб возмутилась:

— Вовсе нет! Ты судишь по себе, и совершенно не считаешься со вкусами других людей.

— А что такое «хлам»? — спросила Ироедх.

Но на нее никто уже не обращал внимания. Барб, разволновавшись, заговорила по-французски. Когда же Блоч тоже заговорил на этом языке, Ироедх перестала что бы то ни было понимать. Ее спутники размахивали руками и что-то гневно кричали друг другу. Но, в конце концов, стали извиняться и бросились обниматься и целоваться, делая странные для Ироедх прикосновения губами друг к другу. Они вновь заговорили по-английски, и в какой-то момент Ироедх уловила слово «любовь».

Тогда она обратилась к ним обоим:

— Похоже, любовь, как вы ее понимаете, играет большую роль в книге, которую дала мне Барб. Насколько я понимаю, люди гораздо больше ценят любовь друг к другу, чем любовь к своей Общине. Но если это действительно так, то как же ваши Общины могут нормально существовать?

Блоч, попыхивая трубкой, изрек:

— А во многих из них не так уж все и хорошо. Но у нас тоже бывают приятные моменты.

Его мысль продолжила Барб:

— Но ты не думай, мы все-таки любим свои Общины. Кроме Уинстона, я люблю мой родной город Женеву и свою страну — Гельвецию…

Блоч пояснил:

— Но это не совсем одно и то же. Есть лингвистические нюансы. В родном языке Барб, например, словом «любовь» называют все возвышенное. В английском же это слово употребляется для обозначения такого чувства, которое мы испытываем с Барб друг к другу. Но у нас есть и слово «нравиться» — оно отражает более спокойные эмоции…

Но тут Барб прервала его:

— Только не говори мне, что тебе лишь нравится твоя страна, и особенно место, где родился и вырос! Я не раз слышала от тебя восторженные отзывы о Соединенных Штатах Америки, в особенности, о Пенсильвании.

Блоч, попыхивая трубкой, признался:

— Что ж, верно. В нашем языке есть не менее шести слов, которые выражают разнообразные оттенки любви. Есть любовь к супругу, к родителям и детям, к близким друзьям и родственникам, к тому месту, где живешь, к делу, которому служишь и так далее.

Барб возразила:

— Только не пытайся убедить меня, дорогой Уинстон, что тебе просто нравится твоя работа! Я часто думаю, что ты любишь ее гораздо больше, чем меня.

— Но это совершенно разные понятия! Ироедх, для тебя, я думаю, любовь к твоей Общине — превыше всего?!

— Да, конечно, это так.

Блоч сказал:

— Когда-то на нашей планете существовала секта, которую называли коммунистической. Входящие в нее люди верили, что чувство к своей Общине должно быть превыше всего. Но их коллективистская любовь подразумевала такую фанатичную ненависть ко всем инакомыслящим и непреклонное стремление навязать свою систему всему миру, что нам пришлось свергнуть их. Однако, я думаю, твой случай — особый — из-за отчуждения от родной Общины.

Ироедх кивнула:

— Да. Мне неловко признаться, но я действительно не знаю, кого люблю больше — Общину или Антиса.

И тут подал голос ее друг:

— Мне же все совершенно ясно: Я люблю Ироедх больше всего на свете, и проклинаю Общину! Только покинув ее, почувствовал себя свободным. До этого был просто животным, которым понукали все, кому не лень!

Ироедх посмотрела на него с благодарностью:

— Спасибо тебе, Антис. Но я не думаю, что мы когда-нибудь будем любить друг друга так, как это понимают люди. Ведь они подразумевают не только чувства, но и сексуальную связь.

— А в вашем случае это невозможно? — спросила Барб.

— Конечно, я ведь среднего рода. Но даже если я никогда не вернусь в Элхам, все равно всегда буду любить Антиса и, возможно, родные места.

Блоч кивнул в знак согласия, и спросил Антиса:

— А ты никогда не испытывал чувства любви к своей Королеве, когда…?

— Когда был с ней близок? Но ведь для меня это только работа! Хотя не могу сказать, что старая Интар мне совсем не нравилась, она вовсе не была плохой. Жаль, конечно, что между мной и Ироедх не может быть интимных отношений. Но, чем больше я слушаю вас, людей, тем больше думаю о том, что наша с ней любовь и без этого всегда будет прекрасной.

Барб задумалась о том, что ее спутники никогда не смогут пережить всю ту гамму возвышенных чувств, которую испытывают влюбленные друг в друга люди. Повернувшись к Йедх, она сказала:

— Ты все время молчишь. Сама-то любишь кого-нибудь или что-нибудь?

Бросив осуждающий взгляд в сторону Ироедх, она сказала:

— Как любой нормальный работник, я любила мою Общину. Когда же ее разрушили, у меня ничего не осталось. Действительно ничего. Единственные, кого я сейчас люблю, это животные; поэтому собираю для них корм и храню его в Ледвиде.

— А какие чувства ты испытываешь к жрецам? — спросила Ироедх.

Йедх лишь пожала плечами.

— Они собрались из многих Общин, но сами по себе не образуют отдельную Общину. Многие из них мне действительно нравятся, но чувства к ним несопоставимы с тем чувством, которое я испытывала к своей Общине. Здесь примерно та же разница, что между словами «любить» и «нравиться», о которой нам рассказывал сегодня Доктоблак.

Блоч, между тем, спросил ее:

— А как насчет самого или самой — Оракула? Он, она или оно вызывает чувство любви?

— Нам непозволительно осуждать Оракула. Однако, могу сказать, что это — не мужчина и не женщина в обычном понимании. И позвольте дать всем вам совет: любите как можно больше явлений и людей. Тогда вы не будете такими опустошенными, когда потеряете одного из них. Меня всегда успокаивает это мудрое изречение:

«Когда последнее солнце садится, и звезды становятся холодными,

И одноглазая Королева высиживает последнее яйцо,

Тогда вместо старой жизни, которая уходит,

На Нионде появляется новая».

Блоч с сомнением покачал головой.

— Но это слабое утешение. Как и многие стихи Оракула, это полно неясных намеков, и ни о чем особенном не говорит. Впрочем, кто я такой, чтобы портить тебе настроение?

Когда Ироедх и Антис расстелили надувные матрасы и легли, взявшись за руки, чтобы согреться, спать, Блоч подошел к ним и сказал тихонько сам себе:

— Может быть вы, словно дети, и не можете познать ту любовь, которая присуща взрослым людям. Но, судя по всему, вам и так хорошо вместе.

За три дня путешествия не произошло ничего необычного. Лишь дождь немного его разнообразил. Ироедх, не чувствуя себя больше связанной обязательствами перед Общиной, многое поведала Блочу об истории и культуре автини. Барб внимательно ее слушала и стенографировала.

Блоч сказал задумчиво:

— Мне бы хотелось побывать в этом разрушенной городе — Кхинаме. Как ты думаешь, жители Элхама попытаются схватить нас, если мы отправимся туда?

Ироедх успокоила его:

— Они знают о том, что у вас есть ружья. Возможно, им и не понравится этот визит, но не думаю, что они предпримут какие-нибудь решительные действия.

— Тогда давайте отправимся туда. Стойте-ка, а что это впереди?

«Это» было грудой бревен и камней высотой по пояс взрослому человеку, которая перегораживала дорогу. Ироедх заметила блеск меди, и тут же крикнула:

— Это бандиты! Доставайте ружье, Доктоблак!

Блок крикнул «Тпру-у-у!» животному, которое тут же послушно остановилось. Нервно оглянулся вокруг, приложил к плечу приклад ружья, и сказал:

— Как вы думаете — ух! — может, нам развернуть колесницы и бежать?

Антис, стремительно достав мачете, мрачно сказал:

— Слишком поздно. Обернитесь назад!

Толпа трутней-автини бежала прямо к ним откуда-то сзади. Один из них остановился, прицелившись из лука. В толпе виднелись два-три щита и шлема, одна кираса. Но у остальных разбойников были только копья, а у одного — лук.

Антис ободряюще улыбнулся Ироедх, и со свистом рассек своим оружием воздух.

— Если Доктоблак убьет тех, кто вооружен, мы сможем забрать их оружие…

Йедх из Йема громко выкрикнула:

— Жрица Оракула Ледвида! Я требую неприкосновенности…

Вжжик! — просвистела стрела, выпущенная лучником. Йедх и Антис тут же умолкли.

— Они и впереди! — воскликнула Йедх.

Впереди на дороге действительно показалась еще одна толпа бандитов.

Ироедх, тоже выхватив клинок, крикнула:

— Давай-ка сюда, Антис! Нам надо держаться вместе. Пусть люди сами разберутся с этими бандитами! Как только они подойдут ближе…

Крак! Перепонки в ушах у Ироедх чуть не лопнули от шума выстрела, который сделала Барб. Маленькая храбрая женщина бросилась прямо к бандитам, нацелив дуло в их гущу. Предводитель трутней после ее выстрела закачался, и рухнул бездыханным на дорогу.

Так-так-так-так! — одну за другой выплевывало пули ружье Блоча, эхом повторяя выстрелы пистолета. Затем оба орудия выстрелили вместе. Одно из животных в страхе перевернуло колесницу, в которую было впряжено. Весь этот шум заставил Ироедх содрогнуться, и она в ужасе закрыла глаза. Хотя она и была опытным солдатом в своей Общине, выстрелы поразили ее не меньше, чем первый полет на вертолете.

Так-так-так! Крак!

Когда Ироедх вновь открыла глаза, то увидела, что бандиты, находившиеся у них в тылу, бросились в лес в поисках спасенья. Но двое или трое из них остались лежать на дороге. Те, что были впереди, тоже бросились врассыпную. Трое лежали неподвижно. Последний из беглецов пытался вскарабкаться на груду бревен и камней, и уже, оказавшись наверху, оглянулся. Блоч поднял ружье, прицелился, и вот уже трутень взлетел в воздух, а затем шлепнулся на дорогу по ту сторону баррикады.

Испуганные животные, казалось, вот-вот понесут, и Йедх всячески пыталась успокоить их разговорами. Ироедх помотала головой из стороны в стороны, чтобы унять головокружение.

Антис с печалью в голосе сказал:

— Какая короткая схватка! У меня так никогда и не было шанса показать, на что я способен.

Йедх повернулась к своим спутникам:

— Друзья! Я могу понять желание бандитов атаковать вас, но нападение на жрицу Оракула — неслыханное дело. Это, должно быть, банда Витхиаса; он — единственный из главарей бандитов, кто способен отважиться на такую жестокость.

— Ты ранен, дорогой? — спросила Барб у мужа.

Лицо Блоча было все в полу, словно после утомительного бега. Но он, приводя в порядок ружье, спокойно сказал:

— Нет-нет, просто немного переволновался. Сейчас все пройдет.

Антис, осмотрев место недавней схватки и мертвых врагов, воскликнул:

— Великий Эунмар! Волшебное оружие истребило их. Кое у кого не осталось даже головы.

Блоч скомандовал:

— Давайте-ка приведем в порядок колесницу и расчистим дорогу от всякого хлама.

Антис сорвал шлем с одного из мертвецов, и одел его себе на голову.

— Подождите, дайте разобраться с доспехами. Этот шлем мне немного великоват, но если одевать с подкладкой, то подойдет. Вещь хорошая, узнаю работу Умвуса. Жаль, что Бардилак продырявила латы, но я их подправлю камнем, а потом отдам починить кузнецу.

Ироедх сказала:

— Зачем тебе все эти тяжелые вещи? Ведь терранское оружие с легкостью может их продырявить.

— Но, возможно, терранцы не всегда будут на нашей стороне. Примерь-ка этот шлем. А теперь посмотри сюда: ну чем я не воин из древнего эпоса?

Антис, облаченный в кирасу и шлем, с гордостью наступил на копье одного из мертвых трутней. Ироедх подумала, что он действительно выглядит впечатляюще. А Барб как-то странно засопела и закрыла рот руками.

— Что случилось? — спросил Антис.

— Мне в нос попал пух. Ты выглядишь очень впечатляюще, Антис; но под кирасой у тебя будет что-нибудь, что сможет защитить в бою?

Антис мрачно спросил:

— Вы имеете в виду специальную юбку для боя? Но никто из наших недавних врагов не носил такое обмундирование. Впрочем, я попытаюсь достать ее при случае.

Он помог Блочу поднять перевернутую колесницу и убрать с дороги баррикаду. Ироедх была изумлена, увидев, с какой легкостью он поднял бревна и отшвырнул их в сторону.

— Какой же ты стал сильный! — сказала она восхищенно.

— Жизнь сделала меня таким. — Усмехнувшись, Антис поднял камень, который, как показалось Ироедх, не смогли бы поднять и два работника вместе. Затем резко толкнул его на высоту груди — так, что напряглись мощные мускулы, и с силой швырнул в лесную чащу.

— Не пускай нам пыль в глаза, иначе поранишься, — усмехнулся Блоч.

Антис обернулся, чтобы ответить ему какой-то резкостью, но в этот момент раздался свист, и в каких-нибудь нескольких дюймах от лица Барб пролетела стрела.

Выхватив пистолет, она крикнула:

— Они опять атакуют нас! Ироедх, ты не видела, откуда ее выпустили?

Барб тыкала дулом пистолета то туда, то сюда, но из леса не раздалось больше ни звука.

Ироедх покачала головой.

— Нет, не видела. Доктоблак, идите-ка сюда, и прикройте нас ружьем. А я помогу Антису.

— Но это — не женская работа, — пробормотал Блоч.

Барб резко оборвала его.

— Делай, что она говорит! У нее больше здравого смысла, чем у тебя!

— Хорошо… хорошо, — Блоч выглядел взволнованным. Он залез на колесницу, и начал с помощью ружья разбирать хлам — сначала с одной стороны, потом с другой. Ироедх вздохнула, и тоже принялась оттаскивать в сторону бревна.

Вжи-и-и-к! — прозвенела в воздухе стрела, и с силой вонзилась в грудь Блоча.

Блоч зашатался, почти выпав из повозки, но все же сумел выстрелить в сторону леса, откуда была пущена стрела. Антис и Ироедх к этому времени уже оттащили от дороги последнее бревно. Они обернулись на крик Барб. Она тут же выстрелила несколько раз наугад из пистолета, и бросилась к Блочу, чтобы поддержать его.

Ироедх бросилась за ней. Блоч все еще стоял в повозке и, казалось, пытался высвободиться из объятий Барб, хотя стрела все еще торчала у него в груди.

— Я же тебе говорю, со мной все в порядке! Возвращайся в свою повозку и отстань от меня!

— Ты жив? Тебя сильно ранило? — сквозь слезы спрашивала Барб.

— Да у меня нет ни единой царапины! Мы поедем вперед или повернем обратно? Я бы вернулся обратно…

Барб покачала головой:

— И это, когда мы уже проделали три четверти пути? У тебя помутился рассудок, дорогой. Конечно же, мы поедем вперед!

— Ладно, едем куда угодно, только побыстрее! Эй вы, двое, а ну-ка, забирайтесь в свои повозки!

Ироедх и Антис тут же вскочили в повозки и схватились за хлысты. Животные, уставшие от долгого ожидания и возбужденные от стрельбы, понеслись вскачь. Повозки, раскачиваясь из стороны в сторону, неслись за ними, переезжая мертвых трутней. Теперь они уже не страшны. Правда, Ироедх показалось, что со стороны леса слышны выстрелы. Но даже если это было и так, то их преследователи опоздали.

Йедх подала голос из последней повозки:

— Давайте-ка поторапливаться. Витхиас очень настойчивый. Он может броситься за нами в погоню.

Ироедх обернулась к Блочу:

— Как вы себя чувствуете? Люди неуязвимы, или вы носите под одеждой кольчугу?

Блоч вытащил из груди стрелу и бросил ее на дорогу.

— Она вонзилась прямо в этот проклятый радиопередатчик. Если он сломался, то последствия могут быть очень серьезными… Я не знал, что автини используют стрелы.

Ироедх пояснила:

— Обычно мы пользуемся ими только на охоте, потому что стрелы не пробивают броню. Трутни увидели, что мы не защищены ею, вот и направили против нас свои охотничьи луки.

Барб с сомнением в голосе сказала:

— Мне кажется, настоящая терранская стрела легко пробьет медную броню, по крайней мере, если будет выпущена с близкого расстояния.

Блоч возразил:

— Возможно, на этом континенте нет хороших сортов дерева.

Ироедх погрузилась в грезы. В них она видела свои переговоры с представителями Общины Кхвейма, специализирующейся на морской торговле, о получении ценных пород дерева, прибывших с другого континента, которое может принести пользу Элхаму.

Но потом она вспомнила, что война с арсууни закончилась задолго до того, как Ироедх могла получить пользу от подобной сделки. Кроме того, она была изгнана из Элхама, и находилась в положении «сироты», подобно Йедх. Мысль об отрыве от Общины привела ее в удрученное состояние. Если кто-то другой на ее месте мог найти для успокоения супругу или супруга, то она, из-за того, что была среднего рода, не могла довольствоваться даже этим…

Путники миновали перекресток, откуда дорога сворачивала к Кхвейму, и дымящийся вдали конус горы Висгад. Над головой проплывали едва видимые после заката солнца облака. Животные, тащившие повозки, пыхтели и пошатывались от усталости. Блоч стал настаивать на том, что им необходимо разбить лагерь в стороне от дороги, чтобы как следует отдохнуть. Пришлось кружить среди кустов и деревьев, пока не нашли удобную поляну на каменистом склоне холма. Оттуда хорошо просматривались окрестности, самих же путешественников невозможно было увидеть с дороги.

Блоч достал из нагрудного кармана радиоприемник и, заглянув внутрь, стал исследовать, направив на него свет какого-то терранского приспособления (маленького цилиндра, светящегося на конце). Затем со злостью отбросил его в сторону и сказал:

— Теперь от него никакого проку. Впрочем, кое в чем оно нам поможет. Потому что если Суббарау не получит от меня вечером сообщения, он пошлет Кенга искать нас. Но он не сможет найти нас на дороге… Эй, Антис! Прекрати музицировать!

Антис, с увлечением игравший на флейте, тут же умолк.

Блоч, повернувшись к Йедх, спросил, насколько, по ее мнению, путники могут чувствовать себя в безопасности на этой поляне.

— Не очень-то я уверена, что нам не грозит опасность. Ведь до горы Висгад совсем недалеко, и если наши враги отправятся сюда вечером, то к утру они будут здесь, — сказала она.

— Тогда нам следует покинуть это место еще до наступления утра. Как далеко отсюда Ледвид?

— Если мы выедем отсюда на рассвете и будем ехать, не мешкая, то доберемся туда к полуночи.

— Насколько это заденет Витхиаса, если ему придется атаковать Оракула?

Йедх колебалась, прежде чем ответить. Наконец, она сказала:

— Если бы вы спросили меня об этом вчера, я бы сказала, что сама эта мысль — абсурдна. Все наше окружение трепещет перед Оракулом, по крайней мере, уважает его за практические достижения. Работники всех Общин, даже те, кто находится в состоянии войны друг с другом, мирно встречаются перед ним. Это касается даже арсууни. Они обмениваются новостями и угощают чем-нибудь вкусным своих соседей. Теперь, однако, Витхиас (если он — это действительно он), перестал уважать мой иммунитет. И я не уверена, что он будет уважать его в дальнейшем.

Блоч сказал, привязав какую-то трубку к ружью:

— В любом случае, мы усилим охрану нашего лагеря. Барб и я будем по очереди дежурить вместе с одним из вас, автини.

Ироедх спросила:

— А что это вы привязали к ружью?

— Эта вещь позволит нам ночью видеть так же хорошо, как и днем. А теперь помоги-ка мне сложить вещи, и мы приляжем отдохнуть.

Ироедх дежурила вместе с Барб. Та сказала ей с печалью в голосе:

— Здесь такие темные ночи! Не думаю, что смогла бы жить на Ормазде, ведь здесь нет луны.

Здесь действительно было темно ночью, отметила про себя Ироедх. Но она никогда не видела луны, поэтому не могла сравнить свой собственный мир ночью с каким-нибудь другим. Кругом не было слышно ни звука, кроме храпа Уинстона Блоча и чириканья и гуденья насекомых.

Ироедх шагала туда-сюда, поворачивая голову в разные стороны, и давая возможность своим маленьким круглым ушкам уловить едва слышный звук. В какой-то миг она могла поклясться Гвууром, что услышала слабый шум — металл лязгнул о металл.

Барб испуганно спросила:

— Ироедх, что это?

— Тихо. Кто-то идет сюда.

— Давай разбудим остальных… — едва успела сказать Барб, как кто-то крикнул:

— Да здравствует Витхиас!

Вслед за этим со всех сторон послышались крики:

— Да здравствует Витхиас! Да здравствует Витхиас! — Из кустарников, окружавших поляну, показались крупные фигуры незнакомцев.

Барб остановилась на полпути к тому месту, где лежал Блоч, и прицелилась из ружья. Ироедх тут же выхватила из-под полы мачете.

— Они наступают на нас со всех сторон! — выкрикнула Ироедх, увидев своими расширенными зрачками массу наступавших на лагерь врагов.

Так-так-так-так! — заработало ружье. В наступившей после грохота тишине Ироедх услышала какие-то странные звуки, и обернулась на них. К лагерю пробирались трое трутней-оборванцев, держа копья наперевес. Ироедх тут же выступила вперед, приготовившись броситься в атаку. Хотя силы были явно неравные, и ее жизнь могла оборваться в ту же минуту.

Крак! — раздался выстрел из пистолета — оттуда, где лежал Блоч. Потом еще один. Блоч уже вскочил на ноги, выхватил ружье из рук Барб, и выстрелил из него. Ироедх увидела, как наступавшие отпрянули в сторону леса. Кто-то из них упал, некоторые бросились наутек.

Блоч зарядил ружье обоймой патронов, затем, посмотрел в прицел, поводил ружьем туда-сюда.

— Они быстро поняли, что я могу взять их под прицел. Не видно никого, кроме трупов.

Вокруг лагеря шум стал более явственным. Враги окружали путешественников, даже не пытаясь скрыть свое приближение. Тут и там были слышны обрывки разговоров, кто-то стонал от боли.

Антис и Йедх приготовились к схватке, держа наготове оружие. Но в темноте они то и дело спотыкались о сложенные в кучу вещи.

— Не думаю, что они попытаются повторить атаку, — сказал Блоч.

Но Йедх возразила со вздохом:

— Витхиас очень упрямый. Эти вояки боятся его гораздо больше, чем вашего волшебного оружия.

— Так-то оно так, но сможет ли он заставить их броситься в атаку, если они сами не захотят этого?.. Что это?

Что-то явно случилось у подножия холма, только Ироедх не могла понять, что именно. Слышны были удары, какой-то звон, шаги.

Йедх испуганно закричала:

— Они запрягают наших животных! Уедут с ними на повозках!

Блоч чертыхнулся и растерянно спросил:

— Что же нам делать?

Антис точил сталь своего клинка с помощью точильного камня. Подумав немного, он посоветовал:

— Вы можете выстрелить в то место, где находится упряжь. Возможно, это остановит их.

— Но так я могу убить животных! А без них нам будет так же плохо, как если эти бандиты уведут их.

— Тогда вы можете отправиться вниз с ружьем и атаковать их с близкого расстояния.

— Да? Я не могу… ведь я плохо вижу в темноте, а этих бандитов, видимо, сотни…

— Так вы боитесь? Хорошо, тогда я пойду к ним — с одним лишь мачете! Я покажу…

— Они уезжают! — закричала Йедх.

Послышался свист хлыстов, крики, стук колес отъезжавших повозок.

Блоч взревел от гнева:

— Слишком поздно. Мы оказались в очень затруднительном положении! Ведь наша амуниция и еда были в этих повозках.

— И моя мука, — с горечью сказала Ироедх.

— И мои записи, — добавила Барб.

Вдруг Блоча осенило:

— Йедх, ты ведь говоришь на их диалекте. Спроси, чего они хотят.

Йедх встала во весь рост и закричала:

— Витхиас из Хавардема!

Ей пришлось прокричать это несколько раз. Наконец, в ответ послышался голос главаря:

— Я слушаю.

— Чего ты хочешь от нас?

— Мы хотим получить у терранцев волшебное оружие. Если они нам его отдадут, мы вас отпустим с миром.

Когда эти слова были переведены, Блоч спросил:

— Можно ли доверять этому Витхиасу?

— Думаю, нет. Ведь он непочтительно обращается со жрицей Оракула.

Блоч колебался, нервно сжимая суставы пальцев. Наконец сказал:

— Ответь ему отказом. Я не смогу смотреть в глаза Суббарау, если позволю этим бандитам украсть наши ружья.

Йедх отказала Витхиасу. В темноте началось какое-то движение, и затем послышался свист выпущенной из лука стрелы.

Блоч крикнул своим товарищам:

— Быстро прячьтесь среди вещей!

Послышался свист еще нескольких стрел; одна из них со звоном ударилась о поклажу путников.

— Вы не можете рассмотреть никого из них в ваш волшебный окуляр? — спросил Антис.

Блоч, который пытался сделать именно это, воскликнул:

— Не так хорошо, чтобы без промаха выстрелить. Лучников плохо видно, они находятся за гребнем холма.

Ироедх сказала:

— В этом случае они, возможно, и не попадут в нас.

— Может, и так. Но все же, пригнись.

Антис спросил:

— А почему бы вам не выползти отсюда, и не атаковать их? Если вы появитесь с этим оружием в их рядах, то сможете убить бандитов.

— Даже не знаю… А сколько их, Йедх?

— Если здесь собралась вся банда, то их более двухсот, — сказала жрица.

Стрелы продолжали падать совсем рядом с путниками.

Блоч сказал:

— С тех пор, как они захватили наши повозки, у меня осталось где-то от восьмидесяти до ста патронов для винтовки, плюс двадцать или тридцать для пистолета Барб. Мы можем потратить их за считанные минуты, поэтому нужно считать каждый выстрел. А ведь в действительности патронов нам нужно намного больше.

Ироедх показалось, что Блоч оправдывается перед товарищами за то, что боится подойти ближе к бандитам. Антис, между тем, продолжал настаивать:

— Если вы убьете нескольких, остальные обратятся в бегство. Я пойду с вами и возьму свой мачете…

Йедх пронзительно вскрикнула и стала задыхаться. Ироедх, прикрыв спину щитом, подползла к жрице и увидела, что у нее между ребрами торчит стрела. Йедх прошептала:

— Если бы мне только довелось еще раз испытать настоящую любовь…

Ее голова поникла. Ироедх сказала:

— Она мертва, бедняжка. Доктаблак, я согласна с Антисом — нет никакого смысла оставаться здесь до конца ночи под дождем из стрел.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Блоч.

— Я сомневаюсь, что они окружили нас плотным кольцом. Если мы возьмем с собой лишь то, что нам действительно нужно, и спокойно попытаемся выйти из окружения, бандиты, возможно, даже не заметят этого.

— Даже не знаю, — засомневался Блоч.

— Она говорит дело, — подала голос Барб.

— Мне ненавистна мысль, что нам придется бежать, — начал было Антис, но Барб прервала его:

— Мы можем уйти с дороги, и пойти совсем не в ту сторону, как ожидают бандиты. Сделаем большой круг, и вернемся на дорогу, но на несколько километров севернее этого места. Это будем совсем недалеко от Ледвида.

Стрелы продолжали падать совсем близко.

После некоторого раздумья Блоч сказал:

— Хорошо. Давайте каждый возьмет с собой то, что действительно необходимо. Мы с Барб пойдем с ружьями впереди, а вы, двое автини, понесете наш скарб.

Антис возразил:

— Так дело не пойдет. Если вы вдруг выстрелите, враги поймут, что случилось. Лучше вы несите вещи; мы с Ироедх пойдем впереди, и… — он сделал рубящий жест рукой, словно не принимал никаких возражений.

Ироедх нащупала в темноте часть своего имущества. Единственная потеря, о которой она сожалела, это была мука. Ведь без нее ей, возможно, придется голодать. Ироедх сложила свои пожитки в плащ, и связала концы в тугой узел, как это делал Антис.

Блоч спросил:

— Ну, как, все готовы? Тогда идем, только спокойно!

Низко пригибаясь к земле, путники двинулись гуськом прочь от дороги, оставив за спиной баррикаду из сваленных в кучу вещей.

Глава 8

Королевское желе

Антис вел своих спутников вперед. В одной руке он держал перед собой щит, в другой мачете. Ироедх шла за ним, глядя вперед из-за его плеча. У них за спиной на территорию опустевшего лагеря продолжали падать стрелы. Вокруг стрекотали в ночной тиши насекомые. Было слышно, как вдали о чем-то говорят и передвигаются бандиты.

Путники уходили все дальше от дороги, поднимаясь на холм. Ироедх слышала тяжелое дыхание терранцев у себя за спиной; принимая во внимание их поклажу, это было неудивительно.

Антис повернул голову в сторону и тихонько свистнул. Ироедх пригнулась ниже к земле, и стала двигаться более осторожно. Пальцами она еще крепче обхватила рукоятку кинжала.

Прямо перед ними послышался чей-то голос:

— Кто здесь?..

В темноте показалась чья-то фигура. Антис наклонился вперед и сделал выпад. Ироедх прыгнула к нему, стараясь оказаться рядом, и тоже нанесла удар по противнику. Она почувствовала, как сталь вошла в невидимую мишень.

Противник, еле видимый в темноте, зашатался. Когда к ним подбежал Блоч, с ружьем наготове, нападавший был уже мертв.

— Пойдемте, — пробормотал Антис.

Они прошли через вершину холма, и спустились с другой его стороны. У подножия густо росли деревья, поэтому путникам пришлось двигаться медленно и осторожно, чтобы не запутаться в корневищах.

Блоч спросил:

— Антис, ты уверен, что мы идем в нужном направлении? Может, ты опять приведешь нас к этому же месту?

— Не уверен. Но я стараюсь идти так, чтобы враги оставались у нас за спиной.

Блоч проворчал:

— Надеюсь, мы скоро выберемся из этих зарослей, и я смогу увидеть тебя, как следует. Тогда же и выяснится, в правильном мы идем направлении или нет.

Путники двинулись дальше, но без особой надежды на успех. Со всех сторон их обступала кромешная тьма, и различить в ней хоть что-нибудь можно было не дальше, чем на несколько метров. Спустя некоторое время у них появился новый план. Блоч вел наблюдение за окружающей местностью через подзорную трубу, в то время как остальные продвигались вперед, следуя его инструкциям. Лишь несколько позже он присоединился к своим спутникам.

Когда заросли становились особенно непроходимыми, Ироедх или Антис шли впереди группы и прокладывали путь с помощью мачете, а остальные находились рядом. Вскоре Ироедх поняла, что бронзовая ручка орудия вовсе не так хорошо удерживала лезвие, как стальная. Через пару часов от нее было не больше проку, чем если бы она била по кустам дубинкой.

Они все еще устало пробирались вперед, когда вдруг над верхушками деревьев стало светать. Ироедх не могла припомнить, чтобы она когда-то раньше так сильно уставала; задачи, которые ставились перед ней Общиной, иногда бывали сложными, но все было настолько хорошо организовано, что работников никогда не доводили до изнеможения.

На рассвете они вышли, наконец, из зарослей и увидела, как у подножия холма, прямо на берегу реки, поднимаются голые рифы. Путники стали карабкаться вверх, минуя риф за рифом, пока не добрались до вершины холма. Там они почувствовали, что еле волокут ноги, и сели отдохнуть.

Блоч спросил:

— Есть ли у нас что-нибудь перекусить?

Антис развязал узлы плаща.

— У нас тут осталось три нераспечатанных коробки, которые были в повозках. Я взял их с собой. Думаю, в них маслянистое мясо, которое вы употребляете в пищу. — Он протянул товарищам три жестяные коробки с рыбными консервами.

Барб спросила:

— А как же бедная Ироедх?

Блоч пожал плечами.

— Если она хочет попробовать нашу рыбу, милости просим. Если нет, то… А в этих лесах есть какая-нибудь пища, подходящая для нее?

Он открыл одну из коробок.

Антис сказал:

— Здесь не так-то легко выжить. Если бы у меня было ваше ружье, и я знал, как им пользоваться, я бы подстрелил какого-нибудь зверя. Но для нее… я не знаю, что здесь может быть подходящее.

— Я уже пыталась что-нибудь найти. Некоторые съедобные ягоды и зерна, которые есть недалеко от Элхама, думаю, вряд ли можно найти здесь, далеко на севере. Но я не хочу никакой рыбы, спасибо. Если мы вернемся обратно на дорогу, думаю, я смогу продержаться, пока доберемся до Ледвида, — отозвалась Ироедх.

— Если только мы сможем найти дорогу. А ну-ка, Уинстон, достань карту и компас, — сказала Барб.

Блоч достал из рюкзака карту и развернул ее, потом начал искать компас. Он перерыл весь рюкзак, потом карманы, но так ничего и не нашел. Лицо у него стало озабоченным, и он прошептал:

— Но ведь он у меня был…

Антис спросил:

— Вы ищете ту маленькую круглую светящуюся вещицу, с помощью которой ночью рассматривали карту? Вы положили ее на землю; возможно, там ее и забыли.

Блоч опять перевернул все вверх дном, затем воскликнул:

— Мне жаль до слез! Барб, почему же ты не напомнила мне взять его с собой? Ведь это твоя обязанность — следить за тем, чтобы я не терял вещи…

— А вот и нет! В прошлый раз, когда я напомнила тебе о чем-то подобном, ты просто накричал на меня!

Барб повернулась к Ироедх и с обидой в голосе сказала:

— Что за странная черта у терранских мужчин! Когда они делают что-нибудь глупое, то всегда обвиняют в этом своих жен!

Блоч хмыкнул в ответ:

— Мы оказались в затруднительном положении. Если бы светило солнце, я бы смог по часам определить, где север. Если бы у нас было радио, я бы узнал, на каком расстоянии мы находимся от «Парижа». Но при сложившихся обстоятельствах я совершенно не представляю, куда нам идти.

Ироедх уточнила:

— Но ведь у вас есть карта, не так ли?

Он протянул ее своим товарищам:

— Да, но вы только посмотрите на нее! Это карта, которая показывает путь из Глиида в Ледвид, и составлена она на основе фотографий, которые сделал Кенг с воздуха. Все, что на ней изображено, это дороги, ручьи и пара Общин; остальное же — только лес. На ней нет никаких указаний, которые могли бы помочь узнать, где мы находимся. Все, что я могу сказать — мы где-то к востоку от главной дороги.

Антис осторожно спросил:

— Как вы думаете, если мы найдем какой-нибудь ручей, может, нам пойти вниз по течению?

— Смотрите! — сказала вдруг резко Барб.

Через долину, простиравшуюся перед ними, на вершине расположенного напротив холма, показались какие-то фигуры. Они то появлялись, то исчезали из виду среди густой растительности. Хотя они и были слишком далеко, чтобы определить, кто это, Ироедх увидела, что они несут копья.

Антис предложил:

— Давайте побежим навстречу!

Но Блоч возразил:

— Нет! Нам надо сидеть совершенно тихо. Если мы не будем двигаться, возможно, они и не заметят нас.

Путники так и сидели в укрытии, застыв от страха, пока первая группа трутней не исчезла из вида, а вторая не показалась на гребне холма.

Барб сказала:

— Думаю, первая группа дойдет до нас прежде, чем последние спустятся с холма.

Ироедх вскрикнула:

— Мне кажется, они видят нас!

Среди приближающихся трутней началась суета. Они что-то кричали и размахивали руками. Некоторые из них бросились бежать.

Блоч взревел от негодования:

— Немедленно уходим! Прекрати рубить кусты, Антис; ведь по образовавшейся тропе им будет легче преследовать нас!

Они тут же вскочили на ноги и бросились наутек в лес.

— Интересно… как они… нашли нас… на этот раз? — тяжело дыша, проговорила Барб.

Антис пояснил:

— Они много охотятся… исследуют землю, ищут следы. А ведь мы… вырубили много… кустов.

Ироедх пыталась отдышаться, чувствуя, что ослабла от голода. Они бежали, когда это позволяла местность, местами, когда растительность становилась гуще, переходили на быстрый шаг. Так они шли и шли, не обращая особого внимания на то, в каком направлении движутся. Иногда их маленькую группу вел Блоч, иногда Антис. Делали все для того, чтобы увеличить расстояние между собой и шайкой разбойников.

Ироедх сбросила с себя шлем с пряжкой (которые сняла с мертвого трутня за день до этого), вызвав этим негодование Антиса. Во время своего недолгого пребывания с Умвусом он стал настоящим знатоком вооружения и возмущался, когда с ним приходилось расставаться.

Наконец, Барб сказала:

— Должно быть, я… давайте остановимся на минутку.

Они остановились, чтобы отдышаться. И тут же услышали приближающийся шум погони. Пришлось немедленно отправляться дальше.

— Йедх была права: этот негодяй Витхиас охотится за нашими ружьями, — с горечью сказал Блоч.

— Естественно, он может править целой планетой, имея их, — согласился с ним Антис.

— Но без боеприпасов он ничего сделать не сможет. Впрочем, он может этого и не знать… Ты можешь идти, Барб?

Они опять двинулись в путь. Для Ироедх их бегство превратилось в настоящий кошмар. Они бежали, шли, перелезали через какие-то бревна и скалы, спотыкались, падали, опять поднимались, спотыкались… так они шли целый день и большую часть ночи.

На следующий день, к полудню, вышли, наконец, к ручью. Блоч сказал:

— Если мы перейдем его вброд, то сможем оторваться от погони.

Какое-то время они шлепали по воде, но вдруг заметили, что ручей стал поворачивать в том направлении, откуда они пришли. Блоч, шедший впереди, обернулся к своим товарищам и сказал:

— Думаю, нам надо опять углубиться в лес…Ух!

Его ноги вдруг увязли в ручье по колено, и он тут же стал проваливаться все глубже. Блоч быстро сбросил с себя рюкзак и швырнул его на берег.

— Здесь зыбучие пески! Дайте мне кто-нибудь шест! Барб, возьми ружье!

Ироедх была так измучена, что смогла лишь остановиться и с изумлением наблюдать, как Антис, спотыкаясь, вышел на берег и начал искать молодое деревце, чтобы сделать из него шест. Но оказалось, что все деревья здесь были старыми и большими. Пока Антис продолжал свои поиски, Барб опустилась на колени и поползла по песку к тому месту, где находился Блоч, увязший уже по пояс.

— Хватайся за него! — сказала она, протягивая Блочу свой жакет, и удерживая его за один из рукавов. Пара неудачных попыток, и, наконец, Блоч ухватился за него.

Ироедх наклонилась вслед за ней, и ухватила Барб за лодыжки, чтобы та не увязла вместе с Блочем. Мало-помалу, ухватив жакет, а потом и руку Барб, он стал потихоньку подбираться к берегу. К тому времени, когда Антис показался на берегу с шестом, Блоч уже был в безопасности. А через несколько секунд он сидел на скале, и выковыривал грязь из ушей. Барб же целовала его и уверяла, что он совершенно замечательный.

Ироедх, хотя и прислушивалась поминутно, звуков погони не слышала. Блоч сказал:

— Похоже, нам удалось скрыться от преследователей. Если найдем еще какой-нибудь водоем, то искупаемся немного, прежде чем скрыться в лесу.

Путешественники вновь двинулись в путь, избегая зыбучих песков, и вскоре подошли к другому водоему, где смыли с себя грязь. Ироедх заметила, что любопытный запрет терранцев обнажаться, казалось, был временно отменен, или, возможно, он не касался супругов. Один из терранцев стоял на страже, когда другой мылся. Ироедх уставилась на них с искренним интересом, отмечая сходство и различие между мужчиной-человеком и автини, и размышляя над тем, какое все это имеет значение. Поскольку сходство перевешивало отличия, она подумала, что биологическая основа у этих двух видов все же одна и та же.

Спустя некоторое время они опять вошли в лес. Когда стемнело, решили, что все же смогли оторваться от преследователей. Единственной проблемой было то, что они сами сбились с пути, причем, еще в большей степени, чем раньше.

Блоч с тоской сказал:

— Если бы выглянуло солнце… мы бы могли двинуться на север, потом на запад, и так вышли бы на дорогу через пару дней… О-о-о, опять дождь!

Вверху опять послышался стук дождевых капель о листья деревьев. Блоч спросил:

— Как долго может идти здесь дождь?

В ответ Антис лишь пожал плечами.

— Возможно, час, а, может быть, три или четыре дня.

Блоч с тоской в голосе сказал:

— Теперь с нами может случиться все, что угодно. Какой-нибудь ноаг может попытаться сожрать нас…

Антис возмутился:

— Не надо говорить такое! Иначе, и впрямь это может случиться! Кроме того, в этих северных лесах ноаги гораздо крупнее, чем те, что обитают неподалеку от Элхама.

— Во всяком случае, нам надо собраться и сделать укрытие. Ироедх, может, ты соберешь несколько шестов, — сказал Блоч.

Ироедх попыталась подняться на ноги, но, к собственному ужасу, не смогла этого сделать.

— Я не могу встать. Слишком большая слабость, — еле слышно сказала она.

— Чему же тут удивляться? Ведь ты проделала весь этот путь с пустым желудком, — сказала Барб.

— Одолжи-ка мне свой мачете, — сказал Блоч, и ушел куда-то с Антисом. Ироедх слышала, что они, спотыкаясь и переругиваясь, пробирались через заросли, но были слишком далеко, чтобы понять, сумеют добыть укрытие от дождя или нет.

— Все это очень серьезно, малышка. Даже если дождь прекратится, нам потребуется два или три дня, чтобы вернуться к дороге. И как же ты сможешь обойтись без еды? — с участием спросила Барб.

— Я… я думаю, что справлюсь. Мне уже лучше, ведь я отдохнула, — пролепетала Ироедх.

Укрытие постепенно появилось. Хотя сквозь зелень просочилось очень много воды, и Ироедх казалось, что оно защищает не лучше, чем солома, все же так было лучше, чем совсем без укрытия. Блоч, Барб и Антис поделили между собой оставшуюся рыбу. Они не хотели, чтобы неприятель увидел свет, поэтому разожгли совсем небольшой костер — чтобы хоть как-то согреться в эту сырую и ужасную ночь. Антис достал что-то из сохранившихся доспехов и стал приводить свою добычу в порядок. Блоч с удивлением воскликнул:

— Ты что же, прихватил эту рухлядь, когда мы спасались от преследования?

Антис насмешливо откликнулся:

— Доктоблак, я ведь не возражал, когда вы тащили свою трубку и сорную траву, чтобы ее разжигать.

Блоч покосился на свою только что раскуренную трубку и решил сменить тему разговора.

Дождь шел еще день и ночь, а потом еще день и ночь. Но потом подул ветерок, разогнал тучи, и он прекратился. Как только появился первый солнечный луч, Блоч выскочил из укрытия, проделал что-то со своими часами и лезвием ножа, и радостно воскликнул:

— Вон там север! Идемте!

Ироедх почувствовала, что двухдневный отдых придал ей сил, и она может идти дальше — по крайней мере, какое-то время. Но идти стало труднее. Блоч теперь знал, в каком направлении им нужно двигаться, и твердо настаивал на том, чтобы они не отклонялись от намеченного курса. Даже если уставшим путникам приходилось перебираться через крутые холмы и топкие болота, где было полным-полно кусающихся и жалящих насекомых. Да уж, раньше идти было легче. Но они двигались вперед целый день, потом сделали привал, а после этого шли весь следующий день.

Утром путешественники выбрались из болота и прямо перед собой увидели высокий холм. Обогнув выступ, огни обнаружили скалу, в которой оказалась пещера. Небольшая, но достаточно вместительная для того, чтобы в ней расположился их маленький отряд. По общему согласию они забрались внутрь, чтобы отдохнуть. Антис, как обычно, воспользовался паузой для того, чтобы наточить мачете — свой и Ироедх, а Блоч стал исследовать с помощью бинокля небо в поисках Кенга.

Блоч, заросший к этому времени желто-коричневой щетиной, сказал:

— В этом месте было бы гораздо удобнее провести те два дождливых дня, но я думаю… Что это?

Из леса вышло какое-то животное: двуногое травоядное, только необычно большого размера. Оно спокойно отламывало передними лапами ветки от деревьев и поедало листья.

Антис воскликнул:

— Это дикое животное! Быстро убейте го!

— Оно может быть опасно для нас? — прошептала Барб.

— Нет, но я сильно проголодался.

Ба-бах! Ироедх так и подпрыгнула от страха. Когда звон у нее в ушах утих, она увидела, что бедное животное упало на землю, дрыгая лапами. Блоч бросился к нему по склону холма. Когда он приблизился к своей жертве, та уже затихла.

— Обед! — позвал он остальных.

Остальные трое двинулись к тому месту, где лежало убитое животное. Блоч сказал:

— Мне бы хотелось, конечно, сохранить его как образец, но я боюсь…

Барб иронично отозвалась:

— Ты так же носишься со своими образцами, как Антис с доспехами.

— Ты можешь разрезать его, Антис? — спросил Блоч.

— С удовольствием. Я научился этому у Умвуса. Но мы сэкономим время, если вы дадите мне нож их терранского металла. Ироедх!

— Да?

— Как изобразить охотничий танец, чтобы привлечь к себе удачу?

— Нужно нанизать голову убитого животного на столб и прокружиться вокруг него обнаженным восемь раз. Если упадешь, то все будет испорчено, и нужно начинать сначала.

— Здесь нет ничего такого, что могло бы тебе помешать сделать все как следует. Снимай-ка башмаки, и давай попробуем, — сказал, оглядываясь по сторонам, Антис.

Он начал пилить шею убитого животного, а Ироедх стала развязывать ботинки. Она почувствовала, что на это ушли все ее силы. Сама перспектива протанцевать восемь раз вокруг чего-нибудь пугала ее, да Ироедх не очень-то и верила, что этот ритуал им поможет. С другой стороны, она не хотела обидеть Антиса.

Блоч тем временем расстелил на выступе холма какую-то тряпку и разобрал ружье, разложив по порядку его на части, чтобы как следует почистить и смазать каждую деталь. Барб отправилась за водой, использовав шлем Антиса как ведро.

— Готово! — закричал Антис, нанизав голову несчастного животного на шест, который выстрогал из дерева. Кровь жертвы стала стекать на землю.

Блоч заметил:

— Мне кажется, твой волшебный ритуал — какая-то чепуха. Возможно, привлечь к охотнику удачу и можно, но если все это проделывать с головой животного, ничего путного не выйдет, — задумчиво изрек Блоч.

— Вы ничего в этом не понимаете, Доктоблак. Этот ритуал всегда нам помогает. Ты готова, дорогая?

Ироедх медленно поднялась с земли:

— Я так устала, Антис…

— Это займет у тебя всего лишь минуту. Давай же, встань с той стороны, а я встану здесь. Готова?

Он начал хлопать в ладоши и прыгать назад. Ироедх, пошатываясь, старалась делать то же самое. Пройдя три круга, она споткнулась, и опустилась на землю.

Антис закричал с нескрываемым раздражением:

— Ироедх! Нам теперь придется начать все сначала. Старайся быть внимательной, смотри через плечо. Ты же храбрый работник!

Они сделали уже почти шесть кругов, как вдруг прозвучало два пистолетных выстрела. Прибежала Барб, а за ней спешил ноаг — настоящее чудище. Его длинная шея была изогнута, пасть широко разинута, когтистые лапы пытались схватить беглянку, а длинный хвост был выгнут, словно труба.

— Бежим! — кричала Барб, устремившись к товарищам.

Блоч, находившийся на вершине холма, вскочил на ноги, сжимая в руках ствол сейчас бесполезного ружья.

— Давайте сюда! Мы должны держаться от него подальше! — закричал он.

Из последних сил Ироедх заставила себя двинуться в сторону холма. Антис несся впереди, но, увидев, что ее шатает, схватил Ироедх за руку и потащил за собой.

Отчаянный крик Барб заставил Ироедх оглянуться назад. Женщина уже почти достигла подножия холма, как вдруг споткнулась и упала навзничь. Пистолет, который она до этого сжимала в руке, отскочил в сторону. А разъяренный ноаг несся прямо на нее огромными скачками.

Мимо Ироедх промчалось что-то коричневое. Это был Блоч, который размахивал над головой оставленным Антисом на холме мачете и выкрикивал какой-то воинственный терранский клич.

Ноаг, который уже наклонился, чтобы схватить Барб, взглянул на него и испуганно отпрянул в сторону, потому что неизвестный враг мчался прямо на него. Мачете просвистело в воздухе; ноаг взревел от боли, когда сталь отсекла у него два когтя и вонзилась в клыкастую морду. Антис, видевший, что произошло, подхватил с земли мачете Ироедх, и выступил на поле битвы. Но, прежде, чем он успел приблизиться к разъяренному зверю, тот, весь окровавленный, попытался обратиться в бегство. Но Блоч успел метким ударом отсечь часть его хвоста. Зверь все же сбежал, и постепенно его завывание было слышно все тише и тише, пока не смолкло окончательно.

Блос и Бар бросились друг к другу, обнялись и стали приговаривать что-то нежно по-террански. Антис, наблюдая за ними, сказал Ироедх:

— Я недооценил Доктоблак, думал, мужество покинуло его. А ведь он показал себя таким храбрым и сообразительным, ведь так?

Ироедх и сама замечала, что во время конфликтов с трутнями Блоч действовал как-то неуверенно, был робок. Она сказала:

— Должно быть, так выражается их терранская любовь. Помнишь, что произошло, когда он попал в зыбучие пески? Перед лицом опасности любовь заставляет их рисковать ради друг друга, совершать те поступки, на которые они бы не отважились ради кого-то другого.

Когда Блоч, Барб и Антис наелись досыта мясом убитого зверя, Блоч обратился к своим товарищам:

— Как вы думаете, нам лучше отдохнуть в пещере и набраться сил, или идти дальше прямо сейчас, чтобы пройти как можно больше перед наступлением темноты?

Антис был за то, чтобы пуститься в путь незамедлительно, Барб — за то, чтобы немного отдохнуть. Тогда спросили у Ироедх, что думает она.

— Для меня нет никакой разницы, какое вы примете решение. Ведь я в любом случае не могу идти дальше.

— Но почему? — спросил Блоч.

Барб сказала, покачав головой:

— бедняжка ослабла от голода, поэтому она и не может идти дальше. Вы только посмотрите на ее ребра. Она ведь ничего не ела целых шесть дней, только и лазила по горам в этой ужасной стране.

Ироедх прошептала:

— Мне стыдно признаться, но это правда. Вы можете идти, куда хотите, я не в обиде.

— Какая чушь! Неужели ты думаешь, мы оставим тебя здесь умирать в одиночестве? — возмутилась Барб.

— Но вам-то зачем умирать вместе со мной? Идите…

— Я ни за что не оставлю тебя, дорогая. Ты — все, что я люблю в жизни, — сказал Антис.

— Если ты меня действительно любишь, спаси себя. Я действительно не могу идти дальше, пойми это.

— Но мы сможем нести тебя, — возразил Антис.

— Нет, в данных условиях это невозможно. Возможно, я умру прежде, чем вы доберетесь до дороги, зачем же вам обременять себя? Думайте обо мне, как об умершей, будто меня убил ноаг. И пусть наше расставание будет как можно более безболезненным…

Антис покачал головой:

— Даже если бы я знал, что ты действительно умрешь, я бы остался с тобой до конца.

— Но ведь тогда бандиты схватят тебя! Не будь таким безрассудным. Я покончу с собой прежде, чем позволю тебе сделать это.

— Мы проследим, чтобы у тебя не было ничего острого.

— Есть и другие способы. Да и какой во всем этом смысл? Вы ведь не беспокоились так о бедной Йедх…

— Это совсем разные вещи. Она уже была мертва… К тому же, мы никогда не испытывали к ней тех чувств, что испытываем к тебе. Ты словно одна из нас — одна из наших терранцев, я имею в виду, — пояснила Барб.

А Блоч добавил:

— Я думаю, мы хороним Ироедх слишком рано. Все, что ей необходимо, это хорошо поесть.

— И где же мне найти еду? — спросила, едва выговаривая слова, Ироедх.

Блоч кивнул на останки убитого животного.

— Но вы же знаете, я не могу есть мясо. Для меня это отрава, — прошептала Ироедх.

— А ты когда-нибудь его пробовала? — спросил Блоч.

— Нет.

— А ты знаешь кого-нибудь из работников автини, кто его ел?

— Нет. Но их не было бы уже в живых, если бы попробовали…

— Если ты думаешь, что все равно умрешь, то почему бы не попробовать? В худшем случае оно убьет тебя несколько быстрее, а в лучшем — даст силы идти дальше.

— Но ведь смерть от него будет мучительной!

— Давай заключим соглашение. Ты съешь кусок мяса, и если я увижу, что ты умираешь в конвульсиях, тут же выстрелю в тебя из пистолета. Ты ничего не почувствуешь, и умрешь мгновенно.

Поскольку Ироедх сомневалась, обдумывая его предложение, Блоч продолжил:

— Давай, соглашайся, что ты теряешь? Любой исход лучше, чем ждать, пока один из этих Джабберов сожрет тебя…

— Кто-кто?

— Джаббер — это чудовище из терранского фольклора. Мне показалось, ноаг немного похож на него… Так как насчет мяса?

Антис подал голос:

— Я, право, не знаю. Я за то, чтобы она поела мяса, но… не могу стоять и смотреть, как вы будете ее убивать.

Ироедх отозвалась слабым голосом:

— Нет, Антис, он прав. Приготовь мне кусочек, я попробую.

Через несколько минут Ироедх взяла кусок мяса, подула на пальцы, потому что оно обожгло их, и с осторожностью приблизила ко рту.

— Давай же, это отличный кусок, — сказал, подбадривая ее, Блоч.

Ироедх открыла рот, но тут мужество покинуло ее, и она опять его закрыла. Потом она собралась с силами, глубоко вздохнула, закрыла глаза, и вонзилась зубами в мясо.

Потом она попыталась срыгнуть, но рвоты не последовало. Тогда Ироедх сжала челюсти что было силы, и заставила себя жевать.

Сначала ей показалась, что она попробовала нечто отвратительное. Чуть позже она уже не была уверена, нравится ей эта еда или нет. По вкусу она очень отличалась от всего того, что Ироедх ела раньше. Она проглотила первый кусок и стала ждать, что будет дальше.

— Мясо тебе на пользу! Ведь у тебя ничего не болит? — сказал Блоч.

— Нет, но, может быть, боль еще просто не началась… А оно не такое плохое, как я думала.

Все молча наблюдали за ней, пока она не закончила жевать.

— Вы знаете, я могла бы съесть еще кусочек. Не могу сказать, что мне нравится мясо, но я голодна, и если уж умирать, то лучше на полный желудок, — сказала Ироедх.

— Подожди немного. После долгого поста слишком много есть не следует. Это может тебе навредить. К тому же, уже поздно, и нам надо остаться здесь переночевать, — сказал Блоч.

Они расположились, насколько могли, удобно, и разделали до конца тушу убитого животного. Антис, кивнув на его голову, на которой все еще сохранился ужасный оскал, сказал:

— А ведь мы так и не закончили наш танец. Ироедх…?

Ироедх прервала его тираду:

— Дорогой мой, даже если бы этот танец спас все наше племя от полного уничтожения, я не смогла бы сделать ни шагу. Если ты действительно должен танцевать, попроси терранцев составить тебе компанию.

— Очень хорошо. Как вы на это смотрите, Барб?

— О чем ты?

Антис объяснил ей, что значит танец, приносящий удачу. Сначала Барб рассмеялась, приведя этим Антиса в замешательство. Но потом сказала:

— Хорошо, я попробую… впрочем, не знаю…

Она вопросительно посмотрела на Блоча, и он сказал:

— Попробуй, дорогая. Ведь это часть нашей работы — принимать участие здесь в разного рода событиях, когда этого требуют обстоятельства.

Барб сделала два круга в танце, приносящем удачу. За ней наблюдала Ироедх, которая чувствовала себя немного лучше.

Когда солнце садилось, они снова поели. Ироедх, в любой миг ожидавшая наказания за то, что съела недозволенную пищу, сказала:

— Пока видимых причин для волнения нет. Но со мной обязательно что-нибудь произойдет, и я буду корчиться от боли.

Блоч с сомнением покачал головой:

— Мне кажется, что-то не так с вашей системой запретов. Может, съешь еще немного мяса?

— Во имя Гвуура — да!

На следующее утро они уложили все оставшееся мясо на длинный шест, который Блоч и Антис приспособили у себя на плечах. Компания спустилась с холма в лес. Ироедх шла впереди. Физически она чувствовала себя намного лучше, чем раньше, но душа ее находилась в смятении. Неужели все работники могли безнаказанно есть мясо? Но тогда почему на Нионде с самого начала установилось правило или верование, что этого делать нельзя?

Она обдумывала все это, как вдруг чей-то крик и звук падения чьего-то тела заставили ее обернуться. Оказывается, это Барб лежала на песке, схватившись за лодыжку. Лицо у нее побелело от боли.

— Я растянула сухожилие, — сказала она.

Блоч тут же поспешил к ней и помог снять ботинок. Он стал ощупывать лодыжку, пока Барб не вскрикнула: «Ой!»

Блоч удрученно вздохнул:

— Предполагаю, нам придется остаться здесь по меньшей мере еще на день, сейчас она не может идти. Когда же мы отправимся в путь, опять непременно случится какая-нибудь неприятность. Или Антис поранится своим мечете, или я отрублю себе большой палец на ноге. Несмотря на весь этот ритуал с танцем.

Антис обиженно протянул:

— Вам не следует так говорить. Кто знает, что могло бы случиться, если бы не было танца? Барб, возможно, сломала бы ногу, а так она просто повредила ее.

— Просто повредила ее! — с возмущением процедила та сквозь стиснутые зубы.

Блоч не на шутку рассердился:

— Это безответственное рассуждение, мой друг. Возьми-ка ее лучше под руку.

Они помогли Барб вернуться к выступу скалы, и удобно усадили ее на нем. Чтобы провести время с пользой, Блоч стал вновь расспрашивать Ироедх о ее родном мире. Барб делала в блокноте записи, но спустя какое-то время у нее кончилась бумага. Тогда Антис сорвал с дерева кору, запаса которой как писчего материала ей хватило на несколько дней. Ироедх стала постоянно питаться, и на глазах становилась все сильнее и сильнее.

Но повреждение лодыжки у Барб оказалось гораздо серьезнее, чем все подумали сначала. Она распухла и стала почти в два раза толще, чем раньше. Кое-где появились зеленые и фиолетовые пятна. Блоч, подумав, сказал:

— Нам придется пробыть здесь не меньше недели, так что мне нужно поохотиться. Наши запасы мяса скоро протухнут.

И они отправились с Антисом на охоту.

Через шесть дней Ироедх, сидя на выступе скалы, наблюдала, как Барб очень осторожно пробовала ступить на больную ногу. Их спутники опять были на охоте. Ироедх очень нуждалась в дружеском совете, но не знала, как заговорить с Барб о волновавшем ее вопросе. Кадровый офицер Элхама, которая обычно разбирала личные вопросы, была сейчас очень далеко. Кроме того, Ироедх очень волновало, что некоторые ее видения приняли очень странные формы — такие странные, что ей было неловко воспринять их. Например, это было видение о мемориальной колонне в руинах Кхинама, которая вела себя не так, как обычная колонна. Также это было любопытное чувство гнева, который охватывал ее, когда Антис безыскусно хвалился, как замечательно он выполнял функции трутня Королевы Интар. Наконец, с ней произошли некоторые другие изменения, в которые странно было поверить.

Барб тем временем сказала:

— Думаю, если я сегодня немного потренирую ногу, но завтра смогу идти или, по крайней мере, через день.

Ироедх внимательно посмотрела на ее лодыжку:

— Опухоль почти спала. И если уж говорить об опухоли…

— Да, дорогая?

— Мне трудно говорить об этом, но вы ведь женщина и, я думаю, поймете меня.

— Пойму — что?

— С тех пор, как я стала есть мясо, у меня появились очень странные ощущения.

— А на что оно похоже?

— Ну… например, у меня появляется тяжесть в груди. Когда я смотрю на нее, то чувствую, что грудь становится больше, как у самок, которые вынашивают детенышей. Или это мне только кажется?

Барб окинула Ироедх пристальным взглядом.

— Нет-нет. Ты определенно увеличилась в размерах.

— И у меня появилось чувство, что другие мои органы тоже становятся больше.

Барб попросила:

— А ну-ка повернись. Я, конечно, не могу видеть, что творится у тебя внутри, но твои бедра явно стали шире.

— Но что же мне делать?

— Что ты имеешь в виду? Ты ведь хорошо себя чувствуешь, не так ли?

— Но я не могу превратиться в обычную самку, которая вынашивает детенышей!

— Почему? — спросила Барб.

— Но это не укладывается в голосе! Я ведь тогда стану настоящим монстром!

— Если ты не хочешь быть похожей на монстра, почему бы тебе просто не отдохнуть?

— Должно быть, это все из-за мяса. Но если я перестану его есть, то умру!

— И это будет совсем невесело, ведь правда? Поэтому продолжай в том же духе, наш дорогой маленький монстр. Мы будем любить тебя в любом обличье.

Когда Блоч и Антис вернулись в пещеру с добычей, которую удалось подстрелить, Барб рассказала им новость.

Блоч сказал:

— Да будет благословенная душа моя! Это — лучшее, что мне довелось услышать за последнее время!

Антис улыбнулся:

— Ты знаешь, дорогая, я тоже заметил, что с тобой что-то происходит. А какова причина этих изменений, Доктоблак?

Блоч раскурил трубку, прежде чем ответить.

— Вы ничего не знаете о гормонах. Но они существуют в крови, заставляют вас расти и развиваться в разных направлениях. По крайней мере, я думаю, они у вас есть, как и у нас, ведь вы очень похожи на нас.

Например, одна группа гормонов контролирует развитие сексуальных характеристик, и, по-видимому, среди автини железы, которые выделяют эти гормоны, требуют для своего функционирования мяса. Поэтому работники отдают мясо трутням и королевам, чтобы те хорошо воспроизводили новых работников. Это похоже на то, как пчелы на Терре кормят личинок специальной пищей, которая называется «королевским желе», чтобы те стали настоящими королевами.

Антис спросил:

— Это значит, что трутень, которого кормили растительной пищей, обязательно станет работником среднего рода?

— Не знаю, — сказал Блоч.

— А вы не помните посетителя из Кхвиема, который рассказывал нам об Общине Арсууни, в которой отдается предпочтение рабам автини среднего рода-самцам, а не обычным среднего рода-самкам? Может быть, они просто растят детей-трутней на диете без мяса, — сказала Барб.

— Может, так оно и есть, — согласился с ней Блоч.

Антис спросил:

— А трутни и королевы могут быть выращены полностью на мясной диете? Или они питаются животной и растительной пищей?

— Вы можете удостовериться в этом, питаясь только растительной пищей, но я не гарантирую результатов. Мое мнение такое: принимая во внимание чрезвычайно высокую способность ваших королев выкладывать яйца, они стали очень сексуальными в результате несмешанной ни с чем мясной диеты. О самцах же мне трудно что-либо говорить.

Ироедх простонала:

— Но что теперь будет со мной?

Блоч выпустил из трубки кольцо дыма, и сказал:

— Моя дорогая, не думаю, что ты станешь хуже, чем сейчас. Но ты можешь приобрести новый опыт и насладиться им.

— Тогда на Нионде для меня не найдется места. А Капитан Суббарау сможет взять Антиса и меня в свою команду?

— Нет. Это противоречит нашей политике — увозить обитателей планет из их миров. Ты должна это понять. Однажды я читал о юной леди по имени Алиса, которая стала королевой, перепрыгнув через ручей; но я никогда не слышал о том, что кто-то мог стать королевой, поедая мясо три раза в день!

Глава 9

Оракул

Вновь путники расположились отдохнуть у небольшого ручья, и съели порцию мяса, которую заготовили в дорогу еще в пещере. Блоч сказал:

— Мне кажется странным, как здесь может промышлять такая большая банда, как у Витхиаса. На этой территории охотиться довольно трудно: зверья мало, и прокормить всех не так-то просто.

Антис пояснил:

— Я слышал, что к северо-западу от Ледвида у Витхиаса есть собственные земли, на которых он выращивает все, что необходимо для его банды.

— Для того, чтобы снабжать мясом всю шайку, необходимо иметь действительно большое хозяйство. Интересно, возможно они и не следуют смешанной диете, несмотря на все ваши запреты?

— Почему вы так думаете?

— Потому что можно получить намного больше калорий, используя непосредственно овощи, чем скармливая их животным, а потом употребляя в пищу самих животных…

Ироедх, заканчивая трапезу, едва прислушивалась к разговору, в котором появилось слишком много технических терминов, касающихся диет. Ее больше беспокоили собственные проблемы.

Ее, например, совершенно не устраивало изменение собственного размера. Теперь, когда она бегала, ее тело тряслось. Она явно поправилась, особенно в бедрах, и это делало Ироедх менее подвижной. Сначала ей казалось, что все это — просто отложение жира, но потом она поняла, что и кости становятся шире. Туловище работника автини, среднего рода-женщины, изначально создано разумно и функционально, с минимумом каких-либо выступов; но все эти новшества никак не радуют…

К тому же, она заметила странное к себе отношение Антиса. С одной стороны, он теперь рассматривал ее с явным любопытством, когда, как ему казалось, Ироедх этого не видит. Несколько раз она перехватывала его взгляд, и он тут же отводил глаза в сторону, словно рассматривал что-то другое. С другой стороны, он проявлял странное упрямство, отказываясь теперь спать с ней рядом. В свое оправдание невнятно бормотал, что так ему теперь трудно уснуть.

Что же так беспокоило его на Нионде? Ироедх же, со своей стороны, любила его больше, чем прежде, и хотела как можно чаще быть рядом с ним. Она чувствовала, что в душе у нее растет чувство нежности к нему — совсем как у женщин в «Девушке из Лимберлоста» по отношению к их трутням.

Все это было поистине удивительно. И почему произошло именно с ней? Когда-то, в стародавние времена, один капризный и вздорный божок был слишком уж сурово наказан за то, в чем не был особенно виноват. Но Ироедх-то ведь не должна расплачиваться за чьи-то грехи в прошлом! Здесь, видимо, вмешался перст судьбы, который роковым образом указал именно на нее…

Ее размышления прервал Блоч:

— Эй, Ироедх! Ложись-ка спать! Ты должна дежурить лишь третьей, пока у тебя есть время.

Ироедх встряхнулась, приходя в себя:

— Антис?..

Антис нахмурился. Кивнув куда-то в сторону, он дал понять, что не хочет лечь рядом:

— Если ты не возражаешь…

— Но почему? Мне будет холодно и одиноко. Ты за что-то рассердился на меня? Но что я сделала?

Антис замялся в нерешительности, но потом у него вырвалось:

— Совсем наоборот… Дорогая моя Ироедх, ты забыла, что ты теперь — королева.

— Пока еще нет!

— Ну хорошо, тогда принцесса. Функциональная самка. Фактически нам бы следовало называть тебя «Ироер», просто мы привыкли к твоему старому имени.

— Ну и что? Ты любишь меня теперь меньше из-за этого?

— Вовсе нет. Но я ведь функциональный самец, ты же знаешь. И если я не буду действовать, как мне предписано…

— Но почему ты не можешь этого сделать? — спросила она невинно.

— Ты имеешь в виду… ты имеешь в виду… с тобой?

— Конечно, глупыш. Ты так много хвастал о себе и об обрюзгшей старой Интар. Неужели я менее привлекательна, чем она?

— Дорогая моя, тут не может быть никакого сравнения. Но… понимаешь ли, тогда я действовал по приказу. А тут я даже не знаю, как взять инициативу в свои руки. Не представляю, что и делать. Если бы ты была всего лишь старой королевой, я бы… Но ты — Ироедх, на которую я всегда смотрел как на одну из наших богинь. К тому же, ты намного умнее, чем я…

— Но в самом деле я не…

— Не возражай мне! — неожиданно взревел он.

Ироедх была удивлена его неистовством и тем, что ею теперь легче управлять, чем раньше (опять эта диета, будь она неладна!)

Антис, строго глядя на нее, продолжал:

— Это значит, что ты собираешься создать гарем из трутней, как это делают другие королевы?

— Не знаю. Как-то не думала об этом. Впрочем, полагаю, что да. А у тебя есть какие-то возражения?

— Конечно, есть! Я первым увидел тебя такой, какой ты стала, поэтому и не хочу делить мою королеву с дюжиной других. Если я замечу, что кто-то из трутней смотрит на тебя, я поступлю с ним так же, как Король Аитлес с Идхиосом в известной балладе!

— Неужели ты действительно думаешь, что сможешь в одиночку удовлетворить все нужды функциональной самки? Ведь обычно эту обязанность делят между собой двадцать или шестнадцать трутней.

— Конечно. Я могу позаботиться… и не только о тебе одной, но о двух или трех функциональный самках одновременно. Если бы здесь была парочка еще…

— Мне это нравится! Ты хочешь, чтобы у меня не было других трутней, а за собой оставляешь право оплодотворять любую королеву, которая упадет в твои объятия.

— А ты думаешь, я не смогу?..

— Не знаю, сможешь или нет, но это сделает меня такой же несчастной, как тебя — мои вольности с другими трутнями.

Антис некоторое время смотрел на огонь, пожевывая какой-то стебелек, потом сказал:

— Думаю, нам надо прийти к какому-то соглашению, подобному тому, которое мы, трутни, заключаем, когда достигаем совершеннолетия. Терранцы, например, выработали систему правил «мужчина плюс женщина», основываясь на собственном большом опыте. И, надо сказать, она работает на их благо. Судя по тому, что ты мне говоришь, наши далекие предки тоже имели подобную систему, еще до реформ Даноакора. Но она канула в прошлое и совершенно забыта, поэтому нам надо начать практически с самого начала. Думаю, мы можем обратиться за советом к нашим терранским друзьям.

— Я сама хотела предложить что-нибудь в этом роде! Доктоблак, послушайте!

— Да?

Антис и Ироедх, перебивая друг друга, стали рассказывать, в каком затруднительном положении они оказались.

Блоч в растерянности запустил пальцы в свою давно не бритую щетину.

— Да снизойдет благословение на мою душу! Только не говорите мне, что вы, двое, полюбили друг друга, и испытываете те же сентиментальные чувства, что и мы, терранцы!

Антис, потупившись, сказал:

— Похоже, что дело обстоит именно так — по крайней мере, насколько мы можем судить. Для меня это — словно обжечься огнем.

Блоч покачал головой:

— Это чувство настигло и вас… Если бы миссис Портер могла только знать о революционном эффекте своего сентиментального горения на культуру планеты восемь световых лет назад и около трех веков после ее эпохи…

— Но что же нам делать? — умоляюще спросила Ироедх.

— Конечно, вы… как это… да откуда же я знаю? И правда, что вы собираетесь делать?

Ироедх сказала:

— Мы хотим быть похожими на вас и Барб.

— Тогда что же вам мешает? Я думаю, вы знаете механизм…

Антис прервал его:

— Доктоблак, вы не понимаете. Ведь по вашим терранским понятиям супружество — не просто животный акт, это настоящий институт. У нас нет такой целостной системы на Нионде, но мы хотели бы ее иметь. Если мы начнем жить по-новому, то мы хотим сделать это правильно. Поэтому мы и хотим создать лучшую модель, которую знаем — вашу.

— Ваше доверие к терранским порядкам растрогало меня, дорогие друзья, и я надеюсь, они не так уж плохи. По-видимому, вы хотите, чтобы я разработал некий план, свод правил супружества для всего вашего племени: но эта задача может устрашить даже самых смелых. Вы осознаете, что принадлежите к совершенно другому виду, чем мы? Ваша культура очень отличается от нашей. Таким образом, система, сносная для нас, может совершенно не подходить вам.

Ироедх заметила:

— Но мы должны с чего-то начать. Если наделаем ошибок, то попытаемся их исправить.

— Может быть, лучше подождать несколько дней, пока не спросим совета у Оракула? Тогда вы более ясно сможете представить свою дальнейшую судьбу…

В разговор вмешалась Барб:

— Прекрати извиняться, дорогой Уинстон. Ты ведь не воспринимаешь этого старого Оракула всерьез. Кроме тог, через несколько дней мы все можем умереть.

— Я только хочу быть уверенным, что они осознали…

— Хватит разговоров, пожени их.

Блоч вздохнул:

— По-видимому, я выбран мировым судьей на планете Ормазд. Может быть, юридически это незаконно, дерзко, но вас трое против меня одного. Антис, чем вы, автини, клянетесь, когда обязуетесь говорить только правду?

— Кто-то клянется своей Общиной, но у нас ее нет…

Ироедх прервала его:

— Подожди-ка. Существует старая форма клятвы, которую сейчас редко используют. Она обращена к Дхиису, Тивиносу, Эунмару, Гвууру и остальным богам. Ее использовали еще несколько лет назад в некоторых консервативных Общинах, несмотря даже на то, что те, кто давал эту клятву, не верили больше в богов.

Блоч обрадовался:

— Тогда мы ее и используем. Сейчас на Терре составляется исключительное соглашение сроком на всю жизнь, хотя в некоторых случаях делается постановление…

Антис перебил его:

— Мы хотим, чтобы это соглашение было на всю жизнь! Ведь правда, моя прелесть?

Ироедх кивнула:

— Да-да. Хотя мне кажется, можно сделать некое постановление. На случай, если способность трутня к деторождению ухудшится.

Блоч возразил:

— Послушай-ка. Я пытаюсь создать для вас цельную систему супружества. Но будь я проклят, если мне еще придется формулировать и положение о разводе. Обдумывайте его сами. Барб, ты помнишь что-нибудь из того обряда, с помощью которого Суббарау связал нас навеки?

Ироедх умолкла, но в душе у нее остались некоторые сомнения.

Спустя некоторое время, когда были обсуждены все формулировки, Блоч сказал:

— Повторяйте за мной: я, Антис из Элхама, действующий самец, беру тебя, Ироедх из Элхама, действующую самку, в жены на веки вечные…

Ироедх сказала Барб:

— Как любопытно: я хотела быть лидером в нашей паре, но почему-то все решения принимает Антис. Конечно, я знаю больше о жизни, чем он, а то, что знает он, я тоже знаю. Поэтому мы с ним играем в своеобразную игру. Я делаю намек — очень осторожно, чтобы это не выглядело, будто я им командую, — он ворчит и говорит, что подумает над моим предложением. На следующий день он кричит: «Дорогая, у меня замечательная идея!» — и повторяет то, что я сказала, слово в слово. Разве это не забавно?

Барб улыбнулась в ответ:

— Мне это не кажется таким забавным, как тебе. А в целом тебе нравится наша брачная система?

Ироедх сделала несколько шагов, словно исполняла танец:

— Конечно, нравится! Она просто замечательная! Я даже подумываю о гареме из трутней. Пока еще слишком рано говорить о способности Антиса к деторождению, но я уверена, что ни один из самцов не сможет дать мне такого наслаждения, как он.

— Уинстон бы сказал, что это ненаучная позиция, но иногда она даже лучше, чем научная.

Ироедх с улыбкой продолжила:

— Конечно, сейчас, когда я лучше узнаю Антиса, то понимаю, что у него наряду с достоинствами есть и недостатки. Он своевольный, раздражительный, иногда неделикатный, и часто напыщенный, когда речь идет о его благородстве. Но он честный, храбрый и веселый, поэтому я по-прежнему очень люблю его.

— О, все они имеют недостатки. Мой муж, например, очень умен, но бывает слаб, и порой бывает в состоянии депрессии. И тогда не очень-то хорошо выполняет свои супружески обязанности, да и многое другое.

— Правда? Я как-то не замечала.

— А ты и не могла бы заметить. Мужчины стараются спрятать свое плохое настроение от всех, кроме жен. Но если мы попытаемся найти другого супруга, то рискуем оказаться в глубокой яме, прежде чем найдем его… Ой, что же это такое?

Они вышли на дорогу, ведущую в Ледвид, на день позже, чем ожидали. И вот теперь двигались по ней на север уже несколько часов. Каждый из путников перекинул через плечо палку, к концу которой был прикреплен нехитрый скарб. И хотя дорога была ухабистой, Ироедх шагать по ней было легче, чем карабкаться по бесконечным тропкам, которые пересекались тут и там. Холмы становились все круче, а растительности на них было меньше; сейчас дорога вела в огромное ущелье, которое Ироедх знала как Ущелье Хведа. Ледвид, должно быть, уже недалеко.

Неожиданно Барб закричала от страха. Причиной этому был чей-то труп, или скелет, лежавший у дороги. Чуть дальше лежал другой, потом она увидела еще несколько, разбросанных среди кустов и валунов. Они лежали на довольно большой территории, и хищные животные уже почти до костей обглодали их останки, поэтому зловония почти не было. Лишь кое-где на костях висели лохмотья кожи и одежды.

Блоч позвал Ироедх:

— Иди сюда, помоги опознать их!

Он расхаживал среди скал, где в беспорядке среди костей лежали кирасы и шлемы, уже притупившиеся, но еще не до конца съеденные ржавчиной.

Ироедх подошла к нему и, увидев скелеты, стала внимательно рассматривать их:

— Дайте-ка я посмотрю на зубы. Это явно работник автини; По эмблеме на шлеме видно, что она была их Кхвиема… А вот это, несомненно, работники из северных Общин. А вот здесь, посмотрите, трутень, и тоже автини. Сначала мне показалось, что все это — результат резни с арсууни, но если внимательно изучить останки и оружие, то можно сделать вывод: это была атака на работников из нескольких Общин со стороны шайки трутней автини. Возможно, это была шайка именно Витхиаса. Весть об этом кровопролитии еще не достигла Элхама, когда я покинула его, но новости у нас порой передаются медленно.

Блоч покачал головой:

— Ваше общество очень замкнутое. Я бы хотел взять несколько трупов с собой; скелеты автини нам могут пригодиться в будущем.

— Но ты же не собираешься их коллекционировать?! — закричала Барб.

— Нет-нет, хотя я был бы не прочь, если бы у нас был транспорт. Я только возьму с собой один череп, чтобы как следует изучить его при случае.

Он стал прыгать с валуна на валун, пока не оказался на дороге. На ладони у Блоча раскачивался овальный белый череп, лишь чудом не свалившийся на землю. Путешествие продолжилось.

Ироедх спросила:

— А что вы собираетесь делать на Нионде со всеми этими старыми костями?

— Попытаюсь понять, как на Нионде появилась жизнь, и как она дальше развивалась, — пояснил Блоч.

— Как она… что?

— Развивалась, — и Блоч стал рассказывать о процессе эволюции.

— Святой Гвуур, но это совсем не то, что я учила! Нам объясняли, что мир вылупился из яйца.

Блоч хмыкнул:

— Можешь думать, как тебе нравится. Только скажи, ты знаешь какое-нибудь место, где кости находят в скале или на земле?

— Да, в Тхидхеме есть утес, разрушенный ветром и непогодой, возле которого разбросано довольно много таких костей. Вы бы хотели увидеть их?

— Да, конечно. Нам нужны такие кости, мы их называем «ископаемыми», для того, чтобы исследовать, как племя млекопитающих, которые появляются из яйца, путем эволюции превращаются в особей, очень похожих на нас.

Барб заметила:

— Это вовсе не так уж и странно; нечто подобное случилось с Кришной, у нас наверняка были предшественники на Земле… Мне кажется, по этой дороге очень мало ездят и ходят. Где-то час назад мимо нас проехали какая-то телега, и больше мы никого не встретили.

— Это все из-за банды Витхиаса. Когда он промышляет в этих местах, работники всех Общин стараются оставаться дома, — пояснил Антис.

Путники тем временем подходили к Ущелью Хведа. Блоч нервно посмотрел на мрачно возвышавшиеся скалы и сказал:

— Отличное место для того, чтобы сбрасывать камни на находящихся внизу людей… А что это за шум? Похоже, звонят в колокола.

Ироедх тоже прислушалась:

— Да, это колокола, колокола Ледвида. Они свисают с ветвей деревьев в священной роще и звенят при порывах ветра. А Оракул толкует, что обозначают эти звуки.

Блоч стал декламировать терранское стихотворение:

«Глухое молчание было на высокой горе Додона,

Лишь ветер доносил до дубовых рощ колокольный звон…»

Перед путниками открылся вид на Ущелье Хведа. Прямо перед ними возвышался холм Ледвида, увенчанный прекрасной священной рощей необъятных размеров. Прямо перед рощей вилась тропинка, которая вела к храму из полупрозрачного голубого камня — массивного и грациозного одновременно.

Блоч воскликнул восторженным голосом:

— Да будет благословенная моя душа! Кто бы ни построил это чудо, отлично знал свое дело. Мне жаль, что наш фотоаппарат остался у Витхиаса.

Ироедх пояснила:

— Такие храмы строили наши предки. Возможно, если мы с Антисом сумеем организовать людей для такой жизни, какой жили они, мы сможем создать нечто подобное.

Они начали взбираться по тропинке, и пошли прямо на колокольный звон. Склон был такой крутой, что путники вскоре запыхались. Ироедх с негодованием подумала о своих новых формах и значительно увеличившемся весе; но потом вспомнила, что без всего этого они с Антисом никогда бы не были вместе. А важнее этого для нее ничего на свете не было!

Они прошли через ворота в стене и обогнули вершину холма. Перед храмом стояла одна-единственная стражница автини — в наряде, который Ироедх никогда не видела раньше, даже на королеве. Ее кираса и шлем, казалось, были из золота, и последний поддерживал ободок из украшений с большим сверкающим камнем впереди. Его грани поблескивали так же чарующе, как на обручальном кольце Барб.

Блоч обратился к стражнице:

— Добрый день, сестра. Мне хотелось бы узнать…

Но стражница прервала его:

— Вас ждут. Гарнедх! Немедленно проведи этих двух посетителей из другого племени к Оракулу. А вы, двое автини, можете задать свой вопрос в обычной форме.

— Но они пришли со мной… — начал Блоч.

— Простите, но я лишь выполняю приказ. Гарнедх позаботится о вас.

Другая стражница, выступившая из тени внутри храма, увела куда-то Блоча и Барб. Ироедх, почувствовав себя потерянной, опустилась на ступени. Антис, прислонившись к колонне, заиграл на флейте мелодию старинной терранской песни, которой их научил Блоч. Она начиналась так:

«Да будет всем известно о славе моего господина…»

— Антис, а что это за «обычная форма», в которой мы можем задавать вопросы, — спросила Ироедх.

Но вместо него ответила стражница:

— Я могу объяснить. Напиши свой вопрос на этой прокладке, обозначив свое имя и Общину, и пошли его вместе со своим пожертвованием.

— Пожертвованием?

— Конечно. Уж не думаешь ли ты, что твое послание само по себе полетит по воздуху?

Ироедх растерянно посмотрела на Антиса:

— У меня нет ничего, что можно было бы пожертвовать, дорогой…

— И у меня тоже…

— А как насчет вашего красивого оружия?

Ироедх обернулась к стражнице:

— Вам подойдет его шлем?

— Да, конечно, — кивнула та в ответ.

Но тут возмутился Антис:

— Эй! Я не отдам мое оружие! Возможно, нам еще придется сражаться, и оно мне понадобится.

— Но как же мы сможем тогда передать по назначению наш вопрос?

— А этого вовсе и не надо делать. Мы не хуже Оракула знаем, что для нас действительно хорошо.

Стражница сказала, обращаясь к Ироедх:

— Есть и другой способ: послать сообщение о вашей Общине. Если вы напишете несколько тысяч слов обо всем, что там недавно произошло, словом, обо всех новостях, хозяин может помочь вам найти приемлемую замену. Вы не сочтите меня слишком назойливой, но вы ведь королева, не так ли?

— Вы вполне можете меня так называть.

— Да, такого я еще никогда не видела за все годы моей службы здесь! Вы бежали из вашей Общины, разрушенной арсууни?

— Нет. Просто я бывший работник.

— Но это невозможно! Могу я сказать, что это чудо? Можно мне познакомиться с вами, Королева? Я — Усталведх из Тхидхема.

— А я Ироедх из Элхама… или была ею. А это — Антис из Элхама.

— А как вы стали действующей самкой? И кто эти незнакомцы из Глиида — боги, вернувшиеся на Нионд? И где, наконец, Йедх?

Ироедх стала рассказывать о смерти Йедх, но в это время на дороге показалась повозка, в которой сидела другая жрица. Животное с трудом тащило повозку к задней части храма. Но уже через несколько мгновений жрица показалась из-за угла здания. И тут же закричала:

— Усталведх! Доложи хозяину немедленно: Витхиас движется на Ледвид! Он ищет двух незнакомцев, которые принадлежат к другому племени!

Усталведх ответила:

— Должно быть, это те, которые только что сюда прибыли. Именно за ними и посылали Йедх. Гарнедх!..

Тут же появилась другая стражница. Когда вновь прибывшая жрица повторила свое сообщение, Гарнедх сказала:

— Хозяин приглашает двух автини тоже войти в храм.

Усталведх изумилась:

— Один сюрприз за другим! Он ведь никогда не позволяет посетителям увидеть свое лицо. Но раз так — идите, идите.

Гарнедх повела Ироедх и Антиса сначала в переднюю, а потом в храм, где по бокам возвышались золотые статуи, изображавшие старых богов, а в середине находился алтарь. Оттуда она повела их через занавешенный главный вход в дальний конец храма. Как только они приблизилась к занавесу, нос Ироедх уловил знакомый запах табака, который обычно курил Блоч.

В помещении было нестерпимо душно. Блоч сидел на диванной подушке на полу, прислонившись спиной к стене, но, услышав звук шагов, тут же поднялся на ноги. Барб же осталась сидеть на подушке, как и третий обитатель залы.

Это был коротышка, который, если бы поднялся во весь рост, оказался бы не выше пояса обычного человека. Он весь был покрыт седой шерстью, и постоянно крутил из стороны в сторону своими четырнадцатью пальцами — по семь на каждой лапе. Ироедх подумала, что этот незнакомый зверек и есть, должно быть, Оракул.

Оракул, как оказалось, прекрасно знавший автинский язык, сказал тонким писклявым голосом:

— Входите и устраивайтесь поудобней, Ироедх и Антис. Пока вы находились снаружи, я уже услышал всю вашу историю. В чем дело, Лхуидх?

Жрица, которая только что прибыла сюда в повозке, стала рассказывать.

Когда она закончила, Оракул сказал:

— Клянусь Дхиисом, все очень непросто! Я дал себе обещание смотреть на мир другими глазами, но все так запутанно… Я нахожу понимание почти со всеми бандами трутней, но этот Витхиас просто несносен.

Он быстро дал двум жрицам распоряжения подготовить храм к обороне и оповестить о надвигающейся опасности всех жриц, обитавших по соседству. Во время всей этой суматохи Блоч тоже пытался отдавать указания, и, наконец, закричал:

— Гилдакк, старик, не лучше ли нам бежать? Через несколько часов мы могли бы затеряться среди этих холмов…

— А если они нас выследят? В этой стороне Тваара у нас есть, по крайней мере, защита. К тому же, я слишком стар и тучен, чтобы спускаться с этих холмов. Здесь у нас крепкие стены и вполне достаточно запасов, чтобы выдержать долгую осаду; волнует меня лишь то, что я, возможно, не смогу собрать на территории крепости больше, чем двадцать или тридцать моих сестер. Остальные выполняют свою миссию. Но я думаю, ваши ружья помогут уравновесить наши силы с противником.

Блоч пояснил:

— У нас осталось около семидесяти патронов, считая те, которые можно использовать для пистолета.

Оракул в раздумье повертел множеством своих пальцев:

— Мне бы хотелось, чтобы их было больше. Но если вы научите нас пользоваться ими, то мы постараемся быть экономными.

В разговор вмешался Антис:

— А почему бы нам не взять повозки, поехать в Глиид и стрелять по дороге в толпу этих оборванцев?

Блоч, побледнев, закричал:

— Нет! Они заблокируют дорогу, устроят засаду в Ущелье Хведа и сбросят нас со скал…

Гилдакк согласно кивнул головой:

— Боюсь, мой терранский коллега прав. Необходимо учитывать мой возраст и дряхлость. Хотя если бы условия были более подходящие, я бы попробовал.

— Простите меня, — сказала Ироедх.

— Вы, конечно, меня не знаете. Меня зовут Гилдакк, я прибыл сюда с планеты Тхотх, которая находится в системе Просионик. Я только что начал рассказывать этим терранцам, как стал Оракулом. Когда группа пришельцев с моего корабля была задержана на дороге бандитами, я умудрился ускользнуть от них. Но далеко уйти не удалось: меня опять задержали, и нападавших было достаточно много. Когда же все-таки мне удалось добраться сюда, я увидел здание, явно общественного назначения. Чтобы уйти от преследователей, я хорошенько спрятал повозку, и затаился на пару дней. Практически голодал, но не вышел из укрытия, пока не разобрался, что к чему. Потом подошел к стражнику и потребовал, чтобы меня проводили к Верховному жрецу, который находился внутри храма. Я понимал, что это был единственный шанс спастись. Они могли принести меня в жертву какому-нибудь богу или сделать бога из меня.

Блоч не удержался от комментария:

— Тхотхианцы — худшие игроки в Галактике.

— Благодарю вас. Когда все это произошло, Оракулом был среднего рода-мужчина по имени Энройз, которого Арссуни из Денупа украли еще ребенком, посадили на вегетарианскую диету и сделали из него раба. Он сбежал от них в Ледвид, стал помощником прежнего Оракула, и занял ее место, когда та умерла.

Что касается меня… я ведь не говорил по-автински. Стражники решили использовать меня, когда у кого-нибудь плохое настроение. Но они лишь похлопывали меня по голове, чтобы развлечься, и я вернулся к своей повозке. В ней хранились средства для подачи сигналов, словом, пиротехника. Я забрался на ней на холм, поставил повозку как раз перед храмом, и выстрелил. Грохот и разноцветные огни так напугали стражников, что они разбежались кто куда. Вскоре я уже был в храме и говорил на языке жестов с самим Энроем. Буквально сразу я стал его помощником, и вскоре — наследником. Я заставил Оракула заниматься делом. Я сделал из жриц лучших шпионов, которых вы когда-либо видели и придумал целую систему пророчеств. Перемешал их и писал, где только можно. Да выи сами все это видели!

Блоч, который все время оглядывался по сторонам, пробормотал:

— Значит мы… не…

— Нет-нет. Я сделал уже все, что нужно. Если ваш вертолет не прилет, мы все это используем.

Блоч сказал удрученно:

— Я уже не надеюсь на встречу с Кенгом. Я пытался связаться с ним каждый день, но все безуспешно. Может быть, он потерпел аварию, или они оставили нас, или улетели без нас.

— Уинстон! Что за бредовая идея! — закричала Барб.

Гилдакк попытался его успокоить:

— Не переживайте. Даже если это и так, вы сможете стать Оракулом после моей смерти. Вас ведь двое, и вы в любом случае не будете чувствовать себя такими одинокими, как я когда-то. Признаться, я бы очень хотел вновь увидеть серые моря Тхотха. Здешняя скучная погода очень меня утомляет.

— Ты увидишь когда-нибудь его планету. Там никогда не прекращается ураган. Вот почему у него так много пальцев, чтобы не унесло куда-нибудь порывами ветра, — сказал Блоч Ироедх.

Ироедх повернулась к Оракулу:

— Простите меня, Гилдакк. А вы — «он» или «она»?

— И то и другое.

— Это значит, вы — работник среднего рода?

— Нет, я действующий самец и самка в одно и то же время. Но мы, тхотхианцы, не млекопитающие. Блоч рассказал мне о метаморфозе, происшедшей с вами. Энрой в свое время тоже стал есть мясо. Но было это слишком поздно, и ничего хорошего ему не принесло. Он так никогда и не развился, бедняга.

— А правда, что Витхиас кормит своих бандитов смешанной пищей?

Гилдакк хрустнул сразу несколькими пальцами.

— Я долго держал это в секрете, но это правда. Он вынашивает план завоевания всей планеты. Но теперь, когда он знает о ружьях Блоча, уверен, он считает, что сможет сделать это еще быстрее… В этой связи у меня есть предложение. Вместо того, чтобы сидеть здесь и ждать осады Витхиаса, почему бы нам самим не перейти в наступление?

— Но как? — с интересом спросил Антис.

— Если мы оставим здесь Ироедх и правильно воспользуемся некоторыми из предсказаний, мы сможет увести банду Витхиаса от вожака. Затем вы сможете пройти через земли автини, сбросив нескольких королев с трона и основав там двуполые Общины…

Ироедх запротестовала:

— Но я не хочу быть завоевателем! Хочу лишь обосноваться где-нибудь с Антисом, высиживать яйца и собирать древности. Если кто-нибудь хочет добровольно присоединиться к нам…

Гилдакк сказал:

— У вас нет выбора. Это единственный путь победить Витхиаса, Кроме того, ваше племя вновь сможет пойти по пути прогресса.

— Это так, но…

— Вся эта суета в вопросе секса кажется мне просто глупой. Ведь я — цельный индивид, а не просто полсущества, как вы, однополые создания. Но я все же стараюсь помочь вам. Давайте-ка посмотрим, какое решение будет наилучшим…

Тхотхианец поднялся на ноги и, переваливаясь, побрел к каким-то выдвижным ящикам. Выдвинул один из них и начал шарить внутри, напевая что-то про себя.

Слова сплелись в песню:

«Королева едет в яркой колеснице

Вместе с Принцессой,

И солдаты арсууни бегут от них в панике,

Бросая свое снаряжение».

— Что это все значит? — спросила Ироедх, заглядывая через плечо Гилдакка.

— Да ничего это не значит! Впрочем, для каждого это значит то, что именно он хочет услышать. Несколько лет назад я рассказал это посланникам из Йема, когда арсууни атаковали их Общину.

— Но Йем был разрушен!

— Конечно, был; но мне казалось, нет ничего плохого в том, чтобы приободрить бедняг, которые боролись за свою жизнь. А вот еще стихотворение:

«Когда Королева Оборванцев одета в корону из света,

Золотой Трон будет опрокинут;

Когда боги спустятся с небесных высот,

Семя будет посеяно».

— Посуди сама. Ты — королева оборванцев; золотой трон — это существующая система секс-касты с ее чересчур озабоченными сексуальными вопросами королевами и среднего рода работниками; Блоч и другие терранцы — боги; а зерно — один из тех трутней, кого мы пытаемся победить. Как видите, я сочинил все это в соответствии с данной ситуацией. Конечно, пару раз я применял это к другим событиям, но никто не будет вспоминать этого.

Ироедх спросила:

— А как насчет короны из света?

— Хм, корона из света, корона из света. Гарнедх! Позови одну из сестер помочь тебе вытащить Сундук Номер Четыре из подвала!

— Значит, все это выдумки? И нет никаких пророческих знаний? Оракул не впадает на самом деле в мистический транс и не объясняет звучание колоколов?

— Конечно, все это фальшивка! С тех пор, как я решил покинуть это место, у меня нет причин обманывать вас. Чем скорее ты и Антис научитесь доверять себе, а не всяким там «представлениям», тем лучше будет для вас. О, спасибо вам, сестры. Итак, посмотрите…

Гилдакк открыл сундук, в котором лежали обломки каких-то предметов.

— Это сигнальные ракеты. Надеюсь, они не очень испортились за прошедшие годы.

Глава 10

Роща возле храма

Ближе к вечеру, стоя на портике храма и глядя на юг, Ироедх увидела клубы пыли, поднимающиеся возле Ущелья Хведа. Приготовления к обороне тут же были ускорены. Возле храма точили наконечники копий, выковывали оружие, что-то пилили. Весь этот шум смешивался с привычным звоном колоколов Ледвида.

Несколько жриц сваливали в кучу бревна на склоне холма, как раз над воротами. Сзади в землю воткнули пару шестов. Если их передвинуть, бревна скатятся вниз в огромную кучу с внутренней стороны ворот, что, несомненно, послужит хорошей защитой при обороне. Другие жрицы собирали стрелы и копья, а также плетеные покрывала, которые при случае могли бы защитить обороняющихся от стрел противника. В двадцатый раз Ироедх хваталась за рукоять мачете. Его прекрасно наточили, и, если учесть, что в храме было много другого оружия, Ироедх могла стать незаменимым воином.

Но все же нельзя было закрывать глаза на то, что Гилдакк мог собрать вокруг себя только восемнадцать жриц, две-три из которых были слишком стары, чтобы принести реальную пользу при обороне храма. Если добавить к ним вновь прибывших, то защитников получалось не больше двадцати. Вне всякого сомнения, выстрелы терранских ружей охладят пыл первых атакующих и заставят дрогнуть остальных. Но что делать, если Витхиас бросит в атаку все свои силы, невзирая на потери…

Ироедх казалось, что из трех возможных вариантов развития событий — бегство, прорыв с помощью оружия сквозь ряды наступающих, оборона — они выбрали наихудший. Почему она не сумела привести веские доводы против этого плана? Она очутилась в плену любви к Антису, и не смогла противостоять обстоятельствам.

Шайка Витхиаса была теперь хорошо видна. Все больше бандитов выходило на дорогу из ущелья. Когда они подошли ближе к храму, Ироедх смогла разглядеть несколько повозок во главе колонны. Не было никакого сомнения: это были те, кто несколькими днями раньше напал на отряд Блоча.

Трутни подходили все ближе и ближе, затем рассредоточились вокруг основания Холма Ледвида — словно струйка воды, встретившая на своем пути препятствие. В храме тем временем раздался звук трубы, и Ироедх заняла свое место возле ворот.

Трутень, облаченный в доспехи, направился по тропинке к воротам, и, откинув назад голову, прокричал:

— Оракул!

— Да? — пропищал Гилдакк, перегнув через ворота голову, обернутую шалью.

— Ты действительно Оракул Ледвида? — спросил герольд с глазами навыкате.

— Конечно. А ты разве не помнишь пророчество:

«Когда негодяи подойдут к Храму Ледвида,

И нечестивыми руками захотят разграбить его,

Их расшвыряет, словно пылинки, Оракул,

И покроет мохом земля».

Герольд насмешливо произнес:

— Нет, я не помню ничего подобного. Давай лучше поговорим о деле: наш вожак требует, чтобы ты передал ему людей с воздушного корабля, которые нашли у тебя убежище. Вместе с их волшебным оружием.

— Каких людей?

— Нет смысла лгать, Оракул. Работница из Кхвема видела их сегодня утром на дороге, и рассказала нам о том, куда они шли, прежде чем мы убили ее; разведчик, которого мы оставили возле Ущелья Хведа, рассказал о точно так же выглядящих путниках, которые прошли через Ущелье около полудня и вошли на территорию Храма. Поэтому выдай их нам, или у тебя будут крупные неприятности.

— Но как я могу сделать то, что ты просишь?

— Что ты имеешь в виду?

— Эти люди обладают силой, подобной богам.

— Они могут взорвать тебя с помощью света, и поразить громом так же легко, как просто посмотреть.

— Мы знаем это.

— Так как же я могу заставить их выйти к вам, даже если и пожелаю этого?

— Это твоя проблема, — ответил герольд.

— Тогда вам придется ловить их самим. Я ничего не могу сделать.

— Что ж, тебе и твоим помощникам придется покинуть территорию Храма, мы войдем туда и найдем этих небесных пришельцев.

Ироедх пережила худшие минуты в своей жизни; Гилдакку так просто выдать их, чтобы получить взамен собственную безопасность.

Но тхотхианец сказал:

— Нет. Это священное место не будет осквернено вооруженным вторжением.

— Тогда ты и твои помощники умрете, я предупреждаю тебя.

— Подожди-ка, герольд. Если Витхиас согласится на переговоры, у меня будет контрпредложение, — сказал Гилдакк.

— Никаких предложений! Наш вожак знает, насколько ты умен, и не хочет вступать с тобой в переговоры. Или ты отдаешь нам беглецов, или погибнешь прежде, чем мы доберемся до них.

— Мы не станем повиноваться вам. Ваш вожак увидит, что попытка завладеть этим местом с помощью толпы бандитов будет похожа на то, как младенец пытается раскусить орех своими беззубыми деснами.

Герольд ушел. Защитники храма попытались собраться с силами.

Красный диск солнца опустился за гребень горы. Ироедх поняла, что надеяться на помощь тех, кто находится в «Париже», бесполезно. Блоч объяснил ей, что терранцы никогда не сажают вертолет в незнакомом месте ночью.

Хотя в банде Витхиаса было более двухсот трутней, им пришлось вытянуться в тонкую линию, чтобы окружить Холм Ледвида. При звуке трубы они начали штурм. Некоторые бросились бежать, но офицеры вернули их обратно. Когда бандиты подошли ближе к Храму и круг сжался, линия стала более плотной, хотя у основания Холма расстояние между каждым из них было равно длине нескольких рук. Они поднимались все выше: сначала шли, потом некоторые стали ползти, потому что склон становился все круче.

Со стороны Храма раздался звук трубы. Жрицы перебросили с помощью шестов через стену огромные камни, которые покатились вниз.

— Ироедх, давай-ка бросай камни! — раздался рядом чей-то голос.

Ироедх собралась с силами и швырнула через стену камень размером с ее голову. Он покатился вниз по склону, и перекинулся через голову приближающегося трутня. Буквально тут же она швырнула другой камень. Удар! Камень сбил трутня с ног. Тело его безвольно покатилось вниз по склону, и остальные трутни остановились, чтобы увидеть, что будет дальше. Линия наступающих рассыпалась в беспорядке. Следующих камень попал еще в одного трутня, и он тоже покатился вниз. Офицеры командовали двигаться вперед, но подчинились лишь некоторые.

Прямо перед Ироедх небольшая группа бандитов карабкалась по склону Холма. Она прицелилась и швырнула в них камень. Они увидели его на расстоянии длины двух копий и попытались отступить. Но камень ударил прямо в середину этой группы; несколько тел взлетело от удара в воздух, кто-то покатился вниз, а кто-то пустился наутек. В итоге один трутень остался неподвижно лежать на склоне Холма, другой медленно полз вниз, а остальные спустились к подножию Холма.

Труба трутней возвестила отбой. Многие из них огромными прыжками спускались со склона Холма.

— Как дела, Ироедх? — спросил подошедший к ней Блоч. Он бродил то тут, то там с ружьем подмышкой.

— Мы выиграли?

— Да нет же, они вернутся обратно. Лишь бы эти бандиты подошли поближе, чтобы был смысл стрелять; ружье становится практически бесполезным, когда темнеет, несмотря на оптический прицел. Мне бы ваше зрение, которое не подводит даже ночью.

— Стена вокруг Храма не кажется мне хорошей защитой.

Блоч покачал головой.

— В большинстве мест, подобных этому, стена бывает по грудь высотой; они могут помочь друг другу перелезть через нее. Гилдакк говорит, что строители никогда не возводят стену вокруг Храма в целях защиты, а лишь затем, чтобы на территорию не забегали дикие животные, а домашние не убегали отсюда.

Вновь раздался звук трубы, на этот раз затем, чтобы собрать бандитов вместе. Они сбились в плотную черную массу на равнине внизу, и до слуха Ироедх, стоявшей на посту, доносились выкрики командиров.

Две сотни бандитов выстроились в форме прямоугольника и, после очередного сигнала, двинулись вверх по склону холма, прямо к воротам. Те, которые шли в задних рядах, подняли над головами щиты, и вся эта живая масса выглядела как содранная чешуя какого-то ползучего гада.

Ироедх закричала:

— Доктоблак, принесите-ка Ваше ружье! А остальные тащите сюда побольше камней!

Чудовищная толпа тащилась по склону, тем медленнее, чем круче он становился. Внутри же ограды то и дело сердито ворчали жрицы, постоянно таскавшие к воротам тяжелые камни.

Потом они опять стали бросать камни в бандитов, некоторые ударялись о щиты. Несколько трутней упали, но остальные сомкнули ряды и продолжили наступление. Несколько жриц стали метать стрелы в движущуюся массу. Огромный камень, который метнул кто-то из оборонявшихся, угодил в одну из передних шеренг и заставил ее рассыпаться, но остальные трутни помогли пострадавшим подняться и все, кто мог стоять на ногах, продолжили наступление.

В это время послышался крик Ироедх:

— Доктоблак! Они подходят к стене!

Она швырнула последний камень и схватилась за мачете. Затем раздался оглушительный треск ружья: банг-банг-банг, которое выплевывало в сумерки ярко-оранжевые снопы огня. Темная масса трутней остановилась, затем рассыпалась на кучки, и бандиты тут же бросились бежать наутек. Блоч, вставив полную обойму патронов в ружье, сказал:

— Я могу убить двух-трех одним выстрелом, когда они сбиваются в кучи. Интересно, а скольких я уже положил?

— Убитых больше двадцати, но я не знаю, сколько сразили именно вы… а где Антис? — спросила Ироедх.

— Он с другой стороны ущелья. Очень удивлюсь, если Витхиас отважится бросить своих вояк еще в одну атаку. — Блоч набил табаком и закурил трубку.

Бандиты стали совещаться, что делать дальше. Оборонявшимся были слышны их голоса, что-то громко обсуждавшие. Прошло довольно много времени, и среди наступавших опять началось движение. Они рассеялись вокруг холма, как перед первой атакой. Но на этот раз, однако, они встали не в одну линию, а сформировали дюжину или даже больше маленьких групп. После условленного сигнала они принялись штурмовать склон холма почти с такими же громкими криками, как и в первый раз.

Блоч с удивлением воскликнул:

— Ну и нервы у этих парней! Рискнули все же вернуться после явного поражения. Немногие терранцы способны на такое.

— Возможно, они боятся не столько вас, сколько Витхиаса, — пробормотала Ироедх, поднимая камень для очередного броска.

В гаснущем свете дня трудно было определить, насколько точен был удар. В это время откуда-то по периметру раздался крик:

— Доктоблак! Доктоблак! Быстрее идите сюда!

Ироедх мельком увидела, как лысая голова Блоча качнулась при звуке ее голоса; но буквально через несколько секунд грянул выстрел. Потом послышалось с другого конца стены:

— Доктоблак! Идите же сюда!

Слева от Ироедх раздался лязг и клацанье оружия. Она окинула взглядом стену и увидела темные фигуры, сбившиеся в кучу. Тут же схватила мачете и бросилась к ним. Но, прежде чем подбежала к дерущимся, услышала высокий голос Барб:

— Остановитесь же вы, глупцы!

Дерущиеся расступились, и маленькая терранская фигурка выступила перед ними. Прозвучало несколько пистолетных выстрелов, и бандиты, которые уже оказались на территории Храма, тут же в страхе попадали на землю.

Вдруг одна из жриц крикнула Ироедх:

— Берегись!

Та обернулась, и увидела голову трутня, поднимающуюся из-за стены как раз у нее за спиной. Ироедх что было силы ударила его по шее тыльной стороной руки. Голова неприятеля тут же исчезла из виду, следом рухнуло и обмякшее тело. Где-то по ту сторону ограды раздался выстрел из ружья, и среди огромных деревьев, уже на территории Храма, показался трутень, сражавшийся со жрицами. Ироедх бросилась к ним, но когда подбежала, враг уже был повержен на землю.

Затем послышалось, что кто-то бежит. Показались запыхавшиеся Блоч и Антис. Первый держал в руке ружье, а второй вытирал выступившую из раны на щеке кровь. Блоч сказал:

— Надеюсь, это последний. У нас трое или четверо пострадавших, остались еще патроны для ружья и пистолета. Надо проверить, нет ли кого-нибудь из бандитов среди камней.

Те из нападавших, кто не успел проникнуть на территорию Храма, стали медленно собираться на равнине. Антис сказал:

— Витхиас, должно быть, потерял пятую часть своей банды. Он не сможет повторить такие атаки еще несколько раз.

Блоч мрачно ответил:

— Достаточно будет и одной. И почему меня всегда тянет к каким-то логическим рассуждениям? Мне следовало бы оставаться дома и быть профессором.

Внизу же шумели трутни, что-то друг другу доказывая. Раненые пробирались к тому месту, где собралась остальная масса. Некоторые из нападавших зажгли факелы.

Наконец, один из бандитов повел толпу к воротам, подняв факел высоко над головой. Ироедх узнала герольда, и в этот же миг он закричал:

— Оракул!

— Ну что, получили по заслугам? — завизжал из-за стены Гилдакк.

— Мы вовсе не намерены сдаваться, если ты это имеешь в виду. Хотя вы пока и не сломлены, мы сможем уморить вас голодом.

— На это вам понадобится много времени.

— Мы можем подождать, ведь у нас есть и другие дела. Однако, наш вожак предлагает вам провести переговоры, чтобы выслушать ваши предложения. Может быть, они заинтересуют его и помогут получить оружие людей, спустившихся с небес.

Тхотхианец ответил:

— Что ж, очень хорошо. С нашей стороны в переговорах буду участвовать я сам, небесный пришелец и те двое, что сопровождают землян. Витхиас может взять с собой не больше четырех офицеров. Только все они должны быть безоружны, и стоять на расстоянии длины двух копий от нас. Мы же выйдем из ворот.

— Нас не интересуют автини, они не должны участвовать в переговорах.

— Нет, наше предложение имеет к ним непосредственное отношение.

— Ну, что ж, возьмите их с собой. Но вы все должны быть безоружны; в особенности земляне — пусть не берут с свое волшебное оружие.

Гилдакк кивнул:

— Мы согласны. И если наше предложение в целом устроит вас, то будет совершенно правильно, чтобы они все услышали. Пусть встанут на склоне холма с факелами, но только не ближе, чем на длину трех копий от Витхиаса…

После непродолжительной дискуссии о том, каким должно быть расстояние между переговаривающимися сторонами, обсуждения условий, исключающих предательство, герольд кивнул на прощание и ушел. Гилдакк повернулся к Ироедх:

— А ну-ка, быстро снимай оружие и тунику и одевай плащ!

Когда трутни собрались на склоне холма с горящими факелами, а обороняющиеся отодвинули бревна от внутренней стороны ворот, Ироедх покинула территорию храма вместе со своими товарищами — Гилдакком, Блочем, Барб и Антисом. Одетая в плащ, она сомневалась, правильно ли поступила, оставив мачете за воротами, и то и дело оглядывалась назад, чтобы проверить, по-прежнему ли они открыты. Антис тоже был безоружен, Блоч и Барб подняли руки, чтобы всем было видно: у них нет оружия. Барб даже кобуру пистолета оставила на территории храма.

Две жрицы вышли из ворот с зажженными масляными лампами, чтобы осветить путь переговорщикам. Ироедх посмотрела на множество горящих факелов внизу. Небольшая группа трутней, завернутых в плащи, поднималась на холм. Возглавлял ее огромный трутень с всклокоченной гривой над парой свирепых глаз.

Гилдакк, стоявший сзади Антиса, сказал:

— Спроси, который из них Витхиас.

Было решено, что переговоры будет вести Антис, потому что у него самый громкий голос.

Великан с всклокоченной гривой произнес:

— Я — Витхиас. Говорите.

По крайней мере, подумала Ироедх, хорошо, что трутни умеют пользоваться только луками и копьями. Их не так-то легко спрятать под плащами.

Гилдакк говорил что-то Антису, фраза за фразой, и тот отрывисто повторял за ним каждое слово. Его резкая манера говорить выглядела несколько своеобразно, хотя Ироедх она показалась впечатляющей благодаря паузам, которые делал Антис.

Начали они свою речь таким образом:

— Витхиас, офицеры и представители банды Витхиаса! Вы думаете, что хотите получить волшебное оружие людей, пришедших с небес, чтобы завоевать весь мир, не так ли?

— Да! — тут же отозвался Витхиас, и ему эхом ответило несколько приближенных.

— Но это не то, что вы хотите получить в действительности. Вы, возможно, думаете, что у вас хорошая жизнь; вам хватает еды и выпивки, игр, украшений и разных приятных волнений. Но кое чего вам все-таки не хватает. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да! — проревели в ответ трутни.

Витхиас спросил:

— Что вы собираетесь делать? Обеспечить каждого из нас королевой, или у вас появилась какая-то другая фантастическая идея?

— Вовсе не фантастическая, дорогой Витхиас. Если вы последуете нашему совету, то каждый из вас сможет иметь не толстую старую королеву, которая командует вами и которую вы вынуждены делить с шестнадцатью другими трутнями, а собственную самку — красивую и близкую по духу. Подумайте только, каждый из вас будет иметь свою собственную подругу! Вы сможете любить ее и жить с ней всю жизнь, как это делали древние. Которая будет высиживать яйца, и из них вылупятся дети — ваши дети. И вы сможете воспитывать их, как захотите. Что вы обо всем этом думаете?

В рядах трутней началось волнение. Наконец, Витхиас сказал:

— Любопытная история! Похоже, после всего этого вы предложите нас сокровище Инимдхада. Только где ваши доказательства?

— У нас есть доказательства. Ироедх, покажи их.

Ироедх выступила вперед, сбросила плащ, и предстала перед толпой обнаженная в свете факелов.

Антис-Гилдакк продолжили:

— Вот, смотрите! Прекрасная действующая самка, она среднего рода, как и все работники. Мы можем превращать работников в действующих самок!

И толпы выступил какой-то трутень.

— Как мы можем быть уверены, что она действительно превратилась в самку? Может быть, она просто какая-то беглая принцесса?

— Есть здесь какой-нибудь трутень из Элхама?

— Да, — раздался в ответ чей-то голос.

Антис тут же взревел:

— Дуос, негодник! Ты ведь знал Ироедх из Элхама, которая вызволила тебя из темницы, или — нет?

— Да-да…

— Тогда выйти вперед и подтверди, что это именно она.

Дуос нерешительно выбрался из толпы, посмотрел на Ироедх и сказал:

— Да, это она. Только подождите минутку, мне надо удостовериться, что все это к ней не приклеено…

— Это уж слишком! Ты… — возмущенно выдохнула Ироедх.

— Да, она превратилась в действующую самку. Это правда, братва.

Витхиас с сомнением покачал головой:

— Но как мы можем быть уверенными в том, что работники согласятся с подобными изменениями?

— Но ведь Ироедх согласилась. Она связана теперь с Антисом неким контрактом, ведь так, Ироедх?

— Да, И мне это очень нравится.

Антис и Гилдакк продолжили:

— Конечно, должны произойти некоторые изменения. Если вы согласитесь с нашим предложением, то должны будете признать наше лидерство; и самое главное — прекратить убивать работников. Вы должны будете помнить: каждый работник — потенциальная самка! Вы должны…

Витхиас закричал:

— Но это все нелепый розыгрыш! Я никому не позволю отобрать у меня лидерство! Вы просто хотите вырвать у меня из рук землян, а нас оставить ни с чем.

— Но мы еще не закончили, подождите!

Антис и Гилдакк стали расписывать прелести семейной жизни, и затем сказали:

— Но, прежде всего, мы призываем вас присоединиться к нам потому, что эта революция была предсказана много лет назад божественным предвидением никогда не ошибающегося Оракула Ледвида. Мой божественный предшественник Энройз, да будет священной его память, дал когда-то следующее обещание:

«Когда Королева Оборванцев оденет корону из света,

Опрокинется Золотое Ложе;

Когда боги спустятся с высоты небес,

Будет посеяно зерно».

Объяснить эти слова можно следующим образом: Королева Оборванцев — это, вне всякого сомнения, Ироедх. Золотое Ложе — существующая ныне сексуальная система с ее королевами. Люди, спустившиеся с небес, боги; зерна — вы. Что же касается короны из света…

Гилдакк крикнул через плечо:

— Дайте свет!

Из-за крепостной стены послышался слабый шум, а затем раздался чей-то шепот:

— Первая никак не загорается!

— Тогда попробуйте включить вторую!

Пауза затянулась, и в толпе раздался недовольный ропот.

— Что касается короны из света, — повторил Антис.

Наконец, она появилась: шипение, вспышка, громкий треск, что-то летит высоко в небе; опять треск, хлопанье, и какая-то комета проносится над головами присутствующих в сгущающихся сумерках. Затем высоко в небе появилась вторая комета, разбрасывая вокруг себя множество зеленых всполохов, которые завершились яркой вспышкой и небывалым грохотом, заставившим всех вздрогнуть.

Антис закричал:

— Вот она — корона из света! Прочь так называемые реформы Королевы Даноакор! Назад, к прекрасным обычаям Золотого Века! Давайте же свергнем Золотое Ложе, как предрекал Оракул!

Невиданный ранее фейерверк вызвал крики изумления и волнение у трутней. Один из них закричал:

— Это — огнедышащий Игог!

Когда раздался последний взрыв, многие трутни бросились бежать куда глаза глядят. Гилдакк закричал:

— Музыку, быстро!

Антис приложил к губам флейту, а Ироедх вместе с Блочем и Барб запела терранскую песню о славе богов, спустившихся с небес.

Толпа немного успокоилась. Те, кто бросились бежать, вернулись. Один из трутней крикнул:

— Я знаю тебя, Антис! Ты не трутень, а бог Дхиис, который вернулся на Нионд. Я узнал тебя по древнему инструменту, на котором ты играешь!

Гилдакк и Антис спросили собравшихся:

— Так кто же из вас — с нами? Кто хочет пойти по тому пути, который мы предлагаем?

Ироедх, несколько оглушенная недавним представлением, увидела обращенные к ней лица оборванцев и услышала гул голосов. Вдруг один из трутней поднял руку и закричал:

— Я с вами!

— И я!

— И я!..

— Да здравствует Королева Ироедх!

Со всех сторон стали подниматься руки. Витхиас, видя, что власть уходит от него, закричал:

— Это все подстроено! Трусливо, предательски, подло! Вы призываете к переговорам, а вместо этого произносите лживые речи, поете песни — и все для того, чтобы настроить моих товарищей против меня!

— Вовсе нет; мы и тебя приглашаем вместе с нами…

— Я остановлю ваш поток лжи о том, что каждому работнику достанется королева!

Витхиас сбросил с себя плащ. Оказалось, в руке у него зажато копье, обрубленное наполовину длины, чтобы его легче было спрятать. Рука с копьем метнулась назад, потом вперед, и оно стремительно просвистело в сторону холма.

Ироедх, вскрикнув от неожиданности, попыталась выхватить мачете. Но его на привычном месте не оказалось. Краем глаза она увидела, что Барб сунула руку за вырез своей рубашки.

Но в этот миг копье вонзилось Гилдакку в грудь, и проткнуло его насквозь. Из раны тхотхианца хлынула зеленая кровь. В руке Барб сверкнула сталь пистолета. Гилдакк упал навзничь, содрогаясь в конвульсиях. Грянул пистолетный выстрел, выплеснув из дула сноп пламени: один, затем другой.

Витхиас, зашатавшись, отступил назад, а потом медленно согнулся и рухнул на землю.

Пока Ироедх собиралась с силами, чтобы добраться до ворот, Барб, направив пистолет в толпу оборванцев, громко крикнула:

— Эй, вы, стойте на месте! Вы все видели, что случилось с этим предателем. Успокойтесь и хорошенько все обдумайте. Ваш вожак мертв, а наше предложение остается в силе. Присоединяйтесь к нам и забудьте о своих прошлых несчастьях. Как предсказывает Оракул, вскоре должны произойти большие изменения. Вы повинуетесь им, или предпочтете быть уничтоженными? Если вам нужно время, чтобы все обдумать…

Один из оборванцев тут же подал голос:

— Лично я уже все обдумал. Я — с вами.

Его поддержал товарищ:

— И я тоже. Витхиас собирался идти до конца, лишь бы добиться своего. Его не остановило даже то, если бы мы все погибли.

Почти все согласились присоединиться к пришельцам. Лишь несколько оборванцев молча вышли из толпы и покинули собравшихся. Ироедх услышала, как Барб тихонько сказала Блочу:

Поддержи меня, Уинстон. Мне кажется, я сейчас упаду в обморок. Ведь это были мои последние пули.

— А ведь правда, Барб, ты не взяла ружье. Мы обещали…

— Это очень глупо с нашей стороны! Ведь у него было копье, правда?

Ироедх наклонилась нал Гилдакком. Тхотхианец посмотрел на нее затуманенным взором и еле слышно прошептал:

— Ироедх!

— Да? Что я могу сделать для вас?

— Ничего; я умираю. Мне очень хотелось вновь увидеть серые моря, но — не повезло. Напоследок мне хочется дать тебе один совет…

— Какой?

— Если вам удастся разрушить существующую Общину, возродите старую религию.

— Но зачем? Я не верю в нее, и, мне кажется, вы тоже.

— Без существующих сейчас Общин… Автини будет нужен… эмоциональный выход… чтобы занять подобающее им место. И объединяющая вас сила… чтобы вы могли сражаться с арсууни… и…

Голос тхотхианца угас и глаза его закрылись. Гилдакк был мертв.

Глава 11

Битва

На следующее утро с неба спустился на вертолете Кенг. Увидев товарищей, он сказал:

— Прошлой ночью я совершал тренировочный полет, и увидел какие-то вспышки.

Он начал объяснять на ломаном английском, что с ним произошел несчастный случай. Загорелся один из механизмов машины, хотя перед вылетом он все проверил, и запасов топлива должно было хватить на несколько дней. Затем вмешалась плохая погода, и когда он, наконец, приземлился, чтобы разыскать их отряд (отсутствие радиосигналов вызвало переполох на борту «Парижа»), то не смог обнаружить никаких следов на дороге, ведущей в Ледвид. Поэтому на их поиски уже отправилась хорошо вооруженная группа людей.

Блоч повернулся к Антису и Ироедх:

— Что ж, для нас это — окончание путешествия. А вот для вас — лишь начало. Что вы собираетесь делать дальше?

Ироедх с изумлением посмотрела на Антиса, который ответил ей таким же взглядом. Этот вопрос явно выбил ее из колеи, и она в растерянности размышляла, что же ей в действительности делать дальше. Как и предсказывал Гилдакк, им теперь с Антисом предстояло научиться отвечать за себя, независимо от того, насколько неожиданным и опасным будет их путь.

Она сказала:

— Я думаю, мы где-нибудь встретимся с одним из отрядов трутней и уговорим их присоединиться к нам. А потом попытаемся одержать победу над соседними Общинами, устранив их целиком или соблазнив некоторых работников.

Блоч предложил:

— Вам следует написать им послания, обернуть вокруг стрел и пустить их через стены.

— Великолепно! А затем мы станем… Кто это приближается к нам?

По дороге, идущей от Горы Хведа, ехала, поднимая клубы пыли, повозка. Когда она подъехала ближе, Ироедх увидела, что ею правит жрица Оракула. Возница, увидев рассеявшихся по равнине трутней, натянула поводья и стала разворачивать повозку в обратную сторону.

Ироедх, пытаясь ее успокоить, закричала что-то успокаивающим тоном и бросилась к повозке. Возница заколебалась, и попыталась разъяснить ситуацию, задав вопрос:

— Где наш хозяин?

— Он мертв. Витхиас убил его, а потом лишил жизни себя.

— О, великий Эунмар! А кого же он выбрал преемником?

— Никого, на это просто не хватило времени. А вы… присоединитесь к нам?

— Если это для меня безопасно… Ведь трутни Витхиаса убивают нас, как только увидят.

— Больше этого уже нет. Посмотрите. Здесь вы можете увидеть несколько знакомых вам жриц, и никто им не причиняет вреда.

Жрица боязливо приблизилась к Ироедх, и сказала:

— У меня важные новости для хозяина. Но поскольку он мертв, я даже не знаю, кому передать их.

— Расскажите все мне, в этом нет ничего плохого. Здесь мы находимся в безопасности…

— Но эти новости не будут интересны для вас, Королева. Арсууни из Тваарма выдвинули большие силы против жителей Элхама, и сейчас пытаются завоевать их территорию.

— Что? О, Антис!

Да, дорогая!

Антис был потрясен услышанным. Но тут же лицо его приобрело суровое выражение.

— А что они вообще когда-нибудь делали кроме того, чтобы убивать нас или пытаться выгнать с нашей же территории? Это же арсууни!

— Антис, подумай! Нам придется столкнуться с большой проблемой в их лице. Если мы не разобьем их, они просто истребят нас рано или поздно. Наша единственная надежда — объединить все Общины в одну, и. Выработав новую систему правления, разбить Общины Арсууни одну за одной. И начать это объединение лучше всего с нашей. Но в таком случае мы не потеряем свою силу, и другие могут сказать: «Они заботятся только о себе, как же мы можем им верить?»

Антис протянул в ответ:

— Х-м-м… Я подумаю об этом…

Ироедх, зная, что на следующий день он может выдать ее предложение как собственную идею, сказала:

— Только не сейчас. Время слишком дорого.

— А что ты предлагаешь?

— Отправиться в Элхам и предложить его жителям следующее: если они хотят выжить, то должны объединиться с трутнями для борьбы с арсууни.

— Но они убьют тебя прежде, чем ты откроешь рот.

Ироедх в ответ гордо выпятила грудь:

— Ты забываешь, что я сейчас королева! На действующую самку не может наброситься ни при каких обстоятельствах никто из работников, разве только другая действующая самка. Когда королева Руар сошла с ума и стала убивать работников Элхама, они, даже не имея принцессы, которую можно было бы направить против нее, не причинили ей никакого вреда. Они лишь поймали ее (кстати, при этом некоторые из них погибли), аккуратно вывели за крепостные стены и отпустили на все четыре стороны.

— А что случилось с ней в дальнейшем?

— Через некоторое время ее останки были найдены наполовину съеденными. То ли дикие звери разорвали ее на части, то ли она умерла от голода — этого так никто и не узнал.

— Звучит обнадеживающе, но все-таки тебе не следует туда идти.

— Почему же?

— Мне потребуется несколько дней, чтобы организовать отряд. И тебе нет никакого смысла отправляться в Элхам до этого времени. Арсууни могут убить тебя. Когда ты войдешь в их ворота, я хочу быть рядом с тобой, вместе с моими трутнями.

Ничто не могло поколебать мнение Антиса, хотя он в конце концов он и произнес со смущенной улыбкой:

— Честно говоря, мои доводы носят не совсем тактический характер.

— В чем же тогда дело?

— Если тебе так уж хочется знать, то скажу: я не намерен надолго расставаться с тобой, понятно?

— Но Антис! Нельзя же свои собственные чувства ставить выше, чем будущее нашего племени…

— Только не смейся над чувствами! Ведь именно из-за них ты выкрала меня из темницы и ввязалась во всю эту историю!

Когда они обо всем рассказали Блочу, тот сказал:

— Не удивляйтесь, но я не дам вам пользоваться вертолетом, особенно, если начнется сражение. Суббарау придется отложить полет на неделю из-за демонстрации кинофильмов.

— Так вы нам не поможете?

— Нет. Извините, но я уже все объяснил. Ты готова, Барб?

Барб поцеловала Ироедх, пожала руку Антису (которого, казалось, удивил этот жест) и залезла в вертолет. Они улыбнулись на прощанье, помахали руками и машина взлетела.

Один из трутней, опершись на свое копье, воскликнул:

— Они — настоящие божества! Я расскажу своим потомкам, если, конечно, они у меня будут, как я видел людей своими собственными глазами.

Примерно спустя две недели Ироедх и ее сподвижники подъехали к Элхаму. Хотя она и пообещала Антису не отрываться далеко вперед от его отряда, все же не могла отказать себе в удовольствии ехать быстрее по мере приближении к Общине. Она была почти уверена, что та уже разрушена арсууни. Но, когда миновала «Париж» у Глиида, друзья заверили ее, что ничего не слышали о подобной катастрофе.

Блоч сказал ей украдкой:

— Я полагал, что интервенции не избежать, но пролетая вчера мимо, по пути в Кхинам, не увидел никаких врагов.

Ироедх продолжила путь, думая о терранских понятиях о морали, если нет другой поддержки. Конечно, все это очень хорошо, но все же она предпочла бы иметь ружье — так надежнее.

Пока она ехала, предводитель эскорта, бывший офицер Витхиаса по имени Трегарос, все время болтал что-то о мерцающих впереди огоньках:

— …Королева, вы видите вон ту скалу? Однажды. Когда Витхиас послал нас в эти места наводить порядок, жители Тхидхема устроили нам засаду. Но я вовремя распознал их замысел. Ведь недаром Витхиас учил меня. Да, он был тираном, старик Витхиас, но сильным и умным солдатом. К тому же, я помню пророчество:

«Когда животное, предназначенное для добычи, лежит, отдыхая,

И прыгает резво, распахнув свои золотистого цвета глаза,

Захватчик ждет, притаившись, часа, когда тот умрет,

И он сможет наброситься на его подругу».

Поэтому, увидев ту скалу, я спросил себя, а не стала ли она хорошим местечком для засады? Предложил товарищам замедлить шаг, и хорошенько осмотреться вокруг. В верхней части дороги есть местечко, откуда на нас было легко напасть. Но мы вовремя оценили обстановку, и не позволили врагам сделать это.

Ироедх пыталась вслушиваться в его болтовню, но то и дело ловила себя на том, что все ее мысли направлены лишь на воссоединение с Антисом. Она знала также, чего он хочет прежде всего.

У границы с Элхамом навстречу им вышли стражники Королевы Маиур и Королевы Эстир. Один из тех, кто охранял Тхидхем, сказал:

— Нам был отдан приказ пропустить вас, хотя мы и не понимаем, зачем. Проходите же…

Ироедх легко могла объяснить причину этого приказа. Антис выдвинул ультиматум правительству Королевы Маиур. Он собирался провести войска по всей территории Тхидхема. И если власти не будут чинить им препятствий, он обещал удержать трутней от разрушений и причинения вреда местным жителям. Стражники по другую сторону границы были еще в большем замешательстве, когда Ироедх сказала:

— Я — Королева Ироедх, прибыла в Элхам с официальным визитом. А эти трутни — моя свита.

— Вы — та самая Ироедх, которая была работником в Элхаме?

— Да, это так.

— Великий Эунмар! Я не знала вас раньше… с этими выпуклостями!

— Я рада, что теперь — знаете. А как живет Община под управлением Эстир?

Элхалмцы неуверенно переглянулись. Они явно были не уверены в том, стоит ли обсуждать такие деликатные вопросы с посторонними. Одна из жительниц Тхидхема сказала:

— Они переживают ужасное время. Эстир оказалась даже более жестокой и властной, чем наша Королева — Маиур. Несколько дней назад в Тхидхеме прошло Королевское совещание. И вместо того. Чтобы скромно вести себя, как подобает новой Королеве, попытаться узнать побольше о своих обязанностях у стариков, Эстир начала рассказывать им о том, как необходимо править подданными, словно они не занимались именно этим в течение многих лет. Она также оскорбила Королеву Хавардема, и, будьте уверены, Эстир быстренько вычеркнули из списка приглашаемых на различные встречи, проходящие там.

Одна из стражниц-элхалмцев подала голос:

— Вы можете и сами проверить это, Ироедх, но уверяю вас, они правы. Жизнь с Эстир полна испытаний. А вам многие из нас симпатизируют — во многом из-за того, что вы оказались в изгнании. Мы считаем, что вашей вины тут не было, просто Эстир предала вас. А Община должна беречь честь своей Королевы.

Другая стражница добавила:

— Я думаю, арсууни могут напасть на нас в любой день. Это правда, что вы называете себя Королевой?

— Да, это так.

— Но как… Королевой кого?

— Короля Антиса, да будет вам известно.

— Но разве такое возможно? Антис был трутнем в Элхаме, которому удалось избежать чистки. Впрочем, может быть, это просто другое название одного и того же понятия, а «король» — устаревший термин…

— У меня нет времени на объяснения, сестры. Я думаю, вам лучше просто пропустить нас. И не пугайтесь, когда вслед за нами увидите целую армию трутней.

Превосходящие числом стражницы, все еще сомневаясь в правильности своих действий, все же пропустили Ироедх и ее спутников. Те миновали Лханваедские Холмы, проехали вдоль берега Алого Моря, мимо мыса Кхинад и, поднявшись по дороге, добрались, наконец, до самого Элхама. Ироедх ощутила ком в горле, когда среди деревьев показались хорошо ей знакомые стены и купола. Ей очень хотелось, чтобы в этот миг рядом с ней был Антис; какие бы у него ни были недостатки, в недостатке мужества ему не откажешь. Она сказала Трегаросу:

— Подождите здесь, только так, чтобы вас не было видно со стороны ворот. В случае каких-нибудь неприятностей постарайтесь связаться с Антисом.

Сама же она поехала по направлению к городским воротам. А через некоторое время увидела бегущих к ней двух стражников. Тревога их улеглась лишь тогда, когда работники поняли. Что это не арсууни, а единственная представительница автини, ехавшая в повозке.

У главных ворот Ироедх услышала то же, что и на границе, разговор имел такой же результат. Пока одна из стражниц побежала доложить о ее приезде офицерам, остальные провели Ироедх внутрь крепостных стен.

Когда она подъехала к главному входу в Общину, там уже собрались работники со всех ее частей. Толпа взволнованно загудела при виде Ироедх. На ступенях сгрудились офицеры Совета, вокруг шеи каждого из них красовались знаки отличия. Из толпы послышался грубый голос Род:

— Это предательница Ироедх! Я всегда знала, что она бесславно закончит свои дни!

Да, Род совершенно не изменилась. Ироедх подняла руку и заговорила:

— Приветствую вас, работники Элхама. Знайте же, что сейчас я — Королева Ироедх, кого вы недавно знали как работницу Ироедх, супруга Короля Антиса, еще недавно бывшего трутнем Антисом. Мы управляем, но не пядью земли, а целой армией преданных сердцем и выносливых трутней, бывших когда-то разбойниками…

— А почему они не остались разбойниками по сей день? — спросил генерал.

— Потому что мы предложили им новый путь в жизни. Для того, чтобы вам все стало ясно, я расскажу собственную историю…

Ироедх поведала о том, как она стала питаться мясом. По мере ее рассказа в толпе началось волнение, а Королева Эстир вспыхнула от гнева и стала раскачивать из стороны в сторону металлическим мачете, которое Ироедх украла у терранцев. При этом она крикнула:

— Что это? Еще одна королева в моей Общине? Она не проживет и десяти секунд…

Один из офицеров попыталась ее успокоить:

— Пожалуйста, Королева, дайте ей закончить. Все это очень важно.

Ироедх подвела итог своей истории, не забыв рассказать и о своем соединении с Антисом. Но в этом месте офицер прервала ее:

— А что, собственно, вы предлагаете?

— Во-первых, объединиться элхамцам и моей армии против арсууни. Кстати, мы можем снабдить вас мачете, которые пригодятся в ближайшем бою.

Услышав это, Эстир крикнула:

— Никогда! Я постановила, что это — королевское оружие, и никто им не может пользоваться кроме королев!

Высказал свою точку зрения и генерал:

— Я не думаю, что нам вообще понадобятся эти заостренные штуковины. Мы успешно используем вместо них копья, причем, с незапамятных времен. А это оружие выглядит как-то совсем уж нецивилизованно. А теперь, прошу вас, продолжайте свой рассказ.

— Объединившись, мы можем победить арсууни. Те же из вас, кто вступит в наши ряды, станут действующими самками и смогут соединиться брачными узами с нашими трутнями.

Ее перебила офицер, отвечающая за сельскохозяйственные работы:

— Королева Ироедх, а что будет, если…

Но тут пронзительно закричала Эстир:

— Королева Ироедх! Ты — просто Ироедх, сбежавший работник! Одна из тех, кто освободил осужденных трутней из темницы!

— Да, как я объяснила, когда…

— Ты имеешь в виду, что не только посмела вторгнуться в мою Общину без позволения; ты хочешь также соблазнить моих работников своим чудовищным, немыслимым, неестественным предложением! Разрушить основы моего общества! Если бы каждый работник становился королевой, то какое бы между ними было отличие? Стражники, убейте это отвратительное чудовище сейчас же!

Как только несколько стражников (среди который Ироедх узнала свою старую подругу Вардх) подняли копья, Ироедх закричала:

— Подождите! В конце концов, я — Королева, и никто из вас не смеет поднять на меня руку!

Стражники отпрянули, обменявшись растерянными взглядами. В это время в главные ворота влетела еще одна повозка. Возница спрыгнула на землю прежде, чем та остановилась, и подбежала к собравшимся.

— Королева Эстир…

— Не так громко! На меня напали.

— Но…

— Я же просила, не кричи! Отойди отсюда! А вы, стражники, почему не убили эту непристойную пародию на королеву? Вы слышите меня, почему?

Один из них отозвался неуверенным тоном:

Да, Королева, но она ведь — действующая самка. А основной закон гласит…

— Тогда я сама покажу вам, как это делается! — зловещим голосом крикнула Эстир, метнув мачете и бросившись к повозке.

Ироедх не рассчитывала, что у них с Эстир состоится дуэль, она даже и не вспомнила сразу, как пользоваться мачете. Лишь увидев его на бедре у Эстир, она сообразила, что ей нужно делать. Надевать на себя оружие у нее не было времени. Спрыгнув с повозки, она подумала лишь о том, что Антис будет в ярости от того, что она пошла на такой риск. На самом деле она не боялась Эстир, потому что многодневные скитания, необходимость все время быть начеку закалили ее.

Клац! Клац! звенели клинки, в то время как Эстир выбрасывала свой вверх, вперед и назад. Ироедх парировала удары, но в какой-то миг, когда Эстир стремительно бросилась на нее сбоку, ее клинок сломался. Ироедх с ужасом вспомнила. Какой фанатичкой была Эстир в бытность свою принцессой. Должно быть, она и сейчас находится в наилучшей форме.

Они кружили, двигались вперед, отступали, рубили сплеча, парировали удары друг друга, отступали и бросались в ложные атаки. Ироедх понимала, что сталь клинка ее противницы была намного лучше, и в то же время намного легче и острее, чем у нее. Ее собственный клинок был изогнут, с зазубринами, хоть пилу из него делай, в то время как у Эстир он был практически без повреждений.

Ироедх попыталась вспомнить кое-что из того, что Блоч рассказывал ей о мечах; о том, как терранцы использовали их для ударов… И вот по-новому сжала рукоятку меча, приготовившись для выпада в выдвинутое вперед колено Эстир.

Но Эстир ударила со всего размаха по клинку Ироедх. Мачете выпал из задрожавшей руки Ироедх и упал на зеленый дерн в нескольких шагах от нее.

— А ну-ка, давай! — крикнула Эстир, занимая удобную позицию.

Но Ироедх знала, что ее бой уже закончен. Если она обратится в бегство или потянется за мачете, Эстир может вонзить свой клинок ей в спину, прежде чем она сделает пару шагов.

Эстир выступила вперед, размахивая мачете, и приготовилась для следующего выпада. Ироедх отступила назад, наглядно представив собственную голову, подпрыгивающую по земле, как это было в случае с бедной Королевой Интар. Клинок взметнулся ввысь, как только Эстир подпрыгнула. Вспышка солнечного света на стали клинка притянула к себе взгляд Ироедх. Бедный Антис…

Раздался громкий стук, и вдруг окровавленный бронзовый наконечник выскочил на расстояние вытянутой ладони из-под правой груди Эстир. Вместо того, чтобы завершить свой бросок на Ироедх, Эстир упала вперед на ладони рук и колени с высовывающимся у нее из спины древком копья, как мачта. Она судорожно перебирала руками гравий и ползла из последних сил. Изо рта у нее текла кровь.

Ироедх стала пристально вглядываться в толпу, чтобы понять, кто же метнул копье. Все стоявшие поблизости работники пятились с восклицаниями ужаса от того. Кто был облачен в вооружение стражника, но без копья в руках. Несмотря на шлем, Ироедх узнала Вардх.

Она воскликнула в сильном волнении:

— Вардх! Ты спасла мне жизнь!

Из толпы доносились выкрики:

— Она убила Королеву! Она убила Королеву! Схватите ее! Сожгите ее! Разорвите ее на куски!

Но Ироедх прикрикнула на возмущавшихся:

— Вы не сделаете ничего подобного! Отпустите ее, вы слышите?

Вардх произнесла дрожащим голосом:

— Я знаю, что это было неправильно, Ироедх, дорогая, но я все еще люблю тебя больше, чем кого бы то ни было, и не могла спокойно смотреть, как бы она убила тебя. Ох! Теперь, я думаю, мне следует убить себя тоже.

— Чепуха! Ведь теперь я — Королева Элхама.

Но тут запротестовал генерал:

— Нет! Вы не победили Эстир в честной борьбе!

— Но во мне течет кровь элхалмцев, и даже если дуэль прошла не совсем по правилам… Что это?

Возница, который только что подъехал в повозке, пытался привлечь внимание Ироедх. Он сказал:

— Королева Ироедх! Сюда приближаются арсууни. Они окружили остатки наших разведчиков и всех их убили. Лишь мне одному удалось сбежать от них!

— Великий Гвуур! — воскликнула, оглядываясь вокруг, Ироедх.

Целая толпа работников бежала к ним с полей через главные ворота крепости. Она обратилась к генералу:

— Давайте обсудим будущее Элхама позже; думаю, вам следует готовиться к сражению.

Пока сотни работников стремглав бежали к генералу, чтобы получить приказ, Ироедх достала оружие, которое досталось ей в Ледвиде, спустилась к воротам и забралась на одну из башен. Она нигде не могла разглядеть Трегароса и его помощников, но все время думала о том. Как бы соединиться с ними. Но, с другой стороны, он, должно быть, уже отправился на поиски армии Антиса, и ее дезертирство из Общины бросит на нее тень.

Неожиданный шум заставил ее обернуться, и она увидела вертолет, паривший над дорогой, которая пролегала через огромный фруктовый сад на юго-восток. Там, несомненно, находился Блоч со своей фотографирующей машиной. Но что это за пыль, поднимающаяся из глубины сада? Солнце сверкнула на меди, и Ироедх поняла, что это Блоч пытается помочь ей, зависая прямо над наступавшими арсууни.

Ироедх бросилась к главному входу, выхватив из ножен стальное мачете. Она рассказала генералу о приближении врага и спросила:

— Где я могу наточить оружие? Оно не…

— Но вы не можете сражаться! Вы ведь Королева!

— Всего лишь минуту назад вы говорили, что я не могу быть Королевой Элхама!

— Вы — все еще функционирующая самка, и работники настаивают, чтобы были соблюдены приличия. Поэтому отправляйтесь в королевские покои и ожидайте там окончания битвы.

— Что за нелепость! — Ироедх отошла в сторону, чтобы выбрать для себя точильный камень. Найдя подходящий, она ожидала своей очереди, пока стоявшие впереди работники точили свои копья.

Нараставший по ту сторону крепостной стены шум привлек ее внимание. Вооруженные работники бегали то туда, то сюда, а у них над головами возвышались концы прислоненных с обратной стороны стены десятков лестниц. Арсууни не теряли времени даром, и приступили к штурму. Буквально через минуту на вершине стены показались солдаты арсууни, которые карабкались друг за другом, прокладывая себе дорогу для атаки. Работники, успевшие наточить оружие, бросились им наперерез, стараясь занять удобные места для обороны.

Следующим шагом арсууни было приведение в действие сексуально-кастовой системы. Таким образом Королева Даноакор решила обмануть автини. Когда-то давно арсууни принадлежали к другому племени, чем автини, хотя и в тому же виду, и несколько отличались от них. Однако, с помощью диеты они нашли возможность производить не только касту среднего рода-женщин работников, но также и подкасту среднего рода женщин-солдат, пораженных формой гигантомании. По сравнению с обычными работниками они были выше, больше чем на голову. И насильно захватывали автини с помощью своих огромных узловатых лап и мощных челюстей, как это бывает у отвратительных монстров. В иерархии, принятой у арсууни, Королева находилась на самой вершине власти; несколько ниже были солдаты (которые работали на Общину), а еще ниже — работники. Основанием всего этого был значительный слой рабов-автини, которые выполняли большую часть рутинной работы.

Поспешно наточив клинок, Ироедх побежала вслед на работниками к той части крепостной стены, которую особо яростно атаковали захватчики. Когда она добежала до этого места, одна из защитниц отпрянула назад, пронзенная насквозь копьем одного из арсууни. Автини была уже мертва, когда упала на землю вместе с зазвеневшим при этом оружием. Ироедх перемахнула через несколько ступеней, оказалась у верхнего края стены и перегнулась через парапет.

Арсууни погнали вперед множество огромных телег, которые были завалены лестницами, предназначенными для штурма, и теперь устанавливали эти лестницы у крепостной стены. Защитникам-автини удалось отбросить нескольких из наступавших назад. Некоторые из арсууни, которые упали вместе со своими лестницами, корчились от боли, лежа на земле. Из-за своих габаритов подняться им было намного труднее, чем автини.

Неподалеку от них метался то туда, то сюда какой-то великан, облаченный в блестящие доспехи, и поминутно отдавал приказания; это, видимо, был генерал Омвем из Тваарма. А в небе по-прежнему слышался шум кружащего над полем битвы вертолета.

Пора бы появиться Антису с его трутнями, и зайти силам арсууни с тыла. Но его нигде не было видно; даже предательского облачка пыли невозможно было разглядеть на дороге, ведущей из Кхинама.

— Сюда! Сюда! — послышались голоса справа от Ироедх, и автини вновь бросились в атаку. К стене тут же приставили массу лестниц, и по ним стали подниматься великаны, выкрикивавшие: «Кюннеф» Кюннеф!»

Ироедх ухватилась за лестницу, на которую, как ей показалось, никто из врагов не обращал внимания, и попыталась оттолкнуть ее от стены; но тут же инстинктивно отпрянула обратно, потому что огромное копье просвистело мимо ее лица. Прежде, чем она опять попыталась дотянуться до лестницы, над парапетом стены появились голова и плечи одного из арсууни.

Великан с огромными оскаленными челюстями ухватился за рукоятку ее копья, и тут же попытался заколоть им Ироедх. Она увернулась от удара, отбив его с помощью щита, и попыталась нанести удар в лицо арсууни краем этого же щита. Противник тут же поднял свой щит, и в следующее мгновение оба щита с грохотом столкнулись, повинуясь воле сражавшихся. Ощущая огромную силу врага, Ироедх показалось, будто она сражается с колоссальной бронзовой статуей.

В следующее мгновение, когда щиты разъединились, и она увидела ухмылку на ненавистном лице, тут же метнула мачете прямо в глаза своему врагу. Оружие продырявило кожу и кость, а затем вышло наружу, и голова великана откинулась назад. Ироедх еще и еще раз ударила по ненавистному лицу; и вслед за этим арсууни исчез, только послышался страшный грохот, когда его облаченное в латы тело ударилось о землю.

Вдруг рядом с ней кто-то закричал:

— Сюда, Королева! Вы разве не слышите сигнал об отмене атаки?

Ироедх была слишком занята борьбой с солдатом арсууни, чтобы поспешить на зов трубы. Только сейчас она заметила, что повсюду автини спрыгивают со стены и бегут стремглав к плацу, расположенному перед главным порталом. Арсууни же прорвали в одном месте сопротивление и забрались на стену. Генерал бросила туда значительную часть войск, и вскоре в стене образовался проем.

Ироедх сбежала по ступеням вниз вместе с остальными защитниками, а у них за спиной арсууни преодолевали препятствие с громким криком «Кюннеф!»

Генерал защитников, увидев приближающуюся Ироедх, крикнула:

— Я ведь просила вас не принимать участие в сражении! Разве вы не знаете, что даже Королевы обязаны подчиняться мне во время войны? Теперь же встаньте в середине площади. Вы сейчас все равно ничего не сможете сделать, но вы нужны нам как символ.

— Это я ничего не могу? — запротестовала было Ироедх, размахивая окровавленным клинком, но генерал схватила ее за плечи, встряхнула, и подтолкнула туда, где она должна была стоять. Сама же она выстраивала бойцов автини, вооруженных копьями и щитами, квадратом, чтобы образовать из них живую изгородь, сквозь которую не могли бы прорваться арсууни. Одновременно с этим множество работников тащили из своих домов мебель и различную утварь, чтобы соорудить баррикады вокруг площади.

— Мы все еще превосходим их численностью. — услышала Ироедх слова генерала. Но Ироедх, однако, знала, что один арсууни стоит двух автини — просто из-за своих габаритов.

Ироедх попыталась рассмотреть что-нибудь за рядами собравшихся здесь работников, вглядываясь вдаль между их головами, облаченными в шлемы. Генерал Омвем из Тваарма прибыла сюда в парадной форме одежды и вела своих солдат в последнюю в этом бою атаку. Они двигались в форме клина.

Вдруг раздался звук трубы арсууни. Клин со всего маху ударил в живую цепь защитников, раздалось лязганье оружия о щиты, звон ударяемых друг о друга копий. Ироедх увидела. Как возглавлявший этот клин солдат попытался вскарабкаться на баррикаду, упал, но тут же был поднят дюжиной штыков, а потом перевалился через двух автини. Те кинулись к поверженному противнику, стали топтать его ногами, колоть лезвиями ножей. Квадрат, образованный защитниками, тут же потерял свою форму и превратился в неуправляемую массу, которая стремительно окружила смятый клин. Те, кто находились в задних рядах, пытались прорваться через тела убитых, раненых и сцепленных копьями к своим противникам, чтобы закончить сражение.

Послышался голос одного из высших чинов арсууни, и тут же вражеское копье поразило генерала автини. Ироедх совершенно затерялась в толпе, ее толкали со всех сторон — чьи-то локти то и дело ударяли ее в лицо, каблуками не раз поддали по ногам. Один из арсууни перегнулся через нее, размахивая сломанным древком от копья, словно дубиной. Один из ударов пришелся по ее щиту, и Ироедх показалось, что рука, удерживавшая его, сломана.

Через некоторое время натиск наступавших ослабел, но шум почему-то стал громче. Когда Ироедх смогла, наконец, рассмотреть, что же творится вокруг, толпа вооруженных трутней бросилась со стороны стены, чтобы подойти к бойцам арсууни с тыла. Прежде, чем она успела прийти в себя, трутни атаковали врага. Передняя шеренга наступавших была полностью вооружена мачете; они бросились под выставленные навстречу им копья и стали наносить колющие удары по ногам великанов и выше — по выступавшим под юбками бедрам. Бум! Бум! Бум! Арсууни падали на землю, как подрубленные деревья. Рухнула и Генерал Омвем, когда на нее набросились сразу четверо трутней.

Оставшиеся без вождя, окруженные со всех сторон, арсууни попытались разорвать сомкнувшуюся вокруг них живую цепь. Но их неистово колотили ногами, щитами, и они тут же падали, как подкошенные. Бум! Бум!

И вот, наконец, не осталось ни одного великана, который смог бы устоять на ногах; примерно пару сотен лежало поверженными на плацу. Автини перерезали горло тем из них, кто еще двигался.

Ироедх тоже попыталась перерезать кому-то из врагов горло, как вдруг пара чьих-то окровавленных рук схватила ее за ногу. Антис поднял ее высоко в воздух — так, что у Ироедх перехватило дыхание, а затем что было силы шлепнул. Но получить такой шлепок именно от него было здорово!

Он закричал:

— Я же говорил тебе не уходить так далеко вперед! Мы так бежали, что чуть не остались без ног, пытаясь догнать тебя, да и то чуть не опоздали. Но нам трижды повезло, и за это следует благодарить Гвуура. Сначала мы повстречали еще одну банду оборванцев-трутней, и они присоединились к нам. Потом, когда мы добрались до Лханваедских Холмов, то нашли там старого Умвуса, который выковал оружие, как только мы покинули его. К этому времени у него уже было около сотни единиц. Я купил у него почти все, вооружил своих бойцов, и тогда у меня появилась надежда. И, наконец, арсууни любезно оставили у стены свои лестницы, поэтому мы быстро поднялись по ним, а затем спустились сюда. А ты-то как?

Ироедх, подсчитывая перед главным сражением защитников крепости, поняла, что сейчас в живых осталось лишь меньше половины работников Элхама. Род, например, погибла, яростно отбиваясь от наступавших врагов; та же участь постигла Тудх, Ииноедх и многих других ее знакомых. Только два офицера — королевский и отвечающий за земельные вопросы, остались живы. И все же потери трутней можно было считать незначительными по сравнению с потерями арсууни. Те потеряли практически всех великанов — до последнего.

Ироедх рассказала Антису обо всем, что случилось, добавив:

— Теперь, когда Эстир и наиболее консервативных офицеров здесь больше нет, я надеюсь, автини примут нашу программу спаривания их с трутнями.

— Так жить им будет лучше! Услышав обо всех прелестях брачной жизни, каждый из этих оборванцев будет сгорать от нетерпения, прежде чем выберет себе жену и начнет откармливать ее мясом. Не говоря уж о…

Антис посмотрел на Ироедх пронизывающим взглядом, значение которого ей было хорошо известно. Как раз в это время приземлился вертолет. Вызвавший огромное любопытство у автини, которые никогда раньше не видели ничего подобного. Из открывшегося люка вышел Блоч.

— Поздравляю с победой! — сказал он.

— Но вы не заслуживаете благодарности, — угрюмо отозвался Антис.

Ироедх перебила его, взмахнув мачете:

— Не забывай об этом, Антис.

Блоч воскликнул:

— У вас никогда не было ничего подобного прежде, чем мы появились здесь? И вы скопировали оружие с нашего?

— Да.

— Боже мой, для меня это настоящая проблема! Вы не говорили мне…

— Да, действительно, я кое-что скрыла от вас — но лишь для того, чтобы спасти своих соплеменников. Давайте ничего не будем говорить остальным терранцам и, возможно, они ничего об этом не узнают.

Блоч с сомнением покачал головой.

— Надеюсь, что не узнают. Но я хорошо помню, как навредили мечи испанских конкистадоров бедным туземцам… Впрочем, вы об этом ничего не знаете. Можно я сделаю несколько фотографий, и переверну парочку убитых арсууни? Они будут бесценны в качестве образцов.

— Идите прямо, там вам будет удобно… О, вот и Вардх!

Вардх держала на перевязи раненую руку. Королевский офицер сказал Ироедх:

— Соплеменники не позволят Вардх жить вместе с ними, даже если и примут ваш план. Они в ужасе от того, что причинен вред Королеве.

Вардх взглянула на присутствующих.

— Я все поняла. С тех пор, как у Ироедх есть Антис, она не нуждается больше во мне. Поэтому мне не остается ничего другого…

Она подняла копье, установив его горизонтально — так, чтобы наконечник касался груди, и стремглав бросилась к главному входу.

— Остановите ее! — закричала Ироедх.

Антис, очнувшись от секундного замешательства, бросился вслед за Вардх, схватил в охапку и с силой вырвал у нее копье.

И тут же гневно прорычал:

— Маленькая дурочка! Ведь твоя Община и так понесла большие потери!

Ироедх же сказала:

— Тебе нет никакого смысла лишать себя жизни, дорогая Вардх. У меня для тебя есть программа получше.

— Что? Ты предлагаешь мне стать действующей самкой, как ты сама, и подчиняться ужасным объятиям какого-нибудь чудовищного трутня? Нет уж, спасибо.

— А как ты отнесешься к тому, чтобы стать новым Оракулом Ледвида?

— Я — Оракулом?

— Да. Ведь прежний Оракул умер, не оставив наследника, поэтому его пост может занять первый же, кто пожелает этого. Я думаю, тебя устроит это место.

Вардх была обескуражена.

— Я подумаю об этом… Извини меня за растерянность, дорогая. Я все еще люблю тебя, но все так смешалось.

Трегарос сказала:

— Королева Ироедх, вам следует немедленно организовать атаку на Тваарм. Там полно солдат, и они никак не ожидают нападения, к тому же, рабы-автини не будут помогать их правителям. Как вы смотрите на стремительный марш и ночную атаку, а? Мы можем воспользоваться их же лестницами…

Предложение, по-видимому, было правильное, подумала Ироедх, но она устала от кровопролития — и все это за один день. К тому же, она не хотела, чтобы в этом участвовал Антис, ведь он храбрый до безрассудства, и его легко могут убить. Поэтому она сказала королевскому офицеру лишь следующее:

— Оставшиеся в живых члены Совета примут мою программу?

— Королева, мы так озадачены, даже не знаю, что и сказать на это. Позвольте мне поговорить с офицером, отвечающим за земельные вопросы.

Тут же к Ироедх подошли еще два офицера. Королевский офицер сказала:

— Королева Ироедх, мы принимаем ваш план и согласны реализовать программу смешанной диеты — но только в том случае, если вы пообещаете не лишать нас ни одной из конституционных свобод. Это вас устраивает?

— Конечно.

После этого офицер пошел разыскивать похоронную команду, ведь ей предстояла большая работа. Выжившие работники с мрачным видом принялись помогать — ведь, несмотря на побуду, они потеряли в бою очень много товарищей, и им было не до веселья. Пока они убирали с плаца тела мертвых, Блоч сказал:

— Эй, Ироедх! Антис! Я совсем забыл сказать вам, что у Суббарау есть для вас интересные новости.

— Какие же? — спросил Антис.

— Он не может перевезти вас на Терру, но может назначить представителями Интерпланетного Агентства на планету Ормазд. Нам также нужен надежный туземец на роль посредника. Для начала вы будете сопровождать нас на другие континенты, чтобы ознакомиться как следует с культурой и языками их жителей.

Ироедх сказала:

— Звучит очень заманчиво. Но прежде я должна посоветоваться с Антисом.

Она отвела его в сторону, и сказала:

— Что ты об этом думаешь? Я полностью — за.

Антис выглядел растерянным.

— У нас сейчас хорошая перспектива как у Короля и Королевы в новой объединенной двуполой Общине, ведь так? Зачем же тебе лететь куда-то именно сейчас?

— А что будут значить Король и Королева при новом распределении ролей? Скорее всего, Королеву заставят высиживать яйца, но если все работники станут действующими самками, то что же останется Королеве в действительности? У нас не будет реальной политической власти. Ведь меня предупредили, чтобы я не вмешивалась в конституцию.

— Я даже не знаю… — сказал Антис.

Ироедх мягко спросила его:

— Скажи, ты боишься этого воздушного корабля?

Тон его речи тут же изменился.

— Я? Конечно, нет! Ведь если мы останемся здесь, то будем простым украшением, и нам ничего не разрешат делать самостоятельно.

— Точно. Но если мы примем предложение терранцев…

— То нам никогда не придется скучать. А ведь я уже говорил, что наша судьба связана с терранцами. Давай же быстрее скажем о своем согласии Дактаблаку, пока он не изменил свое решение.

Королевский офицер опять подошла к Ироедх.

— Трегарос хочет организовать объединенную экспедицию в Тваарм, и если у вас нет возражений, мы готовы выступить завтра. Но мы решили, однако, что вы и Антис должны остаться здесь; вы не должны подвергаться опасности и участвовать в сражении.

Ироедх ответила:

— Наши небесные друзья предложили нам нечто более интересное, чем править одной-единственной Общиной.

— И что же это?

Ироедх рассказала офицеру о предложении терранцев. Антис же добавил от себя:

— Она совершенно права; после того, как я почти всю жизнь провел взаперти, даже целый континент не кажется достаточно большим для меня.

Королевский офицер изумленно воскликнула:

— Великий Эунмар! Вот так сюрприз! Но все же я думаю, мы может оставить вам титул, и именовать и в дальнейшем «Королевой».

— Конечно. Я даже буду одевать все регалии, когда приеду с визитом к вам, но вы должны будете изготовить такие же и для Антиса.

— Конечно, мы все сделаем. Постараемся сдерживать эмоции, быть лояльными друг к другу и к Общине…

Ироедх воскликнула:

— Эмоции! Это мне напоминает о многом! Я ведь так и не знаю, что случилось с Элнорой.

— Кто или что эта Элнора? — спросила королевский офицер.

— персонаж из книги, которую дала мне почитать супруга Дактаблака. Если я не возьму ничего другого из Элхама, то мне хотелось бы иметь эту книгу. Но мне хотелось бы знать, что с ней произошло после того, как я уехала.

Вардх сказала:

— Я забрала ее из твоей кельи, и спрятала в моей, решив, что ты когда-нибудь вернешься за ней. Ты найдешь ее под моим соломенным тюфяком.

— Спасибо тебе, дорогая! Я сейчас вернусь.

С этими словами она бросилась к главному входу. Антис побежал вслед за ней, крича на ходу:

— Подожди, дорогая! Я — с тобой!

Примечания

1

Queira, senhores — «довольно, господа» (порт.).

2

chefe — «босс» (порт.).

3

Sim — «да» (порт.).

4

Mгe do Deus — «Матерь Божья» (порт.).

5

Pois sim — «совершенно верно» (порт.).

6

Килт — если кто еще не знает, это шотландская мужская юбка. — Прим. перев.

7

В романе Виктор Хассельборг обычно цитирует строки Льюиса Кэрролла.

8

В переводе с португальского языка означает «Межпланетные Путешествия».

9

Мах салами! (араб.) — Езжай с миром!

10

Кокни — коренной лондонец, особенно уроженец восточной его части (прим. перев.).

11

Пассажейруш сай, пор фавор! (португ.) — в переводе с португальского языка означает — Пассажиры на выход, пожалуйста!

12

Тенья а бондади сеньор (португ.) — Будьте добры сеньор.

13

Фискал (португ.) — таможенный чиновник.

14

О, Глориа-Патри — в переводе с португальского языка означает восхищенное восклицание.

15

Обригаду (португ.) — Благодарю.

16

«Мараньяу» — небезынтересно отметить, что название корабля переводится с португальского языка как «Вранье», «Небылица».

17

Муст — период полового возбуждения у слонов, когда они становятся агрессивными.

18

Мау ду Деус! (португ.) — приблизительно — Господи Боже!

19

Уш сантуш, но! (португ.) — Помилуй святые, нет!

20

Лепрекон — ирландский эльф-башмачник.

21

Амиго меу (португ.) — друг мой.

22

Сим (португ.) — да.

23

Ате а виста! (португ.) — До свиданья!

24

ipso facto (лат.) — в силу самого факта (прим. перев.).

25

Американу ду норти (португ.) — североамериканца.

26

Бриджи — штаны для верховой езды (прим. перев.).

27

жрец имел в виду планету Вишну

28

Погонщики слонов (инд.).

29

Средневековое колющее оружие (ХII-ХV вв.).

30

Тем лучше (фр.).

31

Вы так думаете? (кит.).

32

Именно так, абсолютно (порт.).

33

Друг (порт.).

34

Закон о неприкосновенности личности (лат.).

35

Товарищ (порт.).

36

Стать государственным (в Англии — королевским) свидетелем — значит изобличать на суде своих сообщников с целью смягчить для себя наказание (прим. пер.).

37

Так называемый (фр.).

38

Средняя.

39

Гора в Барселоне.

40

Да, я Хассельборг (исп.).

41

Премного извиняюсь (исп.).

42

Спокойно (порт.).

43

Темница, тюрьма (исп.).

44

Буквально: завтра. Приступ маньяны — склонность «кормить завтраками»; «Бог подаст» (прим. пер.).

45

Очень быстро (исп.).

46

Нау — «нет» (порт.).

47

Obrigado — «спасибо» (порт.).

48

Pois sim — «совершенно верно», «именно так» (порт.).

49

Deus meu — «Мой Боже» (порт.).

50

Adeus — «до свидания» (порт.).

51

Галахад (Galahad) — один из достойнейших рыцарей Круглого Стола, сын Ланселота и Елены, добывший чашу Святого Грааля.

52

Prima facie — «по первому виду» (лат.).

53

Гериатрия — область медицины, связанная с проблемами здоровья пожилых людей.

54

«Nuit d'amour», «Moment d'extase» «Ночь любви», «Момент экстаза» (фр.).

55

«Sim?» — «Да?» (порт.).

56

Por favor — пожалуйста, будьте добры (исп.).

57

Sargaco — водоросли (исп.).

58

Туше! — «Попал!» — Возглас фехтовальщика, которым он подтверждает, что противник нанес ему укол (фр.).

59

Двойное дегаже — удвоенный перевод оружия (фехтовальный термин).

60

…Келли с Шитсом — Эрудит Тангалоа все перепутал. Во-первых, имелись в виду, конечно, английские поэты-романтики Шелли и Китс, а во-вторых, они никогда не творили вместе. Комическую оперу «Микадо» написали другие «английские чуваки» — либреттист Джильберт и композитор Сулливан. Процитированное Барнвельтом стихотворение «Оэимандия» — «Рассказывал мне странник, что в пустыне…» (пер. В. Микушевича) — принадлежит перу Шелли. Барнвельт довольно часто цитирует произведения английских поэтов. Примечания к этим цитатам даются в основном в случае использования заимствованных переводов.

61

Делсартийские жесты — жесты, похожие на упражнения эстетической гимнастики Франка Делсарта.

62

…окутало саваном черным безграничные своды небес. — Цитата «Стансов» Шелли (пер. К. Бальмонта).

63

Amigo — приятель, дружок (исп.).

64

Шейла — девушка, «подруга» (англ.).

65

…над морем, сумрачным в стране забвенной. — Китс, «Ода соловью» (пер. Е. Витковского).

66

Nom-de-guerre — прозвище, псевдоним (франц.)

67

Генотеизм — разновидность политеизма («многобожия»), когда среди множества прочих божеств главным и наиболее могущественным считается какой-то один определенный бог.

68

Обычай из тех, что похвальнее нарушить, чем блюсти. — Перефразированная цитата из «Гамлета».

69

«Старая дружба» — стихотворение Р. Бернса (пер. С. Маршака). На самом деле девушка поет: «Забыть ли старую любовь И не грустить о ней…»

70

Бессмертные строки Г. Гейне в переводе М. Лермонтова про одинокую сосну представлять, наверное, нет необходимости.

71

Мики Финн жаргонное название наркотика (англ.).

72

Встань! Бросил камень в чащу тьмы восток… — рубай Омара Хайяма (пер. И. Тхоржевского).

73

Аталанта и Меланипп — персонажи греческой мифологии. За то, что предавались любви в храме, были превращены Зевсом во львов.

74

Хоть неприметной в лютне трещинка была, на нет она всю музыку свела. — Цитата из поэмы Теннисона «Мерлин», ставшая пословицей.

75

Свет летучий пролить на престолы… — цитата из поэмы Теннисона «Королевские идиллии».

76

«Второзаконие» — одна из первых пяти книг Библии, содержащая религиозное законодательство.

77

и ведал упоенье в звоне битв… — цитата из программного стихотворения Теннисона «Улисс» (пер. Г. Кружкова).

78

Наполни кубок, и в костер весны… — рубай, приписываемое английским поэтом-переводчиком Фицджеральдом Омару Хайяму.

79

Квакеры — христианская протестантская секта, отличающаяся строгостью в вопросах морали.

80

Realment — «на самом деле», «действительно» (порт.).

81

imediatamente — «немедленно» (порт.).

82

Obrigado — «спасибо» (порт.).

83

Por favor — «пожалуйста» (порт.).

84

sargento — «сержант» (порт.).

85

bolo — «печенье» (порт.).

86

calma — спокойно (порт.).

87

Atйlogo — «до скорого» (порт.).

88

Adeus — «до свидания» (порт.).

89

muito obrigado — «большое спасибо» (порт.).

90

Obrigado — «спасибо» (порт.).

91

fripon — «мошенник» (фр.).

92

Bien — «хорошо», «ладно» (фр.).

93

Ja — «да» (нем.).

94

Que quer vocк, senhor — «Кто вы, синьор?» (порт.).

95

Atй а vista — «до свидания» (порт.).

96

Aber, ich bin doch nicht dieser Koshay! Ich habe von dem Kerl niemals gehцrt! — «Но я же не этот Коши! Я никогда не слышал об этом типе» (нем.).

97

Афасия неправильно поняла Дариуса. Он понукает своих «лошадей»-ахеахи традиционным возгласом американских ковбоев: «А ну вперед, телята» («Git along little dogies»).

«Dogies» — на ковбойском языке значит «телята», образовано от мексиканского диалектного «dogal», а не от созвучных ему «dog», «doggies» («собака», «песики»). Есть также очень известная народная ковбойская песенка «Git along little dogies», которую исполняли многие известные певцы, в частности Никель Грик. Слова в разных вариациях сильно отличаются. В некоторых поется о телятах, которым скоро, в отличие от самого ковбоя, предстоит стать телятиной. Слова «git along», благодаря этой песенке, приобрели в американском английском особый шутливый смысл и употребляются в самых разных сочетаниях. В 1937 году был снят одноименный фильм-вестерн «Git along little dogies» с Жене Аутри в главной роли.

98

Schweinhund — ругательство, буквально — «свинская собака» (нем.).

99

От имени Вильфредо Парето (Vilfredo Pareto, 1848–1923), итальянского социолога и психолога, у которого в свое время было много последователей. Он рассматривал общество как пирамиду, наверху которой находятся немногие высокоодаренные люди, составляющие элиту. История, по Парето, — арена постоянной борьбы элит за власть, в ходе которой осуществляется их смена («циркуляция элит»). Парето также придавал большое значение миру чувствований человека.

100

Процион — звезда в созвездии Малого Пса, восьмая по яркости на небе, расстояние — 11,5 св. лет от Солнца.

101

Свинская война (Pig War) едва не началась 15 июня 1859 года, на острове Сан-Хуан в Тихом океане, когда поселенец-американец убил свинью англичанина, которая лакомилась его картофелем. Были приведены в состояние боевой готовности войска обеих сторон, в том числе военные корабли, однако прямого столкновения и жертв удалось избежать. Тем не менее, споры вокруг острова продолжались до 1872 года, когда было решено прибегнуть к помощи третьей стороны, и по предложению кайзера Германии Вильгельма было установлено, что территории севернее 49-й широты будут принадлежать Канаде, т. е. тогда фактически Великобритании, а южнее — США.

102

Остров Вознесения находится в Атлантическом океане, между Африкой и Южной Америкой.

103

Васко да Гама (Da Gama, Vasco) (1460–1524) — португальский мореплаватель, открывший морской путь из Западной Европы в Индию. Из 170 участников экспедиции 1497-99 годов живыми вернулись в Лиссабон только 55, нашел последнее пристанище на далеком острове Терсейра и брат Васко да Гамы Паулу.

104

Жоао да Нова (Joгo da Nova) (XV в. — 1509) — португальский мореплаватель. 21 мая 1502 года, в католический праздник Вознесения, по пути в Индию, открыл остров, который назвал островом Вознесения. В составе экипажа Жоао де Нова был Америго Веспуччи, именем которого была названа Америка.

105

Americano do Norte — «североамериканец», «гражданин США» (порт.).

106

Быт., 3, 12

107

Жоао Вас Кортереал (Joao Vas Cortereal) действительно в 1472 году, то есть за 20 лет до открытия Америки Колумбом, высаживался на берегах нынешнего Ньюфаундленда, а в 1472-м, по некоторым данным, побывал на островах, которые позже открыл Колумб, женатый на дочери Бартоломео Перестрелло, участника экспедиции Кортереала, и благодаря этому якобы знавший о его открытиях

108

Obrigado — «спасибо» (порт.).

109

Mгe do Deus — «Боже мой» (порт.).

110

Джорджтаун (Georgetown) — столица острова Вознесения, в 2003 году в ней жили 560 человек.

111

Бахия (Bahia) — штат Бразилии. Его столица, г. Сальвадор, отстоит от Рио-де-Жанейро на 1300 км.

112

Perdon — «прошу прощения» (порт.).

113

Por favor — «пожалуйста» (порт.).

114

Paciencia — «спокойствие» (порт.).

Content

Лайон Спрэг де КАМП
Межпланетные туры
(цикл)

ВСЕ ХОРОШО, ЧТО ХОРОШО КОНЧАЕТСЯ

КОРОЛЕВА ЗАМБЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

ВЕЧНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ

РУКА ЗЕИ

Указатель морских терминов

БАШНЯ ЗАНИДА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

МАГИЧЕСКИЕ КРЕКЕРЫ

ГАЛТОНСКИЙ СВИСТОК

ЛЕТНИЕ ОДЕЖДЫ

А НУ, ВПЕРЕД, ТЕЛЯТКИ!

ЗУБЫ ИНСПЕКТОРА ФИСЕСАКИ

СОЗДАТЕЛИ КОНТИНЕНТОВ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

КОРОЛЕВА ОБОРВАНЦЕВ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Примечания